Лалин Полл

Стая

Laline Paull

POD

Copyright © Laline Paull, 2022

This edition is published by arrangement with The Peters Fraser and Dunlop Group Ltd and The Van Lear Agency LLC

В коллаже на обложке использованы фотографии и иллюстрации: © Vitaliy Berkovych, Alexander Tolstykh, Arabic Logos, Bokeh Blur Background, Melok, DianaFinch, yuRomanovich, Christos Georghiou / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

© Грушецкий И., перевод на русский язык, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

«Лалин Полл блестяще справляется с одной из важнейших задач литературы: давать человеческий голос тем, у кого его нет».

Амитав Гош

* * *

Я хочу домой,

Если дом не акулья пасть,

Если дом не ствол пистолета.

Никто не уходит из дома,

Пока дом не прогонит сам.

Варсан Шайр «Дом»

Настоящие места никогда не отмечаются на картах.

Герман Мелвилл

«Моби Дик», глава XII[1]

Пролог

Покачиваясь в полусне на поверхности, Эа мгновенно просыпается. Ее рефлексы никогда не спят. Но это всего лишь любовные игры молодой пары дельфинов. Они выпрыгивают из воды, с шумом плюхаются обратно, а затем в облаке пузырьков медленно сходятся живот к животу. Эа нравится их танец. Некоторые вещи никогда не меняются. Просто делают их теперь другие.

Всего лишь за три поколения стая превратилась в новое племя, в котором грациозность спиннеров смешалась с силой афалин[2]. Как и всем старикам, все молодые кажутся Эа красивее, но она понимает – молодость не вернуть. Время идет так быстро: теленка только отлучили от груди, а вот он уже ищет себе пару. Сумерки и рассветы мчатся друг за другом так, словно океан ускорил свой ритм.

Эа не возражает. Ход времени приближает ее воссоединение с океаном и с тем, чье сердце все еще бьется в ее теме. Смена сезонов утратила четкость, уже неважно чередование лун, ее перестали интересовать сроки нереста рыб и скорость роста кораллов. На закате жизни не стоит пренебрегать ритуалами, которым она так противилась в молодости. И вообще, если бы не она, может, ничего бы и не случилось.

Все разрушилось, но Эа больше не винит себя. То, что произошло, куда серьезнее, чем ее вина.

* * *

Эа наблюдает за любвеобильной молодой парой, на которую теперь с возбуждением смотрят остальные. Она и другие старшие могут считать новое поколение поверхностным и нелюбопытным, но их мнение останется при них. Молодежь не страдает ностальгией. Разве что кто-нибудь из них вспомнит мимоходом о прошлом. Ну и что, что они принадлежат к разным видам? Эа – последний дельфин-прядильщик из мирной стаи Лонги, некогда обитавшей в океане. Другие старшие – все афалины – из печально известной мегастаи Tursiops. Трудно поверить, что когда-то они цеплялись за свое происхождение.

Эа пытается жить настоящим моментом, считая каждый новый мирный день подарком. Но даже когда бóльшая часть стаи спит, Эа никогда не расслабляется до конца. Какое-то смутное чувство, что-то давнее заставляет ее спать вполглаза. Она слушает океан всегда, но пока не происходит ничего необычного. Никаких скрежещущих звуков, никаких вскриков от боли. Только время от времени кому-нибудь из стариков снится красная вода, и он просыпается с визгом. Эа рада бы оказаться там, чтобы помочь, но… все закончилось. Они уже в другом месте.

Иногда Эа хочется поделиться своей историей, чтобы все узнали, каково жить здесь. Но одного только уважительного отношения к старшим мало, чтобы ее стали слушать. Молодежь не любит неприятных историй. Эа понимает это. Когда-то и она была такой же.

В правду трудно поверить, но еще тяжелее с ней жить.

1

Пелагиаль, открытое море

[3]

Где-то в Индийском океане, неподалеку от экватора, лежит архипелаг, протянувшийся почти на четыреста миль. Изогнутую цепь возглавляет большой восточный остров, далее она сужается к западу, оканчиваясь тремя крошечными атоллами. В ряду островов есть разрыв как раз на месте атолла, испарившегося во второй половине двадцатого века во время ядерных испытаний.

В этих неспокойных водах нашли приют разрозненные остатки разных видов морских беженцев, но наша история повествует о двух группах китообразных, о двух братских видах с тяжелым прошлым. Первыми стали Лонги, маленькая стая Stenella longirostris или, как их еще называют, дельфинов-прядильщиков. Вторую группу составили обычные афалины, или Tursiops truncatus. Они выгнали Лонги из дома и заняли их место.

У каждой стаи есть собственная гордость, каждый ее представитель свысока относится к чужакам. Но всех их объединяет один фатальный недостаток: они думают, что знают океан.

2

Неправильный ребенок

Рассвет едва забрезжил над морем, когда поблескивающая серебром стая Лонги вернулась с очередной успешной ночной охоты.

Юная Эа готовилась к осуществлению своего плана, когда вместе со всеми прошла по широкому проливу в безопасные воды родной лагуны. Оказавшись дома, она покинула стаю, стараясь привлекать как можно меньше внимания. Сегодня ее совсем не тянуло заниматься любовью с молодыми дельфинами.

Эа возмущало, что из-за того что она отказывает женихам, все решили, будто у нее какие-то проблемы. Эа не чувствовала себя ни больной, ни уставшей, ей просто не хотелось заниматься сексом и ей было наплевать на то, какое это полезное занятие. Она с нетерпением ждала своего совершеннолетия совсем по другой причине, но его приход стал для нее горьким разочарованием. Эа не стала лучше слышать, музыка океана не ворвалась как по волшебству в ее сознание. Вместо этого она продолжала слышать неприятные пугающие звуки, которые, как считала даже ее мать, Эа чудились.

Никто больше не слышал ничего подобного. Страдала от них одна Эа. Звуки ужасно раздражали ее, заставляли испытывать стыд от непонимания, за что и почему она могла навлечь на себя эту боль и страх.

Стая ценила ее как хорошую охотницу, но сама Эа прежде всего желала стать нормальной. Тогда бы и она могла беззаботно кружиться под музыку океана, как все остальные, могла бы настроиться на общий ритм. Она была быстрой, здоровой и очень хотела добиться успеха, но услышать музыку не удавалось. Другие Лонги с легкостью совершали изящные движения. Танец был для них видом искусства, а еще спортом и ритуалом. И заключался он в единении с океаном. Каждый, кто хотя бы раз испытал это, навсегда проникался радостью, свойственной многим Лонги. Молодые дельфины осваивали этот навык в период полового созревания. Но даже вступив в пору зрелости, Эа так и не смогла приобщиться к общему знанию. Она понимала, что ее попытки технически верны, но некрасивы.

Никто не мог объяснить эту ее странную особенность. Она часто вздрагивала от неприятных звуков. Возможно, Эа была слишком чувствительна даже по меркам Лонги.

Звуки проникали прямо в мелон[4], порождали болезненные ощущения и не раз сбивали с курса. Отгородиться от них никак не получалось. Другие дельфины приглашали ее в свой изящный хоровод, но саму Эа это приводило только к новым разочарованиям и головным болям, длившимся иногда по несколько дней.

Завидуя другим, она каждый день одержимо пыталась услышать исцеляющую музыку, но океан продолжал отказывать ей в этом даре. Эа гневалась; наверное, именно это и позволяло ей справляться с ситуацией. Раз ей не дается то, чем обладают другие, то и не надо! Она возьмет свое в чем-нибудь другом. В конце концов, она могла охотиться. Разве этого недостаточно? Да, ей никогда не выбиться в лидеры, все думают, что у нее трудный характер, но Эа делала вид, что ей наплевать. И только ее мать знала, как сильно она горевала и как ненавидела жалость окружающих.

Половая зрелость принесла разочарование и шок. Разочарование от того, что слух так и не улучшился, а шок потому, что, несмотря на ее неуклюжесть, женихов вокруг было хоть отбавляй. Эа ожидала, что ее уродливый внутренний мир, состоявший из дурных мыслей, желаний и обид, отразится на ее внешности, но этого не случилось. Все Лонги были красивы, но только Эа была особенной.

Изящество, присущее ее народу, в Эа проявилось даже с избытком. Темные линии вокруг глаз у нее были длиннее, живот жемчужного цвета украшали блестящие черточки, словно придающие скорости ее движениям. Все Лонги обладали красивыми грудными и хвостовыми плавниками, и в этом Эа ничем не выделялась, но вот лицо ее было особенным. Рострум[5] длиннее обычного, костные выступы над глазами более массивные. Сами глаза имели удлиненный разрез, и темные линии вокруг них казались шире. Плыть с ней рядом во время охоты – одно удовольствие. Наблюдая за ее природной грацией, никто бы не заподозрил, что она всего лишь имитирует характерные движения прядильщиков. Все в общем-то знали о том, что у нее проблемы со слухом, но малейшее сочувствие приводило ее в ярость и побуждало продолжать попытки стать такой же, как остальные. А музыки все не было и не было. Эта часть жизни не для нее. Эа привыкла.

Сейчас она неторопливо плыла в водах лагуны, с одной стороны стараясь не привлекать к себе излишнего внимания, но с другой – стремясь побыстрее оказаться там, где ее уже не смогут заметить и позвать обратно. Ее целью была черная коралловая стена, давно обжитая колонией мурен. Это было запретное место, вода здесь имела другой состав, и, кроме Эа, никто сюда не совался. Взрослые Лонги уважали мурен, но не могли избавиться от отвращения к их уродливым мордам, а телята вздрагивали, заслышав злобных соседей с дальнего конца лагуны.

Стену она нашла случайно, когда искала укромное местечко, чтобы погоревать без помех. Увидев, куда она попала, она чуть дыхало[6] не открыла от удивления. Огромные, похожие на угрей чудища наполовину вылезли из расщелин, уставившись на нее маленькими желтыми глазками. Ошарашенная Эа быстро заметила печать изощренного разума на злых мордах и уже не боялась. Когда они перестали разглядывать друг друга, мурены вернулись к обычному для них созерцанию, тогда Эа поняла, что ее присутствие сочтено необременительным, и почувствовала себя польщенной. Стена мурен стала ее тайным убежищем; ее мать об этом знала, но никому не говорила.

Эа почти добралась, когда солнце коснулось горизонта и чуть подсветило коралловое дно лагуны. Издали до нее доносились звуки играющей стаи, взрослые выводили трели удовольствия, телята радостно покрикивали в детской зоне. Она улавливала сплетни и споры о последней охоте, и ей было приятно узнать, что они с матерью снова оказались в числе лучших. У них был свой молчаливый язык, которому ее научила мать, когда поняла, что Эа не такая как все, так что теперь они хранили общий секрет.

Но сегодня ее ждали мурены, выглядывавшие из своих нор. Некоторые специально подставляли тела последним солнечным лучам, словно хвастаясь замысловатыми узорами. Здесь были и ее любимицы: огромная иссиня-черная с коричневыми пятнами и желто-зеленая с серыми полосками. Другие маскировались в тени, посверкивая желтыми глазами. Они не проявляли дружелюбия и не ждали любезности, но Эа радовалась им. Она только сделала глубокий вдох, чтобы опуститься и поздороваться, как в толще воды разнесся отдаленный вой.

Это не был один из тех пугающих шумов в ее голове, и он не вызвал боли в мелоне. Это был настоящий звук, издаваемый живым существом, пришедшим издалека. Никто из дельфинов не звучал так. Звук был далеким и четким, и таким ясным – не крик боли и не музыка океана, никто бы и не подумал кружиться в воде, услышав его. Кто-то далекий хотел что-то сообщить, и сообщение разносилось в толще воды на многие мили.

Эа попыталась развернуться так, чтобы лучше слышать. В сердце возникло странное ощущение, как будто оно распухло и стало чувствительным. Звук разнесся далеко, а потом наступила тишина. Эа продолжала вслушиваться.

Долго она не слышала ничего и даже успела подумать, а не почудилось ли ей, когда звук возник снова. На этот раз вода донесла до нее целый набор хлопков и щелчков, потом – снова пауза, и еще один протяжный вой. Сообщение имело структуру.

Кит! Это, конечно, кит, никто другой так не звучит. Эа не приходилось ни слышать, ни видеть китов раньше, тем не менее она знала, что они дальние родственники. И хотя она не могла расшифровать послание, звук пульсировал в ее крови.

Кит пел на древнем пелагиальском, этот язык уже не использовался, но щелканье Лонги произошло именно от него. Мать рассказывала, что в песнях китов важен не только звук, но и паузы, заполненные тишиной. Эа развернулась и поплыла туда, где кончалась стена мурен, чтобы лучше слышать.

Кит снова подал голос, и на этот раз он напоминал отдаленный гром. Звуковые волны все еще неслись вдаль, а кит уже сменил тембр и завыл, словно зарыдал, и сердце Эа наполнилось одиночеством и страданием. Ощущения быстро исчезли. Эа слышала лишь тишину. Другую тишину. Песня кончилась. Кит ушел, оставив Эа с ощущением облегчения от того, что кто-то сумел понять ее боль и одиночество.

Сзади раздалось шипение. Эа резко развернулась. Мурены повылезали из своих нор, их крючковатые пасти сердито открывались и закрывались. Они ждали ее, а она, взволнованная песней кита, напрочь забыла о них и о том, как надлежит сообщать о своем прибытии. Вот они и обиделись. Обида читалась в суровых глазах, в том, как они распускали длинные спинные плавники и рассерженно шипели.

– Уходи… Иди отсюда…

Эа мигом забыла китовую песню и отпрянула от мурен. Сегодня они не были ее друзьями, ее гнали прочь. Но она пока не хотела возвращаться, не хотела ни с кем заниматься любовью; песня кита потрясла ее настолько, что вернуться к стае как ни в чем не бывало казалось ей невозможным.

Мурены приблизились. Их спинные плавники чуть заметно колыхались в потоке, ощущаемом только ими. В глазах не осталось и тени обычной терпимости. Эа охватила легкая паника. Можно, конечно, беспечно поплыть себе назад, но дорогу перекрывали мощные челюсти, которые запросто могли тяпнуть ее за бок.

– Эа, иди сюда, милая… – Мать позвала ее на их секретном охотничьем языке. Эа обернулась и увидела, что мама уже здесь, и почувствовала облегчение, перекрывшее негодование из-за вторжения.

Она скользнула вперед и, несмотря на то что давно выросла, с удовольствием спряталась за большим грудным плавником матери. Мать надежно прикрыла ее, и они вместе отплыли подальше от стены мурен и поднялись подышать на поверхность. Здесь они немножко поплавали, не говоря ни слова. Эа, конечно, слегка расстроило, что ее убежище обнаружили, но любопытство пересилило.

– Это правда был кит? – спросила она уже на языке Лонги.

– Да, полосатик, – ответила мать. – Он иногда проходит этим путем.

– А почему он никогда не заходит к нам? Я думала, мы родня.

Эа почувствовала перемену в потоке любви, исходящем от матери.

– Он очень далеко. Идет по старой песенной тропе своего народа…

– А почему он такой грустный?

Эа ощутила, как выровнялось успокаивающее внимание матери.

– Ты поняла его песню?

– Только, что она печальная. А больше ничего. Это был древнепелагиальский?

– Да, он. Здорово, что ты помнишь… Как ты поняла?

– Ты сама говорила, что в нем используют тишину, как мы во время охоты. О чем он пел?

Эа почувствовала, что мать слишком долго думает над ответом, а значит, она что-то скрывает.

– Ну, скажи же! – грубовато поторопила она мать. – Если я уже достаточно взрослая, чтобы танцевать Исход…

– Исход – это наша общая ответственность, Эа, а не только твоя! Это наш долг. Мы должны вернуть его тем, кто помог нам быть здесь и сейчас! Хорошо, скажу. Кит поет о боли и смерти. Но он поет для своего народа, а не для нашего. Ты довольна?

– Тогда мы должны помочь ему! – В Эа взбурлила энергия, словно она проплыла через стаю медуз. Ей казалось, что теперь она поняла полный смысл песни кита.

– Мы ничем ему не поможем. Мы ничего не сможем сделать.

Эа в удивлении замерла.

– «Мы?» Ты хочешь сказать, что его слышат все?

Мать подплыла ближе. Эа прекрасно чувствовала тепло и любовь, исходящие от нее.

– Нет никакого смысла слышать боль, Эа. Мы слушаем музыку, мы кружимся.

– Ну как я могу танцевать, когда слышу боль! Я должна что-то сделать!

– Можешь, можешь, дорогая моя, – просто наслаждайся жизнью.

– И какая в этом польза?

Мать не ответила и поплыла вперед. Они пересекли лагуну. До стаи оставалось уже совсем недалеко. Опять любовные послания, опять партнеры! От них Эа и бежала. Но она зря беспокоилась. Стая уже готовилась ко сну. Вокруг царили мир и красота.

Эа почти забыла смущение и испуг, теперь она чувствовала только приятную телесную усталость после недавней охоты. Вокруг не оказалось озабоченных женихов, никто к ней не приставал. Она попыталась вспомнить китовую песню и не смогла. Песня исчезла из памяти.

– Тихо, тихо, дорогая. – Мать заняла спальное место среди друзей и немножко подвигалась в воде, как обычно делали Лонги, приглашая лечь рядом. Эа и впрямь нуждалась в этом. Группа дельфинов, собравшаяся для того чтобы вместе спать, медленно поднималась к поверхности и так же медленно опускалась на глубину – таким образом возникал ритм, при котором сначала спало одно полушарие мозга, потом – другое. Так нужно для всеобщей безопасности, чтобы вся стая чувствовала себя защищенной.

Мать рядом с Эа не спала, пока ее любимый трудный ребенок не уснул. Только тогда она позволила себе войти в состояние глубокого ночного покоя.

3

Исход

На самом деле Эа лежала на поверхности без сна, стараясь не потревожить спящую рядом мать. Сознание молодой дельфинихи работало на полную мощность. Ее многое беспокоило: и старые заботы, и новая информация, например то, что, оказывается, вся стая слышала песню страдающего кита. Сбивало с толку, что никто ничего не сделал, даже не обсудил такую потрясающую новость. Но и старые мысли не отпускали. Прежде всего пугало приближение Исхода.

Когда Эа думала об этом, сердце ее начинало трепетать, как раненая рыба. До ритуального танца оставалось два полных лунных цикла. Эа знала, что на восходе Великой Летней Полной Луны стая вернется домой. Как обычно, вокруг будет колыхаться океан, его ритм будет порождать желание, и дельфины с удовольствием будут заниматься любовью.

Эа часто думала: неужели она единственная, кого беспокоит приближение ритуала и растущее напряжение, но, похоже, все относились к этому спокойно. Самые сильные и творчески одаренные прядильщики оттачивали свою технику, а прочие наматывали круги вокруг них, убеждая себя и других в том, что все будет как обычно – честно и безопасно. Лагуна не подходила для проведения ритуала, ее замкнутое пространство не позволяло разогнаться как следует, чтобы совершить настоящий прыжок или вращение, а без них как еще испытать подлинный страх, преодолеть его, прийти к триумфу, к полной свободе и раскрепощению. А что же Эа? Для нее все останется по-прежнему – неудача и унижение.

Она понимала и признавала важность Исхода как молитвы-движения, как благодарности океану от народа Лонги за то, что он позволил стае выжить. Все телята знали историю о том, как жестокие афалины изгнали народ Лонги из прекрасных родных вод, как стае пришлось долго бродить по океану, преодолевая трудности и неся потери.

Именно это передавал общий круговой танец – каскад вращений, падений и громких плесков – как стае пришлось покинуть безопасность родной лагуны и выйти в безбрежные просторы, таящие множество опасностей. И как потом была найдена нынешняя лагуна, ставшая почти такой же родной, как далекая родина. Ну а потом можно будет снова забыть об этом на целый год и спокойно заниматься своими делами.

Конечно, Эа знала эту историю назубок. Молодежь росла и предвкушала, как летом они выйдут вместе со взрослыми из лагуны в океан. Им не терпелось научиться головокружительным вращениям и потрясающим громким падениям. Да что там говорить: мать Эа умела делать в прыжке по семь оборотов! За вращением следовал удар по воде, нырок и вихрь пузырей. Все это несло определенный смысл для тех, кто наблюдал за танцем из-под воды. Но прежде необходимо настроить тело и душу в унисон с музыкой океана.

Маленькая Эа с восторгом и благоговением наблюдала за тем, как ее мать сверкающей спиралью вылетает из воды. Ей казалось, что ничего красивее она не видела. Мать входила в воду, увлекая за собой стихию воздуха, падения и всплески звучали как рифмы – настоящая водная поэзия!

Теперь, годы спустя, Эа уже не восторгалась; она не хотела повторять эти акробатические этюды и понимать, что ничего не получается.

Вращение во время Исхода иногда повергало участников в транс. Эа много раз наблюдала, как мать приводила в чувство тех, кто соскользнул в это состояние и не мог выбраться сам. По рассказам тех, кто это испытал, им являлись видения и духи предков, а некоторые утверждали, что познали слияние с океаном. Вот они-то чаще всего и не могли вернуться сами. Чтобы эти дельфины, медленно дрейфующие в потустороннем океане, не покинули до времени свои физические тела, их товарищам приходилось собираться вокруг и возвращать их в реальность прикосновениями и словами.

Эа побаивалась своего воображения. Она меньше всего стремилась к пугающим видениям и неконтролируемым переживаниям. Сегодняшняя песня кита – другое дело. Боль эхом отозвалась в ее сознании. Где-то в океане шла своим путем родственная ей душа.

4

Певец

Иногда в океане звучала томительная песня кита – вот и Эа недавно слышала ее, но никто из дельфинов архипелага никогда его не видел. Архипелаг оказался в фокусе его огромной орбиты, и только по мощи его баритона становилось понятно, что кит происходит из семьи полосатиков. В его благородном роду были синие киты, финвалы, малые полосатики, серые киты, южные киты и горбачи, к которым относился он сам. Так что незримый певец представлялся Эа зрелым самцом в расцвете сил, вес его составлял более тридцати тонн – по одной на каждый прожитый год. Вместе с огромными грудными плавниками он достигал пятидесяти футов в поперечнике. Но среди выдающихся родственников-певцов Полосатик был изгоем.

Никто не хотел слушать его новую песню, так не похожую на традиционные мощные баллады. Ни один самец из его соплеменников никогда не подражал ему в знак одобрения, и ни одна самка не ответила сладкозвучным призывным мычанием. Песня стала делом всей его жизни, он потратил годы на ее создание, в ней были тщательно выверены малейшие звуковые колебания, точнейшим образом определена протяженность каждого звука. В ней неразрывно сплелись разные темы, и теперь родился песенный цикл длительностью до трех бессонных восходов. Даже после этого Полосатик продолжал совершенствовать тембр и октавы своего раскатистого бас-баритона, исходившего из глубины огромного тела, и переходы к более высоким тонам, которые он умел испускать из собственной головы, как звуковые лучи.

Впрочем, это все неважно. Много лет страстный артист в нем продолжал экспериментировать, пытаясь подобрать лучшее звучание для своей песни в надежде, что это наконец позволит ему связаться с теми, чьи жизни он пытался спасти.

В конце концов пожилой, мудрый и страдающий кит, которым он стал годы спустя, пытался примирить художника, жившего внутри него, с истиной, которая давно ему открылась. Боли не хотел никто, ни в виде песни, ни в какой другой форме. Соплеменники бежали от него, а он все пел: чтобы предостеречь их и направить в безопасное место.

Задолго до рождения Эа, до того как Лонги были вынуждены бежать и наслаждались жизнью у себя дома, Полосатик и вся его большая семья с удовольствием странствовали от южных холодных вод к теплым тропическим нерестилищам. Толпы горбачей бродили по одним и тем же певчим тропам, желая повидаться с друзьями и родственниками и посмотреть на забавы молодых.

Полосатик уже достиг совершеннолетия, на его грудных плавниках поселились маленькие колонии острых ракушек. Он знал, что они полезны для брачных битв, но ему не нравились конфликты. Понаблюдав за схватками самцов, он удивился, почему бы им просто не петь получше. Самкам всегда нравились хорошие песни, и с юных лет Полосатик привык развлекать членов семьи вокальными упражнениями. С возрастом его диапазон увеличивался, но сохранял легкий тон, и он возлагал надежды на то, что со временем станет Певцом Океана. Эту ежегодную почетную награду присуждали самцу любого вида, чей песенный цикл становился самым популярным. В этом и заключалось удовольствие на певческих путях: послушать, как претенденты на звание развлекают неторопливо плывущие стаи.

Молодой Полосатик как раз работал над собственной версией традиционной арии, когда семья пересекла знакомые течения, за которыми, собственно, и начинались тропики. До архипелага, где обычно размножались киты, оставалось совсем немного. Волнение нарастало. Уже готовые к брачным играм самки проталкивались вперед, холостяки скромно держались позади, старейшины традиционно занимали место в середине. В общем гомоне невозможно было сосредоточиться и правильно выстроить свою партию. Полосатик отплыл в сторону.

Он чувствовал, как от группы женщин впереди, матерей и бабушек, исходит мирное ощущение довольства. Они упоенно болтали – еще бы, ведь не виделись целый год. Он слышал вскрики молодых китов, копивших тепло, чтобы согреть благосклонных самок. И все-таки вокруг было слишком шумно. Он двинулся дальше.

А потом раздался незнакомый звук, такой мощный, что поглотил все другие звуки, а через мгновение последовал могучий удар. Что-то огромное неслось на них, направляясь прямо в гущу китов. Безликий металлический зверь пробороздил поверхность океана. Киты все еще растерянно озирались, не в силах оценить ужасающие размеры пришельца, а он уже ворвался в самую середину стаи, вспыхнул и исчез в глубине. Юный Полосатик повернул назад, но там была только багровая муть. Он плыл в крови своей семьи. Он искал их, но стаи больше не было. Полосатик не верил своим глазам – семья пропала. Он ждал, ждал долго. А потом пришли акулы. Больше здесь делать было нечего. Он ушел.

* * *

Он долго бродил по океану без всякой цели, пока не ощутил магнетизм другой тропы. Не раздумывая, он повернул на нее, надеясь скоро встретить сородичей. Его песня застряла где-то глубоко в теле, как длинный металлический шип, который многие годы носил в себе его пропавший дядя.

Песенная дорога казалась устрашающе тихой, но гидролокатор Полосатика улавливал, что впереди есть скопление живых существ. «Ощупав» место звуковым лучом, он понял, что это какое-то странное сборище, там были киты, черепахи и, как ни странно, рыба-молот. Картинка была подробной, но странной – никто не двигался.

Все были мертвы. Полосатик подплыл ближе. Открылась еще одна странность. Рыб и животных окутывала почти прозрачная голубоватая пелена, перегораживающая древнюю китовую дорогу. Здесь тысячи лет ходили его сородичи. Он и сам проходил здесь с мест кормления к нересту. Идя этой дорогой, киты пели о течениях, о впадинах и горах на морском дне, об излюбленных маршрутах акул и их пиршественных водах. Нигде в океане нельзя было считать себя в безопасности, и подобные песни иногда здорово облегчали путь.

Полосатик задыхался. Он заставил себя смотреть на детеныша голубого кита. Нейлоновые нити глубоко врезались в его кожу. Тело китенка основательно подгнило. Полосатик догадался, что мать оставалась рядом до тех пор, пока могла выносить… А может быть, пришли акулы. Они тоже были здесь. Много. Их тоже не миновала завеса смерти. Несмотря на ужас, поразивший его сознание, Полосатик продолжал осматривать страшное место.

Ему хотелось реветь от боли, но он словно онемел. Вдалеке он слышал звук стального монстра. Глядя на мертвых в сети, он чувствовал, как из глубины его существа поднимается волна ярости. Он постарался запомнить рев монстра. Он вбирал в себя ненавистный звук, заполнял сознание видом мертвых тел до тех пор, пока не почувствовал, что переполнен. Тогда он ушел.

Несколько бессонных ночей мрачный Полосатик не останавливался. Он не знал, как вернуться на дорогу, по которой его семья всегда возвращалась к южным льдам, поэтому продолжал двигаться вперед. Судя по течению, он все еще находился в тропиках, но места вокруг не узнавал, и когда однажды до него вдруг донеслась задорная песня каких-то горбатых холостяков, он сначала решил, что ему померещилось. Старая песня; только пели ее где-то неподалеку и довольно приятными голосами.

Вскоре все выяснилось. Распевала компания молодых китов-трубадуров, настоящих жителей экваториальной литорали, как они гордо представились. «Парень! Здесь прекрасное место для жизни!» Полосатик не мог понять, это такая шутка? Но его тепло приняли, и он был благодарен. Они не уставали повторять свою балладу о путешествии из тропиков к полярным водам, но кое-что в ней поменяли. Теперь в ней больше пелось о наслаждении жизнью и о том, как хорошо вообще никуда не ходить. Когда Полосатик пытался расспрашивать, почему с ними нет других родичей, куда подевались самки, молодняк и старейшины, они только начинали петь громче. В песне очень много места отводилось восхвалению прекрасной еды и воды, а остальная часть посвящалась будущим подвигам в схватках за самок.

У молодого Полосатика никого не осталось, так что спешить ему было просто некуда. Беда заключалась в том, что он больше не мог петь. Голос как будто застрял где-то в глубине его большого тела и так и не вернулся. Но здесь немому было не место. Однако, кроме гулкого рокота откуда-то из желудка, он больше ничем не мог порадовать свою новую компанию. Когда он зарокотал впервые, они поразились силе звука и поняли, что он не прочь присоединиться к ним, и выразили поддержку. Он слушал их трели на грани фальцета – все, что позволял им небольшой домашний диапазон, – и нашел их музыку банальной и слащавой. Однажды его все-таки спросили, почему он сам не поет. Он не смог ответить и только повторял свою единственную довольно монотонную партию. Ответ не удовлетворил. Они посовещались и решили: «Спой нам!»

Он отказался. Но они по-детски продолжали распевать свое требование – казалось, они находили его забавным. Полосатик почувствовал, как глубоко внутри его тела что-то шевельнулось. Холостяки продолжали настаивать, впрочем, совершенно беззлобно, а он с тревогой следил за нарастанием напряжения в голове: что-то поднималось из самой его глубины, рвалось наружу, душило; он даже испугался, как бы голова не лопнула. В пасти словно трепыхался неудачно проглоченный кальмар, и тогда он наконец понял, что его мучает. В его плоти, в костях, в крови зарождалась новая ужасная песня. Она бурей сотрясала его легкие и рвалась наружу.

– Спой нам! – кричали трубадуры. – Покажи себя!

И тогда из тела и души Полосатика в океан вырвался могучий поток звуков. В нем сосредоточились вся любовь, вся ярость и горе, которые он долго нес в себе. Он запел, запел громче, чем когда-либо пел любой кит, и голос его разнесся по океану на сотни миль. Сила песни потрясла слушателей, проникла в их разум, в их кости, и они тоже услышали боль, живущую в его сердце, почуяли вкус крови в воде. Трубадуры взревели в панике, закружились, отыскивая стального монстра, призрак которого вызвал Полосатик своей песней. Они прониклись его яростью.

Это не песня, это чистый ужас! Прикоснувшись к его больному воображению, они сами пережили боль. И сразу стало понятно, что они слишком разные, что вместе им не ужиться. Они пожелали ему удачи в странствиях, но, самое главное, они хотели, чтобы он унес свою песню как можно дальше. А вот когда и если у него будет другое настроение, пусть возвращается, они будут рады принять его. А они уж как-нибудь будут продолжать наслаждаться щедростью жизни, они не хотят впускать в нее трагедию.

Итак, его прогнали. Полосатик не знал, куда идти. Но от своего гнева, от своей правды отказываться он не собирался. Красивые древние песни привели к гибели всю его семью, и он никогда больше не будет их петь. И в полярные моря он не вернется. Останется здесь, в этом теплом океане, где полным-полно стальных демонов, пьющих кровь, извергающих грязь, поющих такими голосами, что кроме как пыткой их песню назвать нельзя. Полосатик – всего лишь одинокий кит, его песня не могла победить монстров, – но он может стать для всех китов спасательным маяком, если только они услышат его.

Он снова и снова вкладывал все силы в свою песню, но ни один соплеменник не подал виду, что услышал его, и тогда он погрузился в угрюмую медитацию, поклявшись совершенствовать свою песню до бесконечности.

Прошли годы, но он сохранил веру. Он стал Певцом. Такова была плата за одиночество.

5

Афалины, мегастая

В двух днях плавания от места обитания маленького племени Лонги, на дальнем восточном конце архипелага обосновалась мегастая афалинов. Их было больше пятисот. И нет бы им дремать спокойно, как обычно после большой охоты, но что-то прервало их сон. Тревога взбудоражила и без того не самое спокойное стойбище, тревога выгоняла дельфинов из спальных бухточек, она грозила перерасти в панику под беспорядочные споры о природе грохочущих звуков. Да, небо потемнело, но гроза не собиралась. Может быть, это такой сигнал, извещающий о том, что пробудились океанские демоны и вот-вот начнут действовать? А если так, то не пора ли отправиться поохотиться на сарпу[7], чтобы потом, когда придет боль, она не так мучила? Или все-таки буря?

Конечно, надо подождать приказа владыки Ку… а вдруг…

Никто не осмелился закончить мысль. В Первом гареме Первая жена великого владыки Ку, величественная и красивая Деви, всегда была в курсе всех слухов. Это составляло основу ее власти. А слухи были такие: что если повелитель ошибается? Что если он уже слишком стар? Что если он болен?

«Что если…»?! Деви крутанулась в гневе, а ее компаньонки сжались и приняли позу покорности. От них не укрылось настроение матроны. Она почуяла предательство? И на кого падет ее подозрение? Кому охота оказаться выброшенным из гарема на самую окраину родных вод? Все молчали.

Деви развернулась, пытаясь разобраться в какофонии звуков, издаваемых стаей. Она слышала многочисленные шлепки по воде, слышала гневное гудение. Это означало, что напряжение растет. В стае часто спорили, особенно когда сарпа уже переварилась и желудок начинал подавать неприятные сигналы. Другие жены глухо роптали: у Деви есть привилегии, и почему бы ими не воспользоваться и не отвести их в загон, где роилась сарпа.

Что там надвигается – буря или демоны, – им все равно; они давно пристрастились к сарпе как к наркотику, тем более что сарпа не мешала серьезной охоте и сексуальным утехам. Деви отключила слух от знакомого бормотания, этот навык она давно освоила. Так легче было подслушивать, а теперь так легче было сосредоточиться на попытках услышать океанских демонов. Они последовали за афалинами в новые воды, а сейчас дрались друг с другом где-то в глубине. Так уже бывало раньше: океан вдруг взрывался яростным ревом, способным оглушить даже сильного самца, если тому не повезет попасть под мощный гидроакустический удар. Отвратительные отголоски демонических сражений вызывали кошмары, галлюцинации, а иногда приводили к тому, что детеныши до срока покидали животы матерей. Единственное, что могло помочь, это найти скалистое убежище и съесть сарпу.

Сарпа была маленькой серебристой рыбкой со странными зеркальными глазами и крошечными желтыми пятнышками на боках. Первоначальные обитатели этих вод, изнеженные и суеверные Лонги, почему-то считали мелководные косяки грязной рыбой. Но когда Лонги ушли, а демоны начали визжать и реветь все чаще, одной из жен гарема по имени Яру пришла в голову идея поесть сарпу исключительно для очищения желудка. Яру надеялась, что рвота облегчит головную боль, но вместо этого непривычная рыба ввергла ее в транс. Зато после сарпы она намного спокойнее выдерживала крики демонов, и Дэви заявила, что признает открытие полезным. После этого все набросились на сарпу.

Эффект первого приема уже не возвращался, но анестезирующие свойства не пропали. Владыка Ку приказал считать всю эту рыбу собственностью Первого клана. Он же ввел строгое нормирование. Сарпу загнали в узкую бухту, заросшую водорослями, туда, где Яру впервые наткнулась на них. В обмен на это открытие, полезное для стаи, владыка Ку закрывал глаза на частые отлучки Деви за сарпой, хотя его главный помощник, владыка Сплит, этого не одобрял. А больше никто не смел войти в сарповую бухту. Дисциплина у афалин была поставлена строго. Нарушение распоряжений начальства влекло за собой тяжкие последствия вплоть до смерти.

Внимательно вслушиваясь в шумы океана, Деви сделала выводы. Это никакие не демоны, а просто сильный шторм. Стае надлежит выйти в океан, пока еще есть время выбраться из бухты, иначе волны в тесном пространстве могут побить многих. Она очень хотела, чтобы владыка Ку отдал соответствующий приказ, но не знала, где его искать.

Тем временем паника нарастала. Еще немного, и стаю будет уже невозможно контролировать. Приказа от самки они не примут. А эти клуши, товарки по гарему, все еще бурчат о сарпе! Деви огрела хвостом ближайшую соседку и отправилась наводить порядок в других гаремах.

Вернувшись в Первый гарем, она услышала, как ее старший сын Чит опять затянул свою громкую немелодичную песню. Понятно, что так он пытался успокоить себя, а завидев мать, взвизгнул от восторга и бросился к ней, чтобы пососать молоко, – с некоторых пор Деви терпеть этого не могла. Подруги стали щекотать его, чтобы насмешить и отвлечь, а Деви приметила, кто из них оказался проворнее. И снова Яру, самая младшая из жен, продолжала кормить дочь грудью, вместо того чтобы помочь Первой жене. Ладно. У нее хотя бы не было сына, в котором очень нуждался владыка Ку. Не считать же серьезным наследником добродушного простака Чита, державшегося в стороне от сражений и едва освоившего охотничьи навыки.

Если бы не мать, он давно бы умер от издевательств сверстников. Только благодаря тому, что Деви имела власть над другими женами, владыка Ку позволил своему непутевому сыну позорно скрываться в Первом гареме. Однако и это вызывало досаду Сплита, ближайшего помощника владыки Ку в Первом клане и отца неотесанного юноши, слишком непоседливого, чтобы освоить воинское искусство.

Сам Сплит был знатным воином, не уступавшим владыке Ку, но в стае его больше боялись, нежели любили. Имя свое он получил из-за глубокой раны[8] возле грудного плавника, полученной в сражении с большой белой акулой на Переходе. Эта злобная тварь едва не оторвала спинной плавник самому владыке Ку. Со временем плавник зажил, только криво; по нему владыку Ку узнавали издали и заодно вспоминали о его необычайных способностях.

Деви опасалась Сплита из-за сына, поэтому неизменно старалась выказывать ему почтение. Она догадывалась, что у него были проблемы со слухом, из-за чего он терпеть не мог шум и легкомысленную болтовню и частенько наказывал нарушителей им же установленных правил, обычно самок и детенышей. А еще Деви понимала, что Сплиту не нравится часто видеть ее рядом с владыкой Ку. В этом таилась несомненная опасность, но Деви стремилась показать всем, включая Сплита, что ее господин хотя и устраивает ей публичные выволочки, все же испытывает к ней любовь и уважение.

Однако для владыки Ку проявление подобных чувств означало ослабление его авторитета, а в стае каждая самка понимала, что статус и безопасность Деви да и безопасность ее сына напрямую зависят от того, насколько незыблемо положение самого владыки Ку.

На краю родных вод владыка Ку, владыка Сплит и десяток воинов-командиров Первого клана, у каждого из которых был свой гарем, покачивались на волнах, чтобы почуять ветер, а потом ушли на глубину и собрались на месте схода, на ровной площадке морского дна, над которой начиналась ночная охота. Здесь легче всего улавливались вибрации демонов. Только их не было. Пока что они ощущали лишь сильные волны и бушующий прилив.

Владыка Ку снова ушел наверх, позволил волне поднять себя и постарался вчувствоваться в ветер более основательно. Волна так сильно уперлась в его искривленный спинной плавник, что ему пришлось напрячься, чтобы не поддаться ее напору. Спасибо акуле, которую совместными усилиями Первого клана все-таки удалось утопить. Теперь былая рана помогала ему, в отличие от многочисленных шрамов, испещрявших его тело. А шрамов хватало: от гениталий до самых глаз. Красоты они самцу не добавляли – это явно видно было по выражениям самок, которых он брал, но даже распухший глаз помогал ему оценить силу ветра. Так что и шрамы Ку считал подарком. Он очень хорошо чувствовал скорость и направление ветра. Демоны грохотали на самой границе слышимости, а то, что надвигалось, было либо ветром, либо приливом – предвестником еще одного великого шторма. Владыка Ку отдал приказ: стае собраться на востоке, за подводными горами.

В гаремах каждая самка, подготовленная Деви, знала, что делать. Любое движение без приказа она расценила бы как неповиновение. Приказы в стае мог отдавать только владыка Ку, а командиры транслировали их всему клану. Но Деви отлично понимала, что на карту поставлена безопасность стаи. Сигнал общего сбора позволил ей реализовать и кое-какие личные планы. Деви давно хотела напомнить одной молодой самке из ее гарема о том, что той стоит выказывать побольше уважения. А вот чего она не учла, так это четверых крупных несовершеннолетних самцов, которым пока не разрешали вступать в союзы. Разумеется, они возмущались ущемлением своих прав и готовили заговор. Знай Деви об их секретном плане, она бы пересмотрела свою стратегию. Но ее информационная сеть распространялась только на самок, и в любом случае сейчас надо было думать о грядущей буре.

6

Исповедь

В небе собирались грозовые тучи, а Эа спала. Она проснулась ближе к вечеру, когда небо уже было ясным, а вода прохладной. Ее мозг словно прошел перезагрузку, она больше не переключалась в поверхностной дремоте с правого на левое полушарие, как обычно бывало во сне. Засыпая рядом с матерью, она уплыла в особый глубокий сон Лонги, оставив минимум контроля. Этот навык телята должны были освоить как можно раньше. Научившись этому приему, можно было начинать отрабатывать навыки ныряния. Эа приготовилась к очередной ночной охоте; она уже собиралась пересечь лагуну, направляясь к месту встречи, как вдруг обратила внимание на необычную тишину. Никто вокруг не готовился к празднику Исхода.

Не слышалось ни единого всплеска, ни восторженных возгласов одобрения или досады. Стая собралась вместе, но пребывала в настороженной тишине. Эа слышала только тихие щелчки матери, и они казались необычными. Вот кто-то еще щелкнул, и тоже не так… Вообще что-то было не так. Эа развернулась и просканировал лагуну – для этого ей даже гидролокатор не понадобился, она и так знала здесь каждый камень и коралловую ветку. Ничего нового, скучно, как обычно. Но взрослые молчали. И никто не занимался обычным послеобеденным сексом.

Эа отправилась на разведку. Все взрослые были здесь, включая таких же, как она, недавно достигших совершеннолетия. По команде ее дяди дельфины расступились, пропуская Эа. Дядя слыл великим охотником, всеобщим любимцем и энтузиастом Исхода. Он частенько призывал ее отбросить страхи и принять участие в празднике вместе со всеми, но сегодня и он был озабочен. Она подошла ближе, пытаясь понять, что он ей рассказывает. Ничего нового. Дядя жаловался на афалин, которых терпеть не мог за то, что они сделали с его народом, с его семьей. Кое-кто рядом издавал тихие щелчки сочувствия. Потом вступила пожилая тетя, добрая подруга матери. Она хочет отомстить афалинам за то, что они сделали с ее мальчиком. Он всего лишь пытался защитить ее, а они забили его до смерти. И еще кто-то заговорил, на этот раз о гриндах, или черных дельфинах. Слушатели рассерженно загудели, и Эа в страхе бросилась к матери.

– Здесь нет и не будет никаких гринд, – успокоила ее мама.

– Нет, никогда, – вмешались сразу несколько соседей. – Не станем мы им помогать!

– Предатели! – поддержал целый хор голосов. – Мы им доверяли!

Встревоженная Эа прижалась к боку матери. Какие еще гринды? Они вообще кто?

– Родственники, – ответила мать. – Очень умные. Но доверять им нельзя. Они… – Она не закончила, но и так было понятно, что гринды сделали что-то ужасное, потому что вода вокруг задрожала от негодования. Эа кожей почувствовала всплески энергии, хаотичные и ослепляющие.

– Да забудьте вы! – призывал кто-то, а другой возражал ему:

– Как же, забыть!

– Отпустить! – крикнул кто-то еще, и это прозвучало как слабенький боевой клич. Злые выкрики звучали все чаще, злоба расходилась кругами по воде. Скоро вся стая раздраженно жужжала.

– Никогда не доверяй афалинам, никогда не доверяй гриндам! Горе им! Пусть мучаются!

Эа еще не слышала, чтобы кто-нибудь в ее семье, то есть во всем маленьком племени Лонги, желал кому-то зла. Народ молился океану перед выходом на охоту и благодарил океан за добычу, когда возвращался. Но оказывается, прошлые обиды не прошли бесследно, Лонги все еще горели жаждой мести варварам-афалинам, а теперь в их компанию попали и доселе неизвестные родственники гринды.

А как насчет кита, который поет о боли? Эа чуть не вскрикнула. Горбачи тоже нас обидели? Почему все делают вид, что не слышат его? Эа попыталась сказать что-то, но на нее не обратили внимания.

В этом году от многого предстоит освободиться. Мать слегка прижала спинной плавник Эа. Оказалось чувствительно. Наверное, потому что наверху буря. Когда мы плыли сюда, буря еще не кончилась? Скоро Исход.

– Еще не скоро! – Эа не хотела торопить Исход. – Он не наступит, пока не распустятся красные актинии… – Она спохватилась. Они с матерью проплывали над ними сегодня. Актинии выглядели так, словно были готовы к размножению.

– Есть и другие признаки, – мягко сказал кто-то еще. – Некоторые кораллы сильно пульсируют. Часть из них сверху отвердела, как будто они уже выбросили в воду половые клетки.

Тут народ заспорил. В океане все происходит в свое время, и никакие кораллы раньше времени на свет не появятся. А как же голубые водоросли? Около детской зоны их уже нет, хотя до положенного срока осталась еще одна луна! Ну, водоросли… Должно быть, их объели мелкие рыбки.

Да, нечего валить все на рыб! Если бы они всё подъели, то уплыли бы в поисках нового места, ведь водоросли – их любимая еда. Тогда бы телятам стало не на ком учиться охоте. Это что же, значит – уходить из лагуны? Да никакая мать на это не пойдет! Может, они сбились со счета и пропустили Нерестовую Луну? Это же беда! И как это могло случиться?

Вскоре сами Лонги поняли, что переусердствовали в спорах, и шум прекратился. Импульсы возбуждения перестали будоражить воду, она успокоилась. Народ успокаивающе поглаживал друг друга, помогая снять напряжение.

– Сейчас начинаем Исповедь, – щелкнула мать. – Ты останешься?

Эа не сразу нашлась с ответом. Она уже бывала на Исповеди. Так называли одну из ежегодных сходок всего племени. Здесь совсем не поощрялось возбуждение. Наоборот, целью собрания как раз и являлось освобождение от плохих чувств. Эа решила, что, пожалуй, останется.

Старшие начали упорядоченное движение в центре. Все сняли психические блоки и сбросили в воду избыток энергии. Эа казалось, что только она страдает от внутренней боли, но теперь она поняла, что и у соплеменников немало проблем. Ей захотелось немедленно сбежать и в то же время остаться, чтобы утешить близких. Она почти бессознательно начала прижимать плавники к телам вокруг, а к ней протянулись их плавники; грациозные тела начали как-то странно извиваться, со всех сторон раздавалось виноватое пощелкивание. Родичи открыто говорили о своих запретных чувствах: гневе, обиде, ярости, мыслях о мести – все это вырывалось из них как-то само, прерывистыми щелчками и вскриками.

Некоторые старики задыхались, из дыхательных путей у них вырывались большие пузыри. Они явственно теряли контроль над своими чувствами. Другие тут же подплывали к ним, чтобы утешить и погладить. Эа почувствовала, как в ней поднялась волна сильного стремления защитить, успокоить. Но мешали приступы раскаяния, стыда и вины. Так или иначе страдали все, теперь она это видела. Но создаваемая совместно атмосфера тепла и уюта звала погрузиться в эти ощущения еще глубже. Эа так и сделала. И тогда ушли одиночество и стыд, стремление показать себя, гордость, уже не надо было прилагать усилий, чтобы выглядеть добрым, ушли все неправильные мысли. Эа наконец-то ощутила себя в полной безопасности, забыла напрочь о том, что сама она трудный, неуклюжий, завистливый подросток. Ее принимали и такой, и не видели в том проблемы. Каждый дельфин с радостью признавался в самых уродливых сердечных тайнах.

Что-то огромное и светлое снизошло на стаю. Словно сам океан омывал их чистыми водами, делая новыми и совершенными. Эа заметила, как вокруг то один, то другой начинают слегка подпрыгивать. По ней тоже прокатилась очищающая волна, и Эа начала смеяться. Смеялись все. Смеялись от облегчения и благодарности друг другу. Добрые звуки привлекли внимание телят, они покинули детскую зону, а взрослые потянулись к ним, чтобы поприветствовать их и поиграть с ними. Закатные лучи солнца над океаном раскрасили спины морского народа ярко-золотыми лентами, а взволнованный молодняк, приобщаясь к общей радости, поднимал в воздух фонтаны блестящих брызг.

Пребывая в кругу своей семьи, Эа почувствовала головокружение от счастья. Все было правильно, так, как должно быть, если семья пребывает в таком состоянии. Пусть актинии распускаются раньше времени, пусть высыхают верхушки кораллов, пусть исчезают водоросли, пусть даже кит продолжает петь свою странную песню – неважно; главное, что все счастливы.

7

Плохой ветер

Ветер яростно кусал воду, волны разбивались о скалы. Вверху клубились темные тучи, а глубоко внизу быстро движущаяся стая афалин благодарила мудрого владыку Ку. Шторм разыгрался не на шутку, но здесь, на просторе, с ним можно было сразиться, а в родных водах их давно бы разбило о камни. Но скоро стая подошла к подводным горам за белым краем рифа, и всем стало ясно, что до безопасности еще далеко. Даже в глубине прокатывались большие волны и разбивались о подводные склоны, порождая на поверхности беспорядочное движение огромных масс воды, несущейся к берегу.

Гаремы старались держаться поближе друг к другу, сталкивая молодняк к центру, каждая мать пыталась обеспечить своему ребенку самое безопасное место. Яру, молодая самка, уже попавшая под подозрение Деви из-за того, с каким удовольствием проводил с ней время владыка Ку, не отпускала дочь от своего бока. Деви не любила этого ребенка, и маленькая платила ей взаимностью, отшатываясь от Первой жены всякий раз, когда им случалось оказываться поблизости. Еще один признак неуважения.

В завуалированной форме Деви давала понять всем женам гарема, что претензии Яру на место Первой жены опасны и для них, не стоило им оказывать ей лишнее внимание. Деви никогда не считала себя параноиком. Главная жена владыки Ку не раз наблюдала, какими махинациями ее муж удерживает контроль над непостоянными мужскими союзами. Он никогда не терял бдительности, отслеживал все заговоры и не допускал малейшего покушения на свою безраздельную власть. Деви брала с него пример и тоже активно пользовалась принципом «разделяй и властвуй». Безопасность стаи опиралась на незыблемость иерархии как в кланах, так и в гаремах. И другие самки не забывали лишний раз поставить Яру на место.

Яру все понимала. Поэтому, как только стая миновала подводные горы и вышла на простор, она вместе с дочерью приотстала, заняв место в самом хвосте Первого гарема. Потом, когда станет потише, она вернется поближе к центру, под защиту Деви. Другие детеныши были старше и быстрее ее дочери, поэтому Яру издала серию громких импульсов с просьбой подождать ее, но как раз в это время стая поднималась к поверхности подышать, а там завывал ветер, волны шипели, и никто ее не слышал.

Яру отстала слишком сильно, заметалась и, к своему ужасу, поняла, что они оказались в арьергарде, где шел всяческий сброд, не относившийся ни к одному клану: больные, старые, слабые, инакомыслящие и вообще странные. Они тоже пытались объединяться, старались не отстать от летевшей вперед стаи. Но у них плохо получалось. Яру видела, как старая самка со множеством шрамов на морде перестала бороться и сразу затерялась где-то позади. За ней последовал слабый самец, некоторое время плывший рядом с ней. Его исчезновение сопровождал странный звук, похожий на глухой удар. Яру не любила делать это, но все же ей пришлось ущипнуть дочь, чтобы двигалась побыстрее. Но даже это не сработало.

Мужские кланы составляли тренированные воины, обычно на переходе они высылали разведчиков на края стаи, и теперь Яру, вспомнив о них, громко позвала на помощь.

Это был как раз тот момент, которого ждали четверо несовершеннолетних самцов. Они не сомневались в своей силе, поэтому спокойно отстали и теперь боролись со штормом на самом краю стаи. Они видели, как отстала старая самка, а потом слышали звук, с которым кто-то, скорее всего молодая акула, утащил вниз старого слабого самца. Ну что же, значит, опасность на время отступила. А потом раздался женский голос, призывающий на помощь. Звала самка, молодая. Четверка подождала, проверяя, не откликнется ли кто-нибудь из разведчиков.

Яру облегченно зачирикала, когда возле нее появились четыре больших молодых самца. Одного, сына Сплита, она сразу узнала по резкому голосу, такому же, как у отца. Яру думала лишь о том, как бы удержать дочь рядом с собой. Неужели они не видят, как трудно ей приходится? Наверное, поэтому она сначала и не поверила в происходящее. А когда поверила, стало поздно. Она отбивалась изо всех сил, стараясь не упускать из виду дочь, но малышка была измотана штормом, и наступил момент, когда буря унесла ее сокровище. Мать осталась одна в окружении четверых сильных самцов.

Позже, когда океан немного успокоился, большие афалины собрались вместе и начали восстанавливать былой порядок: союзники – к союзникам, гаремы – к гаремам. Шумели при этом изрядно, чтобы отогнать хищников. Перекличка показала, что стая стала на две головы меньше. Особого значения это не имело. Больше никто не пострадал, не считая молодой жены из Первого гарема и ее пропавшего ребенка. Тут же поползли слухи: в вдруг это Деви? Да нет, конечно, нет, вон она, Деви, на месте. Ах, Яру? Ну, она всегда была своенравной, о чем Деви тут же сообщила другим женам. Да, конечно, с облегчением ответили они, потому что теперь стало ясно, как надо думать. Раз Деви говорит…

– Вы же, наверное, хотели помочь ей не отстать, я уверена, что слышала это, – сказала Деви.

– Еще бы! Ну, конечно! Это все буря. А она еще такая своенравная!

Так самки быстро переложили ответственность за то, что случилось с Яру, на нее саму. А они… они очень скорбят о том, что Яру их не услышала.

Стая шла домой. На поверхности еще перекатывались злые волны, но шторм унесся вдаль. Оживленные щелчки, которыми обменивались разные группы, известили всех, что беда случилась только с молодой женой из Первого гарема, да и то лишь потому, что она сама виновата. Только благодаря доброте Деви она и держалась в Первом гареме.

Четверо несовершеннолетних самцов, утоливших свою сексуальную жажду под покровом бури, все слышали и помалкивали. Они спокойно вернулись на свое скромное место в группе молодежи, ждущей обряда инициации. Друг на друга они старались не смотреть.

Они же думали, что они из тех странных, кто вечно плетется сзади. Они бы никогда не осмелились посягнуть на имущество владыки Ку. Она сама виновата. Это она их искушала, прикидываясь такой незначительной. А куда она теперь подевалась, откуда им знать? Пропала, и все.

К их ужасу, все случилось не так. Когда стая уже подошла к подводной горе, все увидели Яру, на спине которой, словно младенец, лежало бездыханное тело дочери. Яру все время посвистывала, словно звала свою любимую малышку оставить свои игры и вернуться к ней. Казалось, неподвижное тельце сейчас оживет и поплывет само.

Стая замедлила движение. Даже Деви потеряла дар речи. Вот уж этого она точно не хотела, но теперь было поздно. Жены за ее спиной начали потрясенно щелкать, сначала беспорядочно, а потом их щебет перешел в горестный вой, высокий ужасный звук разносился по всей стае. Он нарастал. Казалось, вода становится липкой от горя.

Владыка Ку выступил вперед, и Деви отплыла в сторону. Это была его дочь, а владыка любил всех своих детей, кроме бестолкового Чита. Деви видела, что Яру лишилась разума, а еще она увидели явные следы на ее плавниках – ее кусали, чтобы удержать на месте. Яру издала резкий визг, когда к ней приблизились взрослые самцы, а затем, так и неся на спине свою мертвую дочь, развернулась и поплыла куда-то вдаль. Никто ее не окликнул, все и так видели, что она не ответит и будет нести труп своего ребенка, пока сил хватит.

Деви чувствовала себя ужасно, но теперь для Яру уже ничего нельзя было сделать. Владыка Ку был возмущен вдвойне: не только смертью одного из своих детей, но, главным образом, изнасилованием одной из его жен. Ни один честный член клана никогда не пошел бы на это. Подлый поступок возмутил весь патриархат. Нарушителей найдут и разберутся. Чтобы поскорее забыть об ужасном происшествии, он подарил Деви и всему Первому гарему право на внеочередное посещение рощи сарпы, и чтобы никто не смел косо посмотреть на его решение! Деви изящно поклонилась своему господину и повела жен гарема в рыбную рощу. Но там, прежде чем жены накинулись на рыбу, она взяла с них клятву: никто никогда не должен больше упоминать Яру.

8

Ветеран

К тому времени, когда архипелаг остался позади, шторм превратился в кружащееся темное ядро, мчавшееся над океаном со скоростью девяносто миль в час. На его пути лежал клочок земли, спорное владение большой земной нации. Население состояло исключительно из военных и тех, кого им удалось захватить. Метеостанция вовремя подняла тревогу, самолеты по штормовому расписанию закрепили в ангарах, на взлетно-посадочной полосе не осталось ни одной машины. И тут ударил циклон.

В порту не было кораблей, а на дальней стороне острова основной удар стихии принял маленький рыбацкий порт. Сейчас его уже нет. Шесть больших грязно-белых пластиковых цистерн, прикованных к стене гавани, мерно поднимались и опускались на волнах. Каждая могла вместить двух белух, одну косатку или шесть дельфинов (хотя в этом случае в цистерне становилось тесно), но сейчас пять из них пустовали, ожидая временных постояльцев, предназначенных для экспорта. В шестом содержался недавно прибывший дельфин-афалина, накачанный лекарствами из-за многочисленных повреждений и не рассчитывавший прожить еще хотя бы один день.

На этом острове он был не единственным узником в плохом физическом и умственном состоянии, содержавшимся в одиночной камере, но единственным представителем китообразных. Шестнадцатилетний самец афалина получил ранения во время боевой операции, а его дрессировщик погиб. Дельфин родился на военной базе и показывал отличные результаты в программе подготовки военных дельфинов, так что решение о его лечении было не столько сентиментальным, сколько экономическим. Его обучение обошлось в сотни тысяч долларов, и единственным способом как-то компенсировать эти затраты была попытка возвращения животного на военную службу.

Дельфина, как фараона, доставили военному ветеринару в титановом саркофаге. Особь с такими ожогами ему еще не приходилось видеть. Он из милосердия ввел животному большую дозу фентанила, надеясь облегчить его уход в мир иной, и не потрудился навестить в день циклона. После смерти афалины он просто достанет из тела биочип и закроет дело. Останки пойдут на приманку для акул – единственное развлечение для населения военной базы. Несколько местных без особого любопытства посмотрели на ценное животное, прибывшее из Персидского залива на военном транспорте, и отметили жуткие ожоги, после которых люди, как правило, не выживают. На его контейнере стоял пятнадцатизначный буквенно-цифровой код ВМС и кличка – «Гугл».

Он родился на другом конце света, на военно-морской базе в Сан-Диего. Ему дали кличку Гугл, когда поняли, что он может найти все, о чем его попросят. Этот молодой дельфин обладал редкостным трудолюбием, необыкновенным умом, и тем, кто с ним работал, даже казалось, что иногда зверь старается подражать человеческой речи. Дельфин вырос и начал демонстрировать новые таланты. Он легко отличал типы игрушечных военных судов и называл их с помощью детских картинок и звуков. Он мог сопоставить акустическую вибрацию с направлением и даже мощностью двигателя корабля, сравнив запись звука с тем, что узнал во время выходов в океан, после которых неизменно возвращался на базу. Подобные образцы усовершенствованного биологического оружия, находившиеся в распоряжении ВМФ, всегда возвращались, стремясь в ту воду, к которой они привыкли с детства. Рядом с ними не было родичей, способных научить охоте или навыкам безопасности, поэтому родные бассейны, гарантировавшие пищу и защиту, физическую и эмоциональную, стали для них домом. Общение с другими особями не поощрялось; единственный, с кем мог контактировать боевой дельфин, был его дрессировщик. Для него Гугл был готов на все. А океан… океан был просто рабочим местом.

Гугл неизменно выполнял все поставленные задачи и всегда возвращался вовремя. Молодой дрессировщик очень гордился своим животным. Семьи у молодого человека не было, так что он считал военных с базы и Гугла своими братьями.

И только одну задачу Гугл никогда не выполнял. Ему ничего не стоило прикрепить маркер к гидрокостюму ныряльщика или к корпусу катера, но использовать против человека отравленный шип он категорически отказывался. Мог навесить на акваланг поплавок, заставлявший дайвера всплыть на поверхность, а вот прикрепить дополнительный груз, увлекавший пловца на дно, – это нет, ни за что. И удары хвостом, способные лишить человека сознания, он никогда не использовал. Он и в бассейне не хотел этого делать, даже ради достижения доминирующего положения среди собратьев. Дрессировщик правильно понял, что Гугл считал людей своими родичами и не хотел причинять им вред. Он даже гордился этой единственной погрешностью в работе своего подопечного. Он считал, что так дельфин проявляет любовь.

А сейчас Гугл висел на ремнях в белом пластиковом баке так, чтобы его воспаленное и перепачканное мазью дыхало находилось над водой. Массивное тело Гугла висело как мертвое. Там, в заливе, когда он возвращался с задания, единственный выживший из всей группы, большие пятна багрово-красной обожженной кожи отслаивались особенно сильно под нейлоновыми ремнями безопасности. Он плыл в горящем море и кричал, причем так настойчиво, что на корабле, с которого они ушли на задание, все-таки решили подобрать его. Корабль и сам нуждался в помощи, об этом красноречиво свидетельствовал крен на правый борт. А тут еще этот дельфин! Он же не должен был возвращаться. После завершения миссии живых оставлять не планировалось.

К счастью, сейчас разум Гугла свободно витал в опиоидных водах прошлого. Он возвращался на Базу, там его ждал молодой друг. Гугл нес ему маркеры, не замеченные другими боевыми дельфинами. Завидев наставника, Гугл неизменно чувствовал его радость, и в сердце дельфина рождалось ответное чувство. Дело не в еде, для Гугла намного дороже близость, возникавшая между ними, когда они смотрели в глаза друг другу. Правда, потом, когда Гугл остался один в своем секторе бассейна, глубоко изнутри поднималось какое-то странное горестное ощущение. Может, поэтому другие дельфины бьются головой о борта бассейнов? Может, они хотят рассказать, как затухает звук в воде, и уже невозможно определить, от чего он отра-зился? Хватит ли для этого слов их простого языка? Хотя дельфины изо всех сил старались понять, чего от них хотят люди, и на это уходили все их умственные способности, все-таки и свои чувства они передавали друг другу через воду. Чаще всего это были подавленность и безысходность. Наверное, поэтому Гугл так ждал каждое утро возвращения своего наставника. Он приходил, и смятение в сердце постепенно успокаивалось. Гугл даже не возражал против уколов в вену возле правого грудного плавника, ведь от них повышалось внимание, он становился более бдительным, целеустремленным и неутомимым. Если бы дельфины жили в своей естественной среде, они бы отдыхали днем. Но люди живут не так. Поэтому приходилось использовать стимуляторы. Зато после них дельфины отправлялись на работу счастливыми. Вот так и жил Гугл. И ему это нравилось.

* * *

Память ускользала, менялась; прошлое вдруг становилось страшным, даже уродливым, и это ощущение усиливалось с каждым ударом все еще бьющегося сердца. Действие фентанила прекращалось; обычный коктейль для подавления тревоги ему не принесли, и теперь он лучше чувствовал окружающее. Только оно не радовало. В порту разыгралась волна, тело Гугла мотало в контейнере, кожа терлась о стенки, и с нее сходила мазь от ожогов.

Наконец очередной удар волны вырвал Гугла из сновидений. Базы не стало, лицо наставника исчезло, никто не сделал очередного укола, а вокруг был грязный бак, который бился о бетонную стену. Яростные волны вырвали якорные цепи, бак завалился на бок. Гугл окунулся в воду и в панике вынырнул на поверхность, когда вода попала в дыхало. Он издал пронзительный визг, очищая его, а инстинкт приказал вдохнуть и нырнуть как раз в тот момент, когда остальные баки оторвало от стены гавани и бросило друг на друга. Ураганный ветер столкнул на них машину с причала, и баки рассыпались в стороны, а бак Гугла разбился. Крепления ремней вырвались из стенки.

Дельфин ударился животом, единственной непострадавшей частью тела, об илистое и замусоренное дно гавани, а затем отбойная волна потащила его за волнорезы над неровными краями валунов на глубину. Здесь было не легче. Волны сталкивались на выходе из гавани, и каждое такое столкновение взрывалось в нем болью. Ему попалось бревно, он оттолкнулся от него, всплыл и смог глотнуть воздуха. Вокруг царил ад. Но Гугла спасла тренировка. Первое заученное им правило гласило: при любом раскладе первым делом надо найти Базу. Место за его спиной Базой быть никак не могло, значит, она где-то там, впереди, среди бескрайних просторов его обычного рабочего места. Циклон сам подсказал ему дорогу, толкнув в определенном направлении. Он попытался плыть и чуть не задохнулся от боли. Но боль болью, а плыть надо.

Надо сделать работу.

Надо найти Базу.

9

Странники

Эа злилась на себя. Поначалу она глубоко погрузилась в запутанные переплетения Исповеди, ей даже нравилось, ведь это было ее обычное состояние, и другие в кои-то веки могли ее понять. Но теперь все выплеснули из себя плохое и снова стали добрыми и бодрыми, опять отправились тренироваться к Исходу. И на этом облегчение кончилось. Она сама виновата, поскольку решила присоединиться к тренирующимся. Посчитала, что один танцор ничего не изменит, уж очень хотелось хоть на мгновение забыть о своем маленьком болезненном «я» и стать частью чего-то большего, общего.

Угрюмо держась на самом краю группы сверстников, Эа иногда пыталась имитировать некоторые движения, да хоть бы самые простые, вроде шлепков хвостом по воде, но даже это у нее получалось плохо. Наверное, она тоже могла бы радоваться и смеяться, как они, но она не понимала, как можно получать удовольствие, готовясь к такому пугающему событию? Мать не раз говорила, что, если Эа попробует просто действовать так же, как все, результат ее удивит. Но вместо этого Эа удивила всех своим натужным хрюканьем, своей попыткой стать частью общего веселья. Только те, кто добился успеха, могут позволить себе посмеяться над собственными неудачами. Но не Эа. В конце концов, после ряда неловких попыток, она развернулась и уплыла.

К обрыву ей не хотелось, там тренировались более уверенные в себе дельфины. Чем ближе к закату, тем больше шансов привлечь ненасытное внимание Оседлых – соседей-акул, чьи повадки хорошо известны. Лонги относились к ним с опаской, и не безосновательно, но привычки их изучили давно. А вот дальше в открытом океане обитали Бродяги, пугавшие Лонги на долгом пути изгнания из родных мест. В танце Исхода этим эпизодам соответствуют отчаянные прыжки.

Эа смотрела, как группа ее сверстников подплыла к краю обрыва, сделала круг и вернулась. Время позднее, лучше поостеречься. Она слышала, как они перещелкиваются о том, чтобы завтра как следует повторить первую часть ритуала. Никто никогда не репетировал всю последовательность, иначе как стае ощутить настоящий катарсис, наступающий после демонстрации ужаса того путешествия? Только в этом случае мощные беспорядочные прыжки и падения будут похожи на правду и только так они смогут по-настоящему выразить благодарность за то, что выжили.

Эа отплыла к детской зоне, якобы для того, чтобы помочь малышам. На самом деле она надеялась найти среди детенышей такого же, как она, замкнутого и напуганного событиями в лагуне. Если найдет, обязательно утешит, а если он окажется не таким маленьким, может, даже возьмет его с собой в гости к муренам. Возможно, подарит свою губку, которую использует, чтобы защищать нос, пока роет песок в поисках рыбы. Она хотела поделиться с кем-нибудь, отдать что-то свое, доставить радость кому-нибудь, но детская зона оказалась пуста. Дельфинята играли неподалеку, а Эа была совсем одна. До нее долетел голос матери, она весело и заботливо старалась помочь другим освоить сложные моменты танца.

Эа стремительно пересекла лагуну, наращивая скорость, лишь бы не думать о ритуале, не чувствовать свою ущербность. Внизу ярко полыхали красные актинии. Они в последнее время заметно размножились вдоль протоки, ведущей к обрыву. Она и не помнила, чтобы их было здесь столько. Возле актиний расстилалось причудливое черное кружево из тонконогих черных морских звезд, недавно появившихся в лагуне. Должно быть, их принес прилив, и теперь они пытались спастись, пока актинии не пожрали их заживо.

Эа спустилась поближе к дну. У красных актиний как раз наступал период размножения, и они меняли рацион. Она подумала, что расскажет об этом матери, но в этот момент ощутила на коже легкое покалывание, словно ее небольно ужалили. Но почти сразу ощущение распространилось на все тело, так что теперь она чувствовала каждый плавник, каждую мышцу. Пожалуй, новое чувство можно было назвать даже приятным, раньше Эа не обращала внимания на то, как она движется. Она изогнулась, чтобы заставить работать новую группу мышц, оставила актинии и поплыла дальше по протоке. Прилив приятно волновал кожу, ветерок поглаживал кромки дыхала. На поверхности она совсем притормозила, позволив золотому мерцанию бескрайних просторов увлекать ее вперед. Она любила это время заката, когда дневные существа спешили в безопасные укрытия, а ночные только просыпались.

Эа расслышала дальний всплеск – нет, серию всплесков. Какое-то средоточие силы двигалось в воде, и ее отголоски Эа чувствовала всей кожей. Волнение прокатилось по всему телу Эа. Она поняла, что это не дельфины, не какие-то родичи, не акулы. Другая стая быстро приближалась к родным водам Лонги, но существа, составлявшие стаю, похоже, очень сильные. Эа вгляделась. Волна необычного света рождалась множеством тел, поднимавшихся к поверхности на огромных треугольных крыльях. Верхняя поверхность крыльев оставалась темной, а нижняя ярко светилась. Теперь всплески стали отчетливее, а потом они превратились в сплошной мчащийся звук. Эа заворожило чудо сверкающих крыльев. Существа подобно птицам пролетали над поверхностью воды и падали обратно в океан. Это могла быть только знаменитая миграция гигантских морских дьяволов[9], океанских великанов, о которых Эа слышала от стариков Лонги. Никто из ее сверстников никогда их не видел, а многие даже не верили в их существование.

Изумленная Эа смотрела во все глаза, даже не подозревая, что зависла в самом конце протоки, прямо над обрывом. Путь скатов лежал мимо лагуны, и Эа едва не окликнула чудесных летящих рыб, но волнение позволило ей только пискнуть собственное имя, и тут же отозвалась мать.

– Стой, Эа, не бойся, мы идем!

Огромные скаты помнили те времена, когда океан населяли многочисленные дельфины – пятнистые, полосатые и Лонги в том числе, – и все они жили в родных водах в мире и согласии. Это было очень давно, в древности, и вот манты, проходя мимо, вновь слали извечный привет лагуне и ее обитателям. Толпа Лонги глазела на невиданное зрелище. Их потрясали не только колоссальные размеры тел скатов, не только то, как свободно они пролетали над лагуной, изредка покидая воду и поднимаясь в воздух, но и невероятное количество этих удивительных созданий. Все молодые охотники в стае Лонги знали, что увидеть мант – значит попасть под действие чар, способных увлечь за собой от родных вод и коварно бросить где-нибудь в океане, откуда уже невозможно вернуться домой. Но сейчас они не чувствовали никакой опасности, и стая успокоилась. А дальше и вовсе произошло странное: сердца Лонги постепенно настроились на ритм мерных взмахов огромных плавников-крыльев морских дьяволов.

Эа чуть не взвизгнула от восторга, когда догадалась: скаты – родственники не только акулам и другим морским исполинам, но и птицам. Они объединили в своей природе обе стихии – воду и воздух, а этот проход над домом Лонги следовало считать истинным благословением. Каждый охотник втайне хотел встретить их. Даже здесь, в домашних водах, изредка они снились кому-то из Лонги, и тогда с ним во сне происходило чудесное превращение: его энергетика обретала более высокие вибрации по сравнению с обычными, соседи это чувствовали и на следующий день стремились устроиться спать поближе к сновидцу. Старейшины знали, что манты способны одним своим присутствием дарить некоторым дельфинам сверхсознание, раскрывать глубинные возможности психики, и если такое происходило, стая обязана защищать счастливца и заботиться о нем до тех пор, пока его способности не придут в соответствие с общим уровнем сознания стаи. Впрочем, такие дельфины редко становились обычными членами стаи. Они продолжали открывать в себе нечто новое: либо осваивали новые звуковые диапазоны, либо новые приемы охоты, либо изобретали невиданные еще прыжки и вращения. Иногда проходило немало времени, пока такой отмеченный печатью необычности дельфин возвращался к норме. Именно поэтому их предпочитали не брать на общую охоту.

Лонги любили скатов еще и за то, что те в свое время помогли им завершить долгий трудный путь по океану, научив обходить миграционные пути белых акул, которых измученное племя боялось и которым поклонялось. Племя помнило, как во время их трудного странствия однажды появилась колоссальная Белая Богиня, завораживающая своей грозной красотой, и потребовала от несчастных Лонги жертвенную дань.

Это тоже было частью Исхода, и Эа дернулась в воде, когда ужасный образ всплыл в ее сознании. Но почти сразу она почувствовала ободряющий толчок матери – ее настоящей матери из плоти и крови. Сознание Эа прояснилось; она наконец поняла, что произошло. Еще один момент ритуала Исхода, а именно та его часть, в которой герою-одиночке предстояло покинуть племя и добровольно принести себя в жертву Белой Богине ради спасения остальных. Вот уж к чему Эа совсем не стремилась: к тому, чтобы взять на себя роль такого персонажа.

Их с материю подталкивали вперед возбужденные Лонги, постепенно стряхнувшие с себя магическое воздействие огромной стаи мант. Вместе со всеми Эа с мамой двинулись через протоку в океан. Они хотели приветствовать скатов на их долгом пути. Этот визит в священный месяц перед Нерестовой Луной служил доказательством того, что все будет хорошо. Облегчение и радость то и дело вырывались из дыхал восторженным свистом. Как раз в это время манты, как по команде, взмыли в воздух. Заходящее солнце окрасило темные поверхности крыльев-плавников вечерним золотом, а затем головная манта красиво вошла в воду, и за ней последовали остальные. На мгновение Лонги почувствовали разочарование – крылатые боги ушли так скоро…

Нет, они не ушли. Стая мант величественно развернулась и описала круг над домашними водами Лонги. Эа была впереди, не в силах издать ни звука из-за глубокой радости, затопившей сердце. Солнце отразилось от спин скатов, создав каскад световой ряби и породив гигантский круговорот плавной яркой энергии. Лонги против воли потянулись к ним, старейшины вышли вперед, чтобы сдержать переставших контролировать себя Лонги, защищая их разум. Эа так остро чувствовала мант; они были такими прекрасными, их плавное скольжение окатывало ее волнами блаженства.

Внезапно ее слух перестроился. Похрюкивание и визги сородичей словно отсекло от нее, и на миг океан зазвучал в каждой клеточке ее тела. Перед ее глазами остались только светлые плавники-крылья, их добрые мудрые глаза. Пристальные взгляды скрестились на ней.

Эа не слышала, как соседи криками призывали ее остановиться, она даже не понимала, что выплыла за строй старейшин. Она вовсе не собиралась нырять, а потом всплывать в центре большого круга скатов, и все же она там оказалась.

Мудрые, добрые манты заинтересованно смотрели на Эа; они окружили ее и, видимо, взяли под контроль ее сознание. Пульс Эа замедлился, расход кислорода стал минимальным. Она теперь легко различала среди скатов самцов и самок, хотя в каждой особи, казалось, было скрыто несколько разных личностей. Перед ней мелькали белые плечи с черными полосами, похожими на эполеты. Сплошной круговорот гладких скользящих крыльев, черно-белых, бело-черных. Она уловила какой-то рефрен и в тот же миг поняла: это сообщение.

С горящими легкими Эа рванулась к поверхности за воздухом. Под ней струилась бесконечная лента улетающих мант. Она задыхалась, ничего не видела перед собой и только чувствовала мать рядом. Вода ощутимо шлепнула Эа. Те, кто понял, что произошло, быстро отгородили молодую дельфиниху от любопытных глаз. Сейчас важно было помочь ей оставаться на поверхности. Она все еще думала о скатах, но постепенно стала осознавать воду вокруг и поняла, что ее бережно ведут обратно в протоку к лагуне. И тут она поняла смысл сообщения.

«Тихо! Подожди», – передала ей мать, покачиваясь рядом на волнах. У нее был такой голос, которым обычно говорят с едва родившимся несмышленышем. «Подожди, любовь моя, пока не говори ничего».

Мать вела дочь в детскую зону. Эа поняла это по изменению окружающей воды. Она все еще ничего не видела и почти не слышала. Материнский плавник ласково прошелся по ней и уложил ее, уже большую девочку, под бок матери, словно перед кормлением. Эа дышала, но не двигалась. Она не хотела возвращаться в сознание, потому что не хотела вспоминать послание, переданное морскими дьяволами. Ей хотелось навсегда остаться в этом медленно кружащемся блаженстве, пока в голове, резче, чем любой щелчок, не вспыхнула невозможная команда:

ВЫРВИСЬ ЗА ПРЕДЕЛ.

Эа прекрасно понимала, что говорить об этом кому бы то ни было не стоит. Даже матери. Хотя Лонги учили малышей, что любые секреты, любая ложь подобны яду, и стая должна держать себя в чистоте, избавляясь от подобного. Но Эа от рождения была не такой, как все. Этот яд будет пока при ней.

10

Падение

В грезах об энергии скатов Эа проспала всю ночную охоту. Мать оставалась рядом с ней до рассвета, стараясь успокоить дыхание дочери и вслушиваясь в незнакомые ритмы ее мозга. Она заметила и кое-что еще, уже на уровне физических изменений, но пока она не поест и не восстановит силы, помочь Эа справиться с этим не было никакой возможности. Когда из океана вернулись первые матери, спешившие накормить своих малышей, мать Эа все же решилась отправиться добывать пропитание для себя и своего ребенка.

А Эа продолжала спать. Ее красивое тело мягко колыхалось вместе с волнами, бессознательно удерживая дыхало над водой. Телята были просто зачарованы этой крупной почти взрослой самкой, почему-то спящей среди них. Они плавали и кувыркались вокруг, надеясь, что она проснется. Всю стаю потрясло случившееся с Эа, и, проснувшись, она даже нашла рядом с собой кое-какие подношения. Кто-то оставил поблизости плавающую губку, а кто-то – даже ярко-зеленый пояс из морских водорослей, очень популярный в последнее время в играх молодежи. Пояс медленно колыхался на белом песке дна лагуны в колеблющейся тени Эа.

Наконец, уже среди дня, она проснулась полностью и с удивлением обнаружила себя в детской зоне. Она долго не могла вспомнить, как здесь оказалась. А потом ее позвали издалека. О! Скаты! Она вспомнила случившееся с ней, но не могла понять, когда это было. В животе пусто, но голода она не ощущала. Она припомнила, как старики говорили, будто лонги, увидевший мант, должен возглавить охоту, и рассмеялась.

«Да уж, это явно не про тебя, – послышался рядом тонкий ехидный голосок. – Тебя только пусти вперед, вся стая голодать будет. Привет, медузы, привет, личинки! Привет, истощение!»

Эа с плеском развернулась. Нет, никто из малышни ничего не говорил, наоборот, они отшатнулись подальше.

«Нет, ближе!» – пропищал неизвестный голос.

Эа почувствовала что-то с правой стороны головы, между глазом и слуховым отверстием. Там что-то стягивало кожу, и ей хотелось избавиться от этой помехи. И тут Эа поняла, что это. К ней присосался обычный прилипало[10].

«Разве это не начало прекрасной дружбы?» – сказал он.

Эа взвизгнула от отвращения и начала трястись из стороны в сторону, пока у нее не закружилась голова, а вода вокруг не забурлила. Она потерлась мордой о песчаное дно, пытаясь отодрать неожиданное приобретение. Со всех сторон лагуны матери спешили посмотреть, что за переполох в детской зоне, – и увидели Эа, беснующуюся так, словно на нее напал невидимый враг. Подплыла мать.

«Грязный паразит!» – Эа взвыла, тело наполнилось кортизолом и адреналином.

«Ой!» – Прилипало переместился под горло. Острая присоска вонзилась в мягкую кожу, и прилипало прижался сильнее.

– Предпочитаю, чтобы меня называли «комменсал»[11], а не «паразит», но об этом мы поговорим попозже. Времени у нас будет достаточно. Ну, или мама тебе расскажет.

Эа в ужасе посмотрела на мать. Лонги считали прилипало самой отвратительной рыбой в океане.

– Ну и пожалуйста, – сказал прилипало. – Я приму это как комплимент.

– ПОМОЛЧИ! – мать Эа рявкнула на прилипалу на древнем пелагиальском.

– Хороший ход, – пробормотал прилипало. – Ну и ладно, могли бы проявить капельку уважения… Я просто поживу тут с вами, ничего страшного. И нечего пытаться освободиться от меня.

Эа брыкалась и визжала, но в ответ прилипало только сильнее присасывался к ней, да еще противно хихикал.

– Фу! Эта унылая старушка думает, что я дурак. Эй, Эа! Да успокойся ты!

У чистого и доброго народа Лонги ничто не вызывало большего отвращения, чем это существо, издевающееся над лучшим танцором стаи и привязавшееся к прекрасной Эа. Может, Эа и трудный ребенок, но такого «украшения» не заслуживает никто.

– Эй, осади, старушка, – внезапно холодным голосом произнесла ремора, обращаясь к матери Эа. – Я смотрю, ты подбираешься поближе. Ишь, хитрюга! Думаешь попробовать какие-нибудь трюки? Угадай, кому от этого хуже будет?

Эа неуклюже вылетела из воды, когда прилипало куснул ее, чтобы подкрепить свои слова. Казалось, звук исходит из челюсти Эа, словно она стала чревовещателем, одержимым злым духом.

– О, еще комплименты, – бормотал прилипало. – У нас получается вполне приличное общение; глядишь, мы еще подружимся. Обычно на это уходит больше времени… Эй, да остановись же ты! Послушай, а то я тебя снова укушу.

Эа дрожала. В глазах ее плескался ужас, но все-таки она остановилась. Хотела она того или нет, но сознание все время фиксировалось на коже под челюстью, куда приклеился паразит. И еще хвостом помахивал! От этого Эа едва не вывернуло наизнанку.

– А ну, прекрати! – Прилипало ударил ее хвостом. – И перестань паниковать. Я, между прочим, многому мог бы тебя научить. Мы, прилипалы, вообще-то умные и вполне себе умеренные в еде, так что впору отпраздновать наш союз. Эй, Эа, ты вообще меня слушаешь? Между прочим, можно было бы и поесть. И еще хорошо бы облегчиться. Давай, поторапливайся.

– Я тебя очень прошу. – Мать Эа проплыла под дочерью, подставив реморе белое брюхо.

Но прилипало только затрясся от смеха.

– Пошла вон! Эа, скажи ей, чтобы убиралась. Разве что она еще больше сумасшедшая, чем ты?.. Ну, это вряд ли. Так что эта старая властная самка мне без надобности. Не волнуйся, я тебя не покину.

– Я? Сумасшедшая? – Эа потрясли слова дрянной рыбы.

– А то! Можешь прикидываться честной, сколько хочешь, но я-то вижу: в тебе полно подлости, зависти, всяких капризов, а иначе стал бы я тебя выбирать! Ты слабая, ты беззащитная и ты смешная. А если бы ты позволила себе уйти, было бы еще лучше. Подожди, ты же так и сделала! Так мы и познакомились!

– Прости меня, – жалобно щелкнула Эа матери.

Ее ужасно смущало то, что рыба говорила вслух. Горький стыд за то, что она принесла стае столько неприятностей, лишил ее способности думать. И перед мамой было неудобно.

– Подумаешь! – фыркнул прилипало. – Им всем тут невредно встряхнуться. Живут в глуши, гостей не видать, поди, уже спятили со скуки. Тебе крупно повезло, что я пришел, верно? Отпразднуйте, потому что…

– ЗАМОЛЧИ! ОТВАЛИ! – Эа выскочила из воды, насколько могла.

Здесь, в детской зоне, было мелко, особо не разгонишься. Она снова попыталась стряхнуть с себя ненавистную тварь, но ей опять не удалось. Ей недоставало гибкости, чтобы ухватить паразита зубами, а тот и не думал беспокоиться.

Мучение не кончалось. Прилипало вернулся на место под ухом Эа.

– М-да, пожалуй, пора, – каким-то совершенно другим тоном проговорил прилипало. – Мы, знаешь, такие разносторонние… – И, к ужасу Эа, гадкая рыба испражнилась. Прямо здесь, в детской!

Ни секунды не размышляя, Эа кинулась вон из детской, чтобы уберечь ее от дальнейшего осквернения, в лагуну, к протоке, но мать остановила ее.

– Знаешь, меня это начинает раздражать, – прошипел прилипало. – То ей небезопасно, то еще что-нибудь! Твоя мать меня достала! Подожди-ка…

Эа ощутила последние сокращения его перистальтики, завершающие процесс опорожнения желудка. Они с матерью инстинктивно отшатнулись от загаженного места.

– Хочешь ей подражать? – сварливо проговорил прилипало. – Ну, так она здесь больше не командует, верно? Если у тебя появятся еще какие-нибудь идеи, имей в виду: твоя жизнь теперь и моя тоже. Мне важно, чтобы ты это поняла.

Эа умоляюще посмотрела на мать. Та помолчала, а потом заговорила так громко, чтобы ее слышал весь народ Лонги, толпившийся неподалеку.

– Если оторвать прилипало, останется незаживающая рана.

– Угадайте, что тогда будет? – злорадно запищал слегка взволнованный ремора. – Привет, Оседлые! Привет, Бродяги! Здравствуй, Белая Богиня! Все сбегутся на твою кровь. Эх вы, глупые Лонги!

– ЗАТКНИСЬ! – мать Эа испустила короткий звуковой импульс, целясь точно в прилипало. Сила импульса была как раз такой, чтобы оглушить тварь, не причинив особого вреда Эа, хотя дочь все равно почувствовала его последствия на своей челюсти. Ни один Лонги никогда не пользовался этим диапазоном голоса против соседа, но они никогда и не богохульствовали, поминая акульих богов.

– Прилипало должен уйти сам, – продолжала мать Эа, – по своей воле. Или сдохнуть, но своей смертью.

– Вот же зануда, – прохрипела рыба; после звукового удара в голосе ее уже не слышалось прежнего пренебрежения. – Я тебя предупреждаю, если ты еще раз попробуешь меня ударить, я твоей дочке глаза выцарапаю. Ты уж мне поверь…

– Пожалуйста, не бей ее больше. – Эа так испугалась ярости матери, что готова была просить даже за прилипало. И мать сразу успокоилась, ощутив испуг дочери.

– Хорошая работа, Эа. Теперь ты главная, не слушай, что они болтают обо мне. Какая же вечеринка без плохих парней? Хоть один-то должен быть, тогда команда будет полной. Я на самом деле тебе благодарен за то, что ты избавила меня от этих благочестивых старых мант – ну их всех с ихними молитвами и постами! Веришь ли, я понять не мог, от чего мне хуже – от скуки или от голода. И никакого общения, прикинь? Просто машут плавниками без толку. Я даже не уверен, что они знают, куда идут.

– Ты был с мантами?! – искренне удивилась Эа.

– Ну а как бы мы еще познакомились? – Прилипало защелкал, подражая речи Лонги, а потом начал напевать какую-то глупую песенку, чем вызвал у Эа новый приступ ярости.

Ремора мгновенно уловила перемену ее настроения.

– Давай не будем ссориться, – примирительно сказала она. – Иди, пожалуйста, поешь чего-нибудь, чтобы ты покакала, а я поел. Ты уж извини, что я так выражаюсь. Знаю, вы тут все добренькие, чистенькие и немножко слишком брезгливые. А то давай пойдем в детскую зону. У телят какашки не такие вкусные, но я проголодался.

Эа вспомнила величественный хоровод мант. Они чистые и святые, но они несли на себе прилипало. Если бы она не была такой смелой и глупой…

Мать тут же сказала в утешение:

– Тише, тише, девочка. Скаты зовут только сильных. У тебя просто не было выбора. А прилипалы… да, они есть даже у мант.

– Давай, давай, – тут же подначил прилипало, – рассказывай свои сказки! А то давай позовем акулу, а? Вот было бы весело! Ой, что это было? Что ты сделала?

Эа ничего не делала, зато безошибочно ощутила, как мать перешла на внутриутробный диапазон, который использовала, когда Эа еще только собиралась родиться, но уже полностью сознавала окружающее. Она услышала маму на глубинном уровне.

– Скаты звали тебя, – беззвучно сказала мать Эа, – потому что хотели тебе что-то сказать. Что это было?

– Нет! Я пошла к ним по глупости! – Эа шарахнулась от матери. Прилипало что-то взволнованно кудахтал у нее за ухом.

Эа подплыла к стене мурен и увидела, что они покачивались, наполовину высунувшись из своих нор, словно дожидались именно ее. От трех десятков змеиных тел расходились горизонтальные волны, а их горящие глазки неотрывно следили за ней, пока она подплывала. Со своим паразитом Эа чувствовала себя уродливее самой худшей из них. Она не знала, будут ли мурены есть прилипало, но предложить стоило. Она рискнет, даже если дело кончится глубокой раной. Но мурены только глазели.

– О! Гормональный всплеск! – заорал прилипало прямо ей в ухо. – Замечательно! Кортизол, адреналин, вау! Ты у меня прелесть, особенно когда расстроена. – Рыба шлепнула ее хвостом. – А-а, муреночки! Вы меня не ешьте, – в притворном ужасе заверещала она. А потом добавила совсем другим, зловещим голосом: – Мурены меня не тронут, я с ними по-акульи поговорю. Я умею. А кто захочет иметь дело с акулой? Да, я в курсе твоих планов. Ты уж извини, но тут облом. Твои уродливые друзья не станут меня есть. Я непопулярен, и в этом есть свои преимущества. Ты не забыла про кормежку? Надеюсь, ты отправишься сегодня на охоту? Ну, ты же не будешь дуться на меня вечно? Давай же, накакай мне обед.

– Ты отвратителен, – с чувством сказала Эа, разочарованная тем, что ее план провалился. – Не стану охотиться, пока ты от меня не отлипнешь.

В ответ прилипало больно впился в ее морду.

– Ты, тварь китообразная, – холодно сказал он. – Ты кем себя возомнила? У тебя полно дурных привычек, и не думай, что про них никто не узнает. Все вы одинаковые. Хватит болтать глупости. Конечно, ты пойдешь на охоту. Тебе надо поесть. А я, так и быть, подожду. – Ремора затряслась от смеха. – Кстати. А что тебе сказали манты? У меня голова от них закружилась, и я не расслышал, но сигнал был, это я точно помню. Давай, делись секретом. Эй, а ну-ка пошел вон! Нечего меня пугать! – это прилипало говорил большой черной мурене, выплывшей из норы и пристально разглядывающей злыми желтыми глазами паразита.

Эа еще никогда не видела своего любимца в полный рост и, несмотря на пренебрежительный тон, заметила, что прилипале сильно не по себе в его присутствии. Мурена медленно открыла пасть, обнажив второй набор зубов. Эа осмелилась взглянуть ему в глаза, и черный угорь беззвучно зашипел глубоко в ее сознании:

– Храни свой секрет.

Эа удовлетворенно отвернулась. Мурены действительно были умны и опытны. Просто до сих пор они не хотели с ней говорить.

– Пойдем, – сказала она прилипале. – Она покинула стену мурен и поплыла по поверхности к протоке, где Лонги устроили туалет. Был отлив. Дельфины занимались своими делами, но, завидев Эа, сочувственно пощелкали и уплыли, извинившись. Эа не скрывала своего унижения, она высоко держала голову над водой, пока прилипало насыщался фекалиями.

«Храни свой секрет». Итак, мурены знали, что манты посещали лагуну. Эа думала о том, что еще они могли знать и почему Лонги никогда не общались с муренами. Наверное, и другие существа что-то знали, не могут же Лонги знать все. Она почувствовала, как прилипало пытается влезть к ней в сознание, и отключила мысли, сосредоточившись на том, что происходило с ней сейчас. А что происходило? Она плавает в туалете с присосавшимся к лицу паразитом. Надо избавляться от него, чего бы ей это ни стоило. Тут ей пришла в голову мысль.

– Ты никогда этого не сделаешь, – хрипло прокомментировал прилипало, продолжая жевать. – Ты даже два раза повернуться не можешь.

Прыжок с двойным поворотом Эа делала не раз. Она хотела возразить, но предпочла промолчать. Чем меньше будет знать эта мерзкая тварь, тем больше у нее преимуществ. Вот наконец настоящая причина участвовать в ритуале Исхода. Она подождет и найдет момент.

11

Remora Remora

– Знаешь, милая, если хочешь морить себя голодом, пожалуйста. Только наказываешь ты прежде всего себя. Ты вторую ночь отказываешься выходить на охоту! Интересно, что по этому поводу думает стая? Такая сильная охотница могла бы и помочь. Не волнуйся, я тебя отмажу. А что? Хороший момент, чтобы обсудить кое-какие идеи. Я уже говорил, «паразит» – это неправильное слово. Мы, прилипалы, известные космополиты, но главная наша суть в том, что мы комменсалы, то есть «сотрапезники». А это значит, что выгоду получают обе стороны. Но пока ты не допустишь меня в свою жизнь, пользы от нашего союза тебе не будет. Я побуду с тобой, во всяком случае, пока не найду кого-нибудь получше. Я тебе заранее благодарен за понимание. Только не думай, что тебе удастся что-нибудь утаить от меня. Я за тобой слежу. Рано или поздно ты мне все расскажешь. Тебе же лучше. Почувствуешь облегчение, точно. Ты молодая, и у нас с тобой все сложится замечательно. Особенно теперь, когда ты уйдешь от своей властолюбивой мамаши. Я буду думать, а ты – делать.

Итак, ты у меня первое млекопитающее, так что давай проясним некоторые вещи. Хочу, чтобы ты поняла, ты и весь твой народ. Я же знаю, вы увлекаетесь всеми этими родственными связями, так вот: когда один из нас поселяется на вас, это честь. Да, именно честь. Потому что мы принимаем вас в свое общество. Все, чего мы хотим от вас, это неспешные прогулки и обед вовремя, причем нам годятся любые объедки, даже отходы вашей жизнедеятельности. Зато мы будем ценить все ваши тайные постыдные мысли и неприятные привычки! Мы принимаем вас целиком, нам все нравится, чем чуднее, тем лучше. На свете очень мало такого, чего мы не сможем переварить. И не думай ты о том, как это воспримет стая, нечего забивать голову подобными глупостями. Для меня ты – всё. Между прочим, я в любой момент дам тебе совет насчет питания и здоровья, потому что мы ближе к вам, чем кто бы то ни было. Я не позволю тебе болеть и всегда помогу, если что.

А еще я могу дать совет по части отношений. Твое тело не лжет, и скоро я смогу точно узнать, что ты чувствуешь и кто тебе нравится. Такой обязательно появится. Чувства будут потихоньку зарождаться у тебя в голове, пока ты спишь. Да знаю я, что вы спите не совсем, то и дело переключаетесь с одного полушария на другое. Не пойму, зачем вам это нужно. Если бы это было полезно, все бы так делали. А больше никто так не делает. Мы, прилипалы, знаем. Мы заботимся о наших хозяевах. Но в этом мире на благодарность рассчитывать не приходится.

Надеюсь, со временем ты научишься меня ценить, а твой народ перестанет думать, что вы – альфа и омега океана. Настоящее начало – это как раз признание своего комменсала. И не беспокойся, я послежу за твоим языком. Вы, млекопитающие, иногда теряете уверенность, а мы нет, мы просто держимся крепче. Нас еще будут уважать. Мы такой же древний народ, как и вы. Ну и что, что у нас нет исконной родины, что мы не шатаемся туда-сюда на нерест, – это еще не значит, что у нас нет никакой культуры. Ты еще удивишься, когда познакомишься с ней. Для вас мы все на одно лицо, а это вовсе не так. Вы небось тоже думаете, что любой кальмар или рыбешка, которую вы заглатываете, ничем не отличается от остальных? Я бы тебе рассказал, только ты слушать не захочешь. Ты такая же жестокая, как и все остальные. Да ладно, я тебя не осуждаю.

Мы – комменсалы. А для комменсала главное – язык. Думаешь, я просто болтаю? А вот и нет. Я тебя учу! Будь вы не такими закрытыми, могли бы у нас поучиться. А еще мы нерестимся на ходу, никто не станет рисковать всем ради совокупления, вот еще, глупость какая! Какой смысл все время торчать в одной компании, время от времени занимаясь утомительно вежливым сексом. Вот посмотри на акул! Конечно, эти шрамы на самках выглядят не очень эстетично, зато как весело у них это происходит! А у вас? Тьфу! Вам бы все поглаживать да бормотать. И вообще ты еще жизни не знаешь.

Другие нам завидуют, потому что для нас жизнь – сплошное развлечение: то один хозяин, то другой. Разнообразие нужно. Некоторые из нас хвастались, что им довелось покататься на самых крутых хищниках, вы их называете Оседлыми или Бродягами. Эх, мне бы акулу! Я и с мантами пошел только потому, что они родственники. Не веришь, ну и не верь. Учись на моих ошибках!

В любом случае хорошие отношения – это залог стабильности. Если ты застряла, постарайся извлечь из этого максимум пользы. Думаешь, мы прагматики? А вот и нет. Мы – романтики. Мы всегда ищем идеального хозяина, такого, который удовлетворит все наши потребности и подарит нам незабываемое путешествие. Да, нам нужна еда, так что всякие голодающие – не для нас. И чтобы поменьше этих стонов, как у некоторых ваших китообразных родственников. Да, возьмем китов. Им обязательно надо быть несчастными, другого они не признают. Казалось бы, что может быть лучше хорошей компании, когда тебе предстоит долгий путь? А им вроде как и неинтересно. Узко мыслят, это я тебе говорю!

Я скучаю по своим друзьям! Эй, комменсалы, вы где? Я хочу быть с теми, кто гордится нашим образом жизни. Я хочу поговорить с кем-то, у кого есть амбиции, кто не постесняется в один прекрасный день подружиться с акулой. Ты можешь это представить? Наверное, можешь, но ты как-то странно реагируешь – хорошо, хорошо, не буду про акул.

Ты просто нечто, Эа, мне так легко работать с твоей головой! А манта всегда от меня закрывалась. Никакого смирения. У нее, видите ли, собственный мир! Так что при случае напомни мне держаться подальше от этих крыльев, это не по мне. Я хотел отправиться куда-нибудь подальше, и вот что получил! Это все моя молодость. С нами, прилипалами, всегда так, нет бы посидеть на месте, а мы хотим перемен.

У меня все было здорово: большой здоровый хозяин, большая стая, а значит, хорошее социальное обеспечение. Есть с кем поговорить, размножаешься на ходу, сидишь на вершине пищевой цепи, а это полезно для самооценки, но потом… становится скучно. Ужасно, но такова правда. У тебя хороший рацион, разнообразные пейзажи, роскошные путешествия на больших крыльях и все такое – а ты смотришь по сторонам, на других хозяев. Начинаешь думать: а не могу ли я сделать свою жизнь получше? Неужто вот эта моя рыба – на всю жизнь? Не ошибся ли я, присосавшись к этому хозяину? Неужто это мой рацион до самой смерти? Неужели мне никогда не попадется кто-нибудь новый и мне не удастся испытать новых острых ощущений от купания в чужих экскрементах? Э-э, ну я не совсем это имел в виду… В общем, внешность обманчива. Думаешь: вот замечательный объект, а у него слишком мало жизненных сил, и в конце концов он оказывается в самом хвосте. А не связывайся с неудачниками. Знаешь, сильного хозяина выбрать непросто.

Вот, я подхожу к главному. Когда манты приняли тебя в середину круга и начали кружить над тобой, как стая барракуд над жертвой, я было подумал, что ты ошиблась, но их альфа-самец был от тебя в восторге, а мы, прилипалы, кое-что слышали о прядильщиках, ну, о Лонги, как вы себя зовете. Мысль показалась мне заманчивой: ну, все эти беспорядочные половые связи, много спермы, есть чем перекусить, всякие прыжки и прочие понты на ходу, хорошие охотники, острые ощущения – чем плохо? Вот я и перепрыгнул перед этим чудным звуком, а ты просто крутилась в середине. Ты даже не вздрогнула от моей присоски. Ты вообще очень восприимчива, значит, у нас будут прекрасные отношения. Сейчас, погоди, еще одно скажу, а после дам тебе поспать. Твоя мать права. Если меня откусить, крови будет много. Это просто так, дружеское предупреждение. Спи себе.

12

Цена

Эа застала ремору врасплох, промчавшись через лагуну при ярком солнечном свете и бросаясь из стороны в сторону. Пусть все думают, что она все еще пытается услышать музыку океана, пусть ее жалеют – у нее одна забота – избавиться от этого безобразия! Но как бы Эа ни прыгала и ни падала в воду, прилипало держался крепко, впившись в защищенное от ударов место под ее правым грудным плавником. Гнев Эа заставил подлую тварь замолчать, но когда Эа устала и сбавила скорость, паразит перебрался на обычное место на макушке да еще шлепнул Эа хвостом прямо по чувствительному дыхалу, заставив дельфиниху взвизгнуть от боли.

– Поосторожнее, – проворчал прилипало, придя в себя после прыжков и ударов об воду, – а то я насру тебе прямо в дыхало. Как тебе это понравится?

От такой ужасной перспективы Эа застыла, ощущая легкие сотрясения рыбы, – тварь смеялась!

– Кальмар, – прошептал голос в ее голове. – Пари держу, ты голодна. Представляешь, большие толстые креветки с вкусными голубыми хвостами! Я знаю, ты такое любишь. А потом наконец займешься сексом, а я переключусь на…

– Замолчи! – Эа взлетела в воздух, проделав извилистую петлю и рухнув в воду спиной.

Рывок скрыл от нее завершение отвратительной мысли. Народ старался не оглядываться, только замирал ненадолго и продолжал заниматься своими делами после охоты, как будто ничего не происходило. Как они могут?! Все изменилось! Эа приводило в ярость то, что ее оставили наедине с этой проблемой, пусть даже она сама навлекла на себя беду. Хорошо поохотившись, дельфины погружались в полуденный сон.

Эа настроилась на неторопливую болтовню, на знакомые дружелюбные звуки, предшествующие сну. Во сне дельфины уязвимы, поэтому каждого малыша учат чередовать во сне работу полушарий мозга, чтобы одна часть отдыхала вместе с одним глазом, а другая осознавала окружающее. Эа подумала, что перед тем как заснуть, прилипало крепче прижимает свою присоску, а затем, кажется, полностью отключается. Вокруг не было других прилипал, не было возможности понаблюдать за ними.

– Вот-вот, ты права, – сокрушенно проговорил паразит. – Я проголодался, да и ты, наверное, тоже. Впрочем, это неважно, главное, что я голоден.

Кончался отлив. Эа прошла по протоке. Ремора, уже успевшая освоиться на местности, начала извиваться от волнения. Ненавидя себя, Эа напрягла кишечник, а затем почувствовала, как прилипало сглатывает. Эа содрогнулась от отвращения.

Она вернулась в лагуну. Здесь несколько последних бодрствующих дельфинов обсуждали элементы предстоящего ритуала. Они говорили о полете – кульминационной части всей композиции. Он включал прыжок с быстрым вращением и эффектное погружение, чтобы создать как можно больше пузырьков воздуха. Это было единственное движение, для которого музыка океана не так важна. Эа не приходилось выполнять этот элемент, но технику она знала.

Она тихо щелкнула матери, давая понять, что она здесь и ждать ее не надо. Мать сонно ответила. Она уже вошла в сонный ритм соседей, так что их полушария переключались синхронно, посылая всей стае красивую успокаивающую волну. Эа слушала, пока не убедилась, что теперь молчат все. Затем и она сделала вид, что погружается в общий сонный цикл, освободив разум от всего, кроме внимательного наблюдения за малейшими движениями прилипалы.

И вот пульс твари замедлился. Она прижалась сытым телом к коже Эа; шевелились только жабры. Эа открыла пасть, чтобы проверить, среагирует ли комменсал на ее движение. Нет. Прилипало спал.

Из лагуны выходила протока, ее поверхность все ярче переливалась золотом по мере того, как солнце опускалось к горизонту. Эа спокойно проплыла под самой поверхностью воды над рифами. Она думала только о красоте кораллов внизу, лишь бы не разбудить своего пассажира. Сытая ремора дремала, и ей не мешали легкие ритмичные удары крошечных волн по бокам. Эа приближалась к отвесному краю, где рифы обрывались в бездну. Так же тихо, как и плыла, Эа перевела дух и нырнула.

Понижение температуры мгновенно разбудило паразита. Он начал что-то недовольно бурчать, но Эа не обращала на него внимания и взмолилась океану: «Пожалуйста, позволь мне избавиться от этой отвратительной штуки! Я приму участие в Исходе, обещаю». Вниз, вниз, она уходила все глубже, пока не стала ощущать холод даже хвостом; Эа знала, обращаться надо именно сюда. Она резко развернулась, тело вытянулось струной, а затем сильными толчками хвоста пошла вверх. Она поднималась по прямой, поверхность становилась все ярче и ближе; проклятый прилипало больше не мешал. Только стремительной рыбкой мелькнула мысль о том, что она начала разгон в самом глубоком месте.

Эа еще увеличила скорость и вырвалась в воздух, закручивая свое лучшее вращение. В сверкающем венце воды и света она на мгновение почувствовала приток новой энергии – она летела, как птица, кружась, и мир больше не делился на верх и низ, он был единым…

Она рухнула, круто изогнув тело, и громко зажужжала от радости: получилось! Она впервые в жизни смогла это сделать. И без всякой музыки океана! Она закрутила настоящее вращение!

– Ага, не получилось! Фигня! – завопил прилипало, сильнее впиваясь присоской в кожу. – Я тут, но дело не в этом…

Эа уже уходила вниз, чувствуя, как ненавистная тварь присасывается все жестче. Теперь уже некуда откладывать, эта схватка станет последней, и Эа твердо намерена победить. По мере того как она спускалась, она чувствовала колыхание океана и поняла, что совсем недавно, между отливом и приливом, случился некий странный момент: ни до, ни после, пауза. Наверное, Эа замечала такое и раньше, просто не обращала внимания. Она продолжала погружаться, готовясь к развороту.

«Не надо бороться, доверься океану».

Наконец-то Эа поняла слова матери, наконец-то ощутила, что тело выгибается правильным естественным образом. Вот вспышка энергии у основания хвоста, вот позвоночник напитывается силой, а вот и мощный разряд, выбросивший ее прямо в небо.

Раз, два, три, спираль, еще спираль, мир замедляется, вдалеке проступает зелень пальм на берегу, сияющая голубизна неба – пять, шесть, – но ликование заставило ее начисто забыть о входе в воду. Она тяжело рухнула с неуклюжим всплеском.

– ЭА! – Долгий настойчивый импульс пришел из лагуны позади. Эа и не подозревала, как далеко она ушла в бескрайние просторы, но о чем тревожиться? День по-прежнему ясный, никакой опасности.

– ЭА, ВЕРНИСЬ СЕЙЧАС ЖЕ!

Голос матери звучал рассерженно, и Эа сначала обиделась, а потом разозлилась. Нет бы порадоваться, что она наконец-то собралась потренироваться, а вместо этого мать начнет выговаривать, что так погружаться нельзя, это некрасиво… Ну, так она еще не отрабатывала погружение.

– ЭА! ЭА!!!

Мать, похоже, бросилась за ней, вкладывая в звуки имени дочери какую-то незнакомую, пугающую ярость. Она едва успела отскочить в сторону, когда мать пролетела мимо, едва не задев ее, оставляя позади пенный след. Эа только собралась протестующе свистнуть, когда из глубины воздвиглась огромная бледная фигура, как раз на том месте, где только что была Эа. А потом пришел ни на что не похожий звук, с которым ее мать врезалась головой в акулу. В голове Эа прозвучало: «УХОДИ, ЭА!!!»

Мать мелькнула перед ней серебряной вспышкой. Эа ощутила жар материнского следа и холодную волну, когда акула тяжело развернулась навстречу нападавшему. На этот раз мать целилась между глазом акулы и ее длинными жабрами.

– Э…

Эа закрутило в бурлящей воде, когда Белая Богиня, Carcharadon carcharias[12], повернулась и схватила мать Эа. Вода окрасилась красным.

13

Поражение

Эа не помнила, как вернулась в лагуну. Стая попряталась после того, как мать Эа услышала неуклюжий всплеск и подняла тревогу, но что они могли сделать для спасения Эа? Она была жива и невредима, но молчала. Несмотря на отвращение к прилипале, сородичи поддерживали ее, как новорожденную, заботясь о том, чтобы она дышала. Прилипало тоже помалкивал. Похоже, его пришибла сила потрясения хозяйки.

Эа пришла в себя только на следующий день и не могла понять, что она слышит и откуда приходят звуки. Знакомые, угрожающие, болезненные… Она не заметила ремору, даже когда та укусила ее. Она узнала детскую зону, но из-за головной боли голоса стаи доносились до нее словно с большого расстояния. В груди разлилось странное онемение, думать было трудно. Чего-то не хватало, что-то было не так, но она не могла понять, что именно. Сквозь головную боль и непонятный блок в голове до нее доходили чириканье и плеск играющей малышни. Лежа на поверхности, она увидела птицу в ясном небе и в панике бросилась вниз. Сегодня мир был ужасен по-новому, но она не понимала почему.

Прилипало залепил ей хвостом в глаз, привлекая внимание.

– Никто не виноват, а я – тем более. Хватит строить из себя несчастненькую. Давай, включайся. Вон, к тебе идут.

Подошли несколько старейшин Лонги и молча расположились вокруг. Вода донесла их любовь к Эа, смешанную с огромным горем.

Опасность исходила явно не от них. Ее источник следовало искать ближе. Эа вспомнила разговоры прилипалы. Да, вот это опасно! Опасность вообще разливалась по воде лагуны, хотя раньше ничего подобного она не чувствовала.

– Что случилось? – жалобно спросила она, но собравшиеся молчали.

– Что-что… Ты пыталась меня сбросить, – угрюмо проговорил прилипало, – да только, ха-ха, тебе это не удалось. Ты вообще неудачница.

Эа не помнила, как выполняла чудесное вращение. В голове без конца кружились черные и белые манты и та ужасная мысль, которую они вложили в ее голову.

ВЫРВИСЬ ЗА ПРЕДЕЛ!

Едва шевеля плавниками, старейшины подплыли ближе, очень осторожно. Они чувствовали, что Эа в панике. А она чувствовала их любовь, протянутую к ней, но не могла понять причину. Внутренний слух уловил уродливое ворчание, громче и ближе, как будто огромный морской змей подбирался к ней по дну. Малыши начали плакать. Они уловили опасную перемену в воде. Оба полушария мозга Эа вспыхнули, как будто она застряла между сном и бодрствованием.

Прилипало снова ударил ее хвостом.

– Перестань, идиотка! Иди к ним! Эй, не туда!

Эа повернулась и уплыла. Ее жгли вина и стыд, только непонятно, из-за чего. Она сделала что-то плохое, и она была нечиста.

«Вырвись за предел».

Ничего такого она еще не сделала, вот же они все, вся ее стая, но этот ужасный приказ таил в себе угрозу. Чтобы остаться здесь, с семьей, нужно отказаться от него, забыть. Эа ненавидела себя, как никогда раньше. И в этот момент все стало ясно. Манты не благословили, а прокляли ее.

– Я ухожу. – Эа спокойно отщелкала это, пока плыла по лагуне. Не было страха в ее голосе, как не было изумления и горя в ответных щелчках, когда народ понял, что она имела в виду. Ее тело двигалось само по себе, унося ее испуганное сердце прочь от семьи. Они следовали за ней, некоторые уговаривали не уходить, напоминали, что ни одному дельфину не удавалось выжить в океане в одиночку, что они любят ее, что бы там ни случилось.

Последние щелчки заставили Эа плыть быстрее. Ничего она больше не хотела слышать. Только бы боль внутри наконец вырвалась наружу и убила ее. Какое облегчение, что больше не надо притворяться. Да, она сумасшедшая, нечистая, недостойная. Вот почему к ней пристал прилипало, вот почему манты ее прокляли. Она уйдет, чтобы спасти стаю. Наверное, она всегда этого боялась, потому и Исход представлялся ей таким ужасом. Это ее судьба. Эа плыла все быстрее, торопясь достичь Края, чтобы не слышать криков семьи, зовущей ее обратно. Никому в океане не выжить в одиночку, но вот она уходит. Она выполнит приказ мант. Смерть где-то рядом. Собравшись с духом, Эа вышла в океанский простор.

14

Губан с Вершин

Вдалеке, прямо за границей дома афалин, начиналась глубокая океанская впадина. Со дна поднимались семь подводных вулканических конусов разной высоты; вершина самого высокого не дотягивалась до поверхности всего лишь на двадцать метров. Из трещин в стенках конусов время от времени вырывалась горячая вода, напитанная серой; окрестности казались мертвыми, хотя даже здесь существовала какая-то примитивная жизнь. Разведчики афалин, прогнав народ Лонги, обследовали котловину и выяснили, что вода здесь обжигает, а рыбные запасы скудны. Миграционные пути проходят далеко, и вообще местность плохая. Даже океанские демоны, после того как нанесли вулканические конусы на свои навигационные карты, убрались отсюда.

С геологической точки зрения подводный вулкан представлял собой незаживающую рану на дне, да и возник он не сам собой, а в результате того же непредставимого события, которое испарило целый атолл. Вулканические конусы еще не успели обрести стабильность, они продолжали расти и со временем изменили характер океанских течений. Здесь со дна продолжал бить глубоководный горячий фонтан.

Последняя конвульсия моретрясения бросила здоровенного губана-наполеона[13] прямо на черные шипы, которыми обросли конусы. Это был знатный самец, судя по величине шишки на лбу. Тем незавиднее казалась его судьба – погибнуть в этих неприятных водах и даже после смерти продолжать разлагаться, поскольку некому было объесть его мощное тело.

Впрочем, и сам Губан хотел умереть. Некогда он был самцом хоть куда, содержал большой гарем, но кончилось тем, что он всех подвел. Когда буря настигла его и бросила на скалы, он решил, что океан смилостивился над ним, потому что был слишком измотан и удручен тем, что не мог найти своих сородичей. А ведь он должен был защищать своих самок, присматривать за остальными самцами. И вдруг они все разом исчезли, вот только что были, а потом пропали, и куда их занес ураган – неведомо.

«Все мои были тут, а потом их не стало».

Все это случилось прямо у него на глазах. Его замечательный веселый народ с удовольствием кормился и спаривался, а потом какая-то невероятная сила сдавила их, скомкала в чудовищную массу, закрутила смерчем, бросила вверх – и все исчезло.

«Где-то здесь, они должны быть где-то здесь».

Для чего же еще он остался жив, если не для того, чтобы отыскать их. И Губан искал. Еды не видно, океан устрашающе пуст. Когда по прошествии целых двух лун он так и не отыскал ни следа своих сородичей, воля продолжала гнать вперед исхудавшее тело, но сердце начало слабеть.

«Для вожака – долг или смерть: либо защищать свою стаю, либо, если не сумел, погибнуть. Тогда ты лжец, трус, неудачник…»

По этому кругу и ходили без конца мысли Губана. Но кто может противостоять океану с его невероятными бурями? С позорным облегчением Губан прекратил поиски.

Подводная волна толкнула его в щель между конусами, глубокая царапина на боку стала неприятным напоминанием о том, что он все еще жив. Свежую рану ожгло серной водой, но гораздо хуже было отчаяние от того, что он остался в живых. Огромный плавательный пузырь губана исторгал яростные звуки, и они многократным эхом отразились от стен его черной вулканической тюрьмы. Он забился, словно продираясь сквозь щупальца ядовитой медузы, и тут заметил крупную знакомую чешуйку, зацепившуюся за кривой черный выступ. На мгновение его сердце подпрыгнуло от надежды – он решил, что нашел кого-то из своего народа, но почти сразу понял, что обманулся, чешуйка оказалась его собственной. Это он сам отметил место, где прошел.

Теперь уже осторожно Губан выбрался из черного лабиринта и выбрал одно из течений. Впрочем, на вкус все они казались отвратительными. Вернувшись к вершине, он обнаружил, что вода и здесь оставляет болезненные ощущения, но все-таки на вкус стала чище. В голове прояснилось. Это взбесило Губана, потому что он все еще хотел умереть. Впрочем… здесь, на вершине, хорошее убежище, пожалуй, самое неприступное место в пустынном океане, и почему он должен пренебречь им? Зачем ему опять скитаться без толку, в поисках того, чего нет? Может, стоит остаться здесь и дать себе умереть от голода? Для него ли такой жалкий конец? В былые дни у Губана был очень хороший аппетит. Скитания сказались на нем самым прискорбным образом. Но чужие воды привели его в чувство. Раз тело продолжает цепляться за жизнь, значит, ему надо есть. Накатил голод.

В трещине булькало. Между вершинами конусов падал столб света. Губан смотрел вниз, в клубящуюся черную воду, где наверняка скрывались монстры. Вода представлялась ему живой и злой. Если бы у него хватило мужества, он нашел бы там свою смерть. Преодолевая страх, Губан бросился ей навстречу.

Не пройдя и четверти намеченного пути, Губан потерял сознание от жары. Затем восходящие потоки вынесли его наверх, в более прохладную зону, и он пришел в себя, наткнувшись на уступ. Перед глазами оказался ярко-желтый нарост водорослей, пушистый и выглядевший вполне здоровым. Он набросился на него, как самая жадная самка из былого гарема. Он до тех пор скреб уступ большими белыми резцами и заглатывал пищу, пока не остался лишь голый камень. Желтые водоросли прекрасно приспособились к местным условиям, и Губан, голодавший несколько дней, впервые почувствовал себя более или менее сытым.

Перед глазами перестала плавать мутная пелена, вызванная голодом. Он заметил крошечных прозрачных креветок – их выдавал только ярко-голубой кишечник. На вкус они оказались малосъедобными, но сил явно прибавили. А потом он увидел целую россыпь морских звезд, больших уродливых черных существ с таким количеством шишек и шипов, что поначалу он решил, что это часть вулканических конусов, к которым они цеплялись. Когда он начал отдирать их от камня, звезды извергли ядовитую черную жидкость. Ну что же, какая-никакая еда, и в крайнем случае сойдет за оружие. Губан жрал их, пока не наелся.

Водоросли, креветки, морские звезды. Раньше он, вожак большой стаи, оставил бы эту еду самкам и слабым самцам, а сам либо охотился на рыбу, либо демонстрировал силу своих зубов на самой толстой раковине моллюска. Теперь нет никого, перед кем стоило бы доказывать свое превосходство.

Вообще никого. Губан больше не владыка, не король для своих подданных. Нет двора, нет красивых самок, готовых танцевать, лишь бы он обратил на них внимание. Он не знал, как долго находится в этой черной крепости. Думать получалось плохо. Кажется, он нырял, даже не один раз, видел лучи солнца, проникавшие в полдень между конусами. И зачем ему это знание? Места обитания черных морских звезд известны; где находится расселина, облюбованная тучами крошечных креветок с голубыми прожилками, тоже понятно. А еще желтые водоросли… Дни проходили в темных и смутных мыслях, горьких и злобных упреках самому себе, проклятиях и оскорблениях, вызванных тем, что ему предстоит умереть трусом. Красочная расцветка собственных плавников, когда-то говорившая о его высоком ранге, теперь выдавала в нем самозванца. Губан не отказался бы от сна, но истощенное тело взяло верх над разумом.

Как и все доминантные самцы своего народа, Cheilinus undulatus, великий губан-наполеон – ныне Губан Вершин – когда-то был самкой. Это чудесное природное явление, священная тайна, изредка открывалось некоторым самкам только в том случае, если погибал владыка стаи. Тогда они готовились пройти Переход, но сначала, прежде чем претендовать на звание вожака, им предстоял ритуальный бой друг с другом. Так выбирали самого сильного, самого великолепно одетого нового владыку, а другие, не прошедшие отбор, так и оставались в переходной стадии. Губан с Вершин испытал самую радикальную гормональную трансформацию, и его новый пол ни у кого не вызывал сомнения.

Как и при любом перерождении, он начисто забыл собственный опыт. Воспоминания начинались с того момента, когда он вынырнул из какой-то темной щели и услышал гомонящих возбужденных самок. А вскоре неподалеку обнаружились три худосочных претендента на роль доминантных самцов. Губан только презрительно выпятил свои изумительные новые плавники, и кандидаты смутились. Теперь он обзавелся мощным хвостом и с удовольствием ощущал, как новое тело подпрыгивает в воде при каждом гребке. Свою огромную новую голову с массивной шишкой он мог оценить только по тени на песке, но прекрасно чувствовал силу в мышцах.

Новопревращенный Губан тяжело посмотрел на самозванцев, еще совсем недавно доминирующих самок стада. После смерти престарелого владыки все они превратились в самцов. Однако с первого взгляда любому становилось ясно, что большой губан-наполеон – самый яркий, самый смелый представитель вида, которого количество тестостерона безоговорочно поставило на вершину иерархической лестницы.

Биохимия прочих самок сохраняла их пол стабильным. Теперь они собрались полукругом понаблюдать за ритуальной защитой претензии на верховенство. Их восхищало то, как губан бодался и издавал грозные звуки своим новым плавательным пузырем. Казалось, даже кораллы подрагивают от его свирепого сексуального рыка. Конечно, перед ними был новый Владыка Рифа.

А теперь все это позади. На протяжении нескольких прекрасных лун он ел досыта и снисходительно наблюдал огромными глазами, обведенными оранжевыми и синими кругами, как его хорошенькие самки похотливо танцуют, пытаясь привлечь его внимание. Ему нравилось слушать, как самки перечисляют его достоинства. Их плавники трепетали, когда он проплывал среди них, все ждали Великого Нереста, океанского праздника любви. Он должен был наступить в полнолуние, когда кораллы, актинии, двустворчатые моллюски и рыбы все вместе испытывают свой ежегодный оргазм, а океан пульсирует и радуется, обещая новую жизнь самым сильным и удачливым и обильную пищу для всех. Во время Нерестовой Луны Губан не делал различия между самками, он извергал струи спермы прямо в их гущу, и только затем другие самцы могли последовать его примеру. Вода в ярком лунном свете кипит желанием и жизнью, а он, владыка, охраняет свою стаю. Прочие самцы, подражая ему, тоже стоят на страже, но на самом деле лишь оттеняют его славу. А без их зависти какое же удовольствие быть главным?

Наверное, в том, что случилось потом, была его вина. Может, он неправильно понял прилив, может, ошибся в счете лунного цикла или плохо знал язык кораллов; во всяком случае, это он привел стаю на исконное место нереста предков именно в тот день. Он снова и снова возвращался в памяти к тем временам, когда самки красиво мчались вперед среди коралловых цветов, которые тоже трепетали в ожидании предстоящего оргазма. Даже кораллы подвластны лунному циклу. Казалось, сам океан сладострастно выгибается в эту волшебную ночь.

Даже здесь, в одиночестве, среди черных пиков, Губан содрогнулся от одной только памяти о сексуальном трепете, охватившем его. Мыслями он снова был там, в залитых лунным светом водах, куда прибывали новые и новые группы его сородичей. Он зорко присматривал за своими самками и готовился… Нет, прежде времени он не позволит себе взорваться от переполнявших его чувств. И эти самки будут не первыми и не последними. Разные племена губанов шли и шли к традиционному месту нереста. Они собирались для оргиастического обряда радости, уверенные, что в эту единственную ночь никакой Странник не посмеет нарушить великий праздник.

Океан кишел разными красивыми рыбами, их жабры сочились веществами, которые выделяли их возбужденные тела. Энергия взвихряла и освещала воду. Рыбий народ беззаботно напевал, болтал между собой, и вдруг все разом замолчали. Луна достигла апогея. Вода дрогнула, и первый коралл выпустил струю икры. Океан стремительно наполнялся спермой и яйцеклетками, и губаны присоединились к общей вакханалии.

Самки всех племен устремились к сияющей луне, самцы, возглавляемые владыками, последовали за ними. Сперма переполняла Губана, когда его прекрасные самки ринулись к поверхности, чтобы извергнуть тучу икры. Охрана Губана влилась в огромную рыбью толпу, прокладывая дорогу своему повелителю. Губан уже изготовился метнуть струю спермы в концентрированную массу яйцеклеток, когда по лику луны скользнули три длинные черные тени.

Дальше началось то, чего не было никогда. Море словно сжалось вокруг массы самок и владык, успевших подняться за ними. Но теперь уже никто не обращал внимания на нерест. Началась паника. Рыбы беззвучно кричали, толкали соседей и все больше сбивались в одну огромную стаю. Губан обезумел от ужаса, когда на его глазах гигантский рыбий ком поволокла куда-то некая сила, природа которой оставалась непонятной. Теперь уже не сперма и яйца – кровь наполнила воду. До Губана явственно доносились звуки ломающихся костей, треск рвущихся внутренностей, а рыбы все кричали и кричали, моля о спасении.

Губан заметался, пытаясь остановить это необъяснимое движение, но с таким же успехом он мог бы попытаться остановить луну в небе. Вот теперь в воде стал нарастать ужасающий грохот. Губану показалось, что он видит тонкие черные стрелы, впивающиеся в бока его народа. А потом они все исчезли. Все. Сдавленные вместе какой-то злой силой, тянущей их в небо. Губан отчаянно рванулся вперед, все еще не веря, что все эти тысячи, только что радостно плававшие вокруг, все до единого, исчезли без следа. Все, кроме него. Вода оглушительно рычала, но звук становился все слабее. Луна в шоке изумленно посмотрела вниз. Океан успокоился. Губан остался один.

Он не знал, сколько лун провел в поисках, прежде чем оказался здесь. Он был уверен, что смерть лежит в одной из щелей среди черных конусов, но не знал, как до нее добраться. Были дни, когда жар со дна не поднимался совсем, а в иное время накатывал яростными волнами, – но он был слишком далеко. А может, он уже притерпелся к здешним условиям. Ныряя, он больше не терял сознания. Вместо этого возникало ощущение, что его облизывает огромный горячий язык. Больно, но вместе с тем и приятно. Эта боль стала его постыдным удовольствием.

Несомненно, он заслужил смерть, только надо найти к ней другой путь. Можно, конечно, броситься на обломанный черный шип скалы и пронзить себя. Но если не получится убить себя сразу, рана привлечет акулу. И все же он трусливо обрадовался, когда шип втянулся, так что он не смог его найти. Губан смотрел на темные шпили вокруг, но видел только риф, покинутый давным-давно. Он проплыл много миль, от ярких шумных ярмарок на одном конце до унылых и пустынных регионов, где от древних коралловых городов остались лишь белые руины. Риф остался где-то там, в памяти, а он все бродил по просторам океана в поисках своего народа. Не обращая внимания на опасность, он все звал своих красавиц, своих рыцарей и оруженосцев, хоть кого-нибудь, кто бы его услышал. Он даже горестно призывал акул, чтобы пришли и схватили его, но ему суждена была другая мука – оставаться в живых.

И однажды он услышал незнакомый звук, словно лопнула какая-то перепонка между его слуховыми камерами. Далекий шум, грубое жужжание и стрекотание многих сотен тел. Инстинктивно Губан отшатнулся. «Дельфины, хищники», – подумал он. Их грубые голоса звучали почти на пределе его восприятия. Губан не знал, опасаться ему или радоваться.

15

Справедливость

Звук, который услышал губан, действительно издавала стая афалин. Деви категорически запретила упоминать даже имя Яру, но подробности о ее телесных повреждениях постепенно становились известны всем, и теперь каждая самка в стае знала, что Яру несколько раз изнасиловали. Также говорили, что эти четверо молодых отморозков не раз обижали и других членов стаи. Пересуды самок не стихали, возмущенный ропот нарастал, да так, что командиры звеньев временами не слышали собственных команд. Деви пришлось поговорить с господином Ку от имени всех самок стаи. Она не хотела, но отлично понимала, что, если этого не сделать, ее власти придет конец. С другой стороны, она не могла не думать о том, как враждебно воспримет подобный разговор владыка Сплит, чей сын был одним из преступников.

Лорд Ку выслушал ее с тяжелым сердцем. Малозаметные самки и раньше, бывало, подвергались насилию со стороны самцов, не способных содержать гарем. Это можно было считать естественными издержками поддержания власти. Но эти четверо изнасиловали одну из жен Первого клана, поправ священную мужскую иерархию, к которой они надеялись со временем присоединиться. А это уже вызов политической структуре общества. Значит, следовало устроить показательную порку.

Четверку окружили. Противореча друг другу, они всячески отрицали свою причастность к произошедшему. По их словам, они изо всех сил старались удержать вместе тупое стадо отстающих, но безуспешно.

– Почему «безуспешно»? – спросил владыка Ку, подплыв вплотную к ним.

Такие молодые, сильные… Жаль, что придется так поступить… Все молчали. Тишина длилась и длилась. Четверо наконец поняли, что на них сосредоточено внимание всей стаи.

– Я правильно понял, что вы были бы не прочь содержать мой гарем? Собрались захватить власть?

– Нет! – Четверо подростков только сейчас начали понимать, что происходит. Нет, ни в коем случае, они совершенно не это имели в виду, и вообще это все случайно получилось… Они приводили еще множество жалких оправданий, они уже не отрицали своей вины, они готовы покаяться… Они избрали неправильную тактику. Уж лучше бы они стояли на своем и продолжали все отрицать. А теперь… Теперь они видели перед собой молчаливую стену сородичей, причем подавляемая пока ярость самок была страшнее презрительного молчания самцов. В ответ на всеобщее осуждение четверо разозлились и начали жаловаться на несправедливость: дескать, они сильны и молоды, они могут стать владыками, так почему же им отказывают даже в таком невинном удовольствии, как удовлетворение своих сексуальных потребностей?

– Я благородного происхождения! – бушевал сын Сплита. – Я имею право на сексуальные привилегии!

Владыка Ку услышал негодующий гул самок, который Деви тут же подавила резким импульсом. Она-то прекрасно понимала, что справедливость висит на волоске: если жены разозлят владыку, он может и помиловать шалопаев. Некоторые самцы действительно обладали исключительными сексуальными правами, и только уважение к этой иерархии предотвращало насилие. Принадлежность к гарему была слабой защитой.

Деви покорно склонилась перед своим господином. Тут же ее примеру последовали остальные жены гарема, а вслед за ними и все другие самки стаи. Теперь все самцы видели, что они всего лишь смиренно молят о справедливости. Деви оставалась в позе покорности до тех пор, пока не почувствовала, что нервное состояние ее господина пришло в норму. Он знаком дал ей понять, что она может расслабиться. Деви выпрямилась, и все самки вслед за ней вернулись в обычное положение. Они только что подтвердили господство владыки Ку и напомнили ему, что его обязанность – защищать их.

Четверо молодых самцов недовольно загудели от такого неожиданного поведения. Обычно самки дрались, кусались и боролись за самых сильных самцов. Они никогда не действовали сообща. Деви использовала довольно хитрый трюк, который владыка Ку мог бы раскусить, но они хорошо сработали и выглядели вполне невинно. Затем они потеряли контроль над дыханием. Все увидели, как они продувают дыхала и опускают грудные плавники. Эмоции взяли верх – они не могли скрыть того, что готовятся к битве, и это решило их судьбу.

Владыка Ку неторопливо проплыл мимо каждого из нарушителей и сделал зубами глубокие царапины на их мордах. Это был знак безопасности для самок гарема и одновременно позорная метка. Она покажет любому, что ее носитель оскорбил господина. По толпе самок пронесся торжествующий ропот. Четверке отомстили за наглый разврат и хвастовство, за жестокость, с которой эти отморозки лупили совсем зеленую молодежь. Ропот сменился щелчками, прокатившимися сначала по Первому гарему, а потом и по всем остальным. Насильники Яру и убийцы ее детеныша на всю жизнь получили позорную метку. И снова Деви, склонившись, заставила свой гарем замолчать. Вскоре замолкли и другие гаремы.

Владыка Ку еще не закончил.

Дождавшись тишины, он, не торопясь, внятно отщелкал:

– Вы, четверо, ссылаетесь на привилегии, оправдываетесь похотливыми желаниями, забыв о верности и дисциплине. Тем самым вы оскорбили всех воинов, которые не подвергают приказы сомнению, тех, кто отдал жизнь за безопасность перехода стаи. Владыка Сплит, твой отец и мой заместитель, несет на себе знаки своей доблести. А ты позоришь его.

– Нет! – сорвался сын Сплита, прежде чем успел подумать. – Ты никуда не годишься, ты слишком старый! Нам нужны новые пути…

– Вот ты их и отыщешь, – владыка Ку гневно выгнул тело, и вокруг его глаз запульсировала старая рана. – Поищи эти новые пути на просторах океана. – Спинной плавник владыки резко выпрямился и замер неподвижно. – Ведь ты изгнан.

Поначалу четверо преступников насмешливо захихикали. Это что же, их изгоняют только за изнасилование и смерть какого-то недомерка? До них еще не дошло. Они все еще не верили в тяжесть приговора, но стая быстро объяснила им, что шутки кончились. Их принялись толкать и колотить, направляя к обрыву. Толпа торжествующе жужжащих самок следовала за ними, когда четверке пришлось выплыть из лагуны, все еще вызывающе брызгаясь и плескаясь. Они нагло свистели в ответ на оскорбления, словно отправляясь на охотничью вылазку; они грозились вернуться и отомстить за оскорбление. Конечно, они же сильные, вот их и прогоняют! Самки оскорбительно гудели в ответ, но Деви молчала. Владыка Сплит быстро проплыл мимо, всем своим видом демонстрируя ненависть к ней. Она видела, как он дошел до края лагуны и остановился. Она знала, что он слушает последние хвастливые выкрики любимого сына, замирающие в бескрайних просторах.

Все еще кипя от ярости, избытка адреналина и неверия в такой неожиданный исход их шалости, четверка уходила в океан. Им попадались косяки дневных рыб, и они, совершенно не испытывая голода, набрасывались на них. Они словно пытались доказать, какими бы славными охотниками они могли бы стать, если бы им только дали шанс проявить себя. Они подначивали друг друга, издеваясь над полученными шрамами, передразнивали Первую жену, шутливо (пока еще) боролись за господство в их маленькой общине, когда вспомнили вдруг выражение глаз Деви.

Она молча наблюдала за тем, как решается их судьба, а на самом деле именно она ее и определила. Четверка не сомневалась в этом, как не сомневалась и сама Деви, принимая решение, беря на себя ответственность. О, они, конечно, сильны! Но они прекрасно помнили разговоры о том, как эта самая Первая жена удерживает контроль над гаремом и над всей стаей. Все знали, что владыка Ку ничего не предпринимал, не посоветовавшись с ней. А что будет, если она исчезнет? Или будет ранена? Этот владыка без нее – ничто. Просто до сих пор об этом не думали. Самки лицемерны, от них никакого толку. Все же видят, что владыка Ку постарел, что тело его покрыто болезненными язвами, и с каждым днем их становится все больше. Так, выходит, их изгнали только за то, что они сказали правду?!

Но по мере того как они уходили все дальше от лагуны, мятежные мысли сменялись беспокойством. Белый риф остался далеко позади, они уже оказались на самом краю владений афалин. Дальше начинались впадины и подводные горы. Изменение течения подсказывало, что впереди жуткие черные конусы, которые кое-кто звал вершинами. Четверо шли довольно глубоко, не подозревая, что они приближаются к миру океанских демонов. Но прежде чем они осознали эту мысль, выяснилось, что они здесь не одни.

Странное и восхитительное существо двигалось в том же направлении, что и они, и это зрелище привело их в приподнятое настроение. Это была фугу, или иглобрюх; от ее психоактивного яда афалины ловили невероятный кайф. Они вообще любили все, что вызывало кайф, если оно не убивало, конечно. А случаи с передозировкой той же сарпы бывали. Так что рыба фугу считалась редким лакомством. Ее веселящий тетродотоксин пользовался бешеным спросом, так что афалины повывели всех фугу в своем ареале и слишком поздно спохватились, что надо бы сохранить хоть несколько особей на развод.

И вот Океан преподнес им утешительный подарок! Толстая испуганная самка старалась уплыть, но куда там! Четверка разом забыла обо всех своих бедах, быстро догнала фугу и начала дразнить, щелкая челюстями. От испуга рыба выпустила приличную дозу яда, и дельфины закувыркались, отпихивая друг друга, чтобы проплыть через самую середину наркотического облака. При этом они широко разинули рты, чтобы яд проник как можно глубже. Потом стало весело, фугу начали подкидывать и подталкивать к поверхности.

Губан прятался в тени самого большого конуса, лениво поворачивая огромное тело из стороны в сторону, ловя угасающие выдохи жерла вулкана, когда услышал вульгарное кудахтанье – и единственный испуганный крик. Кричала самка. Одна. На его территории. Кудахтанье становилось все громче и резче, дельфины хохотали. Враги хохотали! Судя по акценту, к нему пожаловали самые худшие из них – афалины. Если губаны попадались им на глаза, афалины затевали свои мерзкие игры, делали вид, что позволяют губанам бежать, но кончалось это всегда плохо.

В глубине тела губана родилось угрожающее рычание. Спинной плавник налился силой и поднялся тяжким боевым знаменем. Он пересчитал кудахтающих – четыре самца. Шансы так себе. Зато ярости в нем скопилось в избытке, а тут есть возможность потратить ее с пользой. Тело губана примерно на треть короче дельфиньего, зато здоровенные зубы крепостью не уступают кости или камню. Его громкий рык, бывало, оглушал сразу нескольких рыб. Куда принесло этих головорезов? Это его родная вода, их надо прогнать. Губан подождал, пока вопли фугу не сместились поближе к шипастым поверхностям конусов – там чувствительной шкуре дельфинов достанется, затем, распустив плавники и оскалив зубы, вырвался из тени.

Продолжая подбрасывать раздувшуюся фугу, то и дело подныривая под остатки облачков выпущенного ей токсина, четверо афалин сначала даже не заметили его. А вот фугу углядела его сразу, начала вращать глазами и тем самым предупредила своих мучителей. Они были под кайфом, поэтому сначала подумали, что яркие цвета и огромные размеры Губана – это такая забавная галлюцинация. Потом они отвлеклись, заметив, что их пенисы пришли в возбуждение из-за наркотика, и это привело их в еще больший восторг.

Разъяренный подобным легкомыслием, Губан бросился вперед и протаранил мордой ближайшего из них. Огромный пузырь воздуха вырвался из дыхала дельфина, а троих его приятелей еще больше позабавило то, как он пускает пузырьки. Губан озадаченно посмотрел на противника. Наверное, он вложил в удар маловато силы. Ладно. Следующему достался удар поосновательней, да еще яростный укус в ближайший плавник. Губан ощутил, что его зубы сомкнулись, то есть он прокусил плавник насквозь. В ответ раздался радостный визг. Он бросался на них, раздавая укусы направо и налево. В одурманенном мозгу четверых афалин возникло видение напавшей на них разъяренной стаи, и они бросились на поверхность.

Губан посмотрел им вслед. Длинные темные силуэты дельфинов на фоне поверхности напомнили ему что-то другое. Он вспомнил крики своих сородичей. Губан боролся, Губан устал…

– Сюда, сюда, ко мне, на помощь! – кричала фугу на вульгарном телеостейском[14] языке, понятном большинству рыб.

Губан не понял, как ее занесло в святилище на вершине. Над собой он заметил хвостовые плавники и какие-то рыскающие рывки афалин, а вода приобрела коричневатый оттенок. От ярости губан пришел в себя. Эти твари испражнялись прямо над его домом! При этом они переругивались на своем гортанном диалекте, и он узнал звук, означающий «месть». Он ринулся сквозь отвратительную взвесь, он был готов драться дальше, но четыре дельфина уже уходили.

Глаза Губана вытаращились от гнева, сердце забилось быстрее. Но четыре дурака держали путь куда-то в просторы, подальше от родных вод. Навигационное чутье подсказало Губану, что там нет их стаи. Тогда он послал вслед афалинам проклятие с пожеланием всяческих бед в океане, после чего вернулся в свои владения. Именно их он защищал только что, значит, это его воды! Ах, да, фугу! Надо ее выселить.

Медлить с этим не стоило. Эта дура сдулась, и теперь от ее театральных воплей дрожали окрестные скалы. Губан не испытывал сострадания вообще ни к кому и уж тем более к этой фугу. Ошибочно посчитав ее самкой своего племени, он рисковал всем, а теперь эти хамы-афалины могут привести с собой других. От прежних мыслей о самоубийстве не осталось и следа, губан решительно не настроен был становиться пищей для каких-то дрянных млекопитающих. Он уперся взглядом в существо, по чьей вине только что случилось сражение, и, чтобы подчеркнуть свою враждебность, огрел ее плавниками. При этом у него возникло странное ощущение на коже, как будто он царапал бока о рифовый песок или проплывал сквозь заросли жгучих актиний.

Но здесь не было актиний и уж тем более рифового песка. Да, в бою он всегда ощущал прилив тестостерона под кожей, но тут было что-то другое. Губан почувствовал… сексуальное возбуждение. Он хотел, чтобы фугу убралась как можно скорее, чтобы укрыться и поразмышлять над этим немного. Он не мог расслабиться и думать, пока она здесь. А фугу делала вид, что не видит в нем красавца-самца, наделенного массой других достоинств. Она пыталась спрятаться.

– Убирайся! – проворчал он на телеостейском языке. Наверное, он здесь подходил больше, нежели родной для него изящный рифовый диалект. – Пошла вон! – А его гениталии тем временем определенно оживились. Неужели снова пришло время Нерестовой Луны? Неужели он так долго бродил?

– По-моему, ты растерялся, – сказала она лукавым голосом, принимая нормальные размеры. – Но ты же знаешь, я самая ядовитая рыба в океане. Ты такую пробовал? Неужто тебе не любопытно?

Губан не ответил. Чувство, возникшее в теле, никак не было связано с ее токсином. Он ежился, извивался из стороны в сторону, как будто стараясь стряхнуть с себя морок. Ему не было плохо, скорее наоборот. Выигранный бой с четырьмя самцами-афалинами придал ему энергии.

– Не заморачивайся, – посоветовала она, осматривая, нет ли повреждений на ее плавниках. – Я же вижу, что возбуждаю тебя. Меня все хотят. Это так утомительно… Везде одно и то же.

– Ну и вали отсюда! – рявкнул Губан. – Это мой дом, а не твой.

– Ты все еще не понял, как тебе повезло! – огрызнулась она, словно они принадлежали к одному племени. – Ты уже мой… – Она замолчала и уставилась вверх. Губан знал, что ничего она там не видит. До ближайшего конуса было далеко, а вода здесь не очень-то прозрачная.

– Где твой риф? – спросил он. – Ты не видела кого-нибудь из моих сородичей?

– Да ушла я оттуда, а твоих не видела, – как-то отстраненно сказала она, все еще глядя вверх и пытаясь остаться на месте. – У меня был великолепный риф, не то что эта свалка.

– И у нас был очень хороший риф, – против воли грустно сказал Губан. – Мой народ любил его.

– Ну, мое-то место было покруче всей вашей нелепой иерархии. Я жила на таком рифе, который чистил воду как настоящая водоочистная станция, если ты, конечно, знаешь, что это такое.

– Знаю. Ну и что? – Губана раздражал этот никчемный разговор, в который его вовлекли против воли.

– А потом кораллы заснули, – терпеливо продолжала она, – а все, кто жил на рифе, оказались бездомными. Многие умерли. Пожалуй, я здесь останусь. А то что-то устала…

– С какой стати? – взбеленился Губан. – Это мои владения.

– Ничего. Поделишься. Теперь и мои будут. А хочешь, убей меня. Мне все равно. – Она повернулась, чтобы лучше видеть его. – Там у нас было несколько таких, как ты, только цвета совсем другие. Что у тебя такое с хвостовым плавником?

Только теперь, когда она спросила, Губан понял, что непонятные ощущения действительно исходят от основания его хвоста. Именно оттуда поступали энергетические сигналы, пронизывающие все тело и достигавшие кульминации в голове. Как будто солнце освещало эту часть его тела. Несмотря на свои огромные размеры, он попытался обернулся, чтобы увидеть собственный хвост, и засек вспышку розового цвета.

– Этого раньше не было, – растерянно сказал он.

– Ну-ка, расскажи поподробней, – заинтересовалась фугу. – Знаешь, в последнее время со многими происходят разные странные изменения. Я много повидала на нашем рифе. Меня трудно удивить. Самцы становятся самками, самки – самцами, туда-сюда… Но ведь никто этого не хочет, правда? Полагаю, ты не один такой. Не очень-то удобно. На празднике Нерестовой Ночи с твоей внешностью делать нечего…

Губан рассердился и одновременно огорчился тому, как небрежно она назвала Великую Нерестовую Луну «праздником». Годовщина его катастрофы.

Губан задергался. Ему хотелось избавиться от навязчивых сексуальных мыслей, хотелось перестать думать о своей потере. Фугу говорила что-то еще, но он уже опускался вниз, туда, откуда веяло горячим, враждебным и темным.

Прижавшись кожей к блестящей шероховатости черной вулканической колонны, Губан дал волю фантазиям. Он чувствовал тайную дрожь, затем вспышки жара. Сначала самка, потом доминантный самец… – он был одним, потом другим, потом обоими. Он представлял себя наблюдающим, умирающим, поедающим, съеденным. Он спустился дальше, где жара остановила все мысли.

16

Две миссии

Волны швыряли израненное тело Гугла в открытом океане, уже далеко от грязной маленькой гавани его заточения. Хорошо, что сознание в нем едва теплится, иначе сильнейшие ожоги и многочисленные ушибы приносили бы немалые мучения. Нырять Гугл даже не пытался, все равно его выталкивало на поверхность, а здесь хотя бы можно дышать. Беспорядочный плеск волн и боль рано или поздно достучатся до его сознания.

С девятилетнего возраста Гугл, как и все другие морские животные, включенные в программу военных испытаний, ежедневно получал особый фармацевтический коктейль. Компоненты подбирались индивидуально для каждого. А назначение состояло в том, чтобы повысить выносливость, устойчивость к боли, а специально для Гугла как одного из самых крупных самцов делался акцент на изменение поведения, учитывающего специфику окружающей среды. Другими словами, хотя он и не был физически кастрирован, тестостерон в его теле подавлялся химически, чтобы сделать его послушным в условиях бассейна. Амфетамины и стероиды поддерживали его активность, а бензодиазепины и антидепрессанты – психическую стабильность.

Все афалины, участвовавшие в программе обучения, отличались умом, но на их фоне Гугл выделялся темпераментом. Он быстро научился подниматься из воды, едва заслышав шаги по мосткам. Людям это нравилось, и они давали ему больше рыбы. Но дело было не в еде, хотя и в ней тоже. Гугл давно подсел на наркотики.

Его влекла прежде всего ежедневная доза, едва заметный укол в нижнюю вену правого грудного плавника. Он давно понял: если к нему приходят пораньше, значит, предстоит длинный рабочий день, а если придут поздно, после трудного дня, проведенного на работе в состоянии сильного возбуждения, и часто с головной болью от постоянного шума, то укол приглушит ощущения и поможет восстановиться. Его молодой наставник никогда не жаловался, но Гугл любил его именно за то, что ощущал в нем такую же тоску, которая жила глубоко в нем самом. Но тоска сразу убывала, когда они оказывались вместе. А еще Гугл обладал развитым чувством ответственности и старался не огорчать наставника, выполняя поставленные им задачи с максимальной отдачей.

Они вместе переехали на новое место работы, долго летели, прежде чем оказались в новом океане. Здесь им предстояли новые, куда более серьезные игры. Как и все другие боевые дельфины из спецкоманды морских млекопитающих, он с тревожным визгом вынырнул из забытья, вызванного тяжелыми транквилизаторами, в большом бассейне на авианосце. Всем тут же ввели препараты для стабилизации состояния. Доза оказалась ударной, поскольку предстояла ответственная операция, и самочувствие животных было решающим фактором.

Никому из боевых дельфинов не дали адаптироваться к новым условиям. Ожидая в своем узком отсеке бассейна, Гугл почувствовал растущее вокруг него напряжение. Отовсюду звучали голоса новых людей. К тому времени, когда появился его наставник, Гугл уже едва сдерживал кипящую в нем энергию. С помощью лебедки его достали из бассейна и поместили в шлюзовую камеру. Он понял, что, хотя База и другая, их все равно будут готовить к играм. Пока на нем застегивали тяжелую неопреновую сбрую, Гугл сообразил, что предстоит работа. Наставник хотел, чтобы Гугл отправился на поиски определенного корабля. Гугл понял, что молодой наставник чем-то сильно опечален, и попытался заглянуть ему в глаза, издав серию характерных щелчков, всегда вызывавших у наставника улыбку. Но в тот день его человек не хотел смотреть Гуглу в глаза.

Его тело подбрасывают высокие волны, и мозг почти улавливает ритм океана. Буря стихает. Разум Гугла готов воспринимать реальность, но боль заставляет его нырнуть обратно в глубины памяти.

В тот раз его спустили на воду в обычной стропе, в которую он умел возвращаться. Он не заметил, как стропу подняли, потому что уже нырнул и плыл довольно глубоко, стремясь побыстрее выполнить задание: прижать груз, укрепленный на привязи, к цели. Он делал подобное много раз, но сейчас вода была грязной, а наверху много шума. Гугл достиг борта нужного корабля. Он занял положенную позицию и почувствовал, как магниты прижались к стальному корпусу. Он начал извиваться, чтобы сломать стопор и освободиться, но магниты на этот раз оказались намного сильнее тех, с которыми он упражнялся раньше. Он застрял. Изнутри груза шла небольшая вибрация. Гугл понял: что-то пошло не так. Он рванулся, и тело, накачанное стероидами, вырвалось на свободу. Теперь можно было возвращаться. Он помчался на Базу.

Позади взорвалась морская мина. Море вздыбилось, а потом рухнуло пылающим хаосом. Акустический удар заставил воду грохотать, с визгом пролетали осколки металла. Гугл, уходя от обломков, вынырнул прямо посреди огромного горящего пятна – горело топливо. Его неопреновая сбруя тоже загорелась, пламя лизало кожу, и когда он снова ушел под воду, расплавленный пластик впился в кожу. Гугл продолжал плыть изо всех сил и вышел на Базу, окутанную черным дымом. Наверху кричали. Никто не ждал его возвращения. Стропы лебедки все еще висели над водой, но намного выше, чем обычно. Гугл прыгнул, целясь в ложе подъемника, и закричал от боли, когда его обожженная кожа коснулась металлической рамы.

Позже, когда корабль кое-как выбрался на чистую воду, его нашли и поначалу решили, что он умер от ран. Только собравшись вырезать чип транспондера, люди поняли, что дельфин жив. А дальше началось его путешествие.

Найти Базу. Это было первым правилом, которому учили команду морских млекопитающих, и когда Гугл в очередной раз пришел в себя, он сразу вспомнил об этом. Его нервная система шла вразнос, биологические часы показывали, что очередная доза наркотиков запаздывает. Даже здесь, посреди совсем другого океана, за тысячи миль от людей, знающих его потребности, Гугл почувствовал, как непроизвольно поднимается правый плавник в ожидании укола. Он очень опасался, что укола не будет, жуткий страх парализовал волю; если бы вокруг был привычный бассейн, он принялся бы биться головой о его стенки. Он хочет в свой бассейн! Он хочет укол! Остатки фентанила в крови вот-вот закончатся. Начинается агония.

Гугл на поверхности, но не может контролировать дыхание, его дыхало судорожно открывается и закрывается, внутрь попадает вода, и он погружается. Он кашляет и задыхается, соленая вода хлещет обожженную трахею новой болью. Это приводит его в чувство, и он с натугой осознает, что его окружает пустое рабочее пространство. Здесь не на что смотреть, здесь нет никакой работы, но сразу понимает, что это какое-то другое место. Вода другая. И он другой. Болит все тело, боль потоками омывает его со всех сторон. Спина помнит горящую сбрую, но сейчас-то сбруи нет… От нее остались багровые рубцы, которые теперь уже не успеют превратиться в белые шрамы.

Его несет и покачивает океан. Гугл никогда не ведал таких душевных мук от потери смысла существования, но зато это отвлекает его от боли. Можно нырять в каком угодно направлении – на Базу все равно не вернуться. Сгинул целый мир. Гугл ныряет и попадает как раз в слияние двух морских течений. Это любопытно. Одно течение кажется ему предпочтительнее, и он выбирает направление, которое оно предлагает. Вдруг оно приведет его на Базу? Найти Базу. Вдалеке, на самом пределе слышимости, он улавливает знакомый звук корабельных двигателей. Вот оно! Нашел! Это течение то, что нужно. Но звук удаляется. Должно быть, База движется. Надо ее догнать, пока он слышит звук. Гугл бросает свое тренированное тело вперед, пытаясь не потерять направление. Он как-то отстраненно наблюдает за своим телом, но сейчас главное – скорость. Паники больше нет. Он сможет закончить миссию.

База продолжает двигаться. Чтобы определить ее место, Гугл запускает свой гидролокатор. Больно, очень больно, но зато размытое пятно корабля вырисовывается вдали. Гугл вспоминает лицо своего наставника и плывет еще быстрее. Сердце может не выдержать, ну и пусть…

Полосатик совсем вымотался. Огромный горбатый кит шел традиционным морским путем, шел и пел целых три дня, пока циклон все не испортил. Некому было вслушиваться в детали песни. Когда-то Полосатик очень строго относился к своему исполнению. Он решил, что должен еще раз спеть все целиком. Если не сформулировать точно свои предупреждения, оставить их расплывчатыми из-за собственной лени, какое-то путешествующее семейство китов может столкнуться со смертельной опасностью. Судоходные пути, о которых предупреждал Полосатик, в этой части океана пересекались с двумя древними китовыми тропами. Это опасно. Если задержаться здесь надолго, можно и погибнуть.

Полосатик изрядно проголодался, потому что, начав песню, он уже не делал перерывов на еду. Дважды исполнив всю композицию, он ослабел от голода и отчаянно хотел покинуть этот мрачный край смерти и воспоминаний. В ежегодном плавании по океанскому кругу ему попадалось все больше сетей; соответственно и трупов в них становилось все больше. В сети попадали не только киты. В них оказывались даже мигрирующие акулы, они так и висели в сетях неподвижными бревнами. Шли годы, но Полосатик не мог и не хотел привыкать к боли и страданиям. Они только укрепляли его решимость. Каждая новая смерть причиняла ему боль, каждая потраченная впустую жизнь имела значение, и он пел на последнем дыхании, пытаясь защитить свой народ. Голод напомнил ему, что он все еще жив и напрасно потворствует одиночеству. Вот оно и взяло над ним верх.

У него больше не было сил сдерживать собственное горе. Мир переполняла боль, и он не знал, что еще может сделать. Только петь свою песню. И хоть бы знать, что кто-нибудь ее слышит. Но пока он плывет, одиночество не так сильно одолевает его, а пока он поет, он думает о своих родичах, которым, может быть, поможет его песня-предупреждение. Может, он потому и один, что песня удалась и все разбежались. Он хотел так думать, но иногда, когда уставал, начинал опасаться, что одиночество сведет его с ума. Горбач страстно хотел пообщаться хоть с кем-нибудь из своих, хотел, чтобы его узнавали, хотел путешествовать, петь, играть и есть, а больше всего – спать с кем-то близким. Он очень хотел стать членом семьи, так хотел, что это желание иногда заставляло его умолкать посреди песни. Это желание становилось все неотвязнее, как стук собственного сердца, и в конце концов он вознамерился включить в песню и его.

Подумав, кит решил, что выразит это паузой, моментом тишины, совершенно неожиданным среди криков и гула, зато созвучным любви, силе и боли его огромного духа. Сам океан надоумил его преобразить песню. Мало предупреждать об опасностях – он сам, именно он лично, должен свидетельствовать о них. Поначалу задача показалась ему невыполнимой, но потом он понял, что в тишине есть свои волны, как и в звуке. Молчали сети и молчали погибшие в них. А потом вновь звучала песня, и тогда предостережения становились более весомыми и лучше передавали его ярость. Диапазон звучания становился шире, и хотя никто по-прежнему не отвечал ему, ни один самец, как бы далеко он ни был, ни одна самка, обещающая блаженство одним своим присутствием, кит нашел в своей работе новый смысл. Он решил задержаться возле небольшого архипелага, расположенного посреди певчих троп. Это вовсе не означало отказа от миссии или конца путешествия. Он просто захотел отдохнуть здесь, поскольку в архипелаге обитали две стаи дельфинов, а они все-таки родичи, хотя и отдаленные. Хоть какая-то видимость семьи…

Он уже почти дошел до конца второй полной версии песни, когда ус с одной стороны его морды дрогнул. Приближалось что-то… или кто-то? Не прерывая песни, горбач повернулся. Прямо на него несся один-единственный дельфин-афалина. Полосатик посторонился, иначе странный дельфин мог бы врезаться ему в бок и повредить себе что-нибудь. Но тот притормозил и проплыл вдоль большого китового тела, бешено извиваясь и щелкая, как безумный. Кит много странствовал, но этих звуков не понял.

Что скрывать, Полосатик даже рад был прервать на время свою песнь, чтобы рассмотреть дельфина получше. Самец, один, без стаи, большой и сильный. И тут кит заметил страшные раны на его теле. И сразу стали понятны тревожные вибрации в голосе одинокого скитальца. Он явно пытался что-то сообщить, но кит ощущал только гневные интонации. И в этот момент дельфин рванулся вперед и протаранил его. Полосатик чуть не рассмеялся, но тут же сообразил, что дельфин в беде, и притом в большой. Им владел ужас. Кажется, он потерял рассудок.

А Гугл не мог простить себе ошибки. Пятно на сонаре, которое он преследовал, оказалось вовсе не Базой, а вот этим несуразным существом. Он никогда не видел таких. Оно притворилось Базой, обмануло его и заставило уйти так далеко от того места, где могла быть настоящая База, что теперь ему уже не вернуться туда. Гугла ошеломило это огромное существо, но сильнее он сокрушался из-за своей ошибки. Ведь он думал, что нашел Базу. Никогда раньше ему не приходилось всерьез нападать на кого-нибудь, такое всегда оказывалось либо игрой, либо испытанием, но теперь Гугла переполняли ярость и горе. Он хотел только укол, хотел, чтобы его мучения кончились. Он кричал, как будто кит мог помочь ему. «Работа!» Он выкрикивал это заклинание так, словно оно могло превратить незнакомый океан в привычный, в тот, который он знал. Удар в китовый бок отнял у него последние силы, сердце билось в сумасшедшем предсмертном ритме. Дыхало открылось, вода хлынула внутрь, и Гугл начал тонуть. Он смутно чувствовал, что его поднимали. Оказавшись на поверхности, он отчаянно кашлял и задыхался, бессознательно опираясь на огромный плавник Полосатика, осторожно его поддерживавший. Сил шевелиться не осталось. На миг ему показалось, что он оказался в надежных постромках у себя на Базе. Наверное, он выполнил миссию. Теперь можно отдохнуть…

Полосатик думал, что делать дальше. Он держал Гугла на поверхности, достаточно высоко, чтобы тот свободно дышал, но так, чтобы его обожженное тело оставалось в воде. Дельфин снова и снова выкрикивал один и тот же звук, и его страдания напомнили горбачу о том, как кричали маленькие китята, думая, что потерялись. А потом приходила мать, пела им негромкую колыбельную, и они быстро успокаивались. Кит решил сделать так же. Он вспомнил песню, которую пела ему мать, содрогнулся от утраченной навсегда любви и запел. Через некоторое время маленький дельфин перестал дергаться возле его плавника. Полосатик было подумал, что песня его успокоила, но тут дельфина начали бить конвульсии. Гигант прислушался и понял, что того мучают усталость, боль и голод. Сначала ему нужен сон, без отдыха он умрет, но было что-то еще. Горбач настроился поточнее, чтобы почувствовать мозговые волны маленького сородича. То, что он понял, поразило его. Невозможно было представить то, что мучило это существо. Казалось, дельфин боролся с собственным разумом, и, несмотря на то что животное было маленьким, киту стало больно удерживать контакт, объединивший их сознания. Можно было бы попробовать еще одну вещь… Она либо убьет страдальца, либо вылечит. Кит оставил колыбельную, убедился, что дельфин в безопасности, а затем из самой глубины своего существа выдал определенным образом модулированный вой. Он был долгим и медленным, как волны, плывущие от одного дальнего берега через океан к какой-то далекой цели. Долгая пауза… и он снова взвыл.

Тот же самый звук когда-то слышала Эа. Он разносился по океану болью, любовью и тоской. Он пронизал каждую клетку тела Гугла, особенно сильной оказалась пауза. Дыхание афалины остановилось. Кит ощутил, как напряжение покидает тело дельфина. Так. Он убил его, единственное существо, которому довелось услышать его песню. Но Полосатик еще не успел обрушиться на себя с упреками, как Гугл сделал глубокий вдох, а потом его дыхало мягко закрылось. Очень осторожно горбач опустился под воду, продолжая надежно поддерживать маленького дельфина плавником. Кит терпеливо ждал, вслушиваясь в чужое дыхание, фиксируя даже крошечный момент переключения работы полушарий мозга, одинаковый для всех китообразных, будь то огромный кашалот или маленький дельфин. Он слушал. Дельфин снова дышал. Он самостоятельно поднялся к поверхности. Дыхало снова открылось. Но кит не поверил, что тот в одиночку сможет справиться с тяжелой работой. Он погрузил афалину в глубокий исцеляющий сон. Так киты обычно заботились друг о друге во время болезни или горя. Если имелась надежда на выздоровление, стадо поддерживало родичей на поверхности, пока к ним не возвращались силы. Если же этого не случалось, они позволяли своему возлюбленному собрату кануть в океанские глубины и обрести единство с океаном.

Сердцебиение пациента замедлялось, восстанавливало утраченный ритм. И тут кит понял, в чем ошибался. Его песня не только для его народа, он должен петь для всего океана. И кстати, надо бы поесть.

Конечно, он ворчал, но при этом оставался прилежной нянькой. Обычно после завершения своего песенного цикла он сразу же засыпал, стоя вертикально в воде метрах в десяти под поверхностью. Проснувшись, на этот раз он собрался, как обычно, отправиться на поиски еды. Но как же он уйдет? Его пациент может запросто утонуть. Он ввел Гугла в такой глубокий транс, что дыхание дельфина стало намного реже, чем в обычном состоянии, даже чем в состоянии обычного сна. Но терпение являлось врожденной добродетелью крупных китообразных, и поэтому Полосатик просто ждал на поверхности, а чтобы не терять время даром, решил поразмышлять над своей песней.

Долгая кочевая жизнь обеспечила ему знания о многих обитателях океана, но сейчас он сосредоточился только на себе подобных. Помнится, когда ему попалась компания горбачей-холостяков, их беззаботное настроение удивило Полосатика. Они, в свою очередь, удивлялись и не понимали мрачности гостя. Убедившись, что раненый дельфин безопасно пристроен между его плавником и боком, кит решил повременить с едой и запел. Он не хотел петь о неприятных вещах, но выбора не было, он обязан говорить правду и предупреждать всех, кого сможет. Развеселые холостяки держались за свой крошечный клочок океана, распевая одни и те же отрывки песен о счастливых путешествиях, о которых сами они понятия не имели. Он ушел, потому что считал это бессмысленным, к тому же ему не нравился их фальцет. И лишь теперь ему пришел в голову вопрос: а почему там не было ни малышей, ни стариков, ни самок? В его семье молодых самцов иногда отправляли большой компанией, чтобы они играли в свои буйные игры где-нибудь подальше. Может быть, с их семьей случилось что-то из того, о чем он пел? Ведь жили они недалеко от песенной тропы? Может быть, они были слишком молоды, когда потерялись, и голоса у них так и не успели стать полноценными? Может, потому они и поют детские песенки детскими голосами? Просто не хотят забывать детство?

Стон понимания, который испустил Полосатик, разбудил Гугла. Он проснулся, но пока не двигался, пытаясь понять, почему он лежит, опираясь на чей-то плавник. В глубине тела его спасителя перекатывался глухой рокот, но никакой угрозы Гугл не ощущал. Это было почти как на Базе.

Гугл немножко подумал об этом, без паники, без сопротивления. Тело болело по-прежнему, но теперь физическая боль стала терпимой, а душевная и вовсе ушла. Даже мысль о том, что от Базы его отделяют, возможно, тысячи миль, не погружала его в беспросветную тоску. Сил явно прибавилось. Продолжая спокойно дышать, он нашел то место на правом плавнике, куда обычно делался укол. Он подумал о нем, но не почувствовал неистовой жажды наркотика. От кита шла надежная волна энергии, и она поддерживала его дух так же уверенно, как колоссальный плавник поддерживал его тело на поверхности. Гугл не знал, что с ним обращаются как с детенышем, поскольку не помнил детских ощущений. Он родился в неволе, его мать была родом из океана, но заточена в аквариум, в котором потом сошла с ума. Его вскормила дельфиниха, родившаяся, как и он сам, в неволе. Незадолго перед тем у нее случился выкидыш, и ее оставили, чтобы она кормила других. Ничего этого Гугл не помнил, но в нем проснулась детская жажда любви и близости. Гугл не понял, почему его колотит дрожь. Полосатик тоже не понял, но, как всегда в ответ на сильное чувство, запел.

На этот раз тон песни был более мягким и таким низким, что Гугл понял: кит поет только для него. Вокруг него словно воздвигли защиту, а через песню он прикоснулся к любящему сердцу кита. Теперь Гугл понимал своего спасителя даже лучше, чем людей на Базе или своих собратьев по команде. Этот гигантский почти-дельфин, покрытый морскими ракушками, уверял его, что здесь семья Гугла, здесь его стая, все в порядке…

Гугл слушал и пытался проникнуть в смысл песни. Горбач ощутил, что связь порвалась, и перестал петь. Дельфин соскользнул в воду и смог нырнуть. Полосатик осторожно последовал за ним, наблюдая, как маленький дельфин обследует его тело. Дельфин выглядел намного лучше, чем раньше, и кит почувствовал глубокое удовлетворение.

– Кин… – щелкнул Гугл на старопелагеальском и сам себе удивился.

Полосатик тоже был немного удивлен, но понимал, что целительный сон, в который он погрузил дельфина, обладал разными свойствами.

– Кин, – щелкнул он в ответ. – Где твоя стая?

Стая? Снова это непонятное слово. Гугл не знал, что это значит, но был сильно взволнован самой возможностью общаться с этим грандиозным существом размером с корабль.

– Стая. Твой народ. Те, кого ты любишь. – Кит был рад, что удалось спасти жизнь этому малышу, но теперь надо бы поесть. А еда на глубине…

Гугл внимательно выслушал щелчки кита и обдумал. Не сразу, но он все же понял, о чем тот спрашивал. От волнения он закрутился в воде, как несмышленыш.

– Антропы! – щелкнул он. – Кин, люди, антропы!

Он услышал сам себя и понял, что говорит. Это взволновало его не меньше, чем укол в плавник. Но только это было намного лучше, потому что сейчас он пребывал в полном сознании. Он сделал несколько движений, проверяя работоспособность тела, и убедился, что хотя боль и не ушла совсем, но ее вполне можно выносить. И ему тут же еще сильнее захотелось вернуться к своим антропам, к своей стае, к своему народу.

– Стая! – возбужденно защелкал Гугл. – Стая – это База! Найду Базу – найду стаю! Они меня ждут.

– База? – Полосатик не понял. – Впрочем, если ты поторопишься и пройдешь по старым тропам до того, как придут корабли, наверное, ты найдешь свою стаю. Корабли ты услышишь издалека!

– Корабли? – Гугл почувствовал, как напрягся кит при упоминании кораблей. – Да, да, корабли!

Этот дельфин наверняка слышал звуки кораблей; как бы он оказался посреди океана, ни разу не встретив корабль?

– Корабли! Они очень опасны! И вообще нам надо идти, я должен предупреждать. – В доказательство кит пропел небольшой фрагмент из своей песни – уродливое повторяющееся рычание двигателя, разносившееся на многие мили.

Гугл пришел в восторг.

– Да! Где я могу их найти?

Полосатик не верил своим ушам. Дельфин жив, но, похоже, потерял рассудок.

– Корабли убивают нас. Не надо…

– Корабль – стая! Корабль – База!

– Что ты несешь? – рассердился кит. – Нужно уходить отсюда. Мы умрем, если останемся. Корабли придут, ты их обязательно услышишь. – Чувствительные волоски на морде горбача встали дыбом. Он-то слышал корабли и там, и там… И они приближались. Даже челюсть Полосатика начала предостерегающе подрагивать.

– Антропы! – отчаянно выкрикнул Гугл. – Это моя родня! Моя стая!

Вместо ответа кит звуковым импульсом показал Гуглу направление. Больше он ничего не мог для него сделать.

– Твой дом там. – Он махнул звуковым лучом в сторону оконечности архипелага. Даже полуоглохший дельфин услышит толпу афалин. – Там твоя База, твоя стая.

Оставалось загадкой, что случилось с этим бедолагой, но другой надежды у него не было. До владений афалин отсюда недалеко. Горбач отлично слышал их и узнавал по глупому щебету. Ну и грязь они там у себя развели! Как в таком можно жить? Но, похоже, им нравилось. В челюсти появились болезненные ощущения. Корабли близко! Времени осталось совсем мало.

– Иди, – приказал он Гуглу, набирая большой запас воздуха. – Шевелись! Иначе погибнешь. Имей в виду: антропы нас не любят. Ты сумасшедший!

Наконец и Гугл различил далекий удар по воде. Он узнал шум кораблей, но что-то заставило его сомневаться. Звук отличался от знакомого звука Базы. Внезапно он вспомнил взрыв после того, как прикрепил свою игрушку к мишени. Он много раз тренировался в этой игре с коллегами по ММР[15], но ни разу за выполнением задания не следовал взрыв, ни разу не горела вода. В той игре что-то пошло не так.

– Я хочу пойти с тобой. – Гугл не хотел этого говорить; он никогда не произносил таких слов и не испытывал подобного чувства.

– Я хожу очень глубоко. – Кит постарался передать в разум маленького дельфина свою любовь и убежденность в невозможности исполнения такого решения. – Уходи быстро, пока еще можешь. Туда…

Из необъятной груди горбача вырвался еще один звук. Он пронесся сквозь океанскую толщу, и Гугл ощутил его всем телом. Он повернулся туда, куда ему сказали. Позади океан словно прогнулся, когда кит ушел на глубину. Гугл испытал такое чувство, словно ему сделали укол в самое сердце, а не в плавник. Он испытал боль от того, что его бросили.

А звуки нарастали. Океан словно начал заикаться. Корабли. База. Они звучали все громче, и теперь дельфин понимал, что идет караван. Прямо сюда. Звук гипнотизировал и оглушал. Вода задрожала. Прежде чем Гугл успел придумать, что делать, появился первый корабль – колоссальный монстр, прущий вперед.

17

Первые впечатления

Эа плыла все медленнее. Адреналин, вызванный ее самопожертвованием, постепенно уходил, и теперь она с ужасом осознавала, как далеко заплыла, как пусто у нее внутри и насколько одинока она в океане. Ей казалось, что она плыла только вперед, не сбиваясь с выбранного курса, а надо сказать, что ей уже приходилось оказываться на самом краю охотничьих угодий Лонги, но она ничего не знала о глубоководных океанских течениях, о реках в океане, и теперь они уносили ее все дальше от знакомых вод. Западная часть океана еще не успела успокоиться после недавнего циклона. Эа присматривалась к приметам пути – не для того чтобы суметь вернуться, просто на всякий случай.

– Идиотка! – прилипало орал ей прямо в мозг изо всех сил. – Немедленно ищи дорогу и возвращайся, пока не поздно. Быстрее, дуреха! Ну что за напасть! Ничего-то ты правильно сделать не можешь!

Эа казалось, что она заключила важнейшую сделку с океаном: она заплатила собственной жизнью за то, чтобы стая могла жить спокойно. Да вот беда – океан не спешил соблюдать условия сделки. Вместо того чтобы послать ей быстрый и безболезненный конец, который, как она считала, она заслужила своим самоотверженным поступком, океан заставлял ее страдать, ждать невесть чего, бояться. Обычно, когда ей случалось оказаться расстроенной или испуганной, в ней закипал гнев. Океан больше не казался ей красивым, добрым и мудрым; напротив, грубый и чуждый, он ее игнорировал. Она вынырнула, чтобы подышать, а потом гневно хлопнула по воде тем местом, где сидела ремора.

– Эй, осторожнее! – заверещала та в панике. – Ты же меня потеряешь! Идем домой, ты уже проявила характер, и да, считай, что ты меня уговорила, больше я ни к кому не пойду, так с тобой и останусь навсегда. Ты что, оглохла? – Рыба злобно била хвостом, словно надеялась повернуть Эа к родным водам.

Все, что ей удалось, это рассредоточить гнев Эа между ней и океаном. Это прилипало виновен в том, что случилось! Эта мерзкая тварь…

– Вот, правильно, давай будем меня ненавидеть. От этого кровь разогревается, мне становится теплее, а я это люблю! Разворачивайся! Вези меня домой.

Эа не забыла, что послужило причиной ее ухода. Прилипало был зримым доказательством ее испорченности. Кто-то говорил, что, если его оторвать, можно истечь кровью. Ну, значит, так тому и быть. Она больше не может выносить одиночество и ожидание конца. Ох, как же она ненавидела эту рыбину! Эа сделала глубокий вдох и пошла вниз. Она так работала хвостом, словно пыталась кого-то догнать, а этот кто-то был там, глубоко внизу. Плотность воды росла, росла и соленость. Но она продолжала уходить в глубину, преодолевая сопротивление океана. В голове начали пульсировать вспышки света. Эа понимала, что она уже опустилась ниже безопасной границы, но ей было все равно. Она словно со стороны наблюдала за тем, что делало ее тело. Однако в какой-то момент оно взбунтовалось против нарастающего давления, развернулось, и мощные удары хвоста погнали ее наверх.

Эа вылетела в воздух, изогнувшись над поверхностью воды и закрутив левую спираль. Она не стала считать количество оборотов, она и так знала – много. А потом шлепнулась боком, подняв фонтан брызг. Казалось, она рухнула в огромную полупрозрачную чашу. Искрящееся облако пузырей замедлило ее погружение, но она снова нацелилась на глубину. Мыслей не было. Эа просто позволила своему телу уходить все глубже и глубже, пока давление вновь не развернуло ее.

На этот раз она вылетела на поверхность по высокой извилистой дуге. Темный океан внизу, светлое небо наверху – черная вода, белое небо, – и снова упала в воду, только на этот раз под более острым углом. Пузырьков образовалось меньше, удар о воду слегка оглушил ее, а от вращений закружилась голова. Она осталась на поверхности отдохнуть. Дыхало открывалось и закрывалось быстро-быстро.

Черная вода, белое небо…

Она слышала каждую волну отдельно, а поверх накладывалось эхо катящихся валов. Мышцы горели от усталости и адреналина. Эа тяжело дышала, а ветер в такт дыханию поглаживал ее по спине. Пришло жуткое чувство: словно все внимание океана сосредоточилось на ее маленьком теле. Эа почувствовала, что за ней наблюдают… Четыре больших темных спинных плавника поднялись вокруг нее из воды, свет струился по их блестящей коже. Тела пришельцев вдвое превышали ее собственное, но на головах мерно открывались и закрывались дыхала. Дельфины, но не Лонги. От них исходила сила, о ней можно было судить по тому, как толкали воду сокращавшиеся мышцы. Эа нырнула. Они пошли за ней – четыре здоровенных самца, и каждый со свежей отметиной на морде. Эа попыталась увернуться от пузырьков, полетевших в сторону ее спирали – у Лонги такое позволялось лишь в самых интимных отношениях, – Эа подумала было, что это случайно. Но нет, тут же до нее дошла другая череда пузырьков, так что об ошибке говорить не приходилось. Сильные молодые незнакомые дельфины…

Она снова нырнула, и опять они пошли за ней, перекликаясь на своем грубом наречии. Она поняла щелчок, означающий «спираль», – слово, которым Лонги обозначали священную структуру жизни, но было и другое значение – «женские гениталии». Но она знала, что у дельфинов-варваров это слово относилось еще и к насилию. Наверное, эти буйные незнакомцы не хотели никого оскорбить. Тем не менее именно это они и совершили. Окружив ее, они беззастенчиво разглядывали молодую самку со всех сторон. Эа, равнодушно относившаяся к самцам любого вида, забыла, что дело происходит среди бескрайних просторов, но все же движением хвоста дала понять, что не нуждается в их обществе. А в сознании ее тем временем нарастал сигнал тревоги.

– Идиотка! При чем тут твой мозг? Это я. – Прилипало переместился из-под ее грудного плавника ближе к голове. – Не вздумай их раздражать!

Но Эа уже захлестнула волна возмущения.

– Кто вы такие? – негодующе щелкнула она. – Как вы смеете так со мной обращаться? – Она вертелась в загородке, образованной четырьмя сильными телами. На гневный окрик они и ухом не повели. Наоборот, один из них поднырнул под нее, готовясь нанести удар, но она оказалась быстрее, скользнув между ними и обернувшись к нападавшему. Ее грудные плавники напряглись от негодования, а серия щелчков недвусмысленно и жестко приказала: «Не сметь!» Любой молодой самец Лонги моментально бы все понял, а эти разразились гоготом, как будто услышали отличную шутку. В их гортанной перекличке она снова уловила слово «спираль», и «самка», и еще какие-то слова, которых не поняла. Лонги на своем отдаленном атолле почти не общались с другими дельфинами, но Эа внезапно поняла, с кем имеет дело. Все молодые Лонги знали, что с такими лучше не связываться.

– Вы афалины!

Если сначала Эа испугалась, потом возмущалась, то теперь пребывала в волнении. Всю жизнь ее предупреждали об опасности, исходящей от афалин, она видела, что эти четверо молоды, грубы и невежественны, но все-таки это были дельфины, родичи! Лонги старались не думать, какими сильными были афалины. Сами Лонги, пожалуй, даже несколько перебирали со своей вежливостью. Но эти манеры они усваивали с младенчества. Воспитание заставило Эа церемонно свистнуть, чтобы представиться.

– Я Эа.

Четверо афалин выслушали ее и опять захохотали. А потом начали свистеть в ответ, один за другим, совершенно без пауз, каких требовала элементарная вежливость.

Один, два, три, четыре. Эа поняла, что у них одинаковый свист-кода, это означало, что все они из одной семьи. Только не может ведь быть в одной семье четырех самцов одного возраста и размера… Значит, это что-то другое. Прежде чем она успела спросить, ее окружили снова. В глазах у них мелькало озорное хулиганское выражение. Сердце Эа забилось быстрее.

Щелчками, жужжанием и позой Эа ясно дала понять, что им не следует ее трогать. Да, они были здоровенными неотесанными молодыми самцами, но она-то была самкой, и ее желания были неоспоримы. Обычно она просто отворачивалась, и самый пылкий поклонник Лонги разочарованно плыл прочь. Афалины игнорировали все ее знаки.

Она продышалась и нырнула – они пошли за ней, пересекая ей путь на каждом круге. Эа попыталась бежать, но они неотступно преследовали ее, причем один оказался прямо под ней, когда она всплыла на поверхность. Она попятилась и почувствовала сзади другого. Она продолжала выкрикивать «НЕТ», одинаковое на всех известных ей диалектах китообразных, но они упорно игнорировали ее крики. Четверо сгрудились вокруг, так что побег стал невозможен. Они поворачивали ее – Эа не могла поверить, что ее держат против ее воли, – и тут она почувствовала это. Один из самцов пытался ею овладеть. Она боролась, и тут чьи-то зубы впились в ее грудные плавники с обеих сторон, а затем последовал укус за хвост, это четвертый придерживал ее на месте для своего приятеля. Она знала, что сильно поранит себя, если попытается вырваться. Самцы поддерживали ее на поверхности, чтобы она не задохнулась, и продолжали свое гнусное надругательство. К счастью, Эа довольно быстро провалилась в состояние оцепенения, разум предусмотрительно покинул тело, которое использовали афалины, и канул где-то в океане, оставив Эа без сознания.

Когда она пришла в себя, они куда-то двигались. Ее все еще поддерживали, чтобы она могла дышать, но уже оставили в покое ее хвост, поскольку устали и хотели, чтобы дальше она плыла сама. Небо оставалось светлым, она не знала, сколько прошло времени, зато знала, что все тело у нее воспалено и болит. Четверо афалин синхронно взмахивали хвостами, подталкивая свою пленницу вперед. Эа яростно встряхнулась, чтобы заставить их уйти. Но каждый раз, когда она пыталась вырваться из их ромба, один из них кусал ее, а тот, что плыл впереди, даже остановился и шлепнул ее хвостом по морде, очень больно шлепнул.

Эа подождала, пока они тронутся в путь, и попыталась рвануться вперед, но ни силы, ни скорости для этой попытки не хватило. Зато ее мучители позабавились. Ее снова стукнули по голове, а затем толкнули.

– Единственная причина, по которой я до сих пор остаюсь на тебе, – прямо у нее в голове раздался свистящий шепот прилипалы, – заключается в том, что они настолько отвратительные на вкус, что просто не верится. Кожа у них покрыта чем-то противным, да и остальное не лучше. Плохо, очень-очень плохо. А ты мне совсем не помогаешь. Меня ударили, когда ты так глупо сопротивлялась; счастье еще, что моя присоска так хорошо держит. А иначе ты бы одна осталась.

Эа никогда бы не поверила, что будет рада прилипале. Она отвлеклась, почувствовав ее мелкие зубки под подбородком.

– Конечно, ты наделала глупостей. А все потому, что меня не слушала. Впрочем, еще не поздно. Вот почему ты не повернула назад, пока еще можно было? А потом и вовсе в обморок хлопнулась. А я-то все подмечал, потому что я умный. И у меня есть новости.

Эа расслабила мускулы в том месте, где держалась ремора. Это означало, что она слушает.

– Знаешь, что я тебе скажу? Наша жизнь вот-вот станет намного интереснее, так что, может, я тебя и не зря выбрал. Ты, моя дорогая слабоумная, оказалась в центре внимания. Они в восторге от того, что сняли такую забавную иностранку, только об этом и говорят. И про спираль что-то. Ну и еще кое-что… Но я слишком хорошо воспитана, чтобы обсуждать подобные вещи.

«“Спираль” не значит “насилие”», – сердито подумала Эа.

Она хотела продолжить, но чуть не задохнулась, когда один из ее похитителей прямо на ходу опорожнил желудок. Отвратительно! А еще хуже то, что она почувствовала, как прилипало прижимается сильнее и открывает рот.

– Это чем же они питаются? Ладно. Потом узнаем. Мы же домой идем. Да не к тебе, дура, забудь о своем доме. Мы идем в родную воду этих афалин, к мегастае. И угадай, что с тобой будет, когда мы туда доберемся?

– Откуда я знаю? – Разум Эа оставался затуманен усталостью и болью, но все равно сообщение прилипалы ее удивило. Домашняя вода афалин? Но это же бывшие родные воды Лонги!

– На твоем месте, – тут же встряла ремора, – я бы не стала вспоминать все эти старые истории. Они нам ни к чему. Просто подумай о нашей новой жизни и о тех прекрасных возможностях, которые ты мне дашь! Разнообразие, новые дельфины! Ну не все же они такие безвкусные?

Впервые за долгое время Эа расхохоталась, и четверо похитителей недоуменно обернулись на странный звук. Прилипало тут же отлепился и немножко поплавал взад-вперед, чтобы его заметили. Афалины отпрянули.

– Я – ее личный помощник, – ничуть не смутившись, представилась рыба на диалекте афалин. – Она пользуется моими клининговыми услугами. Мы путешествуем вместе. Я отвечаю за ее состояние, а вы ее бьете! Чтобы этого больше не было. Ударите еще раз – можете повредить, а поврежденный подарок – это уже оскорбление.

Один из четверки угрожающе открыл пасть, и ремора шустро юркнула на место. Теперь она прилепилась к нижней части тела Эа.

– Мой народ очень вас любит, я просто хотела передать вам привет.

Афалины дружно выругались в адрес прилипалы. Эа ощутила это как звуковую пощечину, словно это ее обругали. Они плыли дальше. Оправившись, прилипало зашевелился, привлекая внимание хозяйки.

– Подумаешь! Я и не рассчитывал на благодарность.

– Подожди, – подумала Эа. – Как это я могу быть подарком? Не понимаю.

– Ха, – сказал прилипало. – А кто же ты еще, если не подарок?

– Никакой я не подарок! – громко щелкнула Эа, – Я Лонги!

Первый насильник обернулся. Эа прикусила язык. Она поняла, что он любит насилие, любит доминировать. И всю дорогу, пока они шли к родным водам афалин, она то впадала в ярость, то боялась.

18

Как достичь цели

До того как четверо афалин нашли вулканическую расселину, встретили тамошнего обитателя и надышались ядом фугу, они чувствовали себя довольно подавленно. Виной тому была полная неопределенность впереди. До них стало доходить, какую спокойную жизнь они потеряли. В стае не было никаких угроз, там была еда, хотя и не самая вкусная. Однако опасения, что бескрайние просторы океана кишат злобными акулами, только и думающими о том, как бы их слопать, не оправдались. Конечно, они решили, что их, таких свирепых и сильных, все боятся, а походное построение ромбом – самое лучшее. Вокруг не было никого, кто мог бы их в чем-то обвинить. Свои юношеские имена они поменяли на простые, но героические, как им казалось, номера: Первый, Второй, Третий, Четвертый. Разумеется, сын Сплита стал Первым; остальные немного подискутировали и даже подрались, прежде чем установили новую иерархию.

Во время отдыха они старались сохранить ромбический строй и спали неглубоко. Изгнание повысило их самооценку, и теперь они хотели научиться общаться приватно, находясь в обществе других дельфинов. Это здорово получалось у владык кланов. Мешало то, что хотя Первый превосходил остальных ростом и силой, Третий соображал намного быстрее и вообще был куда более изобретательным. Считалось, что самки умеют так разговаривать, но правда ли это – неизвестно, они ведь врать горазды. И вообще эти коварные самки, готовые жаловаться по любому поводу и даже без него, стали теперь их заклятыми врагами, ведь это именно из-за них четверку подвергли изгнанию. Из бесшабашных юношей они превратились в угрюмых взрослых, готовых на все, лишь бы утвердиться в новой родной воде. А вот когда они этого добьются, уж тогда каждая дельфиниха и пикнуть не посмеет без разрешения самца.

Заслышав непонятный сигнал, слишком тихий для кита, слишком высокий для манты и слишком частый для акулы, они призадумались. Это мог быть только дельфин, но почему один? Тоже изгнанник? Наверное, больной, иначе не стал бы привлекать к себе внимание. Четверо решили посмотреть. Приблизившись к Эа, они поняли, что перед ними самка Лонги, а значит, ее послал сам океан за стойкость и мужество. Коротко переговорив, они окружили ее и начали приводить в исполнение план. Это же надо, как им повезло! Афалины считали, что Лонги не осталось: вымерли или затерялись на океанских просторах. А тут самка, одна! Она, конечно, сопротивлялась, но ведь все самки так делают, чтобы продемонстрировать сексуальную готовность. А эта совершеннолетняя. Каждый из них мгновенно возжелал ее стройного тела с серебряной полоской, жемчужным животом и знаменитой спиралью Лонги, такой маленькой и аккуратненькой.

Очаровательный рострум, странный язык, на котором она говорила, и чудная властная манера, в которой она к ним обращалась, распалили их еще больше. Она говорила ну точно как Деви, как будто считала себя им ровней. Четверку удивила ее длинная, изящная голова, так не похожая на их короткие тупые морды. Черные и белые линии вокруг глаз делали ее еще привлекательнее, даже когда она сердилась. Они нетерпеливо проверили своими локаторами окрестные воды в поисках ее стаи, уверенные, что смогут поколотить любого самца этого слабенького вида, но она действительно была одна. Значит, ничто не мешает с ней позабавиться.

Эа показалась им ошеломительным призом, и это стало первым испытанием для их зарождающейся иерархии, поскольку пришлось поспорить за очередь на спаривание. К тому времени, как они совершили каждый по два подхода, их приз был уже тих и пассивен. Тем проще будет ее тащить. План созрел у них в головах почти одновременно – еще одно доказательство того, что они поступают правильно: какой же владыка не захочет такую в свой гарем? Вместо того чтобы делить ее между собой и использовать по назначению – тем более что она казалась куда более хрупкой, чем те немногие самки афалин, которых им удавалось поймать, – почему бы не купить за нее свое помилование? Ну, типа вот вам самка взамен той, использованной.

Все четверо представили, какой шум поднимется в стае, когда они, изгнанники, вернутся не с позором, а с трофеем. Какими привилегиями осыплет их владыка Ку, жадный до любой сексуальной новинки. Помилование обеспечено. Они торжествующе хлопнули себя хвостами. Только надо с ней поосторожнее. Ни одной самке нельзя доверять, даже сумасшедшей, отбившейся от своего племени и настолько невнимательной к себе, что ухитрилась где-то подцепить прилипалу. Как эта тварь портила вид молодого красивого тела! К их отвращению, ремора присосалась к животу Лонги и теперь болталась возле слегка поврежденной спирали. Даже сын Сплита, который не гнушался иногда иметь дело со старухами, счел это неприятным.

Прилипало с негодованием прислушивался к их мыслям. Эти афалины жрали такую гадость, что при воспоминании об их испражнениях его передергивало. Все эти китообразные невероятно тщеславны. Прилипалы концентрировались на любви, в основном к себе, но здоровый хозяин тоже входил в их понятия о правильном образе жизни. Эа временами уже прислушивалась к его советам, так что придется ее поддерживать, пока не найдется более приличный хозяин. Больше никаких млекопитающих, дал он себе зарок. Прилипало осторожно подвигал хвостом и прислушался. Эти четверо понимали, насколько ценным товаром была его Эа, и теперь они обсуждали, как бы побыстрее попасть домой. А еще в маленьком альянсе намечался раскол. Они спорили, и никто не хотел первым признавать то, что давно понял ремора: дело плохо. Поначалу они не соображали от обиды и просто воспользовались каким-то течением, чтобы побыстрее выбраться на просторы. Оно утащило их довольно далеко, и даже сильным молодым телам на обратный путь понадобится не меньше пары дней. Их познания в географии оказались минимальными. Никаких новых родных вод они не нашли, а теперь еще при них оказалась эта самка Лонги.

– Она же должна была откуда-то прийти, – рыба слышала по их тону, что мысль показалась интересной, – надо организовать экспедицию, чтобы выяснить, откуда она взялась. – Вот так изгнанники возомнили себя исследователями.

– А сейчас скорее домой. Быстро-быстро. – Предложение исходило от прилипалы, но он удачно имитировал щелчки афалин, так что никто не понял, кто это сказал.

Идею активно поддержали, и каждый готов был приписать себе ее авторство. Конечно, надо спешить домой, быстро-быстро. А то подарок еще загнется по пути, так что скорость сейчас очень важна. Дом афалин найти легко: он там, где садилось солнце. Теперь, когда они сосредоточились на возвращении, им стало казаться, что они примерно знают свое местонахождение.

Прилипало всеми силами пытался сохранить жизнь Эа, поэтому не сразу заметил, как четверка недоуменно оглядывалась вокруг. Вода неожиданно приобрела какой-то радужный оттенок. Вокруг появились призрачные остатки не то чьей-то линьки, не то какой-то другой взвеси. Прилипало не мог сообразить, что это – может, остатки разрушенного коралла, может, какой-то рак решил сбросить старый панцирь, но четверка афалин встревоженно озиралась. Прилипалу взвесь не заинтересовала, поскольку никакой гастрономической ценности не представляла. Он посмотрел и наверняка забыл бы, но что-то и его заставило насторожиться. Ремора вспомнила обрывки разговоров мант. Они почему-то опасались этого явления и старались обойти стороной места, откуда несло эту гадость. Что же такое они говорили? Какое-то имя или название места…

– Море Тамаса! – щелкнул прилипало, имитируя грубый говор афалина. Четверо похитителей в изумлении выпучили глаза. Измученная Эа при этих словах угрожающе выгнула свое маленькое тело и направила плавники вниз. Она хлопнула челюстями и взглянула на них с холодным гневом, как мурена.

В ответ четверо разразились свистящим смехом. Вот же она, их удача, залог того, что не все, сказанное на совете стаи, следовало воспринимать всерьез. Какая разница, что эту дрянь принесло из Моря Тамаса, места, куда никто не должен ходить. Может, для Лонги это смертельно опасно, но вот же их молодая самка, вполне себе живая. Кто его знает: может, в этом Море Тамаса фугу кишмя кишат, оттуда и несет эту фигню. Афалины ничего не боятся, а уж тем более какой-то ерунды! Они снова затолкали Эа в середину и щипали ее, заставляя двигаться. Всем четверым нравилось, когда она бросалась на них – раз хочет подраться, значит, с ней все в порядке. Всем хотелось шлепнуть ее хвостом, но Первый считал, что это только его право, и шлепал Эа, пока ему не надоело.

– Что ваш народ знает о Море Тамаса? – тихо-тихо спросил прилипало у Эа, когда та оправилась от последнего удара. Они плыли внутри ромба из афалин. – Лонги серьезно к этому относятся? – Эа не хотела отвечать, но понимала, что переводчик ей еще понадобится, не стоит портить с ним отношений. Море Тамаса… да, она слышала о нем. Это единственная часть Исхода, где не нужно ни брызг, ни вращений. К этой части не готовились. Важно было просто пройти этот этап и вернуться в ритуальный танец. На мгновение Эа забыла о похитителях и боли и вспомнила кое-что еще. Именно в этой части ритуала Лонги иногда теряли рассудок от страха.

19

Море Тамаса

[16]

Четверка выстроилась в форме ловушки, и хотя Эа была очень быстрой, они были крупнее и быстрее. После каждой неудачной попытки побега им нравилось кусать и бить ее, возвращая на место, только потом они спохватывались, напоминая друг другу, что не стоит портить столь ценный подарок. Первый повернул свою огромную голову к ней, чтобы прояснить ситуацию. Он сказал остальным, что достаточно поколотил ее, чтобы выбить дурь из головы, но больше бить не стоит, чтобы она могла плыть сама.

Четверо вообще общались постоянно и громко, грубо жужжали и щелкали. Эа понимала тембр их криков, и хотя диалект афалин звучал неприятно, она достаточно улавливала смысл, чтобы понять – они не боятся этой новой воды. Прилипало помалкивал, а может, это Эа потеряла чувствительность и в какой-то момент поняла, что не ощущает ничего, кроме жжения вокруг глаз. Вода становилась то яркой, то темной, сквозь нее неотчетливо проступали очертания тел афалин. Они перестали шуметь и плыли по поверхности, но вот странно – слабые волны не издавали ни звука.

Движения афалин замедлились. Эа попыталась сосредоточиться на случай возможного бегства, но что-то в воде выпивало из тела всю силу. Нарастало тупое чувство страха. Она больше не хотела вырваться. Волна равнодушия притупила все чувства. Сама вода стала чуждой и враждебной, не похожей ни на течение, ни на прилив, ни на предвестие смены погоды. Эа встряхнулась, просто чтобы проверить, на месте ли ремора. Уловила слабое ответное жужжание, словно нашлепка на коже пыталась говорить с ней, но звуки казались медленными и неважными.

Они все еще двигались вперед. Четверка самцов шла медленнее, но пока все-таки шла под самой поверхностью. Солнце виделось сквозь воду тускло-серым светящимся шаром. Его свет не мог проникнуть в глубину, ставшую густой и зудящей. Мимо проплыли уродливые остатки… наверное, чьей-то линьки; Эа меланхолично увернулась от какого-то противного клочка. Вскоре не осталось ничего, кроме усталости и грубых ударов воздуха, когда они поднимались на поверхность. И тут ее внутреннее ухо поймало новый резкий сигнал: детеныш дельфина плакал о своей потерянной матери. Инстинктивно забыв обо всем, Эа ответила. Она нырнула и включила сонар, чтобы определить местонахождение теленка, звук как будто находился недалеко, но странно – никакой звуковой картины не возникло. Вокруг не было никого, даже захудалой рыбешки. Пустота воды пугала. Только ошметки чьей-то линьки…

Крик раздался снова, на этот раз ближе. Кричала маленькая самка. Она так жалобно звала мать, что Эа тут же свистнула в ответ на языке лонги, один раз, чтобы успокоить малышку, известить, что помощь близка, а затем на афалинском позвала пропавшую мать. В ответ услышала далекий крик, которого не поняла. Несмотря на головную боль от побоев, Эа снова запустила гидролокатор, чтобы попытаться найти пропавшую родительницу. Подняв голову, она увидела четырех самцов-афалин на поверхности. Они совершенно не выглядели встревоженными.

– Да что такое с вами? – прожужжала Эа. – Ведь это ваши родичи!

Но они по-прежнему не реагировали. Эа сосредоточилась на поиске. Вода была жесткой, плохо проницаемой, и гидролокатор снова ничего не показал, кроме медленно дрейфующих остатков невесть чего.

Эа взглянула наверх. Четверка все еще сохраняла охранный строй, но по-прежнему ничего не предпринимала. Трусы, подумала она. На мгновение закружилась голова, а затем в воде что-то неуловимо изменилось. Она уже не казалась густой и враждебной, а наоборот, стала кристально-бирюзовой, как в лагуне Лонги.

Э-э!.. – Услышав отголосок своего имени на языке Лонги, Эа встрепенулась от счастья, резко повернулась и увидела всплывающую с глубины огромную бледную акулу со вздернутым спинным плавником, а далеко позади – мощный хвост, взметающий воду. Хищница прошла достаточно близко, чтобы Эа разглядела шрамы на плавниках, ряды зубов и темно-синий глаз. А потом акула исчезла!

Эа с криком вылетела на поверхность, спеша предупредить четверых самцов.

– Акула! Появилась и исчезла. Акула!

Похоже, крик их взволновал. Но они же ныряли, нет там никакой акулы и никакого детеныша! Они начали допытываться, видела ли она самку рядом с теленком и с какой стати она назвала имя, которое будто бы слышала?!

– Яру? – Внезапно Эа поняла, что имя она взяла из их разума. Она вслушалась внутренним ухом, и вот он, слабый звук плача малышки! – Яру… потеряла дочь, – имя само вырвалось у нее, да еще и на языке афалин.

– Мы не виноваты! Это вообще не мы! – загомонили они.

Эа почувствовала пощечину от прилипалы и не обратила на нее внимания.

– Экие вы жалкие! – вступила ремора. – Призраков боитесь, видений. Послушали бы меня, я бы вам рассказала об этом месте. Просто не обращайте внимания! Игнорируйте все, что видите! А ты у меня умница. Уже можешь говорить на их противном языке! Могла бы меня поблагодарить…

– Что это был за теленок? – Эа повернулась к четверке. – Кто такая Яру?

Они бросились к ней с визгом и щелчками, но напасть не решились. Второй лопотал, что вообще ничего не видел и не слышал, Третий и Четвертый громко кричали, что они ни в чем не виноваты. Первый молчал. И тогда Эа поняла, что они лжецы, трусы и насильники. А еще она осознала, что страх разрушил их слабенький союз, и поверила словам прилипалы. Здесь жили призраки и видения. Они напугали ее похитителей. Ну что же, это ей пригодится.

Эа никогда не проявляла жестокости, разве что на охоте, но и там Лонги соблюдали строгие правила. Но здесь и сейчас было другое. Она ощущала в себе силу охотника, поддержанную всей мощью стаи. В таком состоянии она легко оглушала добычу. Эа собралась и отправила яростный жесткий звуковой импульс в морду каждому из них. Импульсы следовали так быстро, а расстояние было так невелико, что афалины, не ждавшие такой атаки, вскрикнули от боли.

– НИКОГДА БОЛЬШЕ МЕНЯ НЕ ТРОГАЙТЕ.

Она готовилась к ответному нападению, но они словно не замечали ее. Эа ждала. Их было больше, они были сильнее, она бы не удивилась, если бы они опять накинулись на нее, но вместо этого четверка снова выстроилась ромбом и стала уходить.

– Если хочешь выбраться живой, ты, грязная сучка, – прощелкал напоследок Первый, – плыви отсюда побыстрее.

Эа растерялась. Вокруг смыкалась непривычно плотная вода. В ней крылось что-то плохое, Эа слышала странные крики боли. Они доносились откуда-то снизу и тянули ее в глубину.

– Быстро за ними! – прошипел прилипало. – Ты уже высказалась. Хватит медлить!

Однако афалин они догнали не сразу. Ныряли они надолго. Эа с трудом подстраивалась под их ритм. Она чувствовала, как ухмыляется прилипало: когда он был доволен, он имел обыкновение ерзать на коже Эа.

– Ха! Обосрались! Здешней воде от этого хуже не будет, зато я наконец поел.

– Замолчи! Слышать тебя не хочу!

– Вот спасибо. Ты просто скучная, ну, кроме тех случаев, когда тебе чудятся акулы. Эх, если бы и впрямь попалась акула! Тогда бы у меня была захватывающая гламурная жизнь, именно такая, какой я заслуживаю. – Рыба извивалась, зная, как Эа этого не любит, но дельфинихе было не до этого. Кругом попадалось все больше каких-то грязных лоскутьев. Некоторые царапались. На поверхности приходилось то и дело уворачиваться от них, поэтому Эа часто ныряла, на глубине мусора было все-таки поменьше. Цвета были неприятными, кусочки чудных раковин или кожи сталкивались и разваливались, добавляя грязи. Эа никогда не видела ничего подобного. Она хотела спросить афалин, что это такое, и послала запрос прямо им в головы, но они не отвечали. Незачем. Куда она денется, если жить хочет. Вот все четверо нырнули, а Эа стала думать, не столкнулась ли она и впрямь с самой зловещей частью Исхода. Если так, то неприятно, конечно, но вполне терпимо.

Противных лохмотьев становилось все больше. Эа устала. Здесь было очень плохо, и все же она решила немного отдохнуть. Она проголодалась и даже подумывала, не попробовать ли ей поесть этой дряни – все лучше, чем ничего. Но афалины и не думали питаться мусором, а ведь они тоже голодны и устали. Судя по тону их щелчков, они не знали, куда идти, однако продолжали плыть.

Четверка теперь полностью сосредоточилась на собственном выживании и, казалось, забыла о своей пленнице. Эа отставала все больше и в очередной раз, заметив, как в мутной воде впереди исчезают темные тела, испугалась, что потеряет их. Она попробовала ускориться, но так обломки и обрывки стали сильнее царапаться. Теперь встречались очень большие куски. Эа не могла представить существо, которое могло сбросить такой панцирь. Ну и ладно. Главное, чтобы оно не попалось на дороге. Однако никаких признаков жизни не замечалось. Только повизгивание и шорох трущихся друг о друга обломков. Их поля тянулись во все стороны и сильно мешали движению. Никакого смысла в этой груде мусора не было. Здесь просто скопились отжившие шкурки; одни напоминали уродливых медуз, другие и вовсе ни на что не похожие, бледные, как призраки, окрашенные в какие-то невозможные цвета, вызывающие только головную боль. Это было какое-то грандиозное пространство, видимо, предназначенное для линьки всего. Через него приходилось проталкиваться, содрогаясь от противных прикосновений мертвого и ненужного. Афалины уже забыли о своем построении, но пока держались вместе. Эа постепенно становилось все страшнее. Иногда кто-то из больших дельфинов с отвращением отбрасывал особенно крупные останки, они бултыхались, выплескивая в воду какие-то жгучие или маслянистые остатки, и вскоре все перемазались по уши в какой-то гадости, от которой болела и зудела кожа.

Подумать только: эта часть воды отмечена в Исходе – когда она вернется, ей будет что рассказать, правда, без подробностей. Эа больше не испытывала раздражения, его сменил страх. Зачем ждать, пока Исход намекнет народу, на что похож мир? Надо просто рассказать правду, предупредить, чтобы знали! Она волевым усилием отбросила отчаяние и почувствовала, как сил прибавилось. Вспомнилась песня кита. Он пел, чтобы предупредить. Может быть, он хотел предупредить даже об этом. Кем бы он ни был, где бы ни странствовал на просторах океана, Эа почувствовала прилив любви к этому одинокому киту. Неважно, что они не встречались, кит все равно был ее другом, и эта мысль добавляла ей сил.

Когда они в следующий раз остановились на отдых, все пятеро молчали. Насколько хватало глаз, простирались поля этой дряни. Здесь не было волн, единственным звуком оставался глухой шорох сброшенных чешуек кожи или панцирей.

– Очень крупный планктон, – заметил прилипало. – Быстро размножается. Я уже видел такое.

Эа ему не поверила. Не бывает такого планктона. Это какой же должна быть рыба, которая им питается? Настоящий гигант. Нет таких в океане. Кроме того, если бы это был планктон, в нем ощущалась бы какая-то жизнь, а здесь все было мертвое.

У Эа нашлись бы силы, чтобы плыть дальше, а вот духа не хватало. Четверка афалин тоже казалась в тупике, от их бахвальства не осталось и следа. В глубине этой мрачной трясины послышался всплеск. Что-то или кто-то стремился на поверхность. Все пятеро разом сообразили, что вместе они сильнее, и решили отправиться на разведку.

Оказалось, что в куче хлама жила старая черепаха. Ее шею почти перерезала прозрачная петля, затягивавшаяся туже, если она начинала дергаться. Эа видела бледную плоть в том месте, где нить врезалась особенно глубоко. Черепахе оставалось недолго, но она все еще вяло сопротивлялась, стремясь освободиться. А под ней… под ней было еще много кого: целая стая утонувших птиц, гниющая рыба и страшный бесформенный кусок мяса, некогда бывший китовым детенышем.

Мусор тыкался в нее со всех сторон. Вдруг словно включили звук: в сознание Эа ворвались отчаянные крики и вопли агонии – это длилось мгновение, и снова исчезло. Эа осмотрелась. Мусор сбился в отвратительную расползающуюся массу, достаточно плотную, чтобы держаться вместе, и достаточно рыхлую, чтобы ловить множество существ, нашедших здесь свой конец: дельфинов, черепах, акул, мант… Эа и сама задыхалась.

– Вот дерьмо, – с досадой сказал прилипало. – Ты их потеряла.

Эа огляделась. Афалин действительно не видно.

– Идиотка! – рыкнула ремора. – Ты же нас убила.

– Заткнись, – яростно ответила Эа, – а то и в самом деле окажешься права.

Как ни странно, прилипало и вправду заткнулся. Эа обуздала страх и попыталась найти своих похитителей. Теперь они казались ей единственным шансом на выживание. Гидролокатор выдал лишь смазанные изображения мусора, но внутреннее ухо уловило заполошные крики где-то впереди и слева. В них отчетливо слышалась паника. Конечно, это были афалины, больше некому. Она воткнулась головой во что-то белое. Полотнище оказалось покрыто какой-то слизью, и первым побуждением Эа было стряхнуть эту гадость, но, как ни странно, оно помогало плыть, потому что мусор больше не приставал к телу.

Совсем недалеко, почти под поверхностью, суетились Второй, Третий и Четвертый. А посреди в куче отбросов бился Первый. Ему попалась необычная куча: спутанный клубок тонких почти невидимых нитей, тоньше стрекал медузы. Только там, где они перекрещивались, глаз различал утолщения. Первый извивался изо всех сил, уже не думая о драгоценном воздухе, бесконтрольно вылетавшем из дыхала потоком пузырей. Но чем больше он сопротивлялся, тем теснее становилась его ловушка.

Эа от всей души ненавидела Первого, вожака банды, самого жестокого и злобного из всех, но это не помешало ей присоединиться к остальным в попытках освободить его. Однако ничего не помогало. Первый слишком обезумел от страха, чтобы слышать их, а ужас заставлял терять последний воздух. Силясь освободиться, он развернулся брюхом вверх, так что теперь глаза его смотрели в черноту бездны, на мертвецов, пойманных этой же сетью.

Пока остальные визжали и жужжали, призывая Первого освободиться, Эа приблизилась к нему почти вплотную. Одного взгляда в глаза Первого хватило, чтобы понять: он умирает. Этот паразит ее изнасиловал, причинил ей боль, так что какая-то часть сознания Эа торжествовала, видя его мучения. И тут вдруг ей вспомнились манты… Потеря лидера, даже такой маленькой группы, несомненно, означала распад стаи.

Да, Эа отомщена. Выйди за предел, разрушь общность, сними с меня проклятие своей смертью – ей стало стыдно. Ни один дельфин не оставит другого умирать. И она не оставит, пусть даже речь идет о насильнике. Они не могли спасти его, но должны были оставаться с ним, когда он умирал.

Ненависть Эа исчезла. Первый попытался щелкнуть, и последний воздух вырвался на поверхность. Она видела, как его дыхало открылось и в легкие хлынула грязная вода. Первый смотрел на них, пока тонул. Эа поняла, что он умоляет их дождаться конца. Они так и сделали, а затем бросились наверх за воздухом.

Второй, Третий и Четвертый лежали на поверхности, ошеломленные и обессиленные увиденным. Они прерывисто дышали и никак не могли унять дрожь. Эа разозлилась. Нечего расслабляться, иначе – гибель, и не только их, с ними погибнет и она. Эа отогнала их подальше от места смерти Первого, но проклятая сеть все еще оставалась слишком близко. Она примерилась и сильно врезала им хвостом по рылам, чтобы вывести из транса. Этот язык они понимали, поскольку насилие было составной частью их жизни. Эа очень не хотелось прибегать к этому средству, тем больше ее удивило, насколько хорошо оно сработало.

– Собраться! Быстро! – Эа еще разок стукнула их по головам. Теперь Второй автоматически становился лидером их крошечной стаи. Трое самцов пришли в себя. Они посовещались, слишком быстро, чтобы она могла понять, о чем, а затем скользнули мимо нее. Эа набрала скорость, чтобы занять пустующее место в построении ромбом. Так лучше, для всеобщей безопасности. Они плыли в тишине, если не считать шороха мусора на мелких волнах.

Тело Эа скользило в воде, а разум содрогался от мучений. И тело, и душа пребывали в скверне. Но самым отвратительным было воспоминание о мстительном чувстве, испытанном ей при виде предсмертных страданий ее мучителя. Конечно, она спасла бы его, если бы могла, но ведь никуда не деться от удовольствия, когда она увидела близкую смерть в глазах Первого! Оказывается, и она могла быть жестокой. Теперь она понимала суть Исповеди своего народа. Они хотели жить в любви, но в сердце каждого крылось тайное дикое место.

Она не знала, сколько прошло времени, но свет над океаном потускнел, а мускулы одеревенели от усталости. Оцепенение от смерти Первого сменилось простой болью в теле, зато вода стала чище. Самцы тоже сбавили скорость и развернулись так, что Эа оказалась на правом фланге построения. Некоторое время они отдыхали на поверхности. Они давно не ели, не спали, все хотели как можно скорее оставить страшное место позади. Приближалась ночь, но Эа понимала, что в таком состоянии им не до охоты. Уж лучше поголодать. Эа попыталась вспомнить, когда ела в последний раз. Возможно, ей предстоит умереть с голоду, возможно, такова ее судьба в океане.

Внезапно трое афалин издали хриплый радостный звук.

– Афалины! – закричали они.

Эа услышала глухой ритмичный звук. Он доносился издалека, то нарастая, то затихая. Знакомый звук. Уродливое скрежетание, от которого тут же заболел ее сонар, было нестерпимо громким, но каждый раз, когда звук возобновлялся, трое самцов ликовали.

Эа удивленно слушала. Ни один другой Лонги, кроме нее, не мог слышать такие звуки, а настаивая на их реальности, Эа лишний раз показывала себя странной. А вот афалины не только слышали, но и радовались. Как так? Она всеми силами хотела бы уйти от этого шума подальше, а они стремились навстречу звукам, забыв о недавней потере одного из своих. Они даже пробовали петь. Их дух явно укрепился.

– Афалины, афалины! – орали они.

На Эа накатило отвращение. Афалины любили грязь, шум и жестокость – пора было уходить. Она щелкнула своим спутникам, что собирается их оставить, но они в ответ неожиданно сомкнулись, снова заключая ее в охранное кольцо. Больше того: они захихикали и стали подталкивать ее вперед. Эа нырнула и прибавила скорости, но здесь стало еще хуже. В глубине вода передавала звук лучше, и Эа словно ударили по голове, настолько сильной и болезненной ощущалась здесь вибрация. Теперь похитителям даже не нужно было толкаться, они просто продолжали двигаться вперед, навстречу звукам, и Эа пришлось следовать с ними, потому что любое отклонение от акустического коридора усиливало ее боль.

Как только она замедлялась, ее тут же били. В виду дома Второй, Третий и Четвертый чувствовали себя куда уверенней и готовы были поиздеваться над пленницей, забыв и думать о том, что она только что спасла их в Море Тамаса.

– Эй, расслабься, – подал голос прилипало. – Это демоны. Я слышала, как они говорили.

– Какие еще демоны? – Эа сразу подумала о мертвецах, висящих в сетях.

– Ну, те, которые шумят. – Прилипало поерзал. – Я бы на твоем месте заткнулся и разузнал побольше.

Эа не знала, кого она ненавидит больше, своего паразита или афалин, но одно было понятно: надо бежать и отыскать дорогу домой. Прилипало мог подслушивать ее мысли, но не ее молитвы. Что было на сердце Эа, он знать не мог.

– Мать Океан, – молилась Эа, – прости меня. Мать Океан, позволь мне сбежать.

Однако пока они продолжали плыть навстречу скрежещущему шуму, Эа думала о том, что Мать Океан покинула ее за все прегрешения.

20

Соседский патруль

Фугу поселилась как раз посередине между Морем Тамаса и владениями афалин, на вершине вулканического конуса, у Губана. Она игнорировала угрозы и уговоры последнего, потому что знала: он не причинит ей зла, иначе она отравит воду. Как любую беженку, Фугу заботило прежде всего убежище.

Здесь, на вершине, она нашла довольно странного и вспыльчивого стража. Однажды он уже защитил ее. Придя в себя, она огляделась и решила, что этот мрачный пейзаж – как раз то, что нужно. Ее занесло сюда сильным течением, а нападение свирепых дельфинов означало, что здесь должна быть и рыба. По пути ей не попалось ни одной коралловой колонии, которая чистила бы воду так же эффективно, как та, которую она покинула в полуобморочном состоянии.

Фугу жили на древнем славном рифе, дававшем приют множеству интересных персонажей, среди смешения языков и культур. За лучшие норы и расщелины всегда шла ожесточенная борьба, но уступов, растений и зарослей актиний вполне хватало, чтобы все могли уживаться. Большинство, во всяком случае. Фугу наблюдала за повседневной жизнью мелких хищников, наслаждаясь своим особым положением, и воображала себя знаменитостью. Ее любимым занятием было смешаться с толпой глубоководных океанических видов, посещавших риф для гигиенических процедур, которые с удовольствием проводили им маленькие губаны и другие рабочие рыбы. Ей нравилось поторапливать чистильщиков, чтобы симпатичным крупным океанским путешественникам не приходилось слишком долго ждать удаления паразитов. Красота и уход требовали спокойной обстановки, а слишком длинная очередь раздражала. Иногда Фугу даже хотела, чтобы и на ней поселились какие-нибудь паразиты, чтобы ее тоже мягко покусывали, но ее ядовитость делала такое желание невозможным.

Ей нравился статус самозваной хозяйки знаменитой естественной очистной станции, но когда кораллы окрасились в тошнотворные цвета, когда рабочие начали болеть и умирать, когда все стали спрашивать ее, что происходит, она не знала, что ответить. Никто не знал. Клиенты перестали приходить, вода изменилась и теперь жгла очищенную кожу. Коралловый риф выцвел до белого цвета и умер.

Есть нечего. Работы нет. Начались беспорядки, остатков на всех не хватало, заболевали и умирали целые общины, а выжившие уходили. Фугу оставалась, стремясь удержать население рифа, надеясь, что все каким-то образом наладится и клиенты вернутся. Затем пришел мусор, и Фугу окончательно покинула свой любимый дом. Она надеялась, что поблизости найдутся другие рифы, пусть даже поменьше этого. Ее надежды оправдались, да только другие кораллы тоже умирали.

Вулканические конусы стали самым лучшим из всего, что ей попалось по дороге. Правда, это еще ни о чем не говорило. Поначалу здешняя вода показалась ей вредной, а потом она, наверное, притерпелась. Начали появляться мелкие рыбешки, бестолково мечущиеся вокруг. Они напоминали грумеров и уборщиков из прежней жизни. Ну что же, если она нашла сюда дорогу, то и другие найдут со временем. Несмотря на неприступный вид, вершины действительно могут стать хорошей биостанцией. Губан будет большим боссом, а она – здешней хозяйкой. Чисто деловые отношения.

– Ты неправильно охотишься, – как-то раз сказала она ему на родном рифовом диалекте. – Этак ты пожрешь всех моих рабочих. Я же видела: ты убиваешь даже тогда, когда в этом нет никакой необходимости, а потом просто бросаешь еду. Даже акулы так не делают.

Губан знал, что она права. Когда его охватывали ярость, горе или трагические воспоминания, когда его кожа выцветала от глубоких погружений к горячему источнику, он действительно убивал мелкую рыбу просто так, для разрядки. Ему нравилось устраивать засады. Потом, правда, приходило отвращение к себе, он давал жертвам утонуть или его тошнило, если он съедал добычу, не чувствуя голода.

Уже через несколько дней после прибытия Фугу, после многих напоминаний Губан стал стесняться своих разбойных нападений. Фугу тут же провозгласила себя моральным авторитетом и принялась собирать маленьких креветок в надежде, что они отработают навыки чистки на Губане. Она просила его позволить мелочи попрактиковаться, но он не удержался и съел немного, в основном тех, кто пытался залезть ему в пасть. Фугу набрала новых, а Губан заметил, что с ней угрюмые конусы становятся более оживленными. До этого он так погрузился в свои страдания, что совершенно не обращал внимания на рыбью мелочь.

Чтобы отдохнуть от болтовни Фугу, Губан отправлялся на обход своих владений. С каждым разом он заплывал все дальше и замечал все больше. Вот здесь водоросли стали расти быстрее, а здесь поселился какой-то новый вид полипов. И вообще признаков жизни становилось больше, хотя далеко не всякая жизнь его радовала. Между двумя конусами, стоявшими несколько наособицу, начиналось течение, уходившее в сторону варваров-афалин.

С другой стороны, обращенной в океанские просторы, иногда доносились неприятные звуки. Вот уж туда ему совершенно не хотелось. Там жили крупные хищники, которых даже он вряд ли бы впечатлил. А его народ… Странствуя между конусами, он ни разу не встретил даже намека на то, что кто-то из его родичей остался в этом мире. Иногда в воображении он заново переживал трагедию. Великий сбор в ночь Нерестовой Луны, толпы, прибывающие в плодородные воды. Подъем навстречу Луне, сияющее притяжение ее света, волнение, охватившее тело…

А потом – крики, вопли ужаса, все сдавлены в ком. Агония, запах крови, яйцеклетки и сперма в воде, вопящий народ, влекомый вверх. Все они ушли. В такие минуты Губану хотелось убить все живое, что попадалось на глаза, и ему приходилось напоминать себе, где он и что с ним. Высокие зазубренные черные шпили день ото дня казались ему все более странно разумными. Он чувствовал, что они реагируют на его присутствие, что их крючья и омываемые течением поверхности хранят какую-то невысказанную тайну. Горячее основание конусов пыталось заговорить с ним своим обжигающим языком. «Это мое место, – говорил он себе. – Я хотел бы здесь умереть». Эта мысль обычно приносила ему покой.

Фугу не одобряла его мазохистских погружений в кипяток. Она вообще не одобряла ничего, что отвлекало бы от нее внимание. Должна же она кому-нибудь рассказывать новости. Губан поневоле становился ее слушателем, и даже со временем перестал обращать внимание на креветок, покусывавших его за бока. Проще было не замечать их, а то еще проглотишь ненароком, а эта фря разозлится. Фугу благодарила его за внимание, и скоро Губан понял, что жалеет ее больше, чем обижается на ее вторжение. Она старалась найти с ним общий язык, расписывала в красках свое гламурное прошлое на разных рифах и так часто вспоминала о своей прошлой популярности, что Губан понял: она тоже страдает от одиночества.

– Ладно. Можешь оставаться, – заявил он однажды. – Только имей в виду, никого здесь больше нет, никто не придет.

– Я пришла, и они придут.

– Спасибо, – многозначительно сказал Губан, намекая на ее манеры.

– Да пожалуйста! – Фугу плевала и на сарказм, и на его проблемы. Она могла думать лишь о своих грандиозных планах, касавшихся будущего здешних мест, и, разумеется, о том положении, которое она обязательно займет в будущем обществе. Губан позволил ее болтовне свободно вливаться в уши и выливаться наружу. Так легче не думать о плохом. Но отвязаться от нее оказалось непросто.

– Эй, ты опять меняешься, – заметила она. – Физически. А ты и не видишь? Когда занимаешься бьюти-бизнесом, такие вещи сразу замечаешь. Я-то женщина, я не меняюсь. А твои перемены меня, конечно, беспокоят. На моем рифе кого только чуднóго не было – и акулы, и манты, и мигрирующие черепахи. Многие из них признавались, что менялись не по своей воле. Я думаю, виновато время, в которое мы живем. В воде что-то не так.

Губан услышал, но промолчал. В его народе и с ним лично изменения начались только после смерти владыки. Но не было ни единого случая, чтобы доминантный самец опять превратился в самку.

– Судя по тому, как ты двигаешься, а иногда и по твоему голосу, я думаю, ты снова становишься самкой, – сказала Фугу. – Не пойми меня неправильно, но разве ваши самки обычно не выглядят неряшливо по сравнению с самцами? А ты – такой самец! И становишься с каждым днем все ярче. А все равно что-то от самки в тебе остается. Ты уж извини, но это правда.

Губана возмутило двойное оскорбление. Дамы в его гареме вовсе не выглядели неряшливо! Наоборот, они были скромными, очаровательными красавицами. Само собой, он был лучше всех, такова была его привилегия. Губан снова украдкой осмотрел свое тело.

«Становишься ярче»… В каком смысле?

А Фугу и не нуждалась в подтверждении собственного авторитета. «Он прямо как напоказ выставляется, – думала она. – Ярко-зеленые пятнышки по бокам, как у мурены, и эти новые желтые полосы на хвосте – и для кого все это?»

Губану удалось извернуться так, чтобы хорошенько себя рассмотреть. Отороченный золотом блеск своего хвоста поверг его в трепет. Скосив глаза, он изучил свои грудные плавники. Великолепно: две сияющие золотые лопасти, от блеска которых даже вода становилась светлее. Правда, зрителей для восхищения маловато, одна фугу, ну хоть она посмотрит.

– Уж не знаю, кто здесь станет тобой любоваться, – продолжала Фугу. – Но если так и дальше пойдет, интересно, кем ты станешь… Эй, подожди, ты куда собрался?

Губан услышал необычный звук, словно кто-то что-то грыз. Кто-то большой. Надо же посмотреть… Он украдкой начал пробираться по своей каменной крепости на звук. Зрелище, представшее его глазам, иначе как возмутительным назвать было невозможно. Огромный полосатый спинорог атаковал гигантскую раковину моллюска, прилепившуюся к стенке конуса. Судя по шишке на голове, мародер тоже был владыкой. А моллюск! Таких больших Губан и не видел. Странно, как это он мог его не заметить во время своих обходов. Должно быть, моллюск здесь недавно, иначе он бы его не пропустил. Моллюски – любимая еда губанов. Он очень скучал по этому деликатесу. И что же? Какой-то пришлый негодяй собирается лишить его обеда? Губан пришел в негодование. Наглый нарушитель границ смеет его не замечать!

Не совсем так. Спинорог небрежно покрутил одним черно-белым глазом, прежде чем вернуться к работе, издавая громкое удовлетворенное ворчание, пока его зубы долбили створки. Маленькие осколки раковины долетали до губана вместе с вихрем какой-то мелочи, отрывавшейся от моллюска. Губан с гневным удивлением уставился на спинорога. Что это на моллюске? Может, икра? Но почему в скорлупе? И вообще не время для размножения. Естественно, от моллюска исходили химические волны паники. От них аппетит губана разгулялся не на шутку. А ведь скоро спинорог доберется до этой вкусности!

Губан взмахнул грудными плавниками с такой силой, что волнение дошло до пришельца. Два доминантных самца уставились друг на друга. Губан обратил внимание на оранжевые полосы и высокое расположение глаз спинорога, который, в свою очередь, оценил гладкую, словно окаменевшую морду губана и узоры вокруг больших глаз. Затем спинорог вздыбил свой спинной плавник – большой оранжевый шип, потянувший за собой ряд плавников поменьше, идущих вниз по его расширяющемуся хвосту, – и вернулся к прежнему занятию, чтобы оторвать еще кусочек раковины.

Губан надул плавательный пузырь и залаял. Оба ощущали в воде гормоны стресса – свои и атакуемого моллюска. Уголком мозга губан отметил, что моллюск здесь не один, где-то на стенке конуса сидят его сородичи. Спинорог тоже почуял их, на момент отвлекся, чтобы взглянуть, где они могут быть, и пропустил стремительный удар губана головой в основание челюсти и под глаз. Вообще-то это был бы нокаутирующий удар, но спинорог все же успел увернуться, и удар пришелся по касательной. Он развернулся куда быстрее, чем ожидал Губан.

Пока длилась битва титанов, моллюск верещал от ужаса по-своему и только добавлял возбуждения бойцам. Спинорог ухватил зубами отороченный золотом грудной плавник губана и попытался его оторвать, но Губан использовал силу рывка спинорога, чтобы отбросить его назад. Они завертелись на маленьком пространстве рядом со стеной черного конуса. Сбросить спинорога не удалось. Поняв замысел Губана, спинорог потащил его обратно, так что теперь шипы угрожали боку Губана. Он явно давал понять, что моложе и сильнее соперника, и твердо вознамерился съесть этого моллюска.

Моложе, но не хитрее. Не обращая внимания на боль в основании плавника, Губан перевернулся вверх брюхом и всем телом врезался в противника, тесня его к стенке конуса. Сориентировавшись по теням вершин, он громко залаял прямо в ухо спинорогу.

Звук оказался настолько громким и неожиданным, что спинорог отскочил назад и налетел хвостом на один из шипов конуса. Показалась кровь. Место было очень чувствительным, и спинорог задохнулся от боли. Ясно, что теперь его противник позовет своих соплеменников. Губан приблизился и огромным твердым лбом столкнул его с шипа. И тогда спинорог сбежал. Пока Губан бил хвостом и крутил плавниками, разгоняя кровь проигравшего, отзвуки спинорога замерли вдали. Губан от удовольствия заиграл всеми красками. Он победил, он владыка, он будет решать здесь, что есть, с кем спариваться и что защищать. А первой наградой станет большой моллюск! Только он исчез.

Губан внимательно осмотрел стену. Гигантские моллюски вели сидячий образ жизни, они не двигались, подобно морским звездам или актиниям. Но этот выбросил в воду огромное количество гормона стресса, и губан не только попробовал его на вкус, он мог теперь выследить беглеца по запаху.

Губан перестал кружиться на месте и завис в воде неподвижно. Внизу, по стене черного конуса медленно на большой мускулистой ноге спускался дерзкий моллюск. Губану еще не приходилось сталкиваться с таким поведением излюбленной пищи, и он решил рассмотреть ее поближе, прежде чем насладиться отвоеванной наградой. Почувствовав его пристальный взгляд, моллюск вжался в стену и остановился. Губан подплыл и осторожно погрыз его. Крошечные кусочки какой-то разноцветной оболочки отделились от раковины и поплыли к поверхности. Губан предпринял еще одну попытку, на этот раз пытаясь понять, что это такое отслаивается от раковины. Мощные зубы Губана сомкнулись. Хм-м… Для икры слишком твердо, а может, слишком долго лежала, – во всяком случае, вылупляться никто не собирался, это было совершенно мертвое образование. А вот интересно, как это крепятся к раковине?

Изучая незнакомую корку, Губан почувствовал, что моллюск просит оставить его в покое. Это какой-то сумасшедший моллюск, он же просто пища, какие у него могут быть желания? И все же… Губан кое-что вспомнил. У них на рифе жили моллюски, только поменьше. Они когда-нибудь двигались? Определенно, они меняли положение, только делали это не на виду. А на этот раз Губан заметил, как желтая мускулистая нога исчезла под раковиной, плотно прилепившись к скале.

Губан поразился. Этот хитрый моллюск мало того что знал о нем, так он еще и воспользовался моментом, когда Губан отвлекся. Он подплыл и толкнул его лбом. Моллюск, в добрую половину длины самого Губана, оставался неподвижным. Губан разглядывал необычное существо. Судя по глубоким бороздам панциря, моллюск был не молод. В трещинах раковины застрял какой-то разноцветный мусор. Губан толкнул его посильнее, принюхиваясь к запаху желтой ноги, и моллюск издал еще один химический вопль бедствия. Губан уловил ответ и отправился искать его источник.

Действительно, на внутреннем уступе, примерно в десяти метрах ниже, обнаружилась целая группа гигантских моллюсков. Створки многих были украшены такими же круглыми образованиями, как те, что летели из атакованного моллюска. Возраст образований соответствовал возрасту этих невесть откуда взявшихся беглецов. Сюда достигали лучи солнечного света, вода ощутимо прогревалась, и Губан спустился как раз тогда, когда мясистые вычурные мантии моллюсков торчали из раковин, как будто они тоже наслаждались солнечным светом. Их спрятанные мягкие тела просвечивали по краям, а цвета соперничали между собой: голубые, пурпурные, розовые и черные пятна с золотыми кольцами, с ярко-зелеными линиями.

Как только тень Губана упала на них, раковины синхронно захлопнулись, породив волну, качнувшую наполеона. Он неторопливо парил над своим новым сокровищем. Здесь собрались самые большие моллюски, которых ему доводилось видеть. До сих пор им как-то удавалось ускользать от его внимания, но уж теперь-то! Теперь он придет сюда ровно в тот момент, когда солнце окажется в зените и подаст древний сигнал этой древней форме жизни. Теперь он понял. Моллюск с украшениями на раковине следовал течению и прибыл, чтобы присоединиться к другим на уступе. Он тоже путешествовал по просторам океана. Губан поискал и увидел, что его знакомец цепляется за камень уже на новом месте. Он отступил назад, чтобы продемонстрировать свои мирные намерения. Наверное, он тоже рехнулся, подумал Губан о себе, иначе с чего бы ему воображать, что он общается с колонией моллюсков? Он одинок, а они нет. Он посмотрел вниз, где его ждал настоящий пир. В воде до сих пор ощущалась вкусная слизь, оставшаяся после того, как они торопливо позакрывали раковины. Губан с трудом сдерживался, подрагивая от предвкушения, но впервые в жизни мысль о том, что придется выдрать одну из этих красиво окрашенных мантий, расстроила его.

Он повернулся, ловя солнечное тепло над головой. Лучи света преломлялись, отражаясь от гладких участков конусов. Вот почему моллюски выбрали этот уступ. На протяжении дня они ловили короткий момент, когда их согревало солнце, а в остальное время их надежно укрывали тени, а снизу поднималось вулканическое тепло. Губан решил отложить вопрос с их съедением. Лучше он будет охранять их. Словно в ответ на эту мысль его знакомый моллюск шелохнулся, приподнялся на своей мускулистой желто-полосатой ноге и начал перемещаться по скале.

Только смертельная угроза могла отвлечь Губана от этого удивительного зрелища, и она проявилась с визгом и криками его заклятых врагов, афалин. Они шли откуда-то из океанских просторов, направляясь домой, на ту сторону конусов. Они бы так и прошли мимо, если бы в этот момент уставший от схватки со спинорогом Губан не выглянул из своего укрытия.

Жужжание и щелчки слились в единый групповой сигнал, который Губан просто ненавидел: «Турси-опс! Турси-опс!» Явились! Нашли его владения! Орут на весь океан! Те молодые головорезы поклялись отомстить за то, что он случайно защитил Фугу, – неужели все из-за этого? Щелчки стали громче; он насчитал три голоса. Вода говорила, что они уже близко. Уставший в бою Губан приготовился и расправил плавники. Да, такие же отморозки с бандитскими мордами. Не будет же он прятаться как трус! Нет, он выйдет защищать свою честь, отстаивать свои владения! Гибель в бою – почетная гибель…

Но афалины прошли мимо, не обратив внимания на вулканические конусы. Губан насчитал трех крупных самцов и одну маленькую самку, принадлежавшую к незнакомому ему племени дельфинов. Да и какая разница? Он терпеть не мог всех этих китообразных. Остро чувствующий красоту Губан заметил длинный заостренный контур самки, черную спинку и жемчужный живот, а также черное кольцо вокруг глаз. Симпатичная. А еще он заметил, что она молчит, в отличие от орущих самцов, и что самцы, похоже, стерегут ее. Потом они исчезли. С облегчением поднимаясь к поверхности, он думал: неужто он и впрямь сошел с ума, разговаривая с моллюсками и воображая, что уловил в воде след самки, пропитанный бедой? Да он болен! Он хотел вернуть себе прежнее «я», ясное и выразительное. Ешь, приятель, защищайся. А потом ищи. Продолжай искать. И не останавливайся.

Нет, поздно. Губан уже остановился, нашел новые воды, даже взял под защиту маленькую говорливую рыбу, которая теперь пытается захватить его территорию и устроить на ней салон красоты. Он поплыл обратно к моллюскам. Пока они вместе, он, так и быть, будет их защищать, а если они будут порознь, он их съест, всех до единого. Съест, когда захочет… Он не знал, какой вариант предпочтительнее, пока не добрался до них. Моллюски сидели плотной группой. Губан приметил тонкие золотистые нити вокруг их ног, как будто они провели линии безопасности вокруг своей колонии. Он подул на них и увидел, как замерцала вода. Они его почувствовали. Он почувствовал их.

Его вершины, его моллюски.

Возможно, он даже даст себя почистить.

21

Давление

По тошнотворной вибрации в кишечнике и давлению в головах афалины поняли, что океанские демоны снова активизировались. Они пока не визжали и не ревели, но глубокие неестественные звуковые волны катились со всех сторон, – казалось, весь океан стонал от ран. Стая хотела сражаться – лишь бы закончилось это томительное ожидание неизвестно чего. Но сначала – сарпа.

Пока Деви выслушивала новости от разведчиков, прикидывавших, в какой бухте будет надежнее пережидать напасть, Первый гарем молчал. Потом все-таки последовал приказ – отправляться за сарпой. Даже под легким кайфом каждый дельфин знал свое место и задачу. Деви услышала характерные щелчки приближающегося господина, а затем все жены Первого гарема попятились в знак уважения, приветствуя владыку Ку со своим заместителем, владыкой Сплитом. За ними следовали командиры кланов в сопровождении своих первых жен. И конечно, охрана. На позу покорности, принятую всем гаремом, владыка Ку попросту не обратил внимания. Деви заметила, как внимательно владыка Сплит разглядывает Первый гарем.

– Сарпы мало, – угрюмо прощелкал Деви владыка Ку. – Народ волнуется.

– Еще бы! Все же знают, что это общий ресурс! – щелкнул лорд Сплит. – Но запасов на всех не хватит.

Деви чувствовала напряжение начальства. Кажется, владыка Ку считал, что именно от Первого гарема исходит некая угроза. А иначе с чего бы он пришел?

– Ты не знаешь, что случилось с сарпой? – спросил у Деви владыка Ку.

– Нет, господин. – Она сохраняла позу покорности, а владыка Сплит и те, кто стоял за ним, продолжали разглядывать Деви и ее самок.

– Ты, случайно, не позволяла своему избалованному сынку жрать сарпу в любое время и в любых количествах? – Владыка Сплит не сдержался, и Деви услышала недовольное гудение владыки Ку. Ей нужно было перевести дух. Она поднялась на поверхность, и другие самки последовали ее примеру, плывя с ней бок о бок. Так они выражали свою молчаливую поддержку.

– Мой сын вообще не в состоянии этого делать, как и много чего еще, – щелкнула Деви.

Ее взбесило то, что Сплит пытается обвинить Чита в сокращении поголовья сарпы и заставить ее признать дефектность сына. Деви едва сдерживалась, но когда она решила гневно взглянуть на Сплита, то наткнулась на его холодный внимательный взгляд. Пришлось отвернуться.

– Госпожа Дэви сильна, как самец. – Владыка Сплит повернулся к владыке Ку. – Может, нам пора сделать госпожу Деви владыкой? – Компания у него за спиной одобрительно зажужжала, оценив шутку. Даже владыка Ку довольно осклабился.

– Я и без того верна своему господину, как и любой другой командир стаи, – возразила Деви. – Надеюсь, владыка Сплит в этом не сомневается?

Владыка Ку выплыл вперед и повернулся к своей Первой жене.

– Ты будешь уважать моего брата, если хочешь сохранить свое положение. Вся стая благодарна ему за доблесть во время Перехода. Не забыла?

Владыка Сплит выставил на всеобщее обозрение свой почти оторванный грудной плавник.

– Возможно, госпожа Деви во главе со своими дамами и доблестным сыном смогла бы сразиться с акулой. – Владыка Ку посмеялся над этим словами своего помощника. Но во взгляде, которым он одарил Деви, не было и намека на веселье.

– Я вовсе не хотела оскорбить милорда Сплита. Прошу меня простить.

Деви оставалась в униженной позе до тех пор, пока хватило дыхания. Владыка Ку внимательно наблюдал за ней и лишь в последний момент дал знак подняться на поверхность. Вода подрагивала от дальнего грохота, но Деви представлялось, что виной тому ее гнев и унижение. Чит прижимался к ней, ища утешения, и она чувствовала, что он вот-вот разразится своим странным пением. Вот уж ни к чему сейчас!

Судя по звукам, демоны удалялись. Владыка Ку поплыл к выходу из залива, и вся стая последовала за ним, выстроившись полукругом. Щелчки и визги постепенно затихали. Океан успокаивался. Проплывая мимо Деви, владыка Ку многозначительно обронил:

– Мы охраняем сарпу. Ты понимаешь, моя госпожа?

– Да, мой господин. – Деви не знала, куда деваться от стыда. Ее господин явно занял в споре сторону Сплита. Ну что же, такова цена безопасности Чита. Она продолжала сохранять позу покорности, пока стая уходила.

– Не теряй больше своих жен, – щелкнул ей лорд Сплит, уходя, – и дай наконец нашему господину настоящих сыновей.

– Да, мой господин, – тихо щелкнула в ответ Деви, но в сердце ее ярилась стая акул.

Весь Первый гарем знал, что в такие минуты Деви лучше не трогать. Надо дать время восстановить утраченное достоинство. Все это понимали. Кроме Чита. Он беспокойно сновал вокруг матери, пока она не оттолкнула его хвостом. Жены были готовы дать ему пососать грудь – он обычно пытался это сделать, когда мать проявляла суровость, но теперь он вдруг поплыл в сторону выхода из лагуны, раскачиваясь из стороны в сторону, словно при большой опасности. Дельфинихи хотели спать, но тут окружили Чита, не давая ему своевольничать. Все понимали, что потерять его просто немыслимо.

Деви отметила, что самки о ней заботятся, беря на себя ее обязанности. Именно их преданность гарантировала им место в Первом гареме, она же обеспечивала безопасность ее сына. Никто не заснул, пока Чит не был устроен со всеми удобствами. Матери пытались привести хаос его мозговых волн хотя бы в относительный порядок и погрузить его в сон. Конечно, это должна была сделать сама Деви. Чит вообще был довольно миролюбивым и любящим сыном, за исключением тех непредсказуемых моментов, когда начинал бороться со сном. Только тогда Деви распознавала в нем нотки непримиримости, свойственные его отцу. Она приготовилась к долгим уговорам и направилась в дальний конец лагуны, где ее партнерши все отчаяннее уговаривали Чита пойти с ними и поспать.

Но даже появление матери не исправило положения. Он рвался на простор, в сторону жутких черных скал, от которых иногда доносился слабый привкус серы. Он давно хотел туда отправиться, но Деви и ее самки до сих пор успешно отговаривали его, пугая рассказами о тамошних чудовищах и болезненных ощущениях, связанных с горячей водой. Но Чит становился старше, и хотя простодушия не утратил, но ощущал себя достаточно большим и сильным, чтобы не обращать внимания на уговоры. Если бы ему взбрело в голову уйти, Деви пришлось бы взять нескольких жен и отправиться с ним или вызвать охрану, чтобы остановить его. В отчаянии она перевернулась на бок, предлагая покормить его грудью, но Чит не желал отвлекаться. Вместо этого он начал напевать некий мотив, иногда предвещавший припадок, а иногда просто свидетельствовавший о приподнятом настроении. Деви любовно свистнула, как бывало в его детстве, но он отмахнулся большим хвостом, давая понять, что слышит мать, но сейчас занят.

– Они идут, они идут, – немелодично пел он. Кажется, происходящее доставляло ему истинное удовольствие. – Они идут!

Деви ничего не видела, но знала, что Чит иногда слышит то, чего не слышат другие. Она запустила свой гидролокатор и поначалу ничего не увидела… Демоны далеко… О! Деви изумленно свистнула. А ведь Чит прав. Издалека, с океанских просторов, приближалась небольшая группа дельфинов. Теперь и она их слышала. Они шли прямо к домашней воде и пели:

– Турси-опс! Турси-опс!

К этому времени все жены гарема собрались за спиной Деви. Каждая понимала, что благополучие госпожи прямо связано с их собственным.

– ОНИ ИДУТ! – Чит радостно жужжал снова и снова, не заботясь о том, кто его слышит. Он выплыл за пределы лагуны, и Первый гарем последовал за ним. Теперь его слышали многие. Дельфины тут и там запускали свои гидролокаторы, пытаясь понять, кто идет в лагуну.

Трое своих и кто-то чужой. Судя по размерам, самка.

22

Подарок

По мере того как уменьшалась боль от акустических ударов демонов, росло возбуждение Эа. Даже будучи пленницей, она помнила о прежних легендарных родных водах Лонги. И скоро они окажутся там. Лишь бы покинуть эту грязную воду со зловещими скальными пиками и пышущим со дна жаром. Эти негодяи избили и изнасиловали ее, но она выжила. Она сильная, она самка Лонги, она выждет, а потом… Нет, не сейчас. Она отбросила эту мысль, чтобы прилипало не услышал. Тот молчал уже некоторое время, и это было такое облегчение!

Но, похоже, эти глупые звери ошиблись и приплыли не туда. О прежних водах Лонги говорили, что там чисто, там поразительно красивый и разнообразный риф. С детства Эа рассказывали, что расти в его бухточках значило учиться не только у семьи Лонги, но и у всех тамошних обитателей. Она знала, что некоторые виды живых существ обитали там испокон веку, опираясь на опыт самых разных цивилизаций, чтобы сделать это единственное место своим домом. Жизнь там была наполнена мудростью, красотой и гармонией.

Но эта лагуна совсем не похожа на рассказы. Здесь грязная вода, плавает какой-то мусор, о котором даже нельзя сказать, чем он был раньше, а главное, здесь ужасно шумно. Сейчас шум перекрывали вопли ее похитителей: «Турси-опс! Турси-опс!» – летевшие впереди них. Уже слышались ответные крики бесчисленных голосов: «Турси-опс!» – и трое злодеев радостно свистели своим. Они гнали Эа прямо в средоточие этого шума.

Стойбище афалин гремело. Щелканье, свист, жужжание и постоянный скрежет в воде. У Эа воспалились глаза. Сил на то, чтобы испугаться, почти не осталось, но толпа ее поразила. Ее окружили огромные афалины, блестяще-серые, и все вдвое больше любого из Лонги. Из дыхал летели брызги, они выглядели очень возбужденными и страшно энергичными.

Стая бурлила. Еще бы: молодых преступников-самцов сослали под страхом смерти, но они выжили и вернулись. К этому времени Эа уже кое-как понимала местный диалект.

Три из четверых, а с ними кто?

Самка!

Кто самка? Где самка? Сколько их?

Это не наша! Самка Лонги!

А-А! СПИРАЛЬКА!

Толпа разразилась щелчками. Об океанских демонах моментально забыли, все норовили протиснуться поближе, посмотреть на неожиданную пришелицу. Новости согнали афалин с ревниво охраняемых спальных мест. Они прыгали и толкались; всем хотелось увидеть изгнанников, да еще с таким трофеем, – ведь все Лонги погибли, когда бежали от афалин, несущих здравый смысл и порядок. Она что, и правда красивая? Она ведьма? Надо же, какие героические у нас парни…

Об изгнании все забыли. Самцы, само собой, и не помнили уже, кого и за что изгнали. Самки помнили – они обычно не прощали обид. Но сейчас не время поминать давние разборки… Все заняты, всем любопытно, все хотят посмотреть на живую Лонги.

Чужая! Самка Лонги!

Турси-опс! Турси-опс!

Охрана быстро навела порядок, оттеснив толпу назад, чтобы открыть широкий проход в главную лагуну для трех самцов и их пленницы. Эа чувствовала, как их внимание тащит ее вперед, как течение тащит грязные водоросли. Даже мурены не смотрели на нее так пристально, как эти варвары. В гортанных щелчках она узнавала множество грубых выражений, и все они носили оскорбительный характер. Некоторые даже без зазрения совести активировали свои гидролокаторы, чтобы получше разглядеть интимные особенности ее тела.

Владыке Ку уже доложили о подарке, и он с нетерпением ждал возможности увидеть его поближе. По обе стороны от него выстроились командиры кланов и охрана. Порядок не предусматривал возвращения тех, кого изгнали, и теперь создавался прецедент, способный в будущем стать новым правилом. Владыка Ку даже не обсуждал с Деви, самым надежным, осторожным и прагматичным своим советником, подобную возможность. Кстати, она со всем гаремом устроилась неподалеку, заняв удобное место для обозрения.

Владыке хотелось, чтобы Деви была рядом. Он поднялся на поверхность, предоставив ветру подсушивать язвы возле глаз. Да, теперь язвы украшали оба глаза. А еще они распространились и на гениталии, образовали твердые вздутия под грудными плавниками. Ничего особенного. Такие же бугры покрывали тела других командиров, совершивших переход через просторы, только у владыки они были ярче выражены. И так понятно, что он лучший, но лишний знак отличия не помешает. Вот о чем он думал, наполовину поднимая мощное тело над водой.

Огромный самец вынырнул из воды перед Эа и рухнул обратно с такой силой, что всплеск отбросил всех назад. Эа рефлекторно отреагировала на нападение, встала на хвост и угрожающе пощелкала своими маленькими челюстями. Она собиралась защищаться! Она угрожает владыке Ку? Да за это же положена смерть! Но тут раздался резкий кудахчущий смех владыки. Разумеется, после крошечной паузы рассмеялись и остальные.

Эа расслабилась и ушла в воду. Тело болело, ему никогда раньше не приходилось принимать оборонительную позу, но она уже решила, что вот-вот умрет, и тело сделало все само. Смех и гневные выкрики сотрясали ее мозг. Она обернулась в поисках пути к бегству и увидела поблизости группу самок – одна из них была намного крупнее остальных. Эа даже решила сначала, что это самец. Нет, все-таки самка, просто большая. Она не смеялась, а пристально наблюдала за Эа. Опасно наблюдала. Эа не стала хлопать челюстями, но и совсем их не закрыла. Угроза еще не миновала. Большая самка не притронулась к ней, но Эа ощутила ментальный удар хвостом.

Большой самец пошевелил головой, и стая, уловив сигнал, замолчала. Трое ее мучителей выдвинулись вперед. Эа пыталась понять, что происходит. Один за другим все трое выгнули спины в позе смирения, как самки перед спариванием. Все молчали. Владыка открыл пасть, и стая затаила дыхание. Вожак медленно свел челюсти. Трое проплыли перед старшими самцами, а затем вдруг прижались друг к другу, словно малыши. Эа еще не приходилось видеть, чтобы ее похитители вели себя подобным образом. Слишком большой контраст с их привычным поведением, жестоко-высокомерным по отношению к ней. К своему стыду, она даже обрадовалась, ощутив внимание прилипалы.

– Тс-с, – тонким голоском шепнул прилипало. – Не мешай. Мне надо сосредоточиться.

– Я принимаю подарок! – загремел владыка Ку. – Смотрите на мою новую жену!

Он подбросил Эа так ловко, что она упала в воду спиной, судорожно пытаясь восстановить равновесие. Тут же встала на дыбы, не обращая внимания на бешеные взмахи хвоста прилипалы.

– Я не твой подарок! – отщелкала она прямо в морду владыке Ку, заметив, как его длинный член лезет наружу. – Я свободная самка Лонги, и я требую…

Удар мощного хвоста был так быстр и резок, что она сначала не поняла, что произошло, просто одна сторона морды взорвалась сильной болью. Пока она пребывала в шоке, владыка вошел в нее. Самцы висели по сторонам, наверное, чтобы Эа не убежала.

Эа вскрикнула от жгучего ощущения, ей показалось, что сейчас ее стошнит от боли и отвращения, но владыка уже тащил ее на поверхность, все еще живот к животу, на глазах у всей ликующей стаи. Эа смотрела на солнце, пытаясь справиться с невероятной болью, пытаясь унять вообще все, а ее тело дергалось и в нем что-то разрывалось.

23

Гарем

Если бы Эа могла убить себя силой воли, она бы это сделала, но тело цеплялось за жизнь. Она знала, что толпы вокруг больше нет, что вода стала прохладнее, но совершенно не реагировала на громкие щелчки Деви, отдающиеся в голове. Ее сознание было пустым и светлым. Она куда-то плыла с другими самками. Самая большая из них, вызывавшая инстинктивный страх у Эа, сильно укусила ее, подгоняя. Эа почувствовала укус, но боль не дошла до сознания, все еще отделенного от тела. Даже ремору она не чувствовала и не слышала ничего, кроме потока воды по бокам, и от этого ощущения тошнота подкатывала к горлу. Когда владыка Ку закончил с ней, он передал Эа Деви. Первая жена умело скрывала негодование. Меньше всего ей хотелось такого пополнения в гареме, особенно теперь, когда вся стая видела, что легенды о красоте Лонги имели под собой солидное основание. Хорошо, конечно, что владыка Ку разрешил Деви использовать сарпу по мере необходимости. Стая пребывала в нестабильном состоянии, владыка Сплит демонстрировал враждебность, и, словно этого было мало, теперь у нее появилась привлекательная конкурентка. Деви не хотела, чтобы кто-нибудь заметил ее тягу к сарпе. Этой своенравной Лонги ни в коем случае нельзя давать много, кто знает, какая доза будет для нее в самый раз. Хватит несчастных случаев в Первом гареме! Вместе с тремя самыми верными и благоразумными женами она отвела Эа в заросли водорослей.

При входе в глубокую узкую бухту охрана сделала вид, что не замечает их. Тяжелые зеленые плети свисали с мокрых черных стен. Вода была неподвижной и прохладной. Единственный звук исходил из собственного дыхала Эа. Деви остановилась перед мордой Эа, наверное, сейчас последует удар… «Я свободная Лонги». Мысль придала ей мужества.

Она щелкнула прямо в голову Деви: «Я – СВОБОДНАЯ ЛОНГИ». Плевать! Даже если ее сейчас пришибут, все мучения разом кончатся. Но удара не последовало.

Деви, казалось, не обратила внимания на такую вопиющую грубость по меркам Лонги. Вместо этого она мягко и осторожно щелкнула: «Следуй за мной».

Они что, считают Эа молодняком и собираются обучать, что можно делать, а что нельзя? Самки сделали по два глубоких вдоха и неторопливо ушли в глубину. Послышалось отдаленное шипение. В испуге Эа поспешно продышалась и последовала за ними. Ее ждали. Теперь шипение стало почти оглушительным. Шло оно от огромных зарослей водорослей, поднимавшихся из глубины. В лагуне не было течения, но каждая плоская лента извивалась, так что вся роща казалась сборищем морских змей, выползающих из нор. Шипение издавали трущиеся друг о друга ленты водорослей.

Деви подвела свою группу поближе, и Эа заметила проход в этой чащобе. Теперь поверхность была далеко, а шипение звучало почти успокаивающе, вот только прилипало прижимался так, словно был встревожен. Эа начала различать детали. Ленты водорослей имели разный оттенок: зеленые, коричневые, с толстыми черными жилками другого цвета на месте соединения с основным стволом. В тусклом свете основания водорослей казались красноватыми.

Эа, умевшая хорошо контролировать дыхание даже на самых глубоководных охотничьих вылазках, вдруг поняла, что ей не хватает воздуха. Поверхность виделась недалекой, но Эа почему-то не могла подняться. Рядом оказалась Деви и взглядом посоветовала подождать. В ее глазах не было никакой угрозы, просто совет. Внимание всех самок сосредоточилось на вспышках в глубине зарослей. Ленты водорослей разошлись, и оттуда выплыли пять серебряных рыбок, по одной на каждого дельфина.

Эа смотрела. Рыбки были маленькими, у каждой на боку проходила ядовито-желтая полоса. По опыту Эа знала: такой цвет могла иметь только гниющая рыба. Несмотря на крошечные размеры, рыбьи морды украшали мрачные отвисшие губы и вздутые щеки – приметы хищников, если бы не размеры… Эа никогда не встречались рыбы с такими глазами – ничего не выражающими и только иногда вспыхивающими, словно они с интересом смотрели в ответ. Одна из рыбешек выбрала Эа. Она подплыла к самой морде Эа и словно споткнулась в воде. От нее исходили панические импульсы, словно она была ранена. Несомненно, это была какая-то неправильная рыба, но Эа почувствовал извращенное желание съесть ее. Она посмотрела на других самок; возле морды каждой так же трепетала рыбешка, и афалины выглядели загипнотизированными судорожными подергиваниями мелких тварей. Все, даже Деви. Деви покосилась на Эа, затем открыла рот, и в него заплыла сарпа. Все еще косясь на Эа, Деви захлопнула челюсти.

Зачарованная Эа тоже открыла рот, позволив сарпе заплыть внутрь. Когда она закрыла пасть, рыбка поплыла по ее пищеводу. Она задохнулась, и вдруг она ощутила отвратительный вкус. Мгновенно подступила тошнота, но она почему-то не могла пошевелиться, лишь чувствовала, что поднимается. Оказывается, ее несла Деви. Волны незнакомой энергии шарахались между стенами лагуны, вода гудела и шипела, небо пульсировало в жестком ритме – а потом все разом прекратилось. Голова больше не болела, тело не испытывало боли. Великое спокойствие снизошло на Эа. Она посмотрела на Деви и поняла, что ничего пугающего в Первой жене нет, просто она крупнее остальных. Другие самки тоже смотрели на Эа, и в них тоже не было ничего от суровых захватчиков – просто знатные дамы.

– Сарпа, – сказала Деви, и ее щелчок эхом отозвался в голове Эа. – Рыба-мечта. Первый раз сильно действует. Оставайся с нами.

Эа поняла, но ответить не смогла. Другие самки неторопливо плыли по бокам, и Эа обрадовалась, потому что они уже покидали рощу водорослей и входили в общие воды. Эа тут же ощутила заинтересованные взгляды самцов и услышала их грубые щелчки. Вода оставалась мутноватой, шумовая вибрация никуда не делась, но воспринималась намного менее болезненно. Тревога Эа унялась, словно ее душа окуталась губкой, и этот образ заставил ее рассмеяться странным смехом, больше похожим на кудахтанье. Нет, она не чувствовала никакой особой радости, но ее внешнее «я» хотело смеяться. Самки, ходившие с ней, захихикали в ответ, они всегда с удовольствием присоединялись ко всему, что могло поднять настроение. Заторможенное сознание Эа фиксировало тяжелое пятно на коже, там, где все еще сидела ремора, вялая и безмолвная. Возможно, она сдохла. Нет, шевелится…

– Отвратительно, гадость. Сарпа. Не ешь больше…

Рыба умолкла в изнеможении, а Эа довольно ухмыльнулась. Она бы с удовольствием съела еще пару рыбок – глядишь, тогда прилипало совсем отвалится. Ее разум наконец начал оттаивать. Теперь она разглядывала атолл. Большой, даже очень большой. Множество бухт. И это знаменитая домашняя вода Лонги? Полно народа, всюду грязь… Воздействие сарпы освободило еще один участок мозга Эа, и в щелкающем, жужжащем, свистящем гуле огромной стаи начали проступать отдельные слова и фразы.

Ничего особенного. Обычная скороговорка матерей, упрекающих ссорящуюся малышню, хриплые юношеские ругательства, вообще много грубостей. Гомон перекрывал звуки воды. Вокруг самки из Первого гарема пересказывали друг другу, кто что кому сказал, обсуждали последнюю охоту, перспективы охоты будущей, величие владыки Ку, величие Дэви – все, что угодно, лишь бы занять умы хоть чем-нибудь. И отовсюду неслись распевы: «Турси-опс! Турси-опс!» – это они так себя успокаивали.

Дэви держалась рядом, и Эа поплыла побыстрее, чтобы у Первой жены не возникло причины снова ее кусать. Она все еще чувствовала угрозу со стороны Деви, но теперь к ней примешивалось что-то еще, а что – Эа не могла определить с ходу. Ей было невдомек, что Деви вспоминает Яру и сравнивает двух молодых самок. В ее чувствах присутствовало и завистливое восхищение. Деви ясно видела: Эа не только красивая, но и умная и стойкая. Деви подошла к бухте Первого гарема. Дремлющие самки проснулись и приветствовали ее свистом, восхваляющим Первую жену.

– Мы живем здесь, мы принадлежим владыке Ку, – щелкнула Деви, – он дает нам все и обладает нами, когда хочет.

Понятно, что Деви обращалась к Эа, но прочие жены повторили ее слова. Эа запомнила. Ремора дернулась у нее на груди, но промолчала. Побаливала морда от удара, нанесенного владыкой, болело порванное влагалище, но Эа тут же отвлеклась, вспомнив вкус сарпы, все еще ощущавшийся в горле.

– Думаешь, ты умная? – прощелкала Деви. – Только все ваши бредни здесь ни к чему. Владыке твои идеи вообще не нужны. Ты здесь не за этим. Понимаешь?

Эа вспомнила облик владыки: большой, под глазами язвы, сильный живот, удар, с которым он вошел в нее, боль внутри.

– Отвечай!

– Я поняла, – она щелкнула на языке афалин. – А можно мне еще сарпы? Пожалуйста.

Жены захихикали, но Деви одним взглядом оборвала веселье.

– Можно. Потом. Ты получишь сарпу, если будешь находиться под защитой этого гарема. Владыка вспомнит о тебе, потому что ты новенькая и ему это нравится. Мы ему уже неинтересны. Запомни: здесь нет никаких «свободных самок», Лонги или еще кого. – Она повернулась к прочим женам. – Ну, кто здесь хочет свободы? Кто хочет отправиться на Край?

Ответом ей был хор отрицательных щелчков, ужаса, смеха, вызванного вздорностью вопроса, но среди этого шума различалось и еще кое-что. Понятно, что новая самка станет проблемой для великой Деви, интересно же посмотреть, как Эа бросит ей вызов, тем более интересно, как ответит на него Первая жена. Каждому гарему нужна своя Яру или Эа. Но пусть их все-таки будет поменьше, а то на их фоне остальные выглядят как-то не очень…

– Но я свободная самка Лонги! – Кажется, сарпа сделала Эа бесстрашной.

Жены надеялись, что Деви сейчас стукнет как следует дерзкую чужестранку по ее маленькому роструму. Почему она этого не делает?

– Ты ему быстро надоешь, – спокойно ответила Деви, но это спокойствие пугало больше, чем ее гнев. – Тогда я стану для тебя единственной надеждой. Можешь выбирать: либо ты станешь одной из жен гарема, либо пойдешь на утеху остальным самцам. Наш господин Ку предпочел не заметить состояния, в котором ты пришла. Иначе он не принял бы тех отморозков обратно в стаю. Достаточно того, что они осквернили подарок. Но владыка Ку великодушен. Ну, ты уже почувствовала себя свободной самкой? Отвечай! Я хочу послушать, что ты скажешь, прежде чем бить тебя.

– Яру, – неожиданно для самой себя щелкнула Эа. – По толпе жен прокатилась волна страха. Остатки действия сарпы позволили ей понять, что звук этого имени тенью висит в здешней воде. Это вода прошептала имя. Яру.

– Нет, Эа… – невнятно забормотал прилипало, с трудом пробиваясь сквозь наркотическую дымку в сознании Эа. – Замолчи немедленно!

Деви вплотную подплыла к Эа и слегка толкнула ее носом.

– Где ты слышала это имя?

– Вода мне сказала. Там, в Море Тамаса. Она все еще ищет свою дочь.

Толпа жен содрогнулась. Только Деви не дрогнула.

– Да, – щелкнула она, – Яру. Сумасшедшая самка, затерявшаяся в океане.

Эа не шевелилась. Она чувствовала – Деви лжет. Первая жена пристально смотрела на пришелицу, пытаясь справиться с собственным страхом.

– Лон-ги! Лон-ги! – Высокое пение Чита мигом сняло напряжение. – Турси-опс! Лон-ги! – Здоровенный несмышленыш, выставив наружу свой маленький пенис, подплыл к ним и пристроился пососать молоко у Деви. Она отмахнулась хвостом, и он обиженно засвистел. Пара жен попыталась увести его, но он, похоже, очень заинтересовался Эа.

– Красивая! – закричал он своим странным ломким голосом. – Хочу красивую!

Эа приготовилась отразить нападение, но Чит только увивался вокруг, высвистывая свое восхищение.

– Я тебе отдам ее, – сказала Деви, – как только отец наиграется. Это будет твоя игрушка. Подожди немного.

– Лон-ги, – скандировал Чит, когда его уводили, – Турси-опс!

Деви подождала, пока сына уведут подальше, и снова повернулась к Эа.

– Ну? Выбрала? Можешь получить свободу и обслуживать на Краю всех самцов без разбора; может, и протянешь четверть луны. Или безопасность в гареме? Что предпочитаешь?

Ремора била хвостом в отчаянной мольбе. Она думала только о своей жизни и боялась Края.

Эа задавила в себе ростки гнева и покорно выгнулась перед Деви.

– Я выбираю рабство, – щелкнула она на языке афалин.

– Что ты сказала? Повтори. – Деви хотела, чтобы ответ Эа услышали все. – Что ты там бормочешь?

Эа отправила свой гнев слепящему солнцу – там ему самое место, и тихо повторила:

– Я выбираю рабство. Я рабыня.

– Чья рабыня? – не отставала Деви.

– Афалин.

– А еще чья?

– Этого гарема.

– А кто глава Первого гарема и всех самок афалин?

– ТЫ, ДЕВИ! Ты!

Жены облегченно выдохнули. Деви победила, новенькая стала частью гарема. От дальнейшего унижения Эa избавил новый звук, заставивший всех повернуться в сторону его источника.

Это не был далекий гул или скрип. Отчетливый, резкий механический шум, пока приглушенный, но быстро приближающийся. Первый гарем возбужденно засвистел, а потом засвистела вся лагуна.

– Верхние боги, верхние боги! – слышались отовсюду крики.

Эа понятия не имела, что это значит, но прекрасно ощутила волнение, прокатившееся по воде, когда все развернулись на звук. Он приближался. В тесноте Первого гарема Эа не сразу распознала его источник.

24

Лодки

Первый гарем собрался вокруг Эа, словно она всегда была одной из жен. Она ощущала совсем не враждебные, скорее, дружеские толчки мускулистых тел, направлявшие ее к выходу из лагуны. Похоже, здесь собиралась вся стая. А вода вибрировала все громче. Однако после первой дозы сарпы звуки для Эа оказались вполне терпимыми, даже общий гвалт не лишал ее самообладания. Звук приближался.

В ожидании Эа еще раз попыталась представить себе это место бывшим родным домом своего народа. Нет, не удавалось. Океан больше не был ни чистым, ни радостным, как говорили ей старшие. Несмотря на течения и волны, вода была плотной и угрюмой, и Эа то и дело осматривала свою кожу – не появляются ли на ней пятна. В очередной раз оглядевшись, она заметила, что стая беззаботно болтает. Никто не выглядел обеспокоенным. Афалины вообще не закрывали рта, и в этих условиях единственный шанс быть услышанным – говорить громче. Их грубые щелчки, жужжание и визг заставляли воду вибрировать, и Эа вдруг почувствовала желание присоединиться к остальным. Она попробовала подражать звукам и обнаружила, что, издавая собственный шум, она ослабляет давление на голову. Как только возникала малейшая пауза, кто-то тут же начинал петь, остальные подхватывали, и вскоре в воде уже звучал нестройный хор. Впрочем, он быстро распадался на отдельные голоса.

Лонги никогда не пели хором. Они никогда не боялись тишины. Эа с болью вспоминала соплеменников.

– Да на фиг они нужны, твои старые, скучные Лонги! – вдруг заорал прилипало. Похоже, он уже пришел в себя.

Эа вспомнила, как сильно она ненавидела это грязное существо, но сейчас ей надо было сосредоточиться, чтобы сохранить место среди этих самок. Мысль становилась все отчетливее: надо оставаться в гареме.

– А я что говорю! – снова завопила ремора. – Конечно, надо! Если тебе интересно, я пока еще повишу на тебе, потому что все остальные еще хуже. Не думай, что ты мне так уж нравишься. Я ходил на разведку, и вот видишь – вернулся.

Вот как? Он уходил, а Эа даже не заметила! Упущенная возможность разозлила ее.

Ужасная тварь продолжала что-то говорить, но Эа больше не слушала. Щелчки стаи становились все возбужденнее, источники звука приближались, и теперь становилось ясно, что это именно не один, а два источника. И вот они появились из-за мыса. Две лодки. Афалины визжали от радости. Все плыли быстро, потому что спешили сюда. Дельфины толкались и ныряли друг под друга, стремясь подобраться поближе. Первый гарем и Эа в самой середине проявили неожиданную энергию и оказались удачливее других. Эа видела деревянные борта лодок прямо перед своим носом. Их черно-белая раскраска напомнила ей мант.

Стая громко щелкала и скандировала знакомое «Турси-опс!», но к этому примешивались и другие незнакомые щелчки. Эа сообразила, что так афалины приветствуют странных животных, сидевших в лодках. Каждый из прибывших держал в руках (какие странные плавники, подумала Эа) большие мешки из белой ткани. Эа и раньше встречала похожие обрывки, принимая их за остатки линьки. Мешки выглядели тяжелыми. Неожиданно вибрации прекратились.

– Верхние боги! – щелкала стая. – Верхние боги! Турси-опс!

Сперва Эа решила, что эти уродливые существа на лодках похожи на антропов из сказок Лонги. В них они изображались опасными существами, от которых лучше держаться подальше, но афалины не выказывали ни малейших признаков страха. Наоборот, они толклись возле самых бортов лодок. Вода отдавала каким-то дурным привкусом, но Эа сразу перестала обращать на это внимание, когда существа в лодках подняли свои мешки, и за борт, прямо на головы афалин, хлынули серебристым дождем потоки рыбы.

Вода забурлила. Каждый дельфин пытался схватить как можно больше дармовой добычи. Эа сначала отпрянула, ее ужаснуло такое поведение, но очень скоро в ней проснулся голод. Забыв о манерах, Эа протолкалась вперед и ухватила пару рыбин. Она уже глотала, когда вспомнила табу Лонги – нельзя есть мертвую рыбу. А эта рыба, несомненно, была мертва. Поздно! Она уже глотала очередную дохлую подачку. Тела рыб затвердели, они царапали горло, но это же еда! Эа опять рванулась вперед, торопясь успеть до того, как Первый гарем оттеснят от лодок. Первую волну афалин постепенно отодвигали от места странной охоты другие группы, не такие важные, как Первый гарем, и подоспевшая охрана. Последних рыбок подхватывали уже совсем старые и слабые дельфины. Наконец все кончилось. Взревели мощные двигатели, лодки развернулись и ушли. В воде разочарованно плавали те, кому не досталось ничего. Они жалобно поднимали над водой разинутые пасти. Всё. Еды больше не осталось. Слабакам так и не удалось утолить голод. Рядом снова оказалась Деви. Она снисходительно объяснила, что некоторые из этих несчастных даже моложе ее, но их состарила до срока тяжелая жизнь.

– Мы отдаем их нашим благодетелям. В подарок.

– Как отдаете? – Эа стало тошно от этой мысли.

– Конечно, отдаем. Морские демоны иногда даже на акул нападают, калечат их и бросают живыми, это они нас так предупреждают. – Деви в упор взглянула на Эа. – Нечего нас осуждать, если не соображаешь, что к чему. Твой народ тоже осуждал нас, когда мы пришли. А нам плевать на ваше осуждение! У нас тут свои законы. Мы этим богам рады.

– Верхние боги, – повторила Эа, чтобы показать, что понимает.

– Они на нашей стороне. Иногда демоны очень шумят, тогда охота плохая, верхние знают это и приносят нам еду. Боги!

– Боги! – согласным хором подтвердил Первый гарем, а потом долго пытался унять Чита, бесконечно повторявшего понравившееся слово.

Народ возвращался в лагуну. Эа все еще чувствовала холод рыбы в желудке. Рыба-то была мороженая. Однако табу Лонги казалось ей теперь глупым. Еда есть еда, а для побега ей потребуется много сил. И бежать лучше бы прямо сейчас, пока стая не угомонилась после визита богов и дармовой еды. Некоторые грелись на солнышке. Эа проводила глазами Деви, отправившуюся присмотреть за Читом, а затем стала постепенно пробираться к краю медленно плывущего и болтающего Первого гарема. И тут на нее пала тень. Тень от огромного кривого спинного плавника.

– Что я вижу? Мой подарок собрался покинуть гарем? – Владыка Ку навис над ней. Эа от страха не могла вымолвить ни слова. Деви оказалась рядом. По блеску в ее глазах Эа сразу поняла, что Первая жена ее раскусила.

– Она тоскует по тебе, мой господин. Хотела тебя найти. Что в этом плохого?

Владыка Ку издал внезапный резкий звук, от которого содрогнулось все его большое тело. Деви рассмеялась, другие жены вторили ей.

– Что ж, это мудро. Иди сюда, маленький подарочек.

Эа нырнула прежде, чем он успел прижаться к ней, мельком заметив большой изогнутый пенис, теперь кораллово-красный и торчащий словно из белой раны. Но он оказался быстрее и снова возник перед ней, издавая тот же пульсирующий звук. Эа догадалась, что он так смеется. Он подплыл вплотную, и она почувствовала лихорадочный жар его тела, когда он подтолкнул ее.

– Ты притворяешься, что убегаешь. Хочешь меня возбудить? Давай-ка, покрутись для меня. Все Лонги умеют крутиться.

Эа внимательно осмотрела его изуродованную морду. Она больше не боялась.

– Не могу. Не буду.

– Как это не можешь? Каждый Лонги умеет вращаться. Что с тобой не так?

Эа долго молчала. В ее сознании медленно взмахивали черно-белые крылья мант.

– Я не слышу музыку океана.

Владыка Ку затрясся от смеха.

– Да ее давно уже никто не слышит! Когда-то, тысячу лун назад, да, была, а теперь нет. Но это же не может мешать покрутиться! Давай, маленький подарок, не отказывайся.

– Пожалуйста, – взмолилась ремора у нее в голове. – Дай ты ему что-нибудь!

Эа смотрела вдаль. Нарождался новый день. До конца прилива хищники на охоту не выйдут. Ну что же, пожалуй…

– Нет, не надо! – завопил прилипало, догадавшись о замыслах Эа. – Даже не думай!

– Мой господин, мне нужно больше места, – щелкнула Эа.

– Весь океан в твоем распоряжении.

Афалины вокруг одобрительно загудели. Еще бы! Иностранка собирается выступать! Эа чувствовала на себе внимательный, подозрительный взгляд Деви.

– Господин мой Ку… – начала было Первая жена, но вожак взглядом заставил ее замолчать.

– Давай, покажи нам трюки Лонги. А потом я покажу тебе кое-что другое.

Эа подавила гнев, покорно выгнулась и медленно поплыла к месту недавней кормежки.

– Лон-ги трюки! – скандировала толпа. – Лон-ги трюки!

«Неужто местный народ настолько глуп, что так легко превращается в толпу? – подумала Эа. – Ну, это мне на пользу». Эти кормильцы с лодок вряд ли собираются возвращаться. Куда они направлялись? Нет, туда она не пойдет, что за смысл тащиться за вонючими лодками с дохлой рыбой! И тут она вспомнила черные пики, выраставшие со дна, усеянные черными шипами. Вот! То что надо. Главное, не попасть в Море Тамаса, а потом найти течение.

Эа набрала скорость и взлетела в воздух. Стая пыталась повторять за ней движения. Она нырнула, и они нырнули тоже. Она развернулась, они развернулись тоже. Эа выпрыгнула из воды, сделав несколько обычных вращений, да и те получились довольно коряво. Однако афалины пришли в буйный восторг. Некоторые пытались подражать ей. Силы позволяли им набрать примерно ту же высоту, но о вращениях и речи не шло. А вот Эа сил явно не хватало. Что было тому виной – побои, другая вода или сарпа, – она не знала, но совместить скорость с техникой не получалось, все разваливалось еще до того, как тело успевало оторваться от поверхности. Но для афалин эти тонкости не имели значения. Вскоре уже многие из них беспорядочно выпрыгивали из воды и падали друг другу на головы. Начались потасовки, и Эа решила, что момент настал.

Она неглубоко нырнула и понеслась прочь изо всех сил. Но за ней следили. Вода почти сразу донесла до нее возбужденное жужжание погони. Эа даже думать не хотела, что они с ней сделают, если поймают. Конечно, они оказались быстрее, конечно, они догоняли и догнали! Эа приготовилась к смертельной схватке – уж лучше здесь, на просторах, чем там, в этой грязной воде. Однако на нее никто не нападал. Афалины просто шли рядом, позволяя ей выбирать направление. Никто не старался причинить ей вред, не пытался вернуть. Владыка Ку был там, и Деви, и другие сильные самцы – она хорошо их чувствовала. Вода едва заметно потеплела. Значит, она уже близко к черным пикам. Мышцы Эа горели от скорости и от резких бросков, когда она пыталась изменить направление. Наконец правда стала очевидной для всех. Это такая игра: один убегает, другие догоняют. Пусть беглец устанет, можно подождать, а потом уже забрать его обратно. Эа продолжала мчаться вперед, но скоро почувствовала, что слабеет. До чистой воды возле вулканических конусов оставалось совсем чуть-чуть, вот и привкус серы появился…

Теперь афалины шли впереди и со всех сторон. Они ограждали ее стеной мускулов, их сильные тела закручивали воду. Эа знала, что произойдет дальше, так и случилось. Под ней возник владыка Ку, его большой изогнутый член торчал из живота. Сама Дэви прихватила зубами один из грудных плавников Эа, чтобы не дергалась, владыка Ку благосклонно кивнул и резким толчком вошел в Эа. В наказание за попытку побега он позволил двум своим командирам воспользоваться ею после него.

Измученная неудачной попыткой и болевыми ощущениями, Эа слушала разговоры, пока они возвращались к лагуне. Со всех сторон сыпались оскорбления, шутки, многие из которых она теперь понимала. Афалины пребывали в приподнятом настроении. Еще бы! Такое развлечение – непокорная Лонги! Очень ценное приобретение. Они потом снова сыграют в эту игру, и другим командирам достанется. Пока свежая, с ней интересно заниматься сексом. А потом… потом ее место на краю стаи, к тому времени она будет представлять интерес только для какой-нибудь акулы.

– Мой господин… – Эа узнала голос Деви. Это она плыла рядом, подталкивая ее в нужном направлении. Похоже, вокруг уже была вода стойбища. – Мой господин, – теперь Деви щелкнула погромче. – Не гневайся на меня, но я обещала эту Лонги нашему сыну, когда она вам надоест. Когда вы решите прогнать ее на задворки, может быть, он сможет первым заполучить ее?

– Да какой он мне сын? – пренебрежительно ответил владыка Ку. – Впрочем, ладно, может попытаться.

Видимо, владыка Ку пребывал в благодушном настроении, удара не последовало. Однако Эа чувствовала боль, исходящую от Деви, так не вязавшуюся с ее покорным просительным тоном. Она привела Эа обратно в бухту Первого гарема и уже здесь побила, а потом и другие жены приложили хвосты, оскорбляя беглянку за тот позор, который она чуть не навлекла на них. Эа – неблагодарная, своей гордостью поставила под угрозу их безопасность; и куда она собралась бежать? За теми вершинами не было ничего хорошего, а если и было, так кому оно интересно?

Ее не взяли с собой в рощу сарпы. Вода задрожала, когда где-то на грани слышимости снова развоевались океанские демоны, и мышцы Эа свело судорогой от предчувствия приближающейся боли. Ей отчаянно хотелось сарпы, но ее лишили этого лакомства и оставили страдать в одиночестве. Рядом маячил кто-то большой… а-а, Чит. Ему тоже не разрешали есть сарпу, а больше никого не было.

– Красивая… – тихонько свистнул сын Деви. Эа ждала, что он попробует пристроиться к ней, но ничего не происходило. – Лон-ги, – свистнул он, – Турси-опс, – а потом принялся повторять два слова снова и снова. В этот момент Эа почувствовала, как прилипало отлепляется от ее тела и направляется в сторону хихикающего Чита. Это было слишком здорово, чтобы быть правдой, но именно это и происходило. Ремора уже присосалась к нижней части живота Чита, как раз под левым грудным плавником. Она хорошо видела ее зазубренную решетку-присоску, причинившую ей столько неудобств. Паразит взмахнул хвостом, привлекая внимание Эа.

– Эй, без обид! – крикнула тварь. Какое же облегчение слышать этот ненавистный голос издали! – Ты же понимаешь, он твой очевидный наследник. Сарпу не ест, всегда под защитой, думает, что я забавная игрушка, между прочим, я такой и есть, хотя ты этого оценить не смогла. А я-то для тебя старался! Все, что мог, делал! Ладно, теперь ты сама по себе. Не хочу больше с тобой разговаривать. Надеюсь, со временем ты поймешь, что потеряла.

Чит снова хихикнул, когда прилипало поерзал, устраиваясь поудобнее.

– Иди спать, – тихонько прощелкала Читу Эа. – Будь хорошим мальчиком, а потом кто-нибудь придет и покормит тебя. Ступай. – Эа хотела, чтобы прилипало побыстрее оказался как можно дальше от нее. Чит послушно поплыл туда, где из рощи сарпы выходили очумевшие жены Первого гарема.

Эа все еще чувствовала боль, но зато мерзкая штука отлепилась от нее. Хорошо, что она не стала сопротивляться, когда ее поймали, а то бы сразу побили. Да, она съела эту мерзкую сарпу и хочет еще, но это не помешает искать новые варианты побега. Теперь, когда ремора больше не подслушивала ее мысли, она чувствовала себя сильнее. Ничего, придумает новый план, и они ее не остановят. Она даже обрадовалась оглушающим волнам боли, мощным ударам и грохоту, несущимся в толще воды, – далекие взрывы отзывались у нее в голове, а значит, она пребывает в ясном сознании. Если бы ее взяли в рощу сарпы, прилипало все еще сидел бы на ней. Демоны визжали все громче, и ей тоже хотелось завизжать изо всех сил. Только бы мелон не лопнул от этого грохота.

Вернулась Деви с другими женами и сразу подплыла к ней.

– Открой рот, – быстро щелкнула она. – Открывай, а то оглохнешь.

Эа открыла рот. Деви распахнула пасть, и живая сарпа заплыла прямо к ней в горло. Эа сомкнула челюсти, и рыбка взорвалась наркотическим пламенем, стремительно охватившим мозг Эа. Боль почти сразу оставила мелон и порванное влагалище.

Все жены были под кайфом, все, кроме Деви. Разумеется, она и не подумала извиняться перед Лонги, но внимательно осмотрела ее повреждения. Эа хотела спросить Деви, почему, если она так ее ненавидит, она уберегла ее от ссылки на Край, но сарпа взяла верх. Вода тряслась и кричала от войны демонов; вся стая афалин чувствовала, как их тела и головы содрогаются. Жены держались вместе, Эа пристроилась к ним. Но даже сквозь наркотический дурман она твердо знала: во-первых, прилипало сгинул, а во-вторых, что бы ни случилось, рано или поздно она найдет дорогу домой.

25

Семейный визит

Далеко в маленькой лагуне племя Лонги почувствовало, как к ним тянется душа Эа. Ни одной ночной охоты, ни одного дневного отдыха не проходило без того, чтобы они не оплакивали утрату Эа. Многие верили, что она вернется, и вся стая не теряла надежды. А вот мать Эа не вернется уже никогда. Многие видели ее ужасную гибель. Стая потеряла не просто любимого члена семьи; мать Эа была лучшей и главной танцовщицей, это она вдохновляла молодежь преодолевать страх, начать практиковать вращения и позволить душе и телу стать единым с великим океаном. Без нее многие не смогли бы добиться того, чего добились. И маленькая Эа (о ней продолжали так думать, хотя она давно вступила в пору зрелости), оставаясь трудным ребенком, неуклюжей танцовщицей, все-таки помогала племени тем, что сосредоточила в себе их недостатки. Без нее другим Лонги труднее удавалось сдерживать гнев, эгоизм или сомнения во время традиционных тренировок.

Некоторые винили себя в том, что плохо старались привлекать Эа к занятиям, направленным на совершенствование их главной особенности, – не зря они назывались прядильщиками. Споры о том, как можно было предотвратить эту двойную трагедию, становились все более ожесточенными; дошло до того, что некоторые больше не хотели тренировать вращения. Другие уверяли, что посреди занятий вдруг начинали слышать шумы, преследовавшие Эа. Таких старались уговорить, что надо продолжать занятия, тогда шумы оставят их, но сомнения множились. В конце концов, настоящие ли звуки слышала Эа? Ей не верили, ее заставляли упражняться и быть как все. У нее было много недостатков, их все подмечали, но зато все могли ощущать себя талантливее, чем она. Как они могли не видеть в себе этой гордыни?

Племя Лонги переживало период переоценки ценностей. Поначалу все были уверены в том, что прилипало и гибель матери стали основной причиной того, что Эа добровольно отправилась в изгнание. Но позже кое-кто стал думать: а не они ли спровоцировали ее? Мысль оказалась настолько неприятной, что ее гнали от себя, заверяли всех и каждого, что они по природе своей добры и не могли же они… И все же Лонги теперь меньше и хуже делали вращения, и все больше дельфинов считали, что слышат уродливые звуки, доносящиеся издалека.

Но ничего не происходило, хотя изредка призрачный спинной плавник Белой Богини мелькал в их сознании, когда они выходили на охоту. Об этом мало говорили, но все признавали, что племя начинает меняться. Раньше веселый народ безудержно предавался эротическим играм, теперь все хотели Исповеди, она стала утешением и придавала уверенности. Они с удовольствием делились своими страхами и надеялись, что все еще могут доверять Матери Океану. Они принесли жертву Белой Богине, ведь у той не было родной воды и без жертвы она могла бы умереть. Но впереди ждал Исход. Каждую ночь луна и вода говорили им, что приближается Великий День Рождения океана, а вместе с ним и праздник спаривания. Не могло быть и речи о том, чтобы не совершить обряд благодарности, – теперь это казалось особенно важным. Мать Эа всегда возглавляла это действо, но кроме нее были и другие Лонги, почти такие же умелые, хотя и уступавшие ей в харизме. Лонги считали себя обязанными следовать традициям, но теперь, как и в Эа когда-то, в них поселился странный страх, делавший их тела тяжелыми и неуклюжими. Это, в свою очередь, вызвало неприязнь к тренировкам, и так продолжалось до тех пор, пока однажды они не собрались в лагуне после охоты и отдыха. Народ ждал заката, и каждый хотел, чтобы кто-нибудь другой начал говорить о важном.

Стая пребывала в растерянности. Они восхищались золотым мерцанием закатной воды и тем, как прекрасны они сами. Проверили молодняк. Осмотрели границы родной лагуны и решили, что неплохо бы обследовать весь атолл. Это не заняло много времени, и теперь не осталось других дел, кроме тренировок перед Исходом.

Делать нечего. Пришлось вернуться к обычным вращениям. Только оказалось, что былые навыки даются с огромным трудом. Каждый прыжок, каждое падение получались грубыми и неуклюжими. Исход же требовал безукоризненного исполнения. Но вода будто тянула вниз, не хотела пускать в себя без неправильных фонтанов брызг. Они старались, но теперь тренировки перестали доставлять удовольствие, превратившись в угрюмую обязанность. Каждое движение пропиталось грустью и сомнениями, такими же, от которых в свое время страдала Эа. А вода звучала, звучала как-то хаотично, неправильно – как же они не чувствовали этого до сих пор? Все прислушивались. Вращения утратили прежнюю энергию, в них не было нужной силы. И что-то происходило со слухом. Никто больше не отрицал того, что слышит странные звуки. Они действительно были.

Лонги растерянно смотрели друг на друга. Лагуна оставалась безопасной, но все ощущали тревогу. Что-то приближалось, незнакомое и потому угрожающее. Однако не было того непроизвольного спазма страха, который однажды они уже пережили, когда мимо проходил странствующий кит. И на выплеск адреналина, обычно случавшийся на закате, это тоже не походило. Кое-кто вспомнил давние подводные моретрясения, но нет, и это было не то.

Общему чутью следовало доверять, и Лонги приготовились защищаться. Если это опять манты, пусть себе идут, но на горизонте никто не выпрыгивал из воды. Лонги настраивали свои гидролокаторы, они сгрудились теснее, так картинка получалась более четкой, к тому же ощущение близости успокаивало. Наконец удалось получить изображение, только оно оказалось бессмысленным. Все Лонги видели какое-то большое пятно неправильной формы, стеной надвигавшееся на них. По мере приближения удалось различить детали. Стена распалась на отдельные фрагменты и превратилась в большую стаю гринд – черных дельфинов. Они шли таким плотным строем, что на расстоянии они казались единой живой массой, каким-то гигантским существом. И этот монстр двигался прямо к лагуне Лонги.

Гринды – это почти киты. О них надлежало вспоминать в ритуале Исхода, но вспоминать – не значит видеть воочию несущуюся на тебя ораву черных дельфинов. Лонги парализовал страх, они замерли. И к лучшему. Если бы они обратились в бегство, гринды бросились бы в погоню и поубивали бы многих. Но сейчас они не собирались нападать, поскольку с ними шли детеныши, а детей гринды не бросают.

Старшие Лонги собрались вместе, стараясь успокоить остальных. Жестокие варвары афалины изгнали Лонги из родных вод, но они никогда и не скрывали своей жестокости. А вот близкие родственники гринды… Во время перехода беженцы Лонги испытали огромное облегчение, встретив их на просторах океана и доверившись их защите.

Две стаи путешествовали вместе, и Лонги с благодарностью вспоминали гринд, знавших опасные районы океана с черной водой и скудной пищей. Такие районы стоило обходить стороной. Помнится, мародеры-афалины говорили о том, что именно из-за черной воды им пришлось покинуть родные воды, но Лонги не верили им, пока гринды не подтвердили: так оно и есть, они сами вынуждены скитаться именно по этой причине.

Еды было то мало, то не было совсем. Все голодали. Некоторое время Лонги еще прыгали и вращались, стараясь перебить голод, но скоро на это уже не хватало сил. Гринды ныряли за пищей все глубже, а Лонги довольствовались тем, что плавало на поверхности, но в том-то и дело, что там почти ничего не было. А потом случилось ужасное: голодный гринд напал на малыша Лонги.

Все понимали, что детеныш умирает от слабости и голода, но он был еще жив. Мать бросилась защищать ребенка, но не смогла прорваться сквозь кучу гринд, дравшихся за кусок плоти дельфиненка. Все закончилось очень быстро, даже крови почти не было. Лонги не стали ждать, пока съедят остальных детей, они сбежали от своих родичей и с того дня отреклись от них.

В танце Исхода говорилось об этом, там был фрагмент, включающий описание Предательства. Роль гринда-каннибала исполнял обычно один из самых сильных молодых самцов стаи. Именно ему потом предстояло выбрать самого слабого Лонги. Далее шла сцена погони и даже символического нападения. В этой части не предполагалось вращений и красивых падений, если только выбранная жертва не начинала паниковать и выпрыгивать из воды всерьез. Одна из самых пугающих частей танца вызывала у зрителей ужас, несмотря на то что бегство завершалось спасением.

Но это же не танец, до ритуала еще оставалось время. А черные дельфины тем не менее были здесь. Числом они превосходили Лонги по крайней мере в три раза, и каждый из них был в два раза больше самого крупного Лонги. Когда передовая часть стаи вошла в протоку, Лонги поняли, что это налет. Они не успели попрощаться. Старые самки вышли навстречу своим ужасным родичам. Они жертвовали собой, надеясь спасти детей.

Однако гринды не спешили нападать. Наоборот, огромная самка, их предводительница, склонила голову во всеобщем приветствии, но тут же подалась в сторону, пропуская стаю. Гринды вошли в лагуну, совсем оттеснив Лонги. Последние только теперь поняли, что все гринды стонут и задыхаются. Вода моментально наполнилась усталостью и болью. Чувствительные Лонги были потрясены. Гринды практически агонизировали.

Старая, покрытая шрамами предводительница выплыла вперед и остановилась напротив такой же старой Лонги.

– Мы не слышим. Демоны забрали нашу силу. Говори громче. – Она обращалась на старом пелагеальском, который понимали все живые существа в океане. – Мы пришли издалека. Мы пришли, чтобы умереть.

Как только Лонги поняли, что их не будут убивать, они бросились к своим собратьям, пытаясь утешить и облегчить страдания. Они быстро сновали между огромных тел, многие из которых не имели сил шевелиться. Черные дельфины чувствовали направленные на них волны сочувствия, но могли лишь благодарно уступать дорогу быстрым Лонги.

– Мы охотились, когда пришли демоны. Она стали кричать, наши мелоны не выдерживали… они просто лопались.

Многие Лонги вскрикнули от ужаса при этих словах. Как это может быть? Что такое должно было случиться, чтобы лишить слуха целую стаю? Но вот оно. Лонги видели застывшую черную кровь вокруг слуховых отверстий гринд и ужас в их глазах. Некоторые стонали, другие раскачивались в безмолвной муке.

– Мы хотим умереть, но прежде получить ваше прощение. Мы знаем, что мы сделали. – Предводительница говорила из последних сил. – Если вы нас простите, мы спокойно соединимся с Матерью Океаном. Освободите нас от проклятия.

Ее огромное тело заметно дрожало в воде. Позади нее пытался говорить кто-то еще. Малышня Лонги, не понимая, чего могли испугаться взрослые, в изумлении вылезла вперед и таращилась на огромных родичей. В их глазах не было страха, только доверие. Старейшины Лонги обступили предводительницу, ласково оглаживая ее плавниками, свистели о любви и прощении, уговаривая забрать стаю, увести обратно на простор, попытаться выжить… Демоны не могли убить своими звуками целый народ…

– Нет больше боли! – воскликнула предводительница, и все гринды подхватили этот крик. – Больше не будет боли! Наши сонары разрушены, мы не можем охотиться, мы даже не знали, сумеем ли найти вас. Мы жили большой семьей, так и умрем!

И все Лонги услышали, как вода шепчет то, чего не могли сказать гринды:

– Благословите нас! Благословите нас.

* * *

Лагуна, заполненная умирающими черными дельфинами, не оставляла Лонги места для привычных вращений, поэтому некоторые из них уходили к обрыву и рисковали, совершая замысловатые прыжки, повороты и падения. Вода передавала вибрации в души покидавших свои тела гринд. Другие Лонги плавали между умирающими, прощая им все прошлые прегрешения и желая скорого воссоединения с океаном. Воздух стал серебристым от последних вздохов, но вскоре все звуки стихли.

За обрывом танцующие Лонги встраивали в танец души уходящих гринд, отводя излишек энергии в океан и в воздух. Танец длился до тех пор, пока последней не ушла предводительница черных дельфинов. Она дождалась, пока уйдет все ее племя, и только тогда позволила себе выпустить боль из умирающего тела.

Наконец все Лонги вернулись в лагуну, набитую мертвыми телами. Казалось бы, вода должна почернеть от ужаса, но вопреки ожиданиям странное чувство покоя охватило их. Агония завершилась, и теперь в воде была разлита благодать. Кто-то заметил, что несколько гринд сели на мель у входа в лагуну. Возникло опасение, что они до сих пор живы, однако оттуда не долетало ни звука, не было заметно ни единого движения. Число погибших гринд существенно превышало число живых Лонги. Огромные туши невозможно было сдвинуть.

Высокий визг нарушил транс, в котором пребывали Лонги. Оказалось, что уцелел единственный детеныш-гринда. Он тыкался носом в мертвую мать, пытаясь высосать хоть каплю молока. Одна из Лонги, у которой рос собственный сын, подплыла к теленку и повернулась к нему животом. Голодный малыш мигом все понял и припал к сосцам.

И только теперь Лонги в полной мере осознали случившееся. В это трудно было поверить, но большая стая гринд с поврежденными сонарами пришла к ним за прощением и последним напутствием. Вот теперь лагуна почернела. Скоро придут хищники.

Значит, конец домашней воде.

26

Охота

Гугл один-одинешенек жил в чужом океане, кое-как учился добывать пищу, поскольку другого выхода у него просто не было, но неизменно следовал течению, показанному Полосатиком. Теперь он даже думал на древнепелагеальском, родном языке китообразных; язык постепенно проявился у него в сознании после того, как кит погрузил его в глубокий исцеляющий сон. Это погружение изменило все представления Гугла: раскрыло спящие инстинкты, но одновременно сильно пошатнуло его веру в людей. Он и теперь иногда слышал корабли, но их шум уже не радовал, как прежде. Он все еще хотел найти Базу, и все же… заслышав в очередной раз звук двигателей, он говорил себе: «Нет, не эта». Ни один звук не был правильным, естественное желание как можно скорее попасть домой постепенно ушло.

Проблемы выживания занимали практически все время, некогда было думать о том, что он уже давно обходится без наркотиков. Раньше Гугл не обращал внимания на фазы луны, но теперь почувствовал связь между небом и океаном. Какая-то новая сила говорила с ним, и иногда, когда удавалось наесться, только эта сила и оставалась главной. Потом он начал прыгать. Вокруг не было ни игрушек, ни мишеней, ни буев, ни безопасного бассейна. Все это уже потеряло для него значение, потому что Гугл понял: о прежних привычках надо забыть. Он спал, когда организм требовал отдыха, хотя случалось это нечасто, ел, когда было что есть – и вот пищи могло бы быть и побольше, – но неизменно плыл по дороге, указанной горбачом.

В основном этим маршрутом пользовались киты, они следовали вдоль магнитных линий на дне, но из-за того что линии были ярко выраженными, этой дорогой пользовались и другие существа, и в их числе акулы. За акулами оставался кинетический след, и Гуглу с его военной подготовкой ничего не стоило их отслеживать. Акулы вообще не пугали его, он просто не знал, что их следовало бояться. Акулы, со своей стороны, прекрасно видели его шрамы, ощущали особую энергетику боевого дельфина и предпочитали не связываться. В их глазах он не был добычей. Однажды юная тигровая акула проявила излишнее любопытство. Гугл вспомнил об игре в пятнашки и в ответ на толчок нанес такой удар, что акула моментально перестала им интересоваться.

Для Гугла эта встреча имела большое значение. При контакте заработала спавшая доселе часть его инстинктивного разума. Акула. Теперь он знал об акулах, но все равно не боялся. Его вообще трудно было напугать какими-нибудь внешними факторами, чего нельзя было сказать о факторах внутренних.

Он думал о своих антропах. Вспоминал, что его молодой наставник в тот последний день так и не захотел встретиться с ним взглядом. Вот это было по-настоящему ужасно. Почти сразу Гугл ощутил боль в тех местах, где наставник крепил к его телу боевую шлейку с новыми тяжелыми магнитами. Воспоминание даже заставило Гугла сбиться с курса, остановиться и поискать нужную дорогу. Магниты, которые закрепили тогда у него на спине, были грубыми и неудобными. Они отчетливо мешали, сбивали способность ощущать тонкие линии на морском дне, предлагали множество дорог. Очень неприятное ощущение – Гугл чуть с ума не сошел.

Пока на просторах океана Гугл освобождался от всего наносного, чему его учили, постепенно обретая свою истинную сущность, в стойбище афалин пленница Эа все сильнее впадала в зависимость от сарпы. А что такого? Все ели сарпу. В конце концов, это был единственный способ приглушить боль от акустических ударов, передаваемых через воду. Со второй рыбкой прошла тошнота, а с третьей она уже радовалась взрывным ощущениям в горле, потому что они предшествовали выделению успокоительного токсина. Он не только гасил неприятные звуки и лишал ее чувствительности к беспорядочным вибрациям воды. Сарпа превращала бессмысленное жужжание стойбища в ощущение безопасности. Множество афалин, болтавших ни о чем, беззаботно сплетничающих, свидетельствовало, что все в порядке. Эа обнаружила, что с интересом наблюдает за мелкими стычками и флиртом, прислушивалась к досужей болтовне, но все равно чувствовала себя чужой и оцепеневшей. Ежедневное насилие уже не вызывало отвращения, как раньше, она привыкла к тому, что афалины бьют и ругают друг друга, и даже матери не были исключением. Детенышей попросту запугивали с малолетства; Эа и сама стала замечать, что ее уже не так пугают вызовы к владыке Ку.

А тот был очень доволен ее послушностью. Когда он набрасывался на нее и грубо толкал, мысли Эа обращались к стене мурен и коварной морде с крючковатой челюстью ее любимчика черного. Сквозь завесу телесной боли она видела горящие маленькие желтые глазки, пристально разглядывавшие ее. Она хотела бы навестить это старое опасное существо, мурена совсем не пугала ее, Эа с детства отличалась бесстрашием. Чего еще бояться и зачем, когда страх на тебе и в тебе? Большой и жестокий владыка Ку тем не менее был к ней внимателен. Она удивилась, когда однажды он спросил ее, хочет ли она остаться с ним.

– Если у меня будет достаточно сарпы, мне будет все равно.

В ответ она получила взрыв тревожного кудахчущего смеха.

– Много нельзя. Не перестарайся, мой маленький подарок.

Спираль лонги его забавляла. Об этом в тот же день он говорил Деви, наказывая содержать для него Эа в добром здравии. Деви издавала почтительные звуки, скрывая негодование, но когда она вернулась в Первый гарем, Эа тошнило. Возможно, сарпы действительно оказалось слишком много…

– Мне нужен кальмар! – Эа не собиралась кричать об этом, оно само вырвалось. Вдруг накатил дикий голод, которого не могла заглушить даже сарпа. Ей нужна правильная еда; ее тело хотело настоящей пищи, кальмаров и живых глубоководных косяков родных вод Лонги.

А тут как раз и кальмары подоспели! Деви сердито зажужжала на нее. Большое мусорное пятно придрейфовало к стойбищу афалин. В нем запутались бесчисленные крошечные мертвые кальмары. Многие афалины уже заглатывали их, не обращая внимания на мусор и обрывки сетей, попадавших в пасти вместе с пищей. Но даже в состоянии похмелья Эа не прикоснулась к дармовому угощению. Оцепенение, в которое ее неизменно повергала сарпа, переросло в ярость физического голода. Она ела холодную дохлую рыбу с лодок, ходила с женами охотиться на мелководье, но рыба там была плохая и невкусная.

– Мне плевать! Сегодня вечером я на охоте.

Жены недоуменно уставились на эту маленькую фифу. Глаза у нее дрожали, щель недавно в очередной раз порвал их господин. Как Деви допускает подобную дерзость? Но Деви лишь громко расхохоталась. Пусть Эа сколько хочет рискует жизнью на охоте, но просторы за пределами родных вод очень опасны. Только самые сильные и способные самки выходили туда вместе с самцами…

– А я, думаешь, не могу? – Эа понесло. – Я не хуже тебя умею охотиться! – Пусть Деви ударит ее, она все равно пойдет.

Деви смотрела на жен, ожидая реакции. Ни одна не осмелилась встретился с ней взглядом.

– Самки гарема рады оставаться поближе к родным водам, – сказала она Эа, – и питаться тем, что плавает вокруг рифа, но для Лонги такая еда, конечно, не подходит. Хочешь рисковать – пожалуйста. Но охранять тебя там никто не будет. Это не входит в наши обязанности.

Эа начала озираться и поняла, что от гарема поддержки не дождется. Жены прекрасно понимали, что молчать сейчас опасно, и на все голоса выражали свое согласие с Деви.

– Ты права, – дерзко заявила Эа. – Мы, Лонги, не едим мертвечину. – Она щелкала злым голосом и не могла себя сдержать. Наверное, этому способствовала боль, возвращавшаяся в тело, и крайне неприятные ощущения от воды, разъедающей глаза. Из-за этого она в последнее время плохо видела. – Мы привыкли охотиться на глубине, мы ныряем за живой пищей! И мы благодарны океану за то, что он дает ее нам!

Жены неприязненно ежились. Вода пропиталась их беспокойством. Они-то, не задумываясь, лопали все то, что Эа назвала мертвечиной. Деви не хотела их успокаивать, пусть повозмущаются.

– Да иди себе, охоться сколько хочешь. – Деви щелкала как-то подозрительно спокойно. – Конечно, ты справишься.

Жены поняли, что происходит. Все же видели, насколько слаба Эа.

– Ну и пойду! Я покажу тебе, как охотятся Лонги. Можете поучиться.

Грудные плавники Деви на мгновение напряглись. Но она тут же расслабилась и снова заставила себя рассмеяться. Жены тоже захихикали, но у многих промелькнула мысль: если эта маленькая слабенькая самка Лонги собирается отправиться за таким редким лакомством, как живые кальмары, почему они должны оставаться тут? Уж они-то в любом случае сильнее и способнее этой выскочки! Деви не хотела допустить, чтобы Эа отговаривала своих товарок по гарему. Скоро по всем гаремам разнеслась весть о том, что сегодня ночью самки Первого гарема собрались охотиться на глубине. При этом много раз повторялось имя Эа, но Деви предпочла пока скрывать гнев.

Наступил вечер. Эа не ожидала, что скопление сильных афалин может выглядеть так захватывающе. Она собралась повести их за собой, но жены гарема осадили ее. Господин Ку только Деви позволял вести их за сильными самцами других кланов. Деви напомнила своим обо всех командах, которым надлежит повиноваться беспрекословно. Эа выслушала, но повторять, чтобы подтвердить понимание, не стала. Охота есть охота; ее захватил азарт готовой к выходу стаи.

Первый гарем пришел в движение. Отдавшись общему порыву, снова ощутив океан, Эа двинулась вперед вместе с Деви. Впереди шли излучающие силу самцы, и она с удовольствием впитывала их энергию. Дома она не помнила такого ощущения, афалины были намного сильнее ее родичей. Деви взглянула на нее и поплыла быстрее. Эа даже не заметила ускорения, для нее это не скорость. Она сосредоточилась на незнакомой охотничьей хореографии афалин. Дома об этом не говорили. Эа восхищалась тем, как четко стая переходила от ритма к ритму, подчиняясь хорошо отработанным командам. По изуродованным мордам она узнала двоих из своих похитителей, они плыли позади арьергарда охраны. Владыка Ку во главе Первого клана отдавал приказы. К тому времени, когда они доходили до самок, оставались только короткие щелчки: «Не отставать!», «Смотреть внимательнее!».

Вода стала меняться. Эа едва не свалилась в обычное для Лонги вращение, но удержала себя. Не обращая внимания на плавающий мусор, она сосредоточилась на слабом следе россыпи крошечных существ, поднимавшихся ночью к поверхности. Это была любимая пища кальмаров. В небе сияла растущая луна; идеальные условия для охоты. Она плыла под поверхностью, не обращая внимания на стаю, которая с шумом ломилась вперед. Услышав такое, даже самый глупый кальмар сообразил бы убраться подальше.

Эа хотела обратить на это внимание стаи, но тут Деви вдруг разинула пасть, и жены гарема шарахнулись в стороны, ломая строй. Наконец настал момент, когда некому вмешаться в их конфликт. Эа предупреждали, все это слышали. Но Эа почему-то не испугалась. Она щелкнула на грубом наречии афалин: мы идем за кальмаром, кальмар здесь, делай, как я, или ничего не получишь. Затем она сделала долгий звучный вдох, знакомый каждому дельфину, и пошла вниз.

Все глубже, холоднее, без пузырьков, выдающих ее присутствие, Эа продолжала погружение. Возбужденная пульсация в теле говорила, что кальмары там, но ей нужен напарник для охоты. Кальмар – добыча хитрая, он умеет прятаться, подолгу оставаясь неподвижным. Лонги учили детей сызмальства застывать так же, чтобы чувствовать живность поблизости. Умная, очень чувствительная Эа никогда не слышала музыку океана, зато всегда прекрасно чувствовала кальмаров.

Сегодня она была уверена: они здесь! Наклонив голову, она послала вниз слабый беззвучный импульс. Изображение вернулось четким. Большая стая кальмаров неподвижно висела в придонной мути, а вокруг плавали рыбьи личинки, множество мелких рачков и прочая живность из тех, что вечером поднимается к поверхности на кормежку. Некоторые даже прятались под обрывками мусора, которого и здесь хватало. Кожу Эа покалывало от ощущения близкой добычи, но атаковать сейчас означало бы спугнуть и потерять всех. Ей нужен был партнер – и вода послушно прогнулась от незаметного появления Деви.

«ТИХО!» – подумала Эа.

Один щелчок, и жертва исчезнет. Деви просто кипела от негодования, но пока сдерживала себя.

«Они внизу! Нельзя дать им уйти», – продолжала Эа. По едва ощутимому движению воды она поняла, что Деви ушла в сторону.

Они общались на Лонги, но Первая жена поняла! Потрясающе! Но это потом. Эа не могла прервать самую рискованную часть охотничьего маневра, когда напарники расходятся, чтобы перекрыть кальмарам дорогу к бегству. В этот момент каждый из охотников остается без прикрытия, что довольно опасно.

Эа скользнула дальше и очень скоро очутилась в том слое воды, где температура падала, а давление усиливалось, – любимые условия кальмаров.

ОСТАВАЙСЯ ЗДЕСЬ. Эа не сомневалась: Деви находится на том же уровне, далеко в темноте. Теперь нужны только быстрота и уверенность. Шанс лишь один, другого не будет. Сонар запускать нельзя – слишком близко. Кислорода в воде мало, меньше, чем она привыкла. Эа зависла в воде и прощупывала пространство изощренными чувствами Лонги. Вот они… вот они… приглушенные импульсы стаи больших кальмаров, замаскировавшихся среди облака крошечных существ и затонувшего мусора. Их здесь почти не видно.

«Атакуем снизу! – сдержанно промыслила Эа, очень надеясь, что Деви принимает ее сигналы и понимает их. – Идем вниз по спирали!» Больше она сказать не могла, поскольку считала, что и так все ясно.

Кальмары спокойно кормились, покачиваясь в мягком течении. Увлеченные едой, они не заметили промелькнувшую над ними пару теней, одну побольше, другую поменьше, крутивших спираль, сбивавшую стаю плотнее. Только когда кальмары оказались так близко, что стали тыкаться друг в друга носами, они заподозрили неладное. Но было уже поздно. Эа и Деви синхронно атаковали снизу.

Над ними кружили жены Первого гарема. Их задачей было не допустить бегства добычи. Эа и Деви пошли вверх. Эа издала хрипящий звуковой импульс, напугав кальмаров. Через долю секунды Деви добавила свое резкое жужжание. Кальмары шарахнулись вверх, прямо к распахнутым челюстям жен.

Эа чувствовала, что остатки наркотика в ее крови замедляют движение. Она не стала рисковать остаться без еды. Пренебрегая этикетом Лонги, она хватала все, что могла, и сразу съедала, вместо того чтобы дождаться своей очереди. Впрочем, для афалин это было как раз нормально, манерами они не утруждались. На охоте – либо успех, либо неудача, либо еда, либо голод. Стая признавала силу, ну а потом уже дисциплину. Сладкий вкус крови кальмаров струился по воде, притягивая ушедших вперед самцов. Оторванные щупальца плавали тут и там, чернила и кровь перемешались, и даже самые слабые из арьергарда пришли в неистовство от вкуса воды и, собрав остатки сил, ринулись в гущу, хватая зубами все, что попадалось.

Сама удивленная собственным поведением, но пока еще голодная, Эа бросилась за намеченным кальмаром и схватила его, прежде чем крупный самец повернул голову. Эа перекусила кальмара пополам, разом лишив способности к сопротивлению, и только тут узнала владыку Сплита. Он негодующе хлопал челюстями, требуя отдать добычу ему. Требование Эа поняла, но кальмара проглотила и бросилась за следующим. Живой кальмар – отличная пища, особенно после столь длительного воздержания, он сразу прибавил сил. Как ни посмотри, именно она и Деви обеспечили успех этой охоты. Эа не собиралась делиться своей законной добычей со Сплитом или с кем бы то ни было.

Афалины на время превратились в беспорядочную толпу, голодную и жаждавшую крови, и только когда не осталось ни одного кальмара, они покинули помутневшую воду. Напоследок закусили небольшой стаей кормовой рыбы, которую Эа знала еще по прошлым временам, но не любила, после чего охота наконец закончилась.

Стая поднялась на поверхность, освещенную заходящей луной. Эа поразилась, как их много и как уверенно они ведут себя в бескрайних ночных просторах.

– Турси-опс! Турси-опс! – восклицали они, восхваляя собственное мастерство в охоте, которой давно не случалось.

– Турси-опс! Турси-опс!

Первый гарем благосклонно выслушивал славословия. Еще бы! Ведь это великая Деви повелела Эа сначала спуститься вниз, а затем обеспечила стае настоящее пиршество. Они слышали, как лидеры кланов хвастались друг перед другом. Все были довольны. Жены слушали и в кои-то веки молчали.

Стая вернулась на рассвете. Эа задавалась вопросом, а чем же они занимались, пока она не сподвигла их на вылазку? Океанская зыбь успокаивающе покачивала разгоряченные тела. Кланы пересвистывались, выстраиваясь в походный порядок. Рядом с собой Эа почувствовала напряженную Деви.

– Как ты выучила наш язык?

Некоторое время Деви плыла, не отвечая.

– Надо знать врага. А ты разговариваешь во сне.

– О чем? – Эа пришла в ужас.

Деви приблизилась, словно хотела подчеркнуть свои немалые размеры по сравнению с Эа.

– О своих страхах, секретах. О том, почему ты ушла из стаи.

Эа прыгнула вперед, как будто ее кто-то ужалил. Ей хотелось попасть в самую гущу толпы впереди, шумной и бестолковой, лишь бы не думать о темном прошлом, разбуженном Деви. Впереди были только самцы, но ведь она – собственность владыки Ку, он же говорил, что в стае ей ничто не угрожает. Когда она приблизилась, самцы начали нырять. Похоже, они не прочь заняться серфингом.

Деви снова оказалась рядом.

– Гаремы не занимаются серфингом.

Эа попыталась оттолкнуть ее.

– И гаремы не выигрывают охоту, как мы.

Жены мгновенно образовали построение с Деви впереди.

– Да, да, так и было, Деви, ты вела нас, и мы охотились, и они даже не вспомнили о нас… Это наш праздник!

– ДА, МЫ ЭТО СДЕЛАЛИ! – Деви сильным движением выпрыгнула из воды, не хуже любого самца, и тут же нырнула. Первый гарем последовал за ней. Эа тоже. Они мчались под водой, догоняя ушедшие вперед кланы, удерживая Деви в центре. Они нагнали какой-то клан, и Деви резко взяла в сторону, чтобы не вклиниться в чужое построение.

Первый гарем возбужденно защелкал. Вот как они организовали такое замечательное дело: Деви искала и нашла для них опытного загонщика, и неважно, что им оказалась пришлая Лонги. Гарем держался близко друг к другу, а Эа пристроилась позади Деви, как любой заместитель командира клана, и гарем сразу это почувствовал.

Большая волна только зарождалась, а пока их окружала чистая энергия океана. Первый гарем набрал глубину, а затем, почувствовав начало волны, ускорился, и это было самое легкое, что Эа когда-нибудь приходилось делать. Мягко и быстро, с набегающей волной позади, Первый гарем удерживал строй, пока волна поднималась в лучах рассвета и несла их к берегу полупрозрачной стеной воды. Естественно, словно всю жизнь только этим и занималась, Эа нырнула и вынырнула вместе с гаремом, сохраняя свое место рядом с Деви. Она с ходу уловила ритм самок, уходящих на глубину, когда вершина волны опала. Теперь надо было немного подождать, чтобы поймать новую волну.

– Мы так не делаем! – свистели они, встраиваясь в другую волну. – Это нельзя! – А сами подбадривали друг друга, уравнивая скорость с волной. Их серебряная линия радостно мчалась вперед.

Они прокатились еще на двух волнах, а затем Деви зажужжала и развернула их от бурунов, потому что в эйфории серфинга они сильно отдалились от родных вод афалин. Разряды энергии сновали между ними, пока они не увидели самцов, ожидающих их на краю белого рифа. Радость гарема тут же сменилась страхом, поскольку дрогнула и сама Деви. И все-таки она вела их вперед и остановила, только когда к ней вышел владыка Ку. От удара головой Деви застонала.

– Ты позоришь меня, – прожужжал он. – Ты негодная жена.

Из-за линии самцов послышался высокий визг. Чит вырвался вперед и бросился к ошеломленной ударом матери. Он кричал странным голосом и тыкался в нее носом, пытаясь успокоить. Гарем сомкнулся вокруг Деви, и они поплыли в свою бухту уже под палящим белым солнцем. От недавнего ликования не осталось и следа.

27

Стыд

Первый гарем вошел в лагуну, как будто это был обычный день после охоты. С Деви старались не заговаривать. Владыка Ку никогда раньше так с ней не поступал, и прочие жены выглядели изрядно напуганными. Рядом с матерью оставался только Чит. Эа с облегчением заметила, что прилипало все еще цепляется к его животу. Да, когда-то позор от ношения этого существа казался Эа самой серьезной проблемой в мире, но теперь это проблема Чита. Деви отвернулась от неуклюжих ласк сына, нырнула поглубже – и наконец заметила его «украшение». Она тут же набросилась на Эа.

– Посмотри, что ты сделала с моим сыном! Твой грязный паразит перебрался на единственного чистого дельфина во всей этой стае! И чего тебя принесло к нам? Мы думали, что избавились от Лонги, вы нам не нужны! А ты ведьма! Ты хочешь завладеть нашим разумом, ты настраиваешь моего господина против меня…

Деви хотела ударить Эа хвостом, но Чит неуклюже повернулся, и тяжелый удар достался ему. Это его только позабавило.

– Я не сама сюда пришла! – Эа отскочила назад, сердце у нее колотилось.

Они же вместе охотились, вместе занимались серфингом – разве они не друзья?

– Ты нас позоришь! Но я тебя уничтожу! – Деви хлопнула челюстями перед Эа и начала надвигаться на нее. – Ты врешь, что тебя приволокли сюда против воли. Зачем тебя нашли посреди океана? Тебя бросили? Ты сама отбилась?

– А Яру тоже сама отбилась? – Эа вспомнила имя, которое почему-то вызывало страх у Деви.

Жены затихли. Деви подплыла еще ближе.

– Я же говорю – ведьма! Ведьма Лонги! Слыхали мы о вашем племени. Вы там все слабаки. У вас там сплошной разврат!

– Мы тоже слыхали о вас! – прожужжала Эа в ярости. – И теперь я вижу, что все это правда. Вы грубый жестокий народ, и…

Деви не дала ей закончить, бросившись в атаку. Эа пришлось нырнуть без разгона, изогнув тело под немыслимым углом. Только что спальная бухта Первого гарема была центром спокойствия, и вот она уже бурлит. Эа пытается уворачиваться от разящего хвоста Деви, достается и другим женам, не успевшим убраться с пути разъяренной Первой жены. Деви показалось, что они прикрывают Эа своими телами. Она вынырнула, выпустив в воздух фонтан брызг.

– Кто тебе наплел эту ложь про Яру? – низко прожужжала Деви.

– Никто! Ее имя в этой воде! – Эа отщелкала то, что было на самом деле. Перед глазами поплыли черные пятна, складывающиеся в контур дельфина. Она услышала плач детеныша, девочки… – Она все еще здесь, – тихо сказала Эа, и жены в ужасе разом вскрикнули.

– А ну, тихо! – Деви врезала хвостом ближайшей самке. – Гарем забыл правила? Я напомню! Ведьма Лонги пытается завладеть вашим разумом, не позволяйте ей! Она уже сманила нас играть на волнах. А теперь несет всякую чушь! Это опасно. Ее надо отправить на Край.

Чит заплакал, и Деви в ожесточении стукнула его хвостом. Чит не обратил на удар никакого внимания и втиснулся между матерью и Эа. При этом он напевал:

– Оставь ее в покое, оставь ее в покое…

Ничто не могло разозлить Деви больше, чем собственный сын, вставший на защиту ее заклятого врага перед всем гаремом. Но Деви не стала опускаться до вульгарной борьбы с собственным порождением. Интуитивно она нашла другое оружие.

– Скажи-ка, что ты делала одна в океане? Что прогнало тебя из стаи? – Деви повернулась к женам гарема. – У каждого есть свой секрет, не так ли? Вы все приходили ко мне и рассказывали, как пытались ей помочь, а другие вас отговаривали. Вы все просто врали!

Жены нервно защелкали и отвернулись, как будто их позвали.

– Ну, расскажи нам, Эа. Расскажи правду. – Деви снова отвернулась к гарему. – А правда в том, что она убила свою мать!

Чит издал визг и закрутился в воде.

– Ой, она в моей голове! Она мне говорит! Эта мерзкая тварь! Убей ее!

Деви двинулась к Читу, намереваясь оторвать от сына прилипалу, но Эа остановила ее.

– Не делай этого! Рана никогда не заживет. Акулы придут.

– АКУЛЫ! – завопил Чит. – Вот, вот чего она хочет! Она хочет акулу! Она так и сказала!

– Ты врешь, Эа, ты хочешь сделать ему больно, ты не любишь его…

Деви снова попыталась вцепиться зубами в прилипалу, но Эа опять остановила ее.

– Ты же знаешь, Чит никогда не причинял мне боль, я знаю, как он страдает…

– Эа убила мать, Эа убила, – пропел Чит противным голосом прилипалы, но тут же обратился к Эа своим обычным голосом: – Прости, Эа, прости, Эа…

Но Эа уже ничего не слышала. В голове у нее взмахивали черно-белыми крыльями величественные манты. В мире настала тишина, она слышала только биение крови в жилах. Она выключилась из гудения и жужжания стойбища, она была на просторах, кружилась и извивалась, пытаясь избавиться от грязной твари, а вокруг – чистые, прохладные родные воды, и солнце садится на горизонте. Голос матери ударил по сознанию:

– СТОЙ, ЭА!!! – Мать загудела изо всех сил. Глубинная волна колыхнула Эа, когда мать пронеслась мимо. След, оставленный матерью, закружил ее, а из глубины уже выплывала огромная бледная сила. Она прошла так близко, что Эа увидела громадный голубой глаз.

Извернувшись в воде, она заметила серебристый силуэт матери, атакующей акулу. Эа могла лишь беспомощно смотреть, как мать ударила акулу в бок, отскочила, приготовилась атаковать снова, а затем все скрылось в кроваво-красной мути.

Чит кричал. Эа металась из стороны в сторону в припадке. Жены гарема пытались держать ее. На поверхности собиралась охрана. Они пришли посмотреть, что за беспокойство в Первом гареме в тихий час. Любая ссора рассматривалась как непорядок и неповиновение.

– Все в порядке! Никто не ссорится. – Деви вышла вперед и почтительно поклонилась самцам-охранникам. Раздвоенный плавник, украшавший спину каждого, свидетельствовал об их преданности. – Владыка Ку, наш предводитель, запрещает мне допускать посторонних самцов в гарем без его сопровождения. – Деви встала на пути охраны, преграждая дорогу мощным телом, вполне сравнимым с телами охранников. Поза ее выражала покорность, хотя чуть ли не искрящая энергия говорила о другом. Она дождалась, пока самцы уйдут, и повернулась к гарему. Жены поддерживали Эа, чтобы она могла дышать, пытались сдерживать ее отчаянные рывки. Деви подплыла ближе и поняла, что Эа все еще находится во власти своих видений. Деви громко хлопнула дыхалом. Жены смотрели на нее, нервно пощелкивая.

– Всем успокоиться! – приказала Деви. – Сарпа – привилегия Первого гарема. Если нам бросают вызов, мы его принимаем. Но нам надо подкрепиться.

При дневном свете узкая бухта выглядела более угрожающей, чем в любое другое время. Тени стали плотнее, взгляды враждебнее, и стражники вполне понятно возмущались незапланированным посещением, нарушавшим их сон. Правда, спать им не полагалось. Перед глазами Эа все еще мелькали черные пятна, и она продолжала дрожать от страха, но уже осознавала, где находится. Жены плыли рядом, изредка прикасаясь, чтобы подбодрить. Между высокими черными каменными стенами Эа показалось, что воздух шипит сегодня громче обычного, но видения прошлого все еще мешали ей говорить. Время от времени все поднимались на поверхность глотнуть этот странный воздух, но скоро Деви подала сигнал, и они нырнули.

Сегодня и заросли ламинарии выглядели иначе. Обычно их плети расступались, открывая проход, но сегодня льнули к телам, словно сопротивляясь. Шипение стало громче, а несколько плетей даже столкнулись с деревянным стуком. Сарпа не показывалась, хотя на памяти жен гарема она всегда выходила навстречу. Что-то было неправильно, и все нервничали.

Первый гарем поворачивался из стороны в сторону в поисках сарпы. Эа начала думать, что шорох плетей ламинарии скоро сведет ее с ума, но тут Деви рванулась вперед, прямо на сплетение стеблей, и порвала их на части. Растения зашипели от боли, а затем все ощутили дрожь воды, начинавшуюся на морском дне и заставлявшую трепетать листья водорослей. Солнце проникло сквозь воду и высветило далеко на дне пульсирующие красным корни. Не успели самки поудивляться этому странному зрелищу, как из листьев появилась серебристая рыбешка со знакомой полоской на боку. И не одна.

Вместо привычной порции в одну рыбку на одного дельфина из зарослей выплывали все новые и новые рыбки, и плыли они кое-как, кренясь и беспорядочно взмахивая плавниками, как будто уже умирали. Они толпились вокруг жен, тычась прямо в пасти. Эа встрепенулась и посмотрела на Деви. И все жены посмотрели на Деви, заметив, что та колеблется. Пульсация воды ослабела, затем и вовсе сошла на нет, водоросли дернулись. Эа увидела, как от корней поднимается красноватое свечение, собираясь узелками на концах плетей. Она хотела заговорить, но обнаружила, что не может. Дыхания не хватало, словно она нырнула уже очень давно. Серебристые рыбки беспорядочно толклись перед носом, их глаза помутнели, а движения стали резкими и бессмысленными.

В этот момент Деви стряхнула оцепенение, раскрыла пасть и приняла сарпу. Другие жены последовали ее примеру, и только Эа вынуждена была подняться подышать. Еще идя наверх, она отметила, что водоросли шипят и щелкают намного громче, чем обычно, и словно сами по себе. А потом растения закричали, набухшие узлы на концах потемнели и лопнули. В воду хлынул жгучий красный сок, и Эа плотно захлопнула дыхало. Она успела ощутить единый спазм многих сотен рыб – и тут же все прекратилось. Она вышла на поверхность, продышалась, нырнула и шарахнулась при виде умирающих растений, безвольно опускающих длинные плети. К ней подплыли жены, потрясенные и возмущенные. Вокруг плавала дохлая сарпа. Деви первой начала биться в конвульсиях, пытаясь вытошнить съеденную рыбку. «Назад», – успела сказать она. А потом рвота началась у всех – у всех, кроме Эа.

Первый гарем вернулся в свою бухточку в ужасном состоянии. Даже великая Деви чувствовала себя настолько отвратительно, что едва смогла злобно прощелкать новость: вся сарпа сдохла. По стойбищу мгновенно пошли гулять слухи. Это Первый гарем съел всю сарпу, это ведьма Лонги виновата – ведьма, ведьма! – щелчки нарастали лавиной. Все самки стаи пришли в ужас и рассвирепели: как же не гневаться, если вся сарпа исчезла!

Паника разбудила стаю, но их животы еще не переварили обильную трапезу, а сознание не полностью освободилось от сонной одури. Первый гарем пытался сдерживать общее недовольство, но их состояние – некоторых еще рвало – только подтверждало слухи. Волна разговоров ширилась, в глазах Первой жены мелькал ужас.

– Я здесь. – Эа беззвучно заговорила с Деви, как на охоте, заговорила так, как говорят матери с малышами, успокаивая их и не желая будить остальных. – Я здесь. Чит в безопасности. – В это время большой плавник Деви дернулся от приступа внутренней боли, и Эа всем телом прижалась к Первой жене. Одновременно она позвала на помощь самок гарема. Деви трясло – очевидно, сказывалось отравление сарпой. Те из самок, которым стало получше, сотворили из своих тел подобие колыбели и теперь держали Деви на поверхности, давая ей свободно дышать. От Первой жены по-прежнему зависела их общая безопасность.

Охрана перекрыла дорогу в рощу водорослей. Ядовитые черви выкапывались из ила и поедали последние живые корни ламинарий. Даже если Первый гарем неповинен в гибели рощи сарпы, многие сообразили, что вот он шанс покончить с их привилегированным положением. Вроде бы недовольство появлением Эа успело утихнуть, но тут вернулись старые опасения перед тщеславными и талантливыми Лонги с их сверхъестественными способностями. «Вот, все из-за того, что к стае прибилась эта иностранка! Она даже пыталась убить великую Деви!»

Эа слышала, как ее имя повторяют тут и там. Жены тоже слышали. Они прекрасно понимали, что разносят слухи злобные самки других гаремов. Немногочисленные правила приличия для них теперь были не указ, со всех сторон слышались крики протеста. Они только усилились, когда самцы попытались навести порядок в своих гаремах. Явился Сплит и обратился к Первому гарему:

– Владыка Ку разъярен! Его гарем опозорился. Он требует, чтобы вы дали ему полный отчет о том, что произошло. Всем дали. – Он повернулся к Читу. – А ты… – щелкнул он, как плюнул, но не закончив, повернулся и уплыл.

– Паршиво! – воскликнул Чит высоким тихим голосом прилипалы. Затем он выгнулся, чтобы разглядеть тварь, намертво прилипшую к его брюху. – Я не причиню стае вреда, – прогудел Чит. Любой, кто не понимал, что он просто транслирует слова прилипалы, решил бы, что его безумие усиливается. Но Эа знала это лучше всех. Чит напрягся и изогнулся, прохрипев своим голосом: – Нет, ты меня не заставишь… – Тут он вскрикнул и содрогнулся. Деви смотрела на сына, обезумев от беспокойства.

– Тварь кусает его, – сказала ей Эа. – А он борется с ней.

Деви затолкала сына в середину гарема, пытаясь укрыть его от посторонних глаз.

– Держите его здесь. Не выпускайте. Пожалуйста.

* * *

Стая собралась, продолжая болтать и обсуждать последние события. Но когда прибыл Первый гарем, повисла зловещая тишина. Для них выделили видное место, но когда Деви провела жен внутрь, охрана перехватила Чита и увела. Его пение превратилось сначала в крики протеста, а затем стихло. Эа чувствовала, как Деви трясется от гнева и страха за сына, но сохраняет самообладание. Первый гарем потерянно смотрел на сияющие спины, а стая злобно смотрела на них.

Множество дыхал раздраженно выбрасывали потоки воздуха, некоторые грозно вздымали плавники. Эа слышала противный скрежет воды, но от стаи исходило и кое-что похуже. Ненависть. Это было так страшно, что Эа закрыла сознание и отплыла от Деви. Ей хотелось вспоминать, представлять себя возле стены мурен, смотреть на солнце – все, что угодно, лишь бы не чувствовать эту общую ненависть. От Деви отчетливо исходила волна страха.

Появился владыка Ку. Один глаз у него совсем закрылся белой опухолью.

– Мы – Турсиопы, сильнейшее племя океана, мы – Первые. Нам не нужна презренная сарпа! Нам нужна сила наших кланов и послушание наших самок. Это спасло нас во время перехода, позволило преодолеть все опасности, это спасет нас и сейчас. В моей стае будет порядок! А теперь ты, Деви. Сначала твой гарем опозорился, неприлично празднуя удачную охоту. Потом вы тайком отправляетесь в рощу, жрете столько сарпы, что роща умирает. Это твоя вина, Деви.

– Вот-вот! Ее вина! – поначалу одобрительных щелчков было немного, зато раздавались они с разных сторон.

Вода дрожала. Владыка Ку поманил Деви. Она оставила жен и подплыла к нему. Эа смотрела, пытаясь удержать стену глухоты в сознании. Она понимала, что вода дрожит, пропитавшись страхом жен гарема, и это понимание словно отворило ее восприятие. Ощущения обрушились на нее. Жены пришли в ужас. Они знали, что случится дальше, они чувствовали, что стая копит гнев. Отдельно Эа слышала, как где-то далеко Читу делают больно. Эа чувствовала все.

Владыка Ку снова защелкал:

– Ты не оправдала моего доверия, Деви. – Он сделал паузу. Многие самки забормотали в знак согласия. – Ты опозорила своего господина. – На этот раз уже самцы щелкнули челюстями от оскорбления, нанесенного владыке. – Своей жадностью и своеволием ты погубила рощу сарпы, заразила всех моих жен и принесла в стаю страх. За это ты будешь наказана. Владыка Сплит требует, чтобы твой слабак-сын больше не прятался среди самок. Он теперь будет тренироваться вместе со всеми охранниками.

– Это же наш сын, господин! Он этого не переживет, ты же знаешь! Не надо так, господин. Я виновата, я отправлюсь на Край…

Владыка Ку нанес Первой жене могучий удар взмахом головы.

– Ни одна жена владыки Ку не может стать свободной. Смерть для них лучше, чем бесчестие. – Он резко изменил тональность щелчков. – Мне жаль. – Самцы-охранники выступили вперед и окружили Деви. – Я определяю судьбу Первой жены, – щелкнул владыка Ку, обращаясь ко всей стае. Не только Эа слышала в его голосе нотки сожаления. – Я определяю судьбу дерзкой самки, подвергшей опасности всю стаю.

Командиры кланов принялись избивать Деви головами и хвостами. Сила ударов прошла сквозь воду и дошла до остальных жен, как и было задумано. Издалека долетали жалобные крики Чита.

– СТОЙТЕ! – Эа выкрикнула это на языке афалин и выплыла вперед. – Это моя вина!

Владыка Ку дал знак прекратить избиение. Деви, задыхаясь, ринулась на поверхность за воздухом.

Эа предстала перед владыкой Ку.

– Это мне нужна была сарпа. Я больше не хочу так жить. – Эа испытывала огромное облегчение, говоря правду. В рядах клана, готового к сражению, она видела трех молодых самцов, захвативших ее. – Не трогай больше Деви! – громко гудела она. – Лучше посмотри вот на них! Она махнула плавником в сторону трех молодых отморозков. – Ты, вот ты, бросил своего брата, сына владыки Сплита, умирать в Море Тамаса. Мой господин Ку, они изнасиловали меня, а затем отдали меня вам в подарок. Они лжецы и воры!

Троица бурно запротестовала, но тяжелый взгляд владыки Ку заставил их замолчать. Владыка подплыл к Эа, повернулся к ней своей огромной головой и ударил. Несильно. Она услышала, как Чит снова вскрикнул вдалеке, как будто избивали его.

– Да как ты смеешь оскорблять клан, натравливать самцов друг на друга? Ты, невежественная сучка, знай: сарпа не для того, чтобы жены забывали страх. Сарпа нужна, когда ревут демоны.

Несмотря на боль от удара, Эа сумела ответить.

– У меня свои демоны, и они тоже ревут.

Он снова ударил ее.

– Теперь ты уже не так хорошо их слышишь, верно? – Владыка повернулся к стае.

– Наша сила в дисциплине, только она поможет выстоять против океанских демонов. Если у нас не будет сарпы, будем жрать придонных червей. А перед Великой Нерестовой Луной проведем игры кланов, создадим новый порядок. Те, кого допустят к играм, получат свой шанс. С самками разберемся после, в стае будет порядок!

Стая взволнованно засвистела и завизжала, восторг предстоящего зрелища волной смыл желание увидеть унижение гордого Первого гарема.

Первый гарем вернулся в свою бухту. Деви все еще трясло от пережитого. Все молчали. Эа отдыхала на поверхности. Голова болела, но сознание оставалось ясным. В воде все еще различалась энергия матери. Как недавно в водорослях, яд, запрятанный глубоко в ее памяти, взорвался. Разрозненные обрывки снов сошлись в единую картину, и она вспомнила. Она вспомнила, как ушла на просторы, как вращением и прыжками Исхода пыталась избавиться от прилипалы. Как мать бросилась спасать ее и спасла ценой собственной жизни. Красная муть в воде. Эа закричала от стыда и горя. Она недостойна жизни.

– Ты достойна. – Безмолвный голос исходил от Деви. – Ты защитила нас всех.

Эа плакала. Она оплакивала мать, словно несмышленый детеныш. Жены собрались вокруг, утешая и прижимаясь большими телами. Вода стала мягче. Эа чувствовала не просто заботу жен Первого гарема, а нечто более сильное и еще более прекрасное – любовь. Она чувствовала присутствие матери. Как будто солнце вышло из-за туч. Вода сияла. Эа окружали любовь и защита, и теперь она точно знала: мать была с ней. Она была океаном вокруг нее. Эа расслабилась, и на мгновение ей удалось слиться с этой вековечной стихией, растворить в ней свое крошечное бунтующее «я». Но волна единения и понимания схлынула, и она снова оказалась в своем теле, ощущая прижимавшихся к ней жен гарема, благодарная за то, что они были рядом. Рядом с собой она почувствовала Деви. Их плавники соприкоснулись. Самки едва заметно двигались, не способные осознать этих высоких переживаний, но не желая, чтобы чудо заканчивалось.

Эа прижалась к боку Деви, и Деви поняла. Они медленно согласовали ритм дыхания. Даже избитая, Деви была намного сильнее и быстрее, ей было труднее подстроиться, но она справилась. Вместе они отключили сначала левый глаз и правое полушарие мозга, переключились на левое полушарие и правый глаз. Жены разбились на пары, выстроились так, что Эа и Деви оказались в центре. Гарем спал. Если посмотреть сверху, их длинные неподвижные тела выглядели как серебряные лепестки цветка, парящие в бухте Первого гарема. Но так продолжалось недолго.

28

Переход

Губан чувствовал, как его тело готовится к Великой Ночи Нерестовой Луны. Приливы жара и удовольствия чередовались с внезапными приступами ярости или эйфории. Его нервировало, что он, обожавший моллюсков больше всего на свете, теперь имел в своем распоряжении шесть очень крупных экземпляров, а съесть не мог ни одного. Они больше не были пищей, они стали компаньонами, доверившимися ему. С каждым разом, навещая их делянку, он все лучше чувствовал их тонкие настроения. Он смотрел, как они процеживают через себя воду, извлекая из нее питательные вещества, как трепещут и пульсируют их мантии, когда они кормятся. Увидеть глазами он мог далеко не все, зато теперь хорошо понимал, когда они голодны, когда сыты, а когда… их посещает сексуальное возбуждение. Он и сам возбуждался рядом с ними. Моллюски добывали из воды определенные химические вещества и выделяли другие, собственного производства. Губан приходил в восторг от новых ощущений. Однажды ему в голову пришла безумная мысль, что моллюски заставляют меняться и его. Каждый раз, когда он смотрел на них, он подмечал новые детали в их мантиях, как будто его зрение становилось все острее. Теперь он видел тонкую переливающуюся мембрану, вторую кожу моллюсков. В другой раз он заметил, что при его приближении темные глазные пятна расширяются и в них мелькают какие-то довольно сложные мысли. Каждый новый день возникали все новые маленькие окрашенные яйца, к панцирям прилипало все больше мелкого мусора, так что со временем моллюски полностью скроются под этими покровами.

Теперь он легко отличал одного моллюска от другого, восхищался различными узорами их раковин, мог прикинуть толщину их мантий и предсказать, у кого из них раковины начнут изгибаться по краям. Иногда казалось, что они разом расслабляются, выпуская мантии наружу. Тогда Губан ощущал едва заметные токи воды вокруг раковин, на которые раньше не обращал внимания. Это безумие стало для него облегчением. Он по-прежнему помнил, кто он такой, помнил, какова на вкус восхитительная ткань их мантий, но в его сознании моллюски уже перестали быть пищей. Перед ним была самостоятельная форма жизни, моллюски сами выбрали его территорию, и теперь он стал их защитником.

Главным событием дня Губан теперь считал момент, когда солнце падало на выступ, облюбованный моллюсками, и по скальной стенке начинали скользить световые переливы. Тогда он мог наблюдать, как моллюски кормятся при ярком солнечном свете. Раковины открывались, мантии вылезали наружу. Их медленная хореография успокаивающе действовала на Губана. Он с интересом следил за волнами света, отмечал, как меняется окраска пигментного слоя в складках и прочие красивости. Они как бы раскрывали перед ним свою божественную природу – и он на какой-то момент становился ими. Между ними возникало подобие общения, хотя в глубине его природы все еще таился хищник, поджидающий возможность напасть и съесть. Казалось, моллюски догадывались о его сомнениях; во всяком случае, при его агрессивных мыслях они закрывали свои раковины со слабым недовольным хлопком. Но если Губан, наблюдая за ними, оставался спокоен, они без стеснения демонстрировали себя. Он понял, что между ними устанавливается некое безмолвное общение. Да и смотрели они на него совершенно иначе, чем на Фугу.

Губан настолько углубился в платонические отношения с моллюсками, что скоро стал с нетерпением ожидать каждого нового полуденного визита. Сначала он считал их своей собственностью, но со временем уже не мог точно сказать, кто кому принадлежит, а их безопасность стала его обязанностью. Он старался так устраиваться в воде, чтобы его тень ненароком не упала на них, испортив главное время дня. Фаворитов он менял часто, представляя, как они колышут мантиями, соперничая за его внимание. Он подолгу висел над уступом, трепеща плавниками, как самка, ворочая огромными глазами, чтобы не пропустить ни одного их движения. А они в ответ пульсировали всеми цветами радуги. Ему особенно нравилась темно-розовая особь. Сквозь плоть у нее проступали голубоватые вены, а многочисленные пятнистые глаза почти кокетливо сужались и расширялись. Это походило на разговор, и он с удовольствием проводил с ней (или с ним?) время. Этих рассуждений Губан побаивался. Моллюски, как и кораллы, были гермафродитами. Они могли спариваться сами с собой, но все же предпочитали найти партнера, иначе зачем бы им собираться такой большой группой? Губан понимал, что луна прибывает с каждой ночью, и вскоре наступила годовщина великой катастрофы, праздник секса. Моллюски наверняка примут в нем участие.

Губан смотрел, как мускульные ноги втягиваются в раковины после кормежки. И вдруг он ощутил шесть тонких теплых струек воды, коснувшихся его тела. Не то они его поддразнивали, не то попрощались с ним до завтра. Тело откликнулось неожиданным образом. Губан почувствовал сексуальное возбуждение – в нем было одновременно и желание альфа-самца, и готовность самки, изогнувшейся в истоме. Сам того не желая, он начал танцевать и порхать, как самка, перемежая движения рывками самца-господина. Опасливо взглянув вверх, он вздохнул с облегчением – Фугу рядом не было, иначе она обязательно подняла бы его на смех. Он посмотрел на другого моллюска, с раковиной темного синего цвета. Он раскрылся шире остальных – Губан увидел бледное мерцающее перламутровое сияние внутри его плоти – там покоилась жемчужина! Длинная неправильная бледно-серая жемчужина уютно устроилась внутри оранжево-белого моллюска. Солнце едва заметно передвинулось на небе, и моллюски снова выдохнули. Их филигранные линии и узоры стали ярче, а когда они начали закрывать створки, Губан увидел кое-что еще. Весь их уступ покрывали тонкие золотые нити, плетение становилось плотнее возле каждой раковины. Они светились, и теперь, когда он знал, куда и как смотреть, нити тянулись далеко, даже в тень, где собирались моллюски поменьше. Конусы по-прежнему оставались угольно-черными, но вокруг моллюсков росло золотое кружево.

Губан разволновался. Он понял, что сюда, к нему, собираются моллюски со всего океана. Их приносит течение, которого он не замечал раньше. Они дрейфовали по течению, плыли сквозь неизвестные им воды, стремились к вершинам на зов слабеньких химических сигналов его моллюсков. Вода заряжалась эротической энергией, и все они ждали луны. Похоже, многие выбрали его черные вершины местом проведения очередного фестиваля секса. Интересно, а он сможет присоединиться?

Губан мчался вверх, его сердце колотилось так, словно он спасался от преследования. Встреться ему сейчас оранжевый спинорог, он убежал бы, как самка. Жабры Губана открывались и закрывались так быстро, что испускали легкое жужжание. Фугу метнулась к своей любимой нише и приготовилась раздуться, приняв его за угрозу. Губан прилагал все силы, чтобы успокоиться. Фугу опасливо смотрела. Однако, кроме Губана, угрозы поблизости не замечалось. Она успокоилась и уже внимательнее осмотрела Губана.

– Я тебе скажу кое-что важное, – пробурчал Губан. – Это касается Нерестовой Луны, главная ночь вот-вот наступит. А кроме моих двустворчатых друзей, тут никого нет. Между прочим, они довольно своеобразно на меня действуют. Тебе стоило бы побеспокоиться и поискать партнера, а то с кем будешь спариваться?

Губан обратил внимание на тонкие золотые нити биссусного шелка[17], мелькающие перед его глазами. Нити трепетали у кончиков его плавников, он не мог посмотреть на себя со стороны и увидеть, действительно ли он приобрел золотую ауру, зато видел, как начинают покрываться золотом черные вершины конусов. Над их украшением работало множество моллюсков всех видов, обволакивая их своими эротическими чарами.

– А ну, стой! – скомандовала Фугу. – Что-то ты мне не нравишься! Хвостом машешь, как самка, а цвета пульсируют. Ты, случаем, не заболел? Или уже готов к спариванию? Не стоит. Тут все равно никого нет, а если кто и появится, это будет катастрофа!

– Да я тоже об этом думаю, – озадаченно ответил Губан.

В самом деле, не может же он спариваться с моллюсками. Это же каким извращенцем надо быть, чтобы до такого додуматься! Но голос… его голос изменился!

– Представь себе, я тоже чувствую Луну. И у меня проблема, но совсем не такая, как у тебя. Меня другое беспокоит. Эй, ты слушаешь? Твой голос меняется, твоя морда меняется – что происходит?

Губан забился в конвульсиях. Его плавники тряслись, а по телу пробегали теплые волны. Когда он заговорил, он уже знал, почему изменился его голос. Переход.

Фугу от растерянности надулась. Она видела перед собой невероятно красивую рыбу-гермафродита с мощной головой альфа-самца и изысканной женской мордой. Тело диковины украшала разноцветная чешуя, как это принято среди рыб тропических рифов.

– Не бойся, – протрубил Губан, и его голос завибрировал в воде, как музыка. Он успокоился и казался теперь огромным, мирным и свободным. – Я помогу тебе.

Мельчайшие кусочки всякого сора, которые Губан принял за омертвевшую икру, несло по течению к черным вершинам. Здесь они облепляли панцири гигантских моллюсков, а более крупные фрагменты дрейфовали в океане, пока не попадали в Море Тамаса. С каждым днем оно разрасталось, каждый прилив приносил новые мертвые остатки. Море Тамаса принимало все, оставаясь безвольным дрейфующим существом, этаким самостоятельным морем в океане. Море Тамаса вбирало в себя кусочки пластика, издававшие странные звуки, не знакомые морским обитателям; огромная масса мусора крошила крупные куски, что-то тонуло, что-то оставалось на поверхности. Вокруг ревел и грохотал океан, а в Море Тамаса царила тишина, его колышущееся одеяло гасило звуки. Омертвевшие кусочки кожи, какие-то обрывки и прочая неорганическая дрянь цеплялась друг за друга, образуя мертвые поля, где ничего не росло и не двигалось по своей воле.

Гугл вошел в это предательское скопление и удивился. Маршрут, который проложил для него старый кит, терялся где-то в этой трясине. Обломки неживых вещей не испугали Гугла. В своей прошлой жизни он много раз сталкивался с чем-то подобным, но если в его раннем мире вещи имели форму и располагались в порядке, то здесь царил хаос. Зато все это когда-то было сделано руками антропов.

Сначала Гугл поискал способ обойти это место, но, как и Эа со своими похитителями, вскоре обнаружил, что Море Тамаса сомкнулось вокруг него со всех сторон. До сих пор он волен был выбирать дорогу, а тут впору было запаниковать. Однако его тренированный людьми мозг быстро восстановил контроль над чувствами. Он вспомнил игрушки, поплавки, понтоны. Он понимал, что будет больно, но все же попытался использовать сонар. Но все, что он получил, кроме боли, – это беспорядочное скопление разнородных сигналов.

Однажды, еще до встречи с Полосатиком, он уже испытал страх, когда понял, что Базу ему не найти. Потом его пути пересеклись с путями кита, потом кит оставил его, и Гугл ощутил, как постепенно облезает с него защитная пленка любви, оставленная на прощание Полосатиком. С тех пор он привык к одиночеству и сейчас продолжал плыть сквозь пластиковые сугробы. Эти вещества он знал, они не пугали его, но вода здесь была чужая, и его ободранная кожа неприятно реагировала на случайные царапины от разных обломков. Может, он бы и впал в панику, но военная подготовка твердо удерживала его спокойствие.

Большие куски пластика терлись друг о друга с унылым звуком. Ветра не было. Гугл сосредоточился и поймал слабенький живой сигнал. Он огляделся, чтобы понять, откуда он исходит. Непростая задача. Вода густая и непрозрачная, среди обломков попадаются острые. Гугл очень не любил, когда что-то мешало ему выполнять поставленную задачу. Так. Допустим, это – рабочее место. Вспоминаем недавние действия, чтобы определить, где была допущена ошибка. Тогда удастся найти верный путь. Он попытался вспомнить, но в памяти осталась только тоска по киту, покинувшему его.

Ладно. Будем думать об этом. Он нашел кита потому, что тот здорово подражал шуму винтов корабля. Впрочем, Гугл мало что помнил об этом. Помнил, как он очнулся от очень глубокого сна и обнаружил, что получил способность говорить и понимать горбача, да и вообще все живое в океане. Тогда кит пел. А Гугл мог только дышать и слушать. В отряде боевых дельфинов он всегда был лучшим, и теперь навыки умственной дисциплины очень пригодились. В сознании навязчиво крутились какие-то образы… О! Теперь он понял.

Море Тамаса

Смерть и сети

Продолжай двигаться, продолжай двигаться

Гугл остановился. Вокруг качались в обрывках сетей сотни трупов. Множество гниющей рыбы всех размеров и видов. Морские птицы. Разлагающийся детеныш кита вместе с матерью.

Только военная выучка позволила Гуглу сохранить разум, когда он увидел под собой запутавшегося дельфина-афалину. Он, не раздумывая, спустился к своему сородичу. Нет, он его не знал, хотя самец оказался подходящего возраста и размера. Морду его пятнали полосатые шрамы, а глаза только-только начали затуманиваться, значит, он умер не так давно. Гугл смотрел. На Базе их тренировали с зеркалами, и на мгновение ему показалось, что он видит мертвым самого себя.

«Продолжай двигаться, продолжай двигаться!» – звучал в его голове голос Полосатика. Гуглу наконец стало страшно. Эта вода смертельно опасна. Он должен выбраться отсюда живым. Он еще раз посмотрел на свое мертвое подобие. Здесь когда-то прошли дельфины, значит, он найдет их.

Губан последовал за Фугу от вулканических конусов к близлежащей отмели, примечательной только своей унылостью. Здесь не было интересной кормовой рыбы или кораллов, мало водорослей, но болтливая Фугу тащила его за собой, размахивая плавниками.

На вершину отмели нанесло толстый слой песка, а на нем, словно странная пара глаз, располагались два круглых узора. Почти сразу Губан увидел и художников, сбросивших защитную окраску. Ими оказались два самца фугу. Каждый из них порхал над своим творением, придирчиво разглядывая его и бросая заинтересованные взгляды на самку вверху.

– Просто не могу решить, – проговорила Фугу неожиданно сладким тоном, совершенно не похожим на обычный голос, который она использовала в разговорах с Губаном. – Это такие замечательные картины! Но надо же выбрать одну. Эй, нечего пялиться так на мою спутницу, – крикнула она своим приятелям, растерянно наблюдавшим за Губаном. – В наши дни многие запутались в своей сексуальности. Это везде так.

Губан с трудом сдержал смех. Волны, которые поднимутся от его смеха, испортят рисунки. Фугу опустилась и принялась плавать над картинами, заигрывая с обоими самцами.

Губана переполняла жизнь. Он снова чувствовал весь океан, ощущал нарастающую заряженность воды сексуальной энергией, заново пропитывался благодарностью за всю красоту, затопившую его сердце, вспоминал о любви и обо всех своих любимых…

Его рецепторы налились энергией, по бокам пробегали судорожные подергивания. В глубине головы возникло мимолетное ощущение боли, тут же сменившееся бегучим покалыванием, а на коже тем временем проступали все новые линии и точки. Ему нравилось, как поднимаются его плавники, расправляясь, а потом опять успокаиваясь. Надо просто позволить происходить всему, что происходит.

Все три фугу смотрели на него снизу, готовые на всякий случай выбросить ядовитое облачко.

– Желаю вам удачно отнереститься, – сказал Губан своим новым прекрасным голосом. Наконец его сознание освободилось от борьбы прошлого и настоящего, и теперь он ощущал свободу, безбрежную, как океан. Это чувство подарили ему моллюски. Губан даже не задумывался, как именно и когда это случилось. Просто своей безупречной интуицией они чувствовали приближение Перехода, и каждый раз, когда Губан приближался к их гипнотически чувственной красоте, он еще немножко усиливал ее. Пульсация, боль, возбуждение – Губан чувствовал, что он последний в своем роде во всем океане, но глубоко в его теле формировалась новая сила. Он собирался нереститься вместе со всем океаном. И он сделает это, когда начнут нереститься моллюски. А потом течение унесет его, и он умрет в ладу с самим собой и со всем миром.

Губану очень понравилась эта возмутительная, красивая, развратная и одновременно возвышенная мысль. Он готов был отдать все – сперму, яйцеклетки или и то, и другое; он больше не ощущал себя ни самцом, ни самкой и в какой-то момент понял, что стал и тем, и другим. Эти странные воды вершин изменили его, и теперь у него уже не будет ни другой пары, ни альфа-самца, ни гарема. Только океан, зовущий к воссоединению с собой. Могучая сила сексуального влечения заставляла светиться каждую его чешуйку, напрягала каждую мышцу. Он знал, что за этим может последовать только конец. Что же, он готов. Но это еще не случилось. Снизу по воде распространилось хриплое стрекотание. Губан вспомнил о Фугу.

– Что? Все вместе? – взвизгнула Фугу с раздражением в голосе. – Разве так можно?

– Все можно. – Губан описывал над ними медленные круги, ему не хотелось нарушать брачные игры. Ему нравилось малейшим напряжением мысли изящно и мощно двигаться в пространстве. Он чувствовал тревожную энергию трех рыб, пытающихся привлечь его внимание. Сердце Губана раскрылось навстречу красоте и доброте, и он наконец посмотрел на рисунки внизу на песке.

Один из них поражал минимализмом и в то же время притягивал взгляд. Другой был намного сложнее, включал множество деталей и был обрамлен изящными углублениями. Оба художника украсили свои произведения крошечными кусочками кораллов и раковин. Оба прекрасно понимали, как следует усилить эффект для зрителя. Губаны поступали так же, когда хотели друг друга, чтобы продолжить жизнь. Теперь, когда его собственная жизнь подходила к концу, он любил ее как никогда. Раньше он не задумывался о том, что сильнейшее духовное, сексуальное желание, пробуждаемое океаном, знаменует смерть. И подумать только – он научился этому у святых моллюсков-гермафродитов. Теперь он любил даже спинорога.

Сверху на подводную гору пала длинная тень. Все три фугу сразу надулись. Крупный самец афалина, одинокий и молчаливый, смотрел на них почти от самой поверхности.

Губан инстинктивно прикрыл телом трех маленьких рыбок и песчаные картины. Сейчас он был самцом и потому агрессивно вздыбил плавники. Будь он самкой, конечно, предпочел бы бегство, но теперь у него не было желания защищаться или атаковать; все, чего он хотел, – это защитить священное брачное действо от посягательств. По воде прокатился неприятный пронзительный звук – все три фугу требовали, чтобы грязный хищник убирался прочь.

Дельфин с недоумением посмотрел вниз на источник звука, потом снова на губана. Губан смотрел на дельфина, гадая, собирается ли тот нападать. Однако поза пришельца выражала лишь недоумение. А потом он заговорил, вернее, запел.

– Мой народ! – громко пел он на древнем пелагеальском.

Мелководные обитатели рифов, такие как фугу, не знали этого языка, но Губану пришлось немало путешествовать по океанским просторам, и он знал это наречие. Если бы дельфин говорил на грубом диалекте афалин, Губан, наверное, принял бы это за угрозу, но теперь он начал бесстрашно подниматься к поверхности, выражая только мирные намерения. Дельфин был огромный и сильный, тело его покрывали ужасные раны, но он широко и простодушно раскрыл глаза при виде Губана. В его взгляде Губан прочел не только боль от ран, но и любопытство, свойственное молодым афалинам. Одного этого взгляда оказалось достаточно, чтобы Губан почувствовал к пришельцу расположение. Вот уж чего он за собой не замечал раньше! Совершенно новое переживание. Рыба и дельфин смотрели друг на друга, и каждый понимал энергетический потенциал другого.

– Мой народ? – произнес дельфин с вопросительной интонацией. – Продолжать путь, выжить?

В его щелчках Губан расслышал усталость. Похоже, дельфин просил о помощи, но Губан мог думать сейчас только о растущей луне, о зарождающемся в воде мерцании, о разлитом в сознании блаженстве.

– Связь. – Губан с трудом подобрал слово на старом океанском языке. – Мой народ… здесь, да. – Сказанного казалось явно недостаточно, но ему трудно думать сейчас о чем-то другом. Он хотел быть с моллюсками – и тут пришло воспоминание о трех самцах-афалинах, путешествовавших с печальной самкой, настолько удрученной, что она оставляла за собой скорбный след. Губан не мог объяснить, как давно это было, но указал в сторону родных вод афалин. Дельфин понял. Он защелкал, защебетал, зажужжал, заставлял воду вибрировать от звуков, а затем стремительно умчался.

Губан почувствовал прилив гордости, сопровождаемый избытком физических сил. Связь с дельфином. Связь с моллюсками, с фугу, с целым океаном, наполненным желанием, движением и риском, где каждый ищет кого-то своего, а вода собирает энергию всех ищущих.

– Мой народ! – прокричал Губан океану своим новым голосом. – Мой народ!

Снизу три фугу с удивлением смотрели на великолепную рыбу и не могли понять, почему она такая грустная.

29

Игры кланов

Гибель косяка сарпы выявила в стае серьезные проблемы с привилегиями. Все знали, что Первая жена явно злоупотребляла своими правами, но ведь и охрана, и командиры кланов не ограничивались положенной им порцией. Некоторые с недоверием хихикали и рвались своими глазами повидать рощу мертвых водорослей. Но стоило им посмотреть на груды разлагающихся плетей на дне, еще недавно живых и высоких, недоверчивые пришли в ярость. Червяки сбивались в красные комки, оставлявшие на дне пятна желтой грязи, а потом распадались на тысячи крошечных нитей.

Те, кто больше других нуждался в сарпе, ныряли, тыкались носами в слизистые кучи, но только вздымали волны вонючей мути, в итоге еще больше загрязняя воду. Наверное, где-нибудь на просторах бродят большие стаи сарпы, но эта была своя, жила себе в роще и в любой момент готова была удовлетворить потребности афалин. Никто из них не подумал, что роща нуждается в уходе, что поголовье сарпы требует тщательного контроля. А теперь все рухнуло, и ничего нельзя исправить. Естественно, народ нервничал. То и дело вспыхивали драки по поводу и без повода, многие носили на себе следы укусов, чуть что – в ход шли удары головами. Малышей нещадно лупили за малейшую провинность, а в слабом сознании стаи то и дело мелькали мысли о том, что на охоте теперь придется обходиться без успокаивающего воздействия сарпы.

В течение первого же дня эффект от употребления сарпы полностью улетучился. Взбудораженные, нервные афалины снова обрели повышенную чувствительность к океанским звукам, и хотя океанские демоны молчали, стая реагировала на акустические атаки, то и дело приносимые водой. Чтобы закрыться от неприятных сигналов, они болтали в несколько раз громче обычного, пытаясь притупить страх от посторонних звуков. Наконец все подняли невероятный шум, загудели и зачирикали, сплетничая, обвиняя друг друга, натужно смеясь и жалуясь.

Укрывшись в Первом гареме, гомонившем не меньше остальной стаи, Эа старалась вести себя как все. Обычное правило, согласно которому женщины должны молчать, чтобы охрана слышала все происходящее в гареме, умерло вместе с рощей сарпы. Эа свистела и жужжала, как заправская самка афалин, и в то же время у нее оставалось ощущение, что она наблюдает за происходящим откуда-то со стороны. Примерно так же она чувствовала себя, когда ее впервые взял владыка Ку, только теперь она не теряла сознания. Часть ее все еще пребывала в роще водорослей, размышляя над голосом в собственной голове, велевшим ей подняться и не есть рыбу. Голос, скорее, был ее собственным, хотя поначалу ей показалось, что это голос матери.

Она помнила, как Деви ела рыбу и как страдала от мучительной боли, потом Эа видела ужас в ее глазах, но она уже освоила навыки беззвучного общения, как на охоте. Обычно самки афалин не испытывали особой привязанности друг к другу, тем не менее Эа чувствовала к Деви расположение. Пожалуй, теперь она могла говорить с первой женой обо всем.

Меж тем стая продолжала свистеть и улюлюкать, доводя себя до истерического возбуждения. На фоне беспорядочной болтовни молодые самцы затянули свое «Турси-опс!». Постепенно к ним присоединились и жены, но Эа не могла заставить себя принять участие в общем хоре. Наоборот, улучив момент самого громкого звучания всеобщего клича, она вплела свой голос в бестолковое пение, только пела она «Лонги!», да еще на том языке, которым давно не пользовалась.

«Лонги…» Этот звук сопровождал их легкие серебристые тела, когда они вылетали из воды в хрустальной россыпи брызг. «Лонги…» – прекрасное слово, недоступное здешней толпе.

Эа назвала имя своего племени и ощутила в своей крови отзвук, с которым слово кануло в океан. На мгновение ей почудилось, что вокруг бирюзовая прозрачность старой родной воды, что она плывет в прохладном переплетении добрых течений. Столько знаний и красоты хранил в себе риф с огромными коралловыми гротами и площадками, а вокруг звучало мелодичное пение мирного красивого народа, народа, который она, Эа, грубо обидела и осквернила своим поведением…

«Нет, Эа, – говорил ей спокойный голос матери, – тебя по-прежнему любят, твой дух всегда чист, и ты можешь это ощутить. Никогда не будь одинокой, дочь моя, ты всегда найдешь меня…»

«Где?» Эа почувствовала боль в сердце. Ее матери не было рядом, она умерла в мутном кровавом облаке. Это все только воображение!

«ТУРСИ-ОПС! ТУРСИ-ОПС!!!» – совсем уж оглушительно взвыла стая и двинулась в путь. Наконец настало время боев за самые разные почетные места.

Мужские кланы собрались сразу за Краем, подняв невообразимый шум: так они демонстрировали собственную силу океанским демонам и любым акулам, случись им оказаться поблизости. Они свистели и жужжали, прыгали и обрушивались в воду; каждый клан хвастался перед всеми силой и агрессией. За каждым кланом следовали претенденты-самцы, которым предстояло сразиться за новую иерархию в стае. Бои будут проходить на просторах, а когда все места окажутся разыграны, кланы вернутся в родные воды уже с новыми предводителями. Но сначала надо обязательно выйти из лагуны на простор, бросить вызов таящимся там опасностям, показать, что кланы не только готовы оспаривать друг у друга почести и начальственные места, но помнят и о безопасности всей стаи.

Гаремы тоже стремились вперед, понимая, что их судьбы зависят от исхода игр. В рядах Первого клана вовсю кудахтал и размахивал плавниками Чит. Деви вскрикнула, увидев наконец своего сына среди великих самцов. Звук его высокого, как у детеныша, голоса она легко выделяла среди громкого шума.

Воины начали угрожающе хлопать друг на друга челюстями. Здесь, за Краем, гуляли тяжелые волны, сбивавшие соперников, когда они пытались вставать на дыбы, чтобы показать свои огромные размеры. И вот наконец они сошлись. Зрители выплыли за границу и расположились кругом, крича от волнения. Началась толкотня. Эа доставалось больше других, но и она не упускала возможности стукнуть какого-нибудь бесцеремонного зрителя хвостом по морде, чтобы не напирал. Она стала частью толпы, с азартом следя за происходящим. Разумеется, ее, как и многих других, интересовала прежде всего судьба Первого клана. Все знали, что владыка Ку хотел пощадить Деви. Если его Первый клан победит…

В клане, вышедшем против Первого, Эа заметила своих бывших похитителей. Мгновенно волна ярости заставила ее закричать, требуя, чтобы Первый клан смёл, уничтожил, протаранил ненавистных соперников. Она ненавидела себя за то, что поддалась эмоциям толпы, но ничего не могла с собой поделать, и вместе с Деви, все еще верной своему господину, вопила, требуя победы Первого клана. Когда Чит удачно врезался головой в кого-то из бойцов, Эа обрадовалась от всего сердца.

В горячке боя кланы все дальше выходили за Край. Зрителям вмешиваться категорически запрещалось, и Деви отчаянно металась, пытаясь разглядеть своего сына. Сражающиеся ныряли и снова поднимались на поверхность, а вода полнилась взрывами яростного жужжания и пульсировала всплесками боли. Зрители подбадривали фаворитов или кричали, протестуя, но это все, что они могли сделать. Эа, Деви и Первый гарем отошли еще дальше от прочих, поскольку битва между Первым и Вторым кланами – на сцене оставались теперь только они – выглядела равной и совсем не потеряла в ожесточенности по сравнению с первыми минутами. Они продолжали отодвигаться все дальше в просторы, пока это не начало представлять опасность для зевак. Охрана оттеснила их обратно в более безопасную воду.

Услышав вскрик сына, Деви бросилась вперед, но ее не пустили. Сонар запускать бесполезно, в такой каше он ничем не поможет. Масса тел сплеталась, извивалась, распадалась и вновь смыкалась, то вырываясь на поверхность, то опять надолго исчезая в глубине, так что зрители пугались, не погибли ли бойцы. Такой ожесточенной схватки стая еще не видела. А потом вдалеке поднялся торжествующий строй спинных плавников. Первый гарем напрягся, они выискивали глазами высокий изогнутый плавник владыки Ку. Но его не было. Клан, возглавляемый владыкой Сплитом, возвращался, громко свистя о победе, и после потрясенной паузы стая афалин взорвалась приветственными воплями.

– Да здравствует Первый!

Позади плыли побежденные воины объединенного клана. Деви сновала взад и вперед в поисках своего господина Ку и Чита и никак не могла их отыскать. Охрана ничего не говорила, только с каждым разом все грубее возвращала ее внутрь оцепления, пока она наконец не смирилась и не вернулась на место, надеясь выяснить подробности у воинов Первого клана.

– Где мой господин? Где мой сын? – Деви визжала прямо в морду Сплиту, но он не соизволил ей ответить. Вместо этого новый предводитель повернулся к стае.

– Во время наших благородных игр случились две трагедии, – ровно отщелкал он. – Один боец был стар и немощен, другой – молод и неопытен. Мы оплакиваем их и живем дальше, став сильнее и смелее. Да будет расти и множиться племя афалин! Турси-опс!

Через мгновение ближайшие к нему охранники, а потом и все остальные кланы поняли и начали скандировать: «РАСТИ И МНОЖЬСЯ! ТУРСИ-ОПС!»

Первый гарем в оцепенении столпился вокруг Деви, когда Сплит резко прожужжал приказ. После короткого колебания самцы клана начали сбивать самок в одну большую группу. Протестующих били хвостами и даже кусали, заставляя двигаться. Эа, Деви и остальных жен Первого гарема быстро вытеснили из их бухточки и заставили смешаться с остальными самками. Деви ничего не замечала, настолько ее потрясла весть о кончине владыки Ку и Чита.

– Мне нужен отдых, – продолжал меж тем владыка Сплит. – А после я составлю новый гарем. – Он схватил Эа за спинной плавник и сильно дернул. Плавник слегка надорвался, и боль ослепила Эа. Она вскрикнула и тут же получила удар хвостом. – Молчать! – рявкнул Сплит. – Хорошие жены останутся, а другие, всякие возмутители спокойствия и те, кто посягает на власть, – он грозно взглянул на Деви, – тех отправят на Край. Давно пора было это сделать. Туда им и дорога!

В итоге всех самок загнали в бухту Первого гарема. Естественно, там царила теснота. Раз старый порядок рухнул, наиболее честолюбивые самки бросились занимать лучшие места. Чувствуя полную безнаказанность, они не упускали случая куснуть или оскорбить Деви, проплывая мимо. Прежние товарки по гарему пытались защитить ее, а Эа отправилась на самый край лагуны подлечить раненый плавник. Лонги знали способы залечивать такие раны, но сейчас разум Эа отвлекал шум прибоя и страх перед тем, что с ними может случиться. Если она сбежит, Сплит вернет ее и жестоко накажет. Если бы у нее хватило сил добраться до Моря Тамаса, она бы умерла там, но ее останавливал страх перед океанскими просторами. Она не представляла, как сможет выжить в одиночестве. Эа чувствовала себя намного старше той самки, которая некогда покинула прекрасную стаю Лонги. Той Эа больше не существовало. Боль в плавнике с очевидностью напоминала об этом. Рядом оказалась жена из другого гарема. Она показала свой залеченный плавник с такой же раной.

– Это его обычный прием, – прощелкала она Эа. – Глубоко он не кусает, чтобы мы могли охотиться, просто напоминает, кто есть кто.

– Он не заслуживает никакой самки, – угрюмо отозвалась Эа. – Ни один самец моего народа никогда не причинит вреда самке, детенышу или просто другому дельфину племени. – При воспоминании о своем народе боль снова пронзила ее сердце. Жена со шрамом оставалась рядом с ней.

– Расскажи о ваших людях, – неожиданно попросила она. – Они придут мстить нам? Ведь у нас нет больше сарпы…

– Зачем вам сарпа?! – Эа не смогла сдержать раздражение, и самка испуганно отпрянула. Гнев и страх владели Эа. Она чувствовала, как быстро бьется ее сердце, как волнение стягивает кожу вокруг глаз. Другие самки услышали слово «сарпа» и начали повторять его на все лады. В их щелчках слышалась нарастающая паника. Эа отыскала глазами Деви, но та смотрела куда-то вдаль. Она ждала сына.

– Эй, вы, стойте! – громко крикнула Эа самкам. – Этот новый клан плохой. Вы что, хотите, чтобы они пришли и начали помыкать нами? – Она оглядела лежащих на поверхности самок, из их дыхал вырывались беспорядочные брызги. Конечно, они не чувствовали в себе сил к сопротивлению. У них не было никаких способностей. Они могли только покорно ожидать окончания охоты, довольствоваться тем, что дадут, и выполнять приказы владыки. Они били своих детенышей, чтобы заставить их замолчать. Они были подозрительны, мстительны и ревнивы.

– Ладно. О моем народе потом. Лучше расскажи мне, – щелкнула Эа, – как ты попала в это место, которое когда-то было родными водами моего народа. Как это случилось? Почему вы были так жестоки с нами? Только потому, что мы Лонги?

Самки удивленно загудели. Гаремы перемешались, они не могли прежде посовещаться. Потихоньку они все же разговорились.

Нет, они не помнили никакой особой жестокости, помнили только, что долго шли сюда. Из своих родных мест их прогнала черная грязь, как будто демоны нагадили в воду, и домашняя вода стала непригодной для жизни. Пришлось уходить. На тот момент стая была гораздо больше, но в пути многие погибли…

– А при чем здесь мой народ? – жестко спросила Эа. – Ведь это вы выгнали нас из нашего дома, прекрасного, чистого дома! А потом сделали его грязным. Я знаю историю.

К ним подплывали пожилые самки. Они старались не шуметь, но при последних словах Эа взволновались.

– Здесь было очень хорошо. Но ваш народ не хотел пускать нас. Мы долго скитались и страдали, нам некуда было податься…

– И тогда вы заставили скитаться и страдать нас? – горько бросила им Эа.

– Не мы, – сказала одна из старших самок, – так сделали самцы. Мы могли бы жить с вами…

– Нет, вы считали, что ваш народ выше нас! – Эа возмущенно провернулась в воде. – Вы думали, что афалины выше прядильщиков!

– А ты считаешь своих Лонги выше афалин! Так, что ли?

– Акулам все равно, кого забирать первыми, – сказала другая пожилая самка. – Незачем стараться опередить других.

Потом жены из разных гаремов все же рассказали Эа о том, как пришли сюда, о трудностях перехода, о нападениях акул, о том, как доблестные самцы афалин отгоняли акул и даже убивали некоторых, – разве Лонги могли бы это сделать? Так создавалась охрана. Да, самцы жестоки, но они защищают всю стаю.

Эа слушала. Ее народ способен на многое, но она никогда не слышала, чтобы кому-нибудь из них довелось убить акулу. Все, чем они гордились, это прясть нити танца и жить в мире.

А самки афалин рассказывали дальше. Они не хотели покидать свою родную воду, которая, конечно, была лучше этой, но черная грязь убила всю рыбу, вот тогда самцы и разделили их на гаремы, чтобы легче было защищать – ты напрасно смеешься, – это их и спасло…

– В моем племени, – объяснила Эа, – самки сами выбирают себе партнеров. Нет никаких других правил, кроме доброты… и вращений.

О! Вращения! Они все хотели знать об этом. Это же как раз то, что она отказалась делать для владыки Ку? А в чем секрет? Она должна сказать им, пока есть возможность поговорить свободно. Почему ее народ кружится?

«Чтобы услышать музыку океана», – пришел из ниоткуда голос матери, и Эа повторила ее слова так, словно услышала их впервые. Музыка океана.

– Она внутри у всех нас. Мы кружимся, чтобы услышать ее, чтобы соединиться с океаном.

Ее не поняли. Жены никогда не слышали никакой музыки. Может быть, если бы им давали побольше сарпы…

Эа чувствовала их растерянность и нарастающую панику, а вода скрипела под ветром, волны плескались и толкали большие тела.

«Музыка океана всегда с нами, – говорил голос матери то ли прямо в ее голове, то ли в сердце. – В этом все дельфины одинаковы. Океан ждет нас. Мы часть океана, океан – часть нас».

Эа услышала Деви, та едва сдерживала рыдания и пыталась скорбеть молча. Эа подплыла к бывшей Первой жене. Самки испуганно дышали вокруг. Ветер доносил слабый шум охраны из другой бухты, плач телят. И никакой другой музыки. Только гулкие удары сердца Деви…

По словам Эа, шипение водорослей – это музыка, она успокаивает. Биение крови в жилах, когда мы ныряем, это тоже музыка. Прибой во время прилива. Крики демонов. Все это и есть музыка океана. Все, все, что звучит в этом мире. Наконец-то сама Эа поняла, что это такое. А она, дура, пыталась не пускать это в себя!

– Вот! Мой народ вращается, чтобы избавиться от боли. Наши вращения – это наша сарпа!

Они все равно не понимали. А затем откуда-то издалека донесся высокий, слабый детский голос. Знакомый голос. Деви сорвалась с места и бросилась туда, самки кинулись за ней. Самцы приплыли быстрее и уже успели построиться в оборонительные порядки. Но и они были поражены фантастическим зрелищем.

Со стороны океанских просторов медленно плыл владыка Ку. Голова его была неестественно низко опущена в воду. Рядом с ним совершенно обычным образом плыл Чит. Он радостно свистнул матери, и Деви ответила, но застава нового Первого клана не позволила ей броситься навстречу мужу и сыну. Афалины молча ждали. Их хвосты медленно, слаженно покачивались.

Только когда нежданные гости приблизились, тайна прояснилась. Тело едва живого свергнутого вождя нес незнакомый дельфин примерно так, как матери носят своих новорожденных малышей. Он подплыл уже совсем близко, и теперь все могли разглядеть страшные раны у него на спине. Похоже, они не мешали ему нести тело владыки Ку. Кое-где кожа дельфина успела зажить, стала блестящей и серебристой, но в других местах остались багрово-красные, а иногда черные рубцы, делавшие его похожим на тигровую акулу. И плыл этот дельфин так же бесстрашно, как плыла бы акула.

30

Чужак

Гугл никогда не видел и даже не слышал, чтобы столько дельфинов собирались в одном месте. Их крики и свист наполнили воздух и воду. Раненый владыка Ку соскользнул со спины своего спасителя и поплыл вперед. Гугл видел, как его сын – он чувствовал эту связь между Ку и Читом – мчался рядом с ним, опустив плавники, словно все еще ожидая нападения. Гугл не спеша последовал за ними. Сквозь болтовню и крики дельфинов он слышал дальний хрип и скрежет кораблей. Может быть, База теперь недалеко? Ну, наверное, не совсем База; во всяком случае, не та База, к которой он стремился.

Гугл услышал голоса самок и удивился. Самки были редкостью в его мире, ему приходилось работать только с самцами. А тут их было не сосчитать! Они толпой бросились вперед и окружили старого самца. «Владыка Ку! Владыка Ку!» – щебетали они с нежностью, лаская и приветствуя предводителя. Гугл с изумлением понял, что знает этот язык – он мало отличался от грубого диалекта Базы, – и по этой причине он чувствовал себя почти счастливым. Вода наполнялась сплошным шорохом блестящих спин. Можно было сказать, что Гугл нашел и своих сородичей, и Базу. Он хотел приветствовать их, но не тут-то было!

Сразу несколько крупных самцов выдвинулись вперед, преграждая дорогу. На некоторых мордах Гугл заметил следы от ударов, и почти все носили на себе шрамы давних и недавних боев. Их что, тоже обучали сражаться? Или это борьба за господство в стае приняла такой ожесточенный характер? Гугл огляделся и не увидел никаких признаков Базы: ни бассейнов, ни мостков, ни понтонов. Только далекий скрежет кораблей и никаких следов антропов. Гугл встал на хвост, высоко высунувшись из воды, чтобы лучше видеть.

По рядам афалин пронесся удивленный гул. Гуглу это не понравилось, но он понял, что дельфины удивлены. Трюк был простой. Он освоил его еще в молодости и с удовольствием исполнял до тех пор, пока не сообразил: тех, у кого это хорошо получалось, кто с удовольствием проделывал еще и не такие простые штуки, куда-то уводили и больше их никто не видел. Гугл не хотел расставаться с Базой и со своим наставником, поэтому перестал исполнять этот фокус. Разве что когда надо было оглядеться… То, что он увидел, его сильно удивило. Сотни и сотни афалин теснились в большой грязной лагуне с пляжем, заваленным всяким мусором. Не иначе как антропы должны быть где-то поблизости. Он принял нормальное положение и оказался в окружении самцов, покрытых шрамами.

– Где ваши бассейны? – спросил он, с трудом переходя с древнепелагеальского на язык афалин. Ему даже стало не по себе, как будто у него появилось второе «я». Он еще раздумывал, не задать ли тот же вопрос на древнем языке, но ему уже отвечали, причем сразу многие. Из-за разноголосицы он сначала не понял ответа.

Множество дельфинов одновременно кричали на него, и впервые за долгое время Гугл вспомнил об уколе в основание плавника, после которого пропадало пугающее чувство растерянности.

Мысль об уколе заставила его нейроны пульсировать в предвкушении, а тело налилось жаром. В ответ на это самцы немедленно опустили плавники и выгнули спины. Гугл огляделся, пытаясь понять, что заставило их насторожиться. Он видел, что сердца их бьются чаще, а взгляды стали угрюмыми, но не понял причины. Возможно, им приходилось выполнять еще более сложные миссии, чем ему, а иначе откуда бы взяться таким повреждениям? Он припомнил, как его коллеги после особенно трудных миссий впадали в глубокую депрессию и на время становились злобными без видимых причин. Это нормально. Надо просто сделать укол. Он вытянул левый грудной плавник, чтобы показать им следы от сотен уколов.

Этот жест пробудил мышечную память и удвоил желание получить укол. Он не думал о наркотиках, когда был с Полосатиком, но сейчас ощущение страха и напряжения сотен дельфинов было новым и очень тревожным. «Продолжать движение…» Пока он двигался, пока у него была миссия, он спокойно преодолевал ужас незнакомого океана, но эти дельфины несли в себе какую-то новую угрозу. Он вспомнил дельфина-самца, запутавшегося в сетях и утонувшего в Море Тамаса. Это осталось далеко позади, но Гугл помнил мертвых.

– Что ты хочешь получить? – К Гуглу подплыл Сплит и поднял свой разорванный и плохо залеченный грудной плавник. – У тебя тоже проблемы с плавником? Ты оказал нам благородную услугу, брат.

Гугл не понял. Он всегда готов был помочь коллегам на Базе, хотя раненых обычно забирали и никогда не возвращали. Его мозг работал почти на пределе, пытаясь осознать, как это: столько коллег, да еще самки, а спальных бассейнов нет… Зато есть общий язык.

– Объясни! – отчаянно зажужжал Гугл. – Где База?

– Объяснить? – Сплит с трудом повторил незнакомый щелчок.

– Мой народ! Это же База? – Гугл едва сдерживал разочарование из-за того, что не смог объяснить, что такое База. Он попробовал зайти с другой стороны. – Бассейны? Понтоны? Мостки? Решетка открывается, идти на Работу. – Да, вот тут была Работа посложнее, чем любая, которую ему приходилось выполнять. Смысл не появлялся. Он осознал, что в тревоге крутится в воде, а крупный самец с разорванным плавником внимательно наблюдает за ним.

– Ты имеешь в виду домашнюю воду? Ту, где живут твои родичи?

– Домашняя вода. – Гугл добавил этот щелчок в свой лексикон. – Да. Домашняя вода.

– Ты будешь жить здесь, – сказал ему Сплит. – Ты афалина, и я теперь твой предводитель.

– Предводитель? – повторил Гугл, стараясь запомнить. – Домашняя вода. Здесь. – По дороге сюда он кое-что усвоил из щелчков Чита. Парень не отходил от него, пока он нес его раненого отца. Но этот молодой самец говорил как-то иначе. – Ты будешь лечить того, старого?

Сплит разразился резким кудахтаньем, как и многие самцы.

– Да, конечно. Буду.

– Я пойду с тобой туда, где лечат, – сказал Гугл. – Мне нужен укол… – И он снова поднял плавник. В теле и в уме он чувствовал огромное напряжение и не понимал, то ли это от множества дельфинов, то ли просто мозг перевозбудился. – Я должен получить… ну, то, что снимает боль.

– Не получится, – усмехнулся Сплит. – Вся наша сарпа пропала, если ты это имеешь в виду. А виноват как раз тот, кого ты притащил. Лучше бы оставил его там, где нашел.

– Сарпа. – Теперь у Гугла появился еще один щелчок для обозначения того, что снимает боль. – Мне нужна сарпа. – И он снова поднял плавник.

Те, кто находился поближе и слышал разговор, рассмеялись. Напряжение спало.

– Странный у тебя подход к этому, – сказал Сплит, мысленно сравнивая размер, вес и физическую форму Гугла с собой. – Может, тебе и дадут мотыля, когда мы узнаем тебя получше.

Теперь настала очередь Гугла смеяться, и он удачно скопировал смех других, чтобы они поняли: ему весело.

– Где антропы? – Неплохо, конечно, повидаться с коллегами-дельфинами, но сейчас ему нужен был укол, или сарпа, как они здесь это называли. На мгновение он вспомнил молодое лицо своего куратора, и его сердце сжалось. – Где их найти?

– Он хочет знать, где найти антропов! – громко повторил Сплит, и через несколько секунд сотни дельфинов принялись хрипло гоготать.

– Антропы! – повторяли они и вдруг стали насмешливо скандировать: – Антропы!

Гугл почувствовал, как в нем зарождается гнев. На Базе агрессия наказывалась изоляцией, но здесь и сейчас толпа явно издевалась… над ним? Над антропами? Сердце Гугла вошло в боевой режим. Он уже понял, что этой стае насилие доставляет удовольствие. Надо бы успокоиться, но пока он не мог… или не хотел?

– МОЛЧАТЬ! – прожужжал он Сплиту, однако замолчала вся стая. Но замолчала враждебно.

Сплит оставался невозмутимым и собранным.

– У нас тут редко бывают чужаки, – отстраненно прощелкал он. – А когда они все-таки появляются, то, как правило, не приказывают вожаку стаи!

Гугл видел, что самцы подобрались и готовы к драке. Ему приходилось видеть драки на Базе, всегда между теми, кто требовал к себе большего уважения. Если дело быстро не решалось, антропы забирали бойца поменьше, и больше он уже не возвращался. Гугл обычно сторонился скандалов, ему было неинтересно побеждать своих коллег. Интересно работать с антропами, а драться… Пока у него были инъекции, его не интересовало, кого накормят первым и кто претендует на лидерство. Сплит явно метил в лидеры. Он отчаянно нуждался в уважении, хотел, чтобы его боялись. Гугл вспомнил кое-какие приемы боя, которым его обучали антропы, и продолжал сохранять спокойную позу, в которой не было ни малейшего признака покорности. Надо устранить угрозу.

– Ты вожак.

– Да! Я владыка Сплит, вожак стаи! – Сплит развернулся к стае и принял гордую позу. Стая покорно зажужжала и защелкала:

– Владыка Сплит, вожак стаи! Владыка Сплит, вожак стаи.

Напряжение опять ослабло. Сплит разглядывал его.

– Знаешь, что я тебе скажу, чужак? Ты много себе позволяешь. Что с тобой случилось? Твои раны… Это демоны?

Гугл не знал, что ответить. Он вспомнил лицо своего молодого наставника и то, как он избегал встречаться взглядом с Гуглом тогда, в последний день. И еще вес новой обвязки. Воспоминание было таким болезненным, что он вскрикнул, но тут же замолчал.

– Расскажи, кто это с тобой сделал? Ты тоже участвовал в играх кланов?

– Игры… кланы… – Гугл слышал, как Чит и Ку переговаривались об этом в дороге.

– В играх участвуют воины. Ты воин? С кем ты сражался? – допытывался Сплит.

Гугл понял, но не спешил отвечать. Здесь не было ни его коллег-дельфинов, ни антропов. А потом он подумал о своем путешествии.

– Я сражался со страхом, – ответил он наконец.

– И ты выиграл. – Сплит знал, что многие смотрят на впечатляющие раны незнакомца. О его собственной ране давным-давно знала вся стая. Новичок выглядел моложе и крупнее Сплита. Он не проявлял агрессивных намерений, но был сильным. Он представлял очень большую угрозу.

А Гугл вовсе не думал об опасениях Сплита, он вовсю глазел на соплеменников, особенно на самок. Их здесь было столько, что одно только их количество уже возбуждало его, и тело предательски не позволяло скрыть возбуждение. С ним такое случалось всего несколько раз, и он связывал это с отсутствием наркотиков. Они ведь подавляли и половое влечение, только Гугл этого не знал. Афалины, из тех, что плавали поближе, конечно, заметили возбуждение чужака. Однако никто даже не улыбнулся. Они видели серьезную демонстрацию угрозы и теперь ждали, что предпримет Сплит.

Опытный Сплит ничем не выдал тревоги. Сексуальное превосходство одного самца над другим – обычное дело для иерархии афалин, но странным казалось то, что пришелец вел себя совершенно спокойно и смотрел вовсе не угрожающе. Сплит лихорадочно размышлял.

– Знаешь, незнакомец, у тебя будет самка, можешь даже гарем себе завести. Но почему ты спрашивал об антропах? Они приходят иногда, когда демоны начинают рычать. Дают нам рыбу, потому что мы тогда не можем охотиться.

Демоны! Гугл помнил, о них говорил кит. Он довольно искусно изобразил скрежет корабельного двигателя. Здесь, в родной воде афалин, звук получился грубым и пугающим и заставил дельфинов вздрогнуть. А Гугл всего лишь пытался связать для себя то, что говорил Сплит, и то, что говорил горбач. Демоны… База… Не получалось. Гугл разозлился.

Сплит наблюдал, как Гугл пытается разобраться в незнакомых терминах. Он решил пойти на хитрость.

– Так это демоны причинили тебе такие раны, не так ли, странник? Расскажи нам, как это случилось. Я дам тебе самку. Она излечит твою боль.

Вода. Горящая вода. Гугл не мог объяснить, как может гореть океан, как плавятся ремни обвязки прямо у него на теле, как горящий пластик въедается в плоть. Он помнил только боль и то, как он рвался из обвязки и никак не мог вырваться. А еще он помнил взорванный корабль…

Гугл разволновался. Он хватал пастью воздух и не заметил, как оказался в окружении крупных сильных самцов, придвинувшихся вплотную. Наверное, они решили, что он готовится напасть на владыку Сплита. Это были сплошь воины, но ему ничего не стоило прорвать их окружение, он тренировался. Только он не хотел с ними связываться. Гугл расслабился, чтобы они перестали давить на его обгорелую кожу. Этот их вожак Сплит сказал, что даст ему самку, чтобы излечить боль, – Гугл очень этого хотел. Надо попытаться объяснить им…

– В моей стае… в моей боевой стае… мы работали для антропов. Как ты.

Самцы расхохотались, их смех звучал для Гугла отвратительно. Но он все же попытался продолжить.

– Нас кормили каждый день и давали такое… чтобы я заснул. – Он повернул левый грудной плавник, как всегда делал, подставляя его под укол. – О! Мне давали сарпу! Чтобы не было боли.

– Сарпа! – взревела толпа, услышав знакомое слово и вспомнив об утраченном удовольствии. – Демоны!

– Нет, не демоны! – Гугл раздраженно зажужжал. – Там у антропов и у дельфинов была общая стая. Антропы и афалины вместе!

Сплит поморщился. Ему было достаточно.

– Послушай меня, незнакомец. Я думаю, тебя выгнали из воинов, потому что ты болен. Афалины и антропы не могут быть вместе! Когда демоны делают нас такими больными, что мы не можем охотиться, тогда да, приходят антропы, потому что они тоже ненавидят демонов. Ты силен, это видно, я бы мог подыскать тебе место в моей гвардии… Разумеется, если ты будешь подчиняться приказам, моим приказам, и говорить правду. Понимаешь?

Нет, Гугл его не понимал. Антропы, демоны, шум воды, раненый старик со своим сыном, их бросили совсем недалеко от стаи…

– Почему вы бросили умирать старика? Того, которого зовут Ку?

Пришла пора Сплиту утвердить свое лидерство.

– Все слышали? Незнакомец спрашивает: почему владыку Ку оставили умирать? Потому что в играх воинов всегда так: старый, больной и слабый лидер, который вовремя не хочет уступить свое место, не сможет защищать стаю! Безопасность стаи только в силе!

– ТУРСИ-ОПС! – подхватила стая. – ТУРСИ-ОПС!

– Понял? – спросил Сплит у Гугла.

– Сила – это безопасность. – Гугл сообразил, что Сплиту нравится говорить о силе. Он ведь имеет в виду собственную силу. – Турси-опс! – не очень уверенно щелкнул он.

Однако Сплиту этого хватило. Он обрадованно дал знак воинам отойти от Гугла.

– Ты сильный и быстро учишься, – щелкнул он. – Тебе не составит труда завоевать себе место здесь. А чтобы до тебя лучше дошло, я покажу тебе награду за твою верность. Будешь служить мне, и все у тебя получится.

Гугл лихорадочно пытался понять, во что верит эта стая. О какой верности говорит Сплит? Он почти вспомнил слова Полосатика, но тут услышал женские голоса. Энергия воды сразу изменилась. Мысли о демонах и антропах вылетели у него из головы, когда он увидел перед собой большую толпу самок. А перед их строем плыла еще одна, совсем другая, намного меньше ростом, и ее глаза, обрамленные черными линиями, в упор смотрели на него.

Перед отбором в Первый гарем самок собрали вместе, но пока не распределили. Все хотели посмотреть на израненного молодого незнакомца, который спас владыку Ку и Чита. На долю отца с сыном досталось множество ударов, и только благодаря тому, что они защищали друг друга, им удалось выжить. Бесстрашная и разгневанная исходом игр Деви держала их обоих в бухточке Первого гарема.

Жены боялись ее даже больше, чем Сплита, они заботились о своем бывшем господине. Чит подплыл к Эа, поглядывая на своего спасителя. Живучей реморе у него на брюхе тоже пришлось худо. Она осталась с одним глазом, зато в нем еще теплилась жизнь…

– Когда мы убедимся в твоей верности, – объявил Сплит, – ты сможешь набрать себе гарем. Будешь владеть ими. Сначала их у тебя будет, допустим, шесть.

– Владеть? Как это? – Гугл не мог оторвать глаз от Эа.

– Очень просто. Кроме тебя, никто больше не сможет ими пользоваться. А ты можешь давать их взаймы или брать у кого-нибудь в обмен.

– Пользоваться? Ими? – На протяжении всей жизни Гуглу приходилось пользоваться только игрушками и инструментами. Но это же не игрушки!

– Старайся не повредить их. Хотя иногда бывает, ничего не поделаешь.

Эта. Гугл направился прямо к Эa.

– Я никогда не сделаю тебе больно.

Они посмотрели друг на друга, и как только их жизненные энергии встретились, Гугл ощутил такой прилив сил, как будто он только что получил укол в плавник. Бурлящая энергия зародилась у него в сердце и растеклась оттуда по всему телу. Впервые в жизни Эа почувствовала примерно то же самое. Чувство охватило ее всю, до кончика хвоста. Он выбрал ее, и она этого хотела! Незнакомые чувства напугали и смутили ее. Она нырнула.

Народ зашумел. Но Эа не пыталась убежать. Ее тело прекрасно знало, что надо делать, когда Гугл, нырнувший следом, нашел ее на глубине. Не думая, даже не пытаясь думать, она начала кружиться, словно отрабатывая начало первобытного танца, и, к удивлению Гугла, он сам начал повторять каждое движение Эа, при этом тело его принимало те же позы, а он и не знал, что оно способно так изгибаться. Появились остальные афалины. Они нырнули вслед за ними и теперь удивленно глазели на их танец, на то, как их тела постепенно сближаются…

А потом воины схватили Эа и унесли к поверхности. Она яростно отбивалась, но нечего было и думать сопротивляться сильным воинам. Гугл плыл рядом, совершенно сбитый с толку.

Наверху владыка Сплит подплыл к ней.

– Это моя маленькая фаворитка, – снисходительно прощелкал он. – Тебе придется подобрать себе что-нибудь другое, а это – мое. – Он собрался куснуть Эа за плавник, но она взвизгнула и, вырвавшись из круга своих охранников, выпрыгнула высоко в воздух, развернулась и винтом, без всплеска вошла в воду. Стая впала в ступор. Такого они никогда не видели. Владыка Сплит поспешил разрядить напряжение громким кудахтаньем и дал знак своим бойцам, но когда они приготовились снова отловить Эа, Гугл прикрыл ее, позволив исчезнуть в толпе самок.

Сплит медленно подплыл к нему.

– Ты хочешь оспорить мое лидерство? – с угрозой спросил вожак.

– Нет, совсем не хочу. Я… я просто не мог сдержаться. – Сердце Гугла заполошно колотилось, но не Сплит и его угрозы были тому виной, а только Эа. Эти глаза, обведенные длинными черными линиями… как она смотрела на него, как он ее чувствовал! Никто никогда не смотрел на него так, они только начали сближаться, когда им помешали. Он принадлежал ей, она принадлежала ему, только в этом была правда, только так и могло быть.

Но существовала еще и непосредственная опасность, исходившая от Сплита в гневе.

– Да не хочу я ничего оспаривать! – громко, так чтобы слышала вся стая, воскликнул Гугл.

Все, чего он хотел, это снова оказаться с ней, потому что ощущение, возникшее во время их странного танца, было куда лучше того, которое давал укол в основание плавника. А ведь он и не догадывался, что на свете может быть что-нибудь лучше. Но то, что он испытал, совсем не притупляло чувства, наоборот, она сделала его сердце огромным и могучим, словно внутри него взошло солнце. Он шарил глазами по группе самок, но ее нигде не было. Владыка Сплит коснулся его плавником, словно доброго друга, и предложил отплыть в сторону. Однако Гугл слышал, что владыка все еще гневается.

– Эта маленькая Лонги моя. Понимаешь?

– Да. Что такое Лонги?

Сплит хмыкнул.

– Маленькая Эа из народа Лонги, слабого племени, которое мы прогнали отсюда. Ее все хотят попробовать. Даже ты. Ладно, как-нибудь потом могу отдать ее тебе, но после того, как сам попользуюсь. А тебе дам задание. Это ради блага всей стаи.

– Мне нужно быть с ней. – Гугл готов был на все ради этой награды.

– Вот и хорошо. Тебе надо убить трусливого владыку Ку, того, что прячется среди самок.

Гугл замер.

– Я не убиваю. – Для него это была такая же истина, как необходимость защищать Эа. Он не колебался ни секунды, бросившись на помощь бедняге Читу, поддерживавшему избитое тело отца. И вовремя! Акулы появились почти сразу, они тоже слышали отчаянные вопли Чита. Гугл протаранил двух акул, остальные предпочли не связываться. Ничего особенного, его этому учили. В данной ситуации это имело смысл. А вот когда его на Базе пытались научить таранить водолаза длинным шипом, прикрепленным к его обвязке, сколько ни бились, так и не смогли. Первый раз он это сделал, но тут же понял, что больше не будет этого делать никогда.

– Нет, – ответил он Сплиту.

– НЕТ? – Сплит издал особый звук, и его бойцы тут же собрались вокруг него. – Раз ты отказываешься, придется тебе нас покинуть.

– И не подумаю. Мне нужна Эа. Она тоже хочет меня. Я знаю.

Сплит недовольно зажужжал.

– Самки должны служить своему господину. Ее господин я, а не ты!

Гугл презрительно посмотрел на Сплита.

– Она для меня танцевала, а не для тебя.

Он как-то не учел, что плавники его в этот момент опущены, спина выгнута, а щелчки звучат твердо, именно так, как говорят бойцы афалин. Сплит подал сигнал своей гвардии, они сомкнули строй, и перед Гуглом возникла стена из сильных дельфиньих тел.

– Итак, незнакомец, ты здорово подражаешь морским демонам и отказываешься убить жалкую старую тварь, чтобы завоевать эту маленькую красотку?

– Да с какой стати мне убивать кого-то? Почему?

– Потому что я вожак этой стаи, и будет так, как я сказал! – Сплит не очень охотно подплыл к Гуглу и несильно толкнул его. – Тебя изгнали из стаи? Отдали на растерзание демонам? Но ты сбежал. Они придут за тобой, не так ли? А может, ты и сам демон? Так? Грязный демон, напяливший личину афалины, чтобы нас уничтожить! Ах вот почему тебе понадобилась эта Лонги! Потому что она тоже грязная! Тогда пошел вон! Если мы еще раз увидим тебя, ты умрешь!

Бойцы клана угрожающе захлопали челюстями и начали бить хвостами по воде. Этот звук стая хорошо знала: сигнал тревоги! Уже через минуту послышалось слитное щелканье:

– ДЕМОН, УЙДИ!

– ТУРСИ-ОПС! ТУРСИ-ОПС!

Бойцы оттеснили ошеломленного исходящей от них ненавистью и насилием Гугла в сторону выхода из лагуны. И тут через их ряд прорвался Чит. Он кричал, призывая их остановиться, не трогать Гугла. Голос его дрожал, и Гугл чувствовал, что сломанный плавник доставляет боль сыну Ку. И все же он старался коснуться этим плавником Гугла, выражая ему благодарность и поддержку.

– Оставайся здесь, – сказал он Читу, легко перекрывая щелчки команды бойцов. – Оставайся и защищай самок.

Чит тут же отступил, и толпа засвистела, насмехаясь над ними обоими.

– ДЕМОН, УЙДИ! ТРУСЛИВЫЙ ДЕМОН!

Чит отступил к самкам. По дороге ему досталось несколько ударов, на которые он не обратил внимания. Гугл подождал, пока Чит не затеряется в толпе самок, повернулся и ушел назад, на просторы океана.

31

Сортировка

К молодым самцам воины постарше относились с опасением из-за рвения, с которым те бросались исполнять приказы. Видимо, поэтому Сплит отрядил молодежь охранять самок. Сначала предстояло выбрать нового вожака, затем его заместителя из Первого клана и так далее. Но начиналось все с того, что предводители кланов отказывались от своих гаремов, а каждая дельфиниха отказывалась от своей роли в женской иерархии. Обычно это приводило к полной перестройке связей внутри стаи и сопровождалось большими волнениями. На этот раз волнения, связанные с незнакомцем, превзошли все пределы. Даже те, кто так и не удосужился посмотреть на него, имели свое мнение на его счет и спешили поделиться им с другими.

Эа слышать ничего не хотела. Ей казалось ужасным, что все обсуждают и осуждают ее избранника. Болтовня оскверняла то, что случилось с ними. А стая не унималась. Они на все лады расписывали раны на теле пришельца, иногда поминали и ее, обычно с завистью. Но имени Гугла никто не знал, и эта тайна будоражила всех. Не знала его и Эа, зато она хорошо помнила, как этот таинственный пришелец потянулся к ней, но так и не успел даже прикоснуться. Несмотря на это, Эа почувствовала, как их души встретились и узнали друг друга, как будто всю жизнь они провели в разлуке, а теперь наконец соединились. А когда она неожиданно для самой себя начала танец, тут уж у нее не осталось никаких сомнений, только чистая радость от того, что она нашла того, кого хотела найти.

Затерявшись среди противно визжавших самок, она почувствовала такое одиночество, какого не ощущала даже посреди океана. А жены готовы были довести себя до исступления, сосредоточившись на незнакомце как на самом безопасном объекте своего вожделения и несбывшихся надежд, стараясь отгородиться от мыслей, что с ними вскоре сделают самцы. Почему Сплит не убил его или… наоборот?

Самки громко смеялись, чтобы скрыть это опасное высказывание, и потом заметили, как молодые воины-стражники вздрогнули от шума, который они подняли. Но пока никто не мог их наказать за смех, хотя могли наказать этих молодых стражников за непорядок, но это всех устраивало, особенно если учесть будущее насилие, в котором те непременно примут участие. Словно сговорившись, товарки продолжали смеяться, и скоро дошло до того, что шум стоял невообразимый. Дельфинихи толкались, но зато никто не кусал их и не бил хвостом по рылам. Никаких гаремов больше не существовало, а вместе с ними сам собой отменился и строгий порядок доминирования. Когда владыка Сплит начнет Сортировку, все вспомнят об иерархии, но сейчас все были равны и одинаково уязвимы.

Матери и родственники вовсю ругали молодых гвардейцев-охранников, а те делали вид, что никого не узнают. Иногда в оглушительном гомоне выделялись отдельные голоса, требовавшие поскорее решить их судьбу и нелицеприятно высказывавшиеся в адрес владыки Сплита, которому надлежало эту судьбу решить. Неопределенность угнетала всех, но пока никто не мог ответить, сколько это продлится.

Эа проталкивалась в самую середину толпы, не обращая внимания на смех и пинки. Здесь она видела новые морды, ловила волны новых, незнакомых энергетических излучений. Ей казалось, что, если она укроется получше, владыка Сплит забудет о ней, забудет о том, как она на глазах у всех вылетела из воды, спасаясь от него. Впрочем, она догадывалась, что спрятаться все равно не получится, что все вокруг таращатся на нее и она скоро начнет светиться от всеобщего внимания. Все понимали, что Сортировка начнется с нее, и уж тогда ей достанется по полной. На этот раз защиты не будет.

В один из моментов Эа остановилась в удивлении. Путь ей преграждала группа старых самок в шрамах. До сих пор Эа считала, что никого старше Деви в стае афалин нет, особенно если учесть старания жен, ежедневно уверявших Деви в том, что она самая красивая и молодая в Первом гареме. Эа соглашалась с ними ради собственного выживания, а также отчасти потому, что это было правдой, но ее совсем не удивляло, что все самки в гареме имели репродуктивный возраст. А вот таких точно не было. Она поняла, что перед ней те, кто живет на Краю.

– Мы пришли, когда услышали о Сортировке, – щелкнула одна из них, и Эа не смогла определить, кто именно. – Сейчас в стае беспорядок. Для нас это шанс вернуться. Мы хотим снова жить в стае, на любых условиях.

– Мы всё еще самки, – теперь Эа определила говорившую и удивилась: она говорила на древнепелагеальском. – Почему мы не можем жить в клане? Что, удивляешься? – Дельфиниха рассмеялась так, словно по воде пробежала рябь. – Старая речь запрещена, а нам, крайним, плевать! У нас только одно правило: выжить.

«Мама говорила со мной так», – подумала Эа. Ей захотелось подплыть к старой самке и прижаться к ней боком.

– Значит, твоя мать была мудрой, – сказала старуха. – Иди ко мне, маленькая, дай мне погладить тебя, пока у меня еще есть силы. У всех у нас когда-то были дети. И в нас еще осталась любовь, чтобы ухаживать за ними.

Эа подплыла к ней, и старые самки столпились вокруг. Она слышала их тяжелые вздохи, чувствовала их горе, но не знала причины. А старуха продолжала:

– Если твой детеныш нездоров или слаб, они его забирают. Конечно, если ты не великая Деви и не можешь его защитить. Вот почему многие самки не рожают. А ты не замечала?

Эа только сейчас об этом подумала. Действительно, самок в стае много, а детенышей мало. Почему? И самцов намного больше…

– Это все умеют, – вступила другая. – Когда самец в тебя входит, перед тем как он кончит, ты сжимаешь мускулы, а после, когда он уплывет, выталкиваешь из себя то, что из него выплеснулось.

Эа громко рассмеялась. Она всегда так делала, даже не думая об этом.

– Вот и правильно. Умница, девочка, – сказала еще одна.

– Да она уже не ребенок. Умеет, конечно, – кивнула еще одна, и все молча рассмеялись.

– Когда начнут отбирать, нас прогонят, конечно, – говорила опять первая старуха. – Но если Первая жена нас пустит, мы будем служить на совесть.

Эа почувствовала, как они прижимаются к ней, и поняла: они боятся.

– Если Первая жена не возьмет нас, стражники выгонят нас обратно на Край. А там выживает только каждый десятый. Смерть обязательно придет за нами, и если мы не хотим, чтобы это случилось завтра, надо что-то предпринять сегодня. А если не получится… ну что же, остается надежда на то, что это будет быстро.

Эа припомнила, как Деви угрожала ей отправкой на Край, к акулам. Тогда она не поверила, потому что не могла представить, что кого-то можно уподобить кормовой рыбе, чтобы откупаться от акул. Теперь она знала, что это правда. Эти старухи… она уже любила их и уважала. Ни один Лонги никогда не пошел бы на такую жестокость.

«Выйди за пределы… Сломай порядок…» – всплыло у нее в голове. Эту стаю команда Сплита уже разделила на самцов и самок. Но самки афалин – такие же сильные, смелые и умные, как и самцы, и даже если владыка Ку при смерти, его Первая жена пока пребывает в добром здравии.

– Мне нужно найти Деви, – сказала им Эа.

Гугл неторопливо уплывал все дальше от шума, производимого самками стаи. Сплит не стал бы угрожать понапрасну. Гугл уже видел жестокость игр кланов, хотя и не понимал, даже когда помогал сыну спасать отца. Это новость: чтобы соплеменники дрались насмерть. Ради чего? Он злился на кита, отправившего его сюда, ему не хотелось, чтобы эти дельфины считались его народом, но они – его сородичи, и с этим ничего не поделаешь.

Возвращение действительно могло обернуться смертью, в это он верил. Но и отказаться от маленькой самки казалось немыслимым. Гугл пребывал в замешательстве. Раньше с ним такого не случалось. Его душевный сонар приносил ему только один образ, и без того навсегда запечатленный в его сердце. Он приходил в ярость при одной мысли о том, что его избраннице могут причинить боль, и злился еще больше от того, что не знал, как этому помешать. Эти варвары считали корабли демонами, но корабли звучали совсем не так, как на Базе. Да и нужна ли ему теперь База? Ему нужна Эа.

Гугл ощутил приближение чего-то непонятного и запустил сонар, готовый к отпору. Но изображения не возникло. Он слышал только громкий плеск воды, мешающий думать, и поморщился. А размышлял он над вопросом, надо ли ему вернуться и бросить вызов Сплиту. Он не сомневался, что может победить, и тогда все эти самцы будут исполнять его приказы. Но и на Базе, и здесь он не хотел никем повелевать, не чувствовал к этому никакого интереса.

Объяснение. Он чувствовал неловкость от того, что не мог понять каких-то простых вещей. Что-то крутилось в голове, но мысль не давалась, – и тут на него накатили воспоминания. Гугл заметался в воде, его разум утратил контроль над телом, и перед ним всплыло лицо его молодого наставника, печальное лицо, глаза, избегающие его взгляда…

Вновь это чувство. Только теперь сильнее и болезненнее… И голос кита: антропы не любят нас! Ты сумасшедший!

Как же так? Лицо наставника в памяти… они же его родичи! Даже сейчас его левый грудной плавник приподнялся, словно готовясь принять укол.

«Сарпа» – всплыло в памяти новое слово, и по венам разбежались маленькие иголочки, принесшие облегчение, – варвары назвали это сарпой, и они тоже лишились ее.

Сердце билось сильно и заполошно. Обожженная кожа пульсировала, и он снова увидел пылающую воду. Каждый раз, когда он поднимался глотнуть воздуха, он глотал огонь, съедавший его заживо, а когда нырял, взрывы чуть не разбивали ему череп.

Гугл, задыхаясь, лежал на поверхности, каждое движение приносило новые воспоминания, и с ними приходила боль, сильнее, чем от ожогов. А хуже всего мучило лицо наставника, воспоминание о том, как он надевал на него новую обвязку… и отправлял на смерть.

Гугл закричал, и звук обрел форму.

– ЭА, – кричал он почти в агонии и звал того, кто мог исцелить его боль, – ЭА…

В стае афалин самки теперь громко щелкали и свистели для Сплита. Такая популярность ему нравилась. Он навестил своего свергнутого брата и решил позволить ему спокойно умереть от ран. Не стоило приказывать кому-нибудь из новых командиров ускорить его конец. Они же видели, в каком состоянии его доставили в лагуну. В любом случае бывшему владыке Ку осталось недолго. А потом его жалкий сын, цепляющийся за самок, станет хорошим учебным пособием для молодых бойцов.

«Сила и рост! Турси-опс!»

Сплит с удовольствием слушал пение воинов. Они волновались перед Сортировкой, и Сплит подумал, что под его мудрым руководством афалины, конечно, подыщут новый атолл с водой почище. Они привыкли к морским демонам, для их простого языка расстояние не имело большого значения; просто владыке Ку не хватало силы воли, чтобы вдохновить их на подвиги. Но он, Сплит, совсем не такой. Он очистит стаю от больных, их всех надо отправить на Край. Он не допустит малейшего неповиновения ни от теленка, ни от самки, ни от воина. Они захватят окрестные воды, а потом весь океан будет принадлежать афалинам!

«Владыка Сплит! Владыка Сплит!» Так приятно слышать, как все самки повторяют его имя. Они трусливые, жалкие твари, они его боятся, и правильно боятся, но все равно приятно. Ку возмущал Сплита прежде всего тем, что владел сердцами стаи. Сплит не уступал ему в жестокости, но афалины почему-то все равно предпочитали его. А ведь Сплит был сильнее, не знал поражений в схватках, и самец был хоть куда! Только, в отличие от Ку, Сплиту нравилось убивать, особенно тех, кто его злил. Не имело значения, кто это был, – несмышленыш, непослушный воин-стажер или бойкая самка, пытающаяся сбежать. Когда его одолевал гнев, он действовал импульсивно, быстро и решительно. Владыка Ку всегда действовал рассудительно, даже когда бывал суров. Сплит решил, что, пожалуй, это качество ему пригодится. А начнет он с выбора гарема. Уж он отметит всех, кого надо, и должным образом. Приятная задача.

Сплит не доверял рвению самок. Когда он прибыл на Сортировку, они прорвали оцепление стражников и окружили его. Все орали, хлопали плавниками, и каждая уверяла себя, что новый владыка выберет, конечно, ее. Пожалуй, ему еще не случалось видеть их в таком состоянии: дыхала выбрасывали грубые струи пара из перегретых тел, они толкались, щелкали и выкрикивали его имя. Только вот с какой интонацией? Чего здесь было больше – стремления оказаться в числе первых или раздражения? Он хотел найти Эа; начинать надо с нее, а потом изгнать эту выскочку, бойца в обличье самки, бывшую Первую жену. Избить и прогнать на Край. Но поди попробуй в этой толчее найти кого надо!

Сплит и самцы-воины с недоумением уставились на это зрелище. Самки пребывали в бешенстве, и при этом их оказалось слишком много, чтобы попытаться навести порядок обычным способом. Похоже, самки уловили растерянность самцов. Шум усилился. Все они щелкали, свистели и жужжали одно и то же:

– Сплит! Сплит!

Сплит отметил, что они даже не называют его владыкой. Забыв о приличиях, они сновали взад-вперед, бесстыдно выставляя свои гениталии, шлепая плавниками по воде, как стая расшалившихся юнцов. Во все стороны летели брызги. Сплит в некоторой растерянности смотрел на эту вакханалию. Экая наглость! Надо же было собраться такой кучей! Он приказал бойцам вытащить из толпы ближайшую. К его отвращению, она оказалась большой, старой и покрытой шрамами. Как ее вообще занесло сюда? Это же типичная старуха с Края. А старая самка спокойно рассматривала его. Она знала Сплита еще со времен прежней родной воды. А вот он ее не узнал. Получив удар по голове, она подалась назад и растворилась в толпе. К его удивлению, другая пожилая самка сразу же заняла ее место и спокойно уставилась на него. Сплит ударил ее, как и первую, но на этот раз насилие не принесло ему никакого удовольствия. Сплит забеспокоился. Он понимал, что от него ждут решительных действий, только не понимал, каких именно. Они просто с ума посходили. Не будет же он колотить каждую новую претендентку… Это же смешно. Ладно. С этим он разберется после. Прикажет бойцам навести порядок…

Однако день-то идет на убыль. А Сортировка – ни с места. Лучше отложить и потом сделать все как следует, без этих отвратительных старых самок. Но сначала он возглавит охоту. Стая с полным брюхом – залог порядка. А сегодняшний бардак он спишет на Деви, это она их подговорила. Иначе с чего бы им выказывать столь массовое неуважение? Сплит с нетерпением ждал возможности найти ее и исполнить давнее желание: забить ее до смерти. И с этой сучкой Лонги тоже будут проблемы. Когда он закончит с ней, отдаст своей гвардии. А потом – на Край. Сплит надеялся, что акулы поймут: это им подарок от нового начальства.

Он отдал приказ об охоте, но вместо обычных восторженных возгласов последовала странная пауза. Потом, конечно, они разразились приветственными криками, но только крики оказались слабоваты. Даже воины выглядели неуверенно, а самки вскоре и вовсе замолчали. Несмотря на последние события, все твердо знали: сегодня будет необычная ночь, луна будет полной. Кто же охотится на Нерестовой Луне? Даже варвары-афалины понимали: что-то здесь не так.

Ох уж эти древние суеверия! Сплит – владыка, и точка! Сытое брюхо заставит их забыть обо всем. Стая будет охотиться, а если кто-нибудь здоровый посмеет отказаться, он будет сурово наказан. Сила и рост!

«Сила и рост», – повторили воины, а за ними и вся стая, хотя и без должного энтузиазма, как показалось Сплиту. Молодые стражники заметили, что самки притихли. Это, наверное, владыка Сплит вселил в них страх, какая же еще может быть причина?

Далеко на просторах Гугл слышал охотничье пение афалин, но голосов самок среди них не было. Его преследовал взгляд Эа, он проник в его сердце. Всё. Больше никаких сомнений. У него новая миссия.

32

Великий Нерест

Под огромной яркой луной океан наконец пропитался вожделением до предела. В чистых водах кораллы набухали и пульсировали всеми цветами, сообщая рыбам и прочим обитателям океана, что момент приближается. Даже те, кто голодал на заброшенных рифах, приготовились повиноваться закону и бросить последние силы на его исполнение. Издалека и с близких мест одинокие особи, небольшие стада и огромные косяки стекались по традиционным течениям. В это единственное полнолуние в году никто ничего не боялся. Нерест был одновременно и сексом, и радостью, и священной обязанностью жизни.

На подводной горе надувшийся самец фугу выиграл соперничество. Мандалы смотрели со дна, будто два глаза. Над ними безостановочно кружила Фугу, в ее танце читались волнение и предвкушение. Ближе к вершинам вулканических конусов моллюски полностью выставили из раковин свои мантии. Нежными переливчатыми волнами плоти они гладили друг друга, как могли. Выше, над моллюсками, Губан, не евший уже две ночи, вбирал в себя энергию воды и любовался красотой своих моллюсков. Они давали ему все новые ощущения, его интуиция становилась все изощреннее, и чем больше Губан изучал и чувствовали их чуждый разум, тем быстрее исчезали границы между двумя такими несхожими видами. И это относилось не только к моллюскам. Когда Губан впервые попал к вершинам конусов, он уже чувствовал ментальные толчки, исходившие одновременно из прошлого и из будущего. Теперь они смешались неразличимо. Губана очень заинтересовал быстрый рост совершенно новой яркой водоросли. Эта форма жизни останется в сознании Губана и станет частью воспоминаний о совсем другом месте, где она могла бы покрывать пастбища для самок, где прекрасные голоса могли бы звенеть в воде, а плавники – жужжать от радостей жизни.

А теперь на небе сияла такая же луна, как тогда, в ту памятную ночь. Вода наполнилась грациозными призраками самок, танцующих вокруг владыки-самца. Губана окружали воспоминания, кружившиеся среди конусов. Жабры Губана втягивали в себя эротические гормональные прелести ночной воды, воздействовали на память, пробуждая образы прекрасных самок и прочих представителей его племени. Губан чувствовал желание, разлитое в океане, ловил каждый похотливый импульс и хотел только одного: принять участие в общем празднике размножения.

Но тут что-то привлекло его внимание и заставило вернуться в настоящее. Опять моллюски! Они тоже собирали энергетические всплески, их цвета становились ярче в лунном свете. Темные круглые глаза вдоль медленно шевелящихся мантий смотрели на Губана и приглашали присоединиться к ним на празднестве Нереста. Губан так и засиял от ужаса и радости. Конечно, он способен нереститься. Его тело было одновременно телом самца и телом самки. А больше ему никто не нужен. Но оставалось что-то еще важное, и Губан с каждой минутой чувствовал это все яснее. Океан готовился к великому акту жизни, но рождение новой жизни следовало уравновесить. Требовалась жертва. Тело Губана наконец успокоилось. Оно больше не желало оставаться отдельным существом, вечно жаждущим или опасающимся, обреченным на одиночество. Оно хотело переступить порог и навсегда слиться с океаном.

Моллюски внизу тут же почувствовали изменившийся состав воды, поняли, что эти изменения исходят от большой рыбы, чьи огромные глаза неотрывно смотрели на них. В ответ изменился и их собственный импульс, слившийся с импульсом Губана. А потом с Губаном стали происходить странные превращения. В одно и то же время он стал и крошечным планктонным рачком, и огромным китом, уже понимая, что последует за этим.

А в домашней воде афалин разгорались споры. Афалины, в отличие от Лонги, не суеверны, но все помнили древний запрет: нельзя охотиться на Нерестовой Луне. Даже акулы, и те прекращали охоту в эту единственную ночь в году. Не так уж трудно немножко поголодать.

– Это нетрудно! – считали одни.

– А мы не хотим! – орали другие.

После игр кланов многие в стае ощущали эмоциональное опустошение, а потом навалилась тревога от смены руководства, да еще гибель рощи сарпы!

– Оставьте нас в покое! – Щелчки разлетались по всей стае.

– Хотим на охоту, – требовали другие.

Эа остро переживала святотатственный приказ отправляться на охоту, но еще острее она слушала в себе могучий зов плоти. И тут уже никакие правила не годились. Жизнь в стойбище афалин лишила ее большей части индивидуальности, но взамен пробудила дремлющие инстинкты. Стая хотела на охоту, а Эа хотела снова увидеть дельфина-незнакомца. Да пусть он будет кем угодно, зато он понял ее без слов. Его страшное обгорелое тело казалось ей прекрасным, а когда они сумели вдруг наладить энергетический и эмоциональный контакт, их общение стало похоже на полет. И вот теперь Эа хотела его душой и телом. Она безмолвно звала его, умоляя не покидать здешние воды.

– Хотим! – громко щелкнула она на своем новом языке, присоединяясь к желанию стаи. Пусть охотятся, это поможет ей утолить ее собственную потребность. – Хотим! – запела она на этот раз на языке Лонги.

* * *

Самки пока держались отдельно от самцов, Сортировки так и не последовало. Значит, надо придумать, как еще подчеркнуть победу над соперником. Новый вожак стаи, владыка Сплит, приказал держать свергнутого владыку Ку с сыном подальше от остальных. Это было очевидное унижение. А Деви держать подальше от них обоих. Правда, Деви считалась признанной охотницей, а стая была голодна. Сначала Сплит думал прогнать ее совсем, но, может быть, стоило воспользоваться ее опытом в деле наведения порядка среди самок? Вот и пусть займется, только надо попугать ее как следует. А потом уже можно будет спокойно выбрать себе Первую жену. И вообще, почему ее надо выбирать насовсем? Можно каждую луну выбирать новую. Пусть самки оспаривают друг у друга его благосклонность.

Сплит слушал, как стая орет «Хотим!», сопровождая крики обычным «Турси-опс!». Им нужны простые команды. И Сплит отдал приказ собираться на охоту.

Над выбеленными остатками кораллов на краю обрыва неслась стая афалин, легко пронизывая волны сильными серебристыми телами. Все чувствовали притяжение Великой Луны, но в своей гордыне они бросали вызов древнему суеверию, пустому ритуалу. Они шли на охоту! Они скандировали – Турси-опс! Турси-опс! – как будто бросая вызов всем акулам на просторах, сколько бы их там ни было. Новые кланы еще не сбросили с себя возбуждение недавних игр и поэтому свистели и верещали громче обычного. А потом они миновали место сбора, дальше начинались охотничьи угодья, и все замолчали.

Порядок оставался прежним: самцы впереди, самки позади. Новое заключалось в том, что Сплит не удосужился выставить охрану по периметру стаи, а также в том, что самки шли не отдельными гаремами, соблюдая установленные интервалы, а случайно созданными группами и практически друг за другом.

* * *

Эа и Деви плыли рядом, будто Первый гарем продолжал существовать. Они брали пример с новых кланов, образовавших отдельные группы. Другие самки поневоле тоже сбились в группы, но указаний ждали по-прежнему от Деви. Теперь никто не болтал, не обменивался сплетнями, они выслушивали беззвучные охотничьи наставления Деви. Она приказала постоянно меняться местами, так чтобы группы, шедшие в середине, уходили на края, но не нарушали границ стаи. Этим обеспечивалась постоянная бдительность, без которой невозможна никакая охота.

Они плыли над огромными участками дна, где сегодня собралось множество рыб, занятых ухаживанием. Эа старалась не расстраиваться, видя, что рыбы совсем не боятся; они пели великий гимн всеобщего единения, приветствуя восходящую луну. Самки шли вперед, слушая возбужденные крики каких-то молодых самцов, забывших о дисциплине: «Кальмары! Кальмары!» – но Деви требовала, чтобы они хранили молчание. Когда подошла очередь Эа отойти на край стаи, вся группа набрала скорость и немного изменила курс. Деви изучила приемы охоты Лонги, и Эа почувствовала себя виноватой, ведь это она научила афалин ловить столько рыбы, сколько они хотят, а тут еще священная ночь, когда всякая охота запрещена.

Луна заливала океан серебряным светом. Он проникал сквозь воду, а навстречу ему неслись беззвучные рыбьи песнопения. Эа резко снизила скорость, она никак не могла справиться с противоречиями. Деви и самки найдут нерестящегося кальмара, он же не станет прятаться. Да вообще никакие рыбы на нересте не станут прятаться, наоборот, они пришли сюда, чтобы показать себя, они явились на карнавал, призванные силой сексуального влечения, сошлись отовсюду, из таких далей, о которых Лонги даже не догадывались. И они заслуживали уважения. Эа прекрасно чувствовала след стаи и понимала, что та ушла на глубину. Ну и ладно. Она не пойдет за ними, она Лонги.

Эа справедливо полагала, что акулы не станут нарушать извечные законы, не станут охотиться в такую ночь. Можно расслабиться и понаблюдать. Океан дышал и мерцал вокруг нее, невидимые реки подводных течений неторопливо текли в глубине. Ее не пугал стук камней на дне, потревоженных самыми активными рыбами, наоборот, она приходила в восторг. Из самых неожиданных мест всплывали цепочки пузырей воздуха. Приближался великий момент. Но как только Эа раскрыла сознание для всей этой красоты, для чуда бурлящей жизни, ее охватила тоска одиночества. Сегодня это было особенно больно. Эа пожалела, что не осталась в лагуне и позволила стае втянуть себя в скверное занятие.

Афалины охотились с таким шумом, что Гуглу ничего не стоило отслеживать их перемещения. Но в один из моментов что-то изменилось. Стая ушла вперед, а один слабый сигнал доносился сзади. Сначала он был едва слышен, но затем стал звучать громче. Гугл остановился, пытаясь точнее определить направление. Происходило странное. Сейчас работал не его сонар, а сердце. Когда он поворачивался в одном направлении, оно замедляло удары, а в другом начинало биться сильнее. Гугл позволил своему телу вести себя.

Дыхание океана и луны слилось. Эa и Гугл нашли друг друга.

Эа изумило неожиданное появление огромного темного тела рядом с собой, но она сразу узнала его. Оба молчали. Продышавшись, оба опустились в темную полупрозрачность, навстречу безумному стаду поющих рыб, переливающихся всеми цветами и распускающих плавники.

Они плыли рядом вдоль светящихся рек, ставших видимыми только этой ночью. Их тела поймали общий ритм, они вместе поднимались на поверхность и снова опускались. Их окружал ореол пузырьков воздуха, подсвеченных луной. Оба синхронно обернулись посмотреть на мягкое сияние бесконечного мира, залитого серебром.

Они вместе уходили в глубину, изгибались вокруг друг друга, спускались по спирали и быстро всплывали. Они прыгнули вместе и развернулись, чтобы увидеть серебристую извилистую дугу полета, прежде чем одновременно упасть. Они нырнули и остались вместе.

Гугл не торопил события. Эа сама выплыла вперед и дала понять, чего она хочет и кого она выбрала.

Луна достигла зенита. На вершинах конусов, нависавших над моллюсками, Губан ощутил прилив энергии. Она шла со всех сторон. Он не сводил огромных красивых глаз с колышущихся мантий, все набиравших и набиравших цвет, чтобы потом брызнуть бледными сверкающими струями спермы. Губан своим ослепительным телом ощутил ласку легких струй и уже приближался к экстазу, когда в воду выплеснулась икра; мантии выдвинулись далеко за края раковин и замерцали разными цветами. Тело Губана начали сотрясать судороги.

В это же время на живых рифах из кораллов вырывались потоки яйцеклеток и сперматозоидов, а по всему океану рыбы от вожделения завертелись живыми столбами. Ревущие самцы носились сквозь толпы поющих самок, разбрасывая сперму в пароксизмах удовольствия. Волны химических веществ, порожденных множественным оргазмом, хлынули в океан. Сперматозоиды нашли яйцеклетки и слились с ними.

Эа и Гугл не разрывали контакта, поднимались и вращались в унисон, а затем опускались в сияющий нерестящийся океан. Впервые в жизни оба были спокойны.

Когда их первобытный танец начал затихать, к Эа вернулась недавняя мысль. Афалины совершили серьезную ошибку, выйдя на охоту в священную ночь. Почувствовав ее тревогу, Гугл попытался успокоить подругу. Он был слишком занят, чтобы обратить внимание на неприятный звук, долетевший сквозь толщу воды. Все его внимание было занято грациозными движениями Эа. А потом звук исчез.

Они стояли в воде вертикально, удивляясь быстрому закату луны, глядя на огромные косяки рыб, уходящих прочь. Небо меняло цвет. Они очень хотели удержать луну на том же месте, хотели и дальше оставаться бок о бок, но приближался рассвет. Далекие грубые щелчки разносились по воде. Видимо, афалины остались довольны охотой. Обоих разом посетила мысль о Сплите с его гвардией. Счастье неведения кончилось.

– Быстро, мы еще можем успеть! – Эа оторвалась от Гугла, повернувшись навстречу возвращавшейся стае. Он обогнул ее и встал впереди.

– Я с тобой.

– Нет. Нельзя. Убьют. Ты сильный, но их слишком много. – Страх Эа смешивался с радостью от того, что они легко общались беззвучно. Оказывается, он тоже умел так.

– Надо уходить. Мы пойдем к моим людям.

Крики самок становились все громче. Некоторые со злобой высвистывали имя Эа, но остальные восхваляли непревзойденную охотницу Деви. Эа готова была впасть в панику из-за того, что ее считают потерявшейся или того хуже.

– Но это же твои люди…

– НЕТ! Я Лонги! – Эа выкрикнула это вслух, чтобы он понял.

Почти сразу же они услышали резкий крик самцов и поняли, что их заметили гидролокаторы передового клана. Им ответили еще более отдаленные крики.

– Уходи! Я прошу – иди, я найду тебя на следующей охоте. – Голос Эа звучал испуганно.

– Я буду ждать тебя, Эа. Я буду там.

Вода взорвалась торжествующими возгласами. Клан видел их!

– ИДИ! – И она стремительно умчалась от Гугла прямо навстречу передовому отряду самок. Эа насвистывала имя Деви и особый позывной Первого гарема.

Деви и ближайшие жены услышали ее, поняли, что она зовет на помощь, и успели окружить ее до подхода клана.

– Потерялась, потерялась, нашлась, нашлась! – на все лады повторяли жены, заключив Эа в защитный круг как раз перед тем, как подоспел Первый клан во главе с владыкой.

– Дур-ра! Своенравная дур-ра! – бушевал владыка Сплит.

Судя по тому, как изменился его голос, ему удалось набить брюхо на охоте. Вот и хорошо! Может, и остальные бойцы будут двигаться помедленнее. Она должна дать возлюбленному время уйти.

– Господин прав, – щелкнула она. – Я глупая и медлительная.

– Глупая, – согласилась Деви. – Считаете, что я должна наказать ее, господин? – Эа понимала, что Деви только изображает гнев.

– Я сам этим займусь, только отдохну сначала. – Владыка Сплит подплыл почти вплотную к Эа, и она забеспокоилась, как бы он не заметил чего. Она плотно сомкнула половые губы, пряча всю радость ночи глубоко внутри.

– И она еще хвасталась, что умеет охотиться! Вранье! – Никак не мог успокоиться владыка. – Слабая, тщеславная дура!

– Я отправлюсь на Край, господин, – смиренно прощелкала Эа.

Сплит резко развернулся и отвесил ей тяжелый удар по голове, почти оглушив ее. Эа с большим трудом удалось сдержать крик боли, чтобы Гугл не услышал и не вернулся.

– Наглая сучка! – Сплит гудел ей прямо в морду. – Пытаешься сбежать, пока я тебя не использовал? Когда я закончу, ты будешь доставлять удовольствие каждому воину, который тебя захочет! А ты, Деви, если тебе дорога жизнь твоего сына, ты проследишь, чтобы с ней ничего не случилось, пока я с ней не разберусь. – Сплит сделал круг и потребовал отчет о том, в каком состоянии находится стая.

– Все здесь, владыка Сплит! – хрипло доложил командир охраны. Он тоже налопался на охоте, и теперь его живот торчал вперед, равно как и гордыня, словно у коралла перед тем как разродиться. – Сила и рост! Турси-опс!

Эа досталось сильно, но жизнь среди афалин сделала ее выносливее. Она плыла обратно с Деви и другими женами Первого гарема. Их сопровождали прочие самки, решившие пока держаться вместе.

– Ты была с ним, – тихо сказала ей Деви. – Я знаю, потому что ты сияешь.

Эа не ответила. Она подумала о Чите. Стала бы она делать что-нибудь ради него, даже если бы ему грозила опасность?

– Я знаю любовь. – Деви говорила только для Эа. – Мы с господином Ку любим друг друга, поэтому он и бьет меня, чтобы показать, что вовсе ко мне не привязан. Но это видимость, я знаю.

– Только твой господин больше никого не может победить. – Еще недавно Эа и помыслить не могла так разговаривать с великой Деви. Теперь она жалела ее. – Как прошла охота? – спросила она, хотя уже знала, что все кончилось хорошо, поскольку вся стая афалин плыла в таком же бодром настроении, как и стая Лонги после удачного набега. Впрочем, сейчас можно говорить о чем угодно, лишь бы отвлечь внимание от ее возлюбленного. Эа даже не спросила, как его зовут.

– Пусть они сами расскажут. – Деви щелкнула, и самки сразу окружили Эа, наперебой рассказывая о своих победах и использованных приемах. Нагрузившись кальмарами, они стали куда увереннее. Они могли охотиться как Лонги! Деви их научила! А еще они теперь умели говорить без звука – этому их тоже научила Деви, – но самцам незачем об этом знать. Разумеется, они и дальше будут требовать, чтобы господин спаривался с каждой из них, будут драться понарошку за право отдаться господину, лишь бы он не стал делить их на гаремы…

Эа слушала их со страхом. Самцы афалин были слишком жестоки, и сколько бы самки ни хвастались, что умеют охотиться не хуже самцов, сколько бы ни гордились безмолвной речью, они, как и Деви, сделают все, лишь бы не подвергать риску своих малышей. А слишком сильные побои они не перенесут. У Эа до сих пор гудела голова от удара Сплита. Но ее избранника наверняка бы убили, да и ее тоже, если бы застали их вместе. По крайней мере, говорила она себе, если получится вынести то, что Сплит сделает с ней завтра – а еще надо постараться убедить его в том, что это доставляет ей удовольствие, – вдруг ей удастся стать его новой Деви… тогда она проживет достаточно долго, чтобы сбежать. По крайней мере, надо сделать так, чтобы он подождал отдавать ее воинам. Сумела же она думать о муренах, когда он ее насиловал.

Стена мурен. Эа давно не вспоминала о ней. С тех пор как она видела ее в последний раз, прошло всего две луны, но она стала намного старше. Надо пережить неизбежное, и мурены ей в этом помогут. А еще помогут песня кита-отшельника и воспоминание о любви матери. Даже здесь, в этой грязной воде, у нее найдутся воспоминания, способные защитить сознание от любых посягательств Сплита. Она должна быть сильной. Она добьется, чтобы ее взяли на следующую охоту, и тогда она снова увидится со своим любимым. Он теперь стал для Эа ее настоящим и единственным домом, и в следующий раз, когда они встретятся, больше уже никогда не расстанутся.

По стае пробежала предостерегающая дрожь, и Эа поняла: неподалеку акулы. Если афалины нарушили древние запреты и вышли на охоту в Священную Ночь, то почему бы акулам не последовать их примеру? До рассвета оставалось совсем немного, а страшные хищницы приближались. Эа поспешила протиснуться поближе к середине группы самок, догонявших самцов. Сейчас можно было рассчитывать только на этих грубиянов. Шумная беспорядочная толпа афалин спешила к белому коралловому гребню обрыва, домой.

33

Верхние боги

Гугл в общем-то соглашался с Эа. Самцы афалин убили бы его, если бы застали их вместе. А еще хуже то, что могли убить и ее. Он видел, на что похожи их жестокие игры, знал, что они способны оставить умирать своих соплеменников. Но когда он услышал, что стая идет обратно, к родным водам, он почувствовал только боль и вину за то, что оставил Эа без защиты.

Что-то в воде заставило его резко изменить направление движения. Несколько импульсов сокращения мощных мышц сказали ему, что на сцене появились акулы. Они поднимались из глубины, перехватывая задержавшихся у поверхности запоздалых охотников. Некоторые просто устали, другие расслабились, посчитав миссию выполненной. Вода запахла кровью. Гугл порадовался, что Эа с ним нет, и запустил гидролокатор, чтобы оценить собственную безопасность. Невдалеке вырисовалось несколько темных грациозных фигур, но двигались они как-то странно.

Годы боевой подготовки моментально вернули Гугла к осторожности. Он нырнул, чтобы оценить ситуацию. Некоторые акулы плыли боком, шатаясь и из последних сил пытаясь выдержать направление. Мимо прошла тигровая акула. Из ее сильно порванного спинного плавника струилась кровь.

Гугл резко взял в сторону. Пожалуй, с таким сценарием ему еще не приходилось иметь дело. На рабочем месте что-то происходило. Может, эти раненые акулы просто пытаются отвлечь его от основной миссии – от ожидания и спасения Эа? Помнится, на Базе иногда использовали отвлекающие факторы.

Оценить. Сосредоточиться.

Гугл пытался осмыслить показания сонара. Некоторые акулы довольно вяло пытались охотиться на поверхности, другие, устав бороться с неожиданным креном, тонули, да и как плыть, если у тебя начисто оторван спинной плавник? Мимо проковыляла еще одна тварь без единого зуба! Это кто же умудрился вырвать ей всю челюсть? Они что, охотились друг на друга? Гугл еще раз просканировал пространство. Откуда-то со стороны долетел слабенький знакомый звук: металл ударялся о металл.

Даже слабые звуки далеко разносятся по воде. Звук внезапно заглох, значит, кто-то допустил ошибку и поспешил ее исправить. Кто-то или что-то скрывается. К такому он привык на тренировках.

Не забывая об акулах, Гугл осторожно двинулся в сторону звука. Он помнил об основной своей миссии – дождаться Эа, он хотел этого всем сердцем, такая миссия его радовала. Но звук… он беспокоил, как и акулы без плавников. Гугл опять услышал тот же звук, но теперь с другого направления. Ага, так позванивают звенья цепи. Цепь. Направление опять изменилось. Так. Значит, есть два источника. Гугл вслушивался в воду. И его подготовка не подвела. Уже через мгновение он понял – лодки! Близко!

Гугл тихо плыл под поверхностью; он больше не думал о Базе. Инстинкты требовали осторожности – нельзя, чтобы его заметили. Приблизившись к лодкам, Гугл по расположению объектов понял – это охотники. Солнце стояло за спинами тех, кто был в лодках, мешая возможным нападавшим. Однако нападать никто не собирался. Лодки расположились довольно близко к родной воде афалин. Гугл встал на хвост и поднял голову над поверхностью. А вот и антропы; он давно отвык от их вида, раньше они не казались ему такими уродливыми. С одного взгляда Гугл распознал их охотничье напряжение. Они ждали стаю афалин.

Его зрение на миг затуманилось. Антропы послали его на смерть. Так сказал кит. Предательство! Гугла затопила волна ярости. Но сначала миссия. Только теперь кое-что меняется. Он не будет ждать Эа, она уже сейчас нуждается в его защите. Все прежнее было ложью; только она – его единственная правда.

Стая афалин, самцы и самки, уже миновали обрыв. Здесь начинались домашние воды. И в это время позади заработали моторы лодок, по три с каждой стороны. Стая замедлила движение и развернулась. Разве сейчас время кормежки? Да, рыбу дают после того как закричат демоны, но никогда этого не случалось так близко к домашней воде. Стая была сыта, им не нужна мороженая рыба, им нужно разойтись по своим бухточкам и поспать. Сортировка подождет. Все нуждались в отдыхе; а боги-кормильцы пусть приходят в другой раз.

Однако верхние боги, похоже, ничего не поняли. Образовав большой полукруг из лодок, они приближались. В хвосте стаи шли самки. Их не прикрывал никто, поскольку воины ушли вперед. Самки видели, что в каждой лодке сидят по два-три верхних божества, только сегодня в руках у них не было ведер с рыбой. Вместо этого они держали длинные шесты, потом по сигналу опустили их в воду и начали стучать по ним камнями.

Мучительные демонические звуки пронзали воду со всех сторон, терзая сонарные приемники афалин. В этом грохоте думать невозможно. Дельфины забились в конвульсиях, сталкивались, вопили и постепенно сдвигались к большой бухте с высокими берегами. Откуда взялись демоны? Почему боги не остановили их? Все кричали, требовали, чтобы кто-нибудь сделал хоть что-нибудь, спрашивали друг у друга, что происходит?

От сильной боли в голове Сплит впал в ярость. Он свистнул своей гвардии и двинулся к выходу из лагуны. Вот шанс продемонстрировать свою власть. Надо приказать этим высшим остановить демонов. Вместе они должны покончить с этим! Пусть убьют демонов и покажут их тела! Но одно дело решить, другое – сделать. Для начала Сплиту пришлось преодолевать напор обезумевших самок. Из-за адского шума, боли и паники они не слышали команд Деви, да и вообще ничего не слышали. Демоны были уже близко и продолжали греметь. Сплит ничего не видел. Ему пришлось встать на хвост и подняться над водой настолько, насколько мог, чтобы показать антропам свое величие, но антропы повели себя неожиданно. Один из них ударил Сплита по голове мачете раз и другой. Сплит рухнул в воду, истекая кровью. Но утонуть ему не дали, быстро привязав за плавник к лодке.

Демоны! По стае пронеслась серия пронзительных щелчков: это не верхние боги, это демоны! Если раньше ужас перед ними сдерживался сарпой, то теперь ничто не могло защитить сознание афалин. Демоны и боги одинаковы! ДЕМОНЫ! Дельфины кричали, пытаясь вырваться из оцепления. Верхние боги – это демоны! Они визжали и пытались втиснуться в домашнюю воду, когда на лодочных моторах добавили газу, чтобы увеличить панику. Деви и Эа тщетно пытались развернуть стаю в сторону открытого океана.

Гугл незамеченным вкрался в кричащую толпу самок. Именно их первыми поразил ужас. Те, кого паника не лишила зрения, видели лица антропов. Они не улыбались. Огромными черными стеклами на глазах они высматривали добычу. Взгляд у них был пострашнее, чем у любой акулы. Они показывали друг другу руками на разных афалин в воде и, не переставая, колотили по металлическим шестам. По мере приближения лодок звук становился громоподобным. В голове дельфинов начали рваться сосуды, причиняя нестерпимую боль. Дельфины уже не думали, они только хотели уйти куда-нибудь от этих мучительных звуков и в результате сбивались все теснее.

Вода воняла машинным маслом. Малышня на отмелях верещала от страха, их матери визжали в ответ. Они слышали детей, но не могли добраться до них, поскольку навстречу рвались озверевшие самцы. Они хотели сражаться, хотели избавить стаю от этой угрозы. Эа заметила мелькнувшую серебристо-полосатую спину своего возлюбленного, вскрикнула и попыталась добраться до него. Он услышал ее и обернулся, приказывая не подходить ближе. Эа увидела дальнейшее развитие драмы.

Все лодки самым малым ходом шли к лагуне, а одна перегораживала вход в лагуну какой-то длинной тенью, опуская ее в воду большими полотнищами. Эа тут же вспомнила Море Тамаса и завесы смерти, сделанные из того же материала, что и эти туманные полотнища. Гугл велел ей ждать и нырнул, но она не послушалась и последовала за ним. Он плыл прямо навстречу приближающимся лодкам, навстречу источнику мучительной боли в ее голове. Над ними мелькнули деревянные черно-белые днища лодок, освещенные косым утренним солнцем.

…Подбрюшье кружащихся мант… сообщение. Черно-белое, черно-белое… Разбей стаю… Вырвись за предел…

Так вот что они имели в виду! Именно об этом ужасе предупреждали! Это происходило здесь и сейчас, и настал момент сделать это, но как?

Эа рванулась на поверхность, чтобы найти Деви. Как раз в этот момент Гугл вылетел из воды, стремясь сбить стоящих антропов, бросающих сеть.

Он тяжело соскользнул с борта лодки и снова ушел под воду. Антропы засуетились, начали перекрикиваться и доставать стальные копья и большие сверкающие мачете. Не дожидаясь очередной атаки, они направили лодки в самую гущу дельфинов и начали колоть и бить их. Атака Гугла сбила с ног антропа, ставившего сеть, но он уже встал и продолжал выметывать сеть за борт.

Вода окрасилась кровью. Афалины закричали. Эа услышала очень громкий свист Деви. Она пыталась привлечь внимание самок, остановить их, рвущихся прямо в ловушку. Эа пробилась к ней, и Деви услышала ее. Эа прокричала, что надо разбить стаю, разделить ее, заставить дельфинов плыть поодиночке! Они увидели, как Гугл обнаружил очередную брешь в строю лодок и рванулся сквозь ужас на свободу. Эа и Деви одновременно поняли – Гугл показывает дорогу стае, если удастся преодолеть панику и отвернуть ее от гибельного движения в сети.

– Вырывайтесь за пределы! – Эа кричала, пытаясь разогнать сбившуюся в кучу стаю, чего, собственно, и добивались антропы. Строй лодок приближался, но Гугл носился между ними, толкал лодки и стремительно уходил под воду от копий и ударов мачете. Прошло время, и некоторые самцы начали понимать и копировать его движения, но у них не было его подготовки, и вскоре их убили, а толпу дельфинов так и не удалось разогнать.

За черно-белыми деревянными корпусами лодок Эа мельком увидела просторы, но затем все заслонила масса тел афалин. Она метнулась в сторону, пропуская мимо себя сверкнувшее копье. Искать Гугла в этой толпе опасно. У нее на глазах копье пронзило морду одной из жен Первого гарема, струя крови ударила в воздух. Копье застряло, и антроп попытался вырвать его. Самка заверещала в агонии, из ее дыхала вырвались розовые брызги.

Деви вновь оказалась рядом с Эа. Сильным ударом хвоста она сбила лодку с курса, в плотном строю образовалась брешь. Эа указала на него Деви. Их безмолвный контакт давал надежду, что Деви все поймет. Бывшая Первая жена снова исчезла под водой, чтобы попытаться растолкать плотную массу дельфинов.

Тщетно. Ужаса и крови стало слишком много, никто их не слышал и не слушал – никто, кроме Чита, громко распевавшего: «Ищите брешь! Идите за пределы!» Его чуднáя речь привлекла внимание ближайших дельфинов, ему удалось достучаться до их сознания. Позади него плыл раненый владыка Ку, его отец. Похоже, жить ему оставалось недолго, но он растопырил плавники во всю ширь, защищая нескольких самок, укрывавшихся за его большим телом. Владыка Ку видел, как его сын нырнул и двинулся вперед, туда, где мелькала полосатая спина Гугла. Над ним сверкнул металл, но удар не достиг цели, потому что в этот момент лодка перевернулась. Чит торжествующе вскрикнул и рванулся вперед, чтобы присоединиться к любимому незнакомцу.

Другие бойцы и самцы разных кланов увидели перевернутую лодку, воодушевились и попытались прорваться через нарушенный строй. Антропы готовились встретить их копьями и мачете, но теперь лодки не шли так плотно, образовалась брешь. Они попытались заполнить ее, но в результате растянули строй, теперь он был не таким плотным. Антропы газовали, наполняя воду ужасающими звуками, пытаясь напугать дельфинов.

Эа и Деви гнали вперед столько афалин, сколько могли, беспрестанно кусая и нанося удары, пока те не сообразили, чего от них хотят. Лодки приближались, и Чит свистнул воинам, которые могли его слышать, чтобы они оттеснили лодки и дали возможность выйти из оцепления самкам с детенышами, пока еще не поздно. Где-то неподалеку Гугл раздавал приказы, а Чит передавал их – Эа не думала, как ему это удается, поскольку была предельно занята, криками и ударами пытаясь прекратить панику и показать, что надо делать.

Разбить стаю, сломать стаю – она наконец поняла: если бы афалины смогли рассредоточиться, они смогли бы бежать поодиночке. Их было много, всех антропы не могут преследовать – но пока ничего не получалось, народ норовил сбиться в кучу, каждый пытался заслониться своим соседом. Эа увидел группу афалин, которых оттеснили к самому берегу, а там их уж ждали устрашающие двуногие фигуры с мачете и сетями.

– Ищите брешь, разбегайтесь! – кричала Эа, но было уже поздно. Некоторые из смельчаков поняли ее, но остальные не могли ни думать, ни двигаться целенаправленно. Телят парализовал страх, они не хотели оставлять раненых матерей, а самцы, которых Эа считала грубыми варварами, бросались защищать самок. Она видела антропов, указывающих на телят и готовящих сети, но тут старые самки выдвинулись вперед и сами бросились в сети, запутываясь в них, чтобы спасти других. Эа удалось собрать несколько телят, и она стала толкать их в образовавшуюся брешь, когда лодки снова тронулись с места.

Чит подгонял эту группу сзади, но лодки оказались быстрее, и вскоре ловушка опять почти захлопнулась. Эа продолжала продвигаться вперед, крича телятам, чтобы они уходили, как вдруг раздался ужасный крик ярости и боли, а затем растерянный крик антропов. Одна из двух лодок, шедших закрывать разрыв в строю, вздрогнула, шум ее двигателя резко изменился.

Кричал Гугл. Когда он понял, что лодку не остановить, то сунул хвост прямо под гребной винт. Лодка встала.

Гугл изо всех сил потащил ее в сторону, открывая путь на просторы. Антропы пытались завести заглохший двигатель, они обрушили на Гугла град яростных ударов, но он продолжал оттаскивать лодку, увеличивая разрыв.

Чужая боль отозвалась в теле Эа, многие закричали, чувствуя агонию Гугла, вода покраснела от его крови. Чит взревел от ярости и врезался своим огромным телом в ближайшую лодку, а затем нырнул, прежде чем они успели ударить его. Воины последовали его примеру, но их атаку отбили. Четыре оставшиеся лодки свирепо отбивались от агрессивной стаи.

Истекающий кровью и почти без сознания от боли в изуродованном хвосте, Гугл знал, что умирает, но он также видел, как афалины проносились мимо него, убегая в простор океана. Он неподвижно завис в воде не потому, что больше не хотел драться, не потому, что ему удалось остановить лодку, а потому, что хотел еще раз увидеть Эа. Он обещал, что будет ждать ее.

Эа плыла последней в уходящей группе. Она хотела увести афалин от владыки Ку, все еще защищавшего нескольких самок, льнувших к нему.

– Уходи, – щелкнул он Деви, пытавшейся сдвинуть его с места. – Иди, моя первая жена.

– Никогда. – Деви встала перед своим господином, и Эа увидела многочисленные раны, покрывавшие ее тело. – Твоя верная Деви остается с тобой.

– Пожалуйста! – Чит закружился перед ними, пытаясь заставить родителей двигаться.

– Мой сын, – свистнул владыка Ку, обращаясь к Читу так почтительно, как никогда раньше. – Защити наш народ. Иди с ними, ты им нужен.

– Иди, милый, – щелкнула Деви и прибавила его детское имя, которое знали только они двое. – ИДИ!

Чит отвернулся от родителей, быстро нагнал Эа и подтолкнул ее вперед, к бреши между лодками.

Эа не нужны были ни глаза, ни сонар в кровавом гуле воды; ее сердце нашло Гугла, когда он тонул в облаке собственной крови. Его хвост был почти перерублен винтом, но он все еще удерживал лодку. Он почувствовал, как она прижалась к нему, услышал ее сердцебиение. Она еще может уйти.

– Я ждал, – сказал он.

– Иди домой, – ответила Эа. Она дождалась последнего удара его большого сердца. А потом ушла.

Вода у нее за спиной была красной.

34

Исход II

Течение принесло остатки стаи афалин к вулканическим конусам. У них больше не было вожака, но Чит нашел в себе силы собрать ошеломленных сородичей и направлять по течению, не позволяя отставать. Эа плыла, пытаясь доказать самой себе, что Гугл с ней, несмотря на то что она прекрасно помнила последний удар его сердца. Когда это произошло, ее кровь взбунтовалась и подняла такой рев в гидролокаторе, словно она боролась с бурей. Вокруг нее собрались самки, они тоже нуждались в утешении, и она, отложив собственное горе, делилась с ними близостью. Самки привычно держали телят вместе. С ними шли несколько самцов. Они плыли молча.

Все держались близко к поверхности. Время от времени кто-то стонал или вскрикивал от боли, но не было никакой возможности остановиться, отдохнуть, заживить раны, это привело бы только к новым бедам. Токи серы в воде обжигали кожу, и это казалось правильным. Поэтому они позволяли течению нести их все ближе к черным пикам.

Глубоко, на полпути к жерлу, Губан почувствовал их приближение. Водный небосвод потемнел, в воде возникли легкие завихрения и заставили в очередной раз измениться его огромное красочное тело. Его дух танцевал и порхал, готовый оставить бренную оболочку, но Губан пребывал в безмятежном блаженстве. Краем своего нового просторного разума он отметил странную тишину этой стаи – вот уж совсем не похоже на афалин! Даже фугу на своей площадке удивились, завидев такое количество молчаливых афалин у себя над головами. От движения множества тел их замечательные мандалы разметало и унесло куда-то, но в них уже не было нужды. Все три фугу теперь жили вместе.

Дельфины отдыхали, медленно кружась над вершинами конусов. О еде не думал никто. Теплая сернистая вода жерла обожгла и очистила их раны. Один за другим они проходили через особое место чуть ниже поверхности; они чувствовали: так надо. Они попытались извернуться и многие вскрикнули от боли – раны на шкуре давали о себе знать. Некоторые самцы – в основном храбрые воины – поранили глаза, когда врезались в лодки. Такую боль вынести было трудно. Эа впервые осмотрела себя там, где могла. Рваные раны на голове она могла лишь ощущать. Шрамы покрывали почти все тело, и она подумала, что, если когда-нибудь найдет дорогу домой, народ Лонги окутает ее любовью. И тогда она расскажет им, как страдали афалины, как морские демоны и их нечистоты выгнали их из дома, напугали и сделали жестокими; она убедит своих соотечественников, что надо понять и простить афалин. Эа будет умолять их, пока не уверится, что афалины прощены, потому что теперь и она поняла, что значит жить в таких жутких условиях.

Вот такой план. Теплое течение мягко кружило ее над вершинами черных пиков. Она вдруг подумала: а может, афалины пойдут с ней? А если не пойдут, она пойдет одна. У нее на глазах умер возлюбленный, она видела чудовищные вещи. Чем еще могли испугать ее просторы океана? Эа слышала, как афалины снова начинают переговариваться, тихо и бессмысленно, просто чтобы все знали, что они здесь, что они живы. Внезапно она поняла, что в стойбище афалины шумели с той же целью, с которой Лонги прикасались друг к другу, – они просто давали знать всем, что живы, что остаются на связи.

Жар, идущий из глубины, успокаивал боль. Афалины медленно дрейфовали по кругу и, казалось, чего-то ждали. Эа посмотрела вверх и увидела бледные очертания полной луны; она все еще стояла довольно высоко в предрассветном небе. Эа и раньше замечала, что луна видна даже днем, но сегодня это почему-то казалось очень важным. Мозг, затуманенный недавним побоищем и усталостью, пребывал в дремотном состоянии, но остатки адреналина все еще возбуждали нервы. Подплыл Чит, и она увидела сильно потрепанную, но еще живую ремору, прильнувшую к его горлу. Единственный оставшийся глаз мерцал, пристально глядя на нее. Эа подумала, что тварь пытается связаться с ней, и сначала резко отвернулась, но все же сострадание, свойственное всем Лонги, не позволило ей пройти мимо существа в таком плачевном состоянии. Удивительно, что она вообще уцелела. А Чит, казалось, с удовольствием катал паразита на себе, развлекаясь, как теленок, хотя за последнее время он сильно повзрослел и достиг внушительных размеров. Эа увидела его израненную спину и глубокий порез на спинном плавнике. Сын Ку, но с раной, как у Сплита. Прекрасный антураж правильного лидера.

Чит обернулся и неожиданно заговорил голосом особого тембра. Конечно, говорил прилипало.

– Освободите меня, пожалуйста! С меня довольно!

– Эа! Ты только посмотри! – На этот раз Чит говорил собственным голосом.

Эа попыталась понять, что он имеет в виду, посмотрела вниз и поразилась. Да, на это стоило посмотреть. Лучи полуденного солнца пронзали воду, создавая удивительный цветовой переход: от голубого в верхних слоях до темно-синего на глубине. Далеко внизу, на уступе, рядом с гигантскими моллюсками в разукрашенных панцирях лежало сияющее тело губана. Эа смотрела на дивную рыбу с огромной горбатой головой, большими добрыми глазами, обведенными бирюзовым кружевным узором. Она никогда не видела такой красивой рыбы – так мог бы выглядеть цветущий риф. Длинные плавники Губана оставляли золотистый след на черной скале, и хотя его тело не шевелилось, жабры все еще двигались.

– Пожалуйста, – умолял прилипало. Чит и Эа знали, что он тоже увидел внизу великолепную рыбу. – Я не хочу больше! Отпустите меня. Там внизу это красивое, я смогу добраться до него. Пожалуйста! Не надо больше никаких дельфинов! Я больше не буду, обещаю…

– Иди, – довольно равнодушно свистнул Чит.

Прилипало отлепился от Чита и кое-как поплыл вниз, к большому губану, простертому на скале. Однако ниже вода показалась паразиту слишком горячей. Прилипало отшатнулся, странно изогнулся и попытался снова продвинуться в глубину. С каждым разом движения его становились все медленнее и неувереннее.

Эа удивленно смотрела на Чита.

– Ты что, все это время не отпускал его?

– Ну, я учился у него. Но после игр, когда нас побили и бросили, он начал нести такую чушь…

Они смотрели вниз на ремору, как она пытается спуститься к Губану, – и тут она беспорядочно затрепыхалась, повернулась на бок и безвольно поплыла куда-то в сторону. Ее тело зацепилось за стену конуса, затем его подхватило течением, понесло, и оно скоро пропало из вида. Эа присмотрелась и заметила, как жабры губана движутся все медленнее и наконец замирают. И без того красивое тело после смерти стало еще ярче. Голос Чита отвлек ее.

– Мы не можем здесь оставаться, – объявил он, и его голос, звучавший удивительно уверенно и властно, привлек всеобщее внимание. – Если Эа согласится, мы попытаемся найти родную воду Лонги.

Вот уж этого Эа никак не ожидала. Она же не делилась своими мыслями с Читом, но он каким-то образом угадал их.

– Да, мы попробуем, – щелкнула она на языке афалин.

Стая совсем ослабела, а ведь впереди бескрайние просторы. Многие ранены, и все голодны. Охотиться тяжело, а если они попадут в Море Тамаса, силы понадобятся. Путешествие будет нелегким. И ее любимый ушел… Но был способ, и теперь она его знала. Надо только поверить, и чтобы стая поверила. Эа оглядела растерянных и испуганных афалин. Чит ходил кругами, собирая народ, он ласково прикасался к спинам, говорил на всеобщем языке, переходил на безмолвную речь, и те, кто оставался за ним, уже принадлежали ему душой и телом. Они верили ему, как некогда его отцу. Все. Самцы и самки, молодые и пожилые, здоровые и раненые, даже немногие совсем старые самки, которым удалось выбраться. Чувство, зародившееся в них, передалось Эа, такое знакомое, но такое неуместное у афалин, – и все-таки это происходило! От Чита исходила энергия, подобная той, что ощущала Эа после Исповеди. Афалинам Исповедь была незнакома, но вот же – теперь они терлись друг о друга и делились горем и болью, утешая и ободряя друг друга, впуская в свои разбитые сердца любовь.

«Посмотри вверх, Эа». Мысль прозвучала в голове голосом матери. Эа подняла глаза и увидела бледный призрак полной луны. «Нерестовая Луна длится две ночи. Вы всё еще можете это сделать».

Голос матери исчез, но Эа почувствовала в себе преображающий поток новой энергии. Ей хотелось двигаться, хотелось прыгать. Она хотела развернуться, но сначала нужно предупредить Чита, который уводил стаю от вершин, направляя в просторы. Но когда она подошла к нему…

– Море Тамаса, – щелкнул он. – Я знаю. Прилипало рассказывал. Мы пойдем на юг по старой китовой тропе. Если я смогу ее найти. – Чит помолчал, а потом неожиданно вскрикнул: – Мать, отец, как я мог оставить вас умирать…

Да, именно так, ее собственная боль плескалась у нее внутри. Она так и не узнала имени своего возлюбленного, потому что никогда не спрашивала, но чувствовала, как его сердце бьется внутри нее. Домой. Прилив чувств заставил ее нырнуть, чтобы давление помогло сдержать горе внутри. Она погрузилась так глубоко, как только могла, затем извернулась и пошла наверх все быстрее, пробила водное небо и вылетела в огромную бездонную синь.

Она летела. Она кружилась. Она не прикладывала для этого никаких усилий, ее вела сила, гораздо более мощная, чем она сама, это она взметнула ее высоко в воздух, так высоко, что еще немного – и она уже никогда не вернется обратно. Небо и океан закружились как одно целое. Эа почувствовала, как ее любимый кружится рядом, вместе с ней, она была легкой, а в движении заключалось столько силы и радости, – и тут она рухнула вниз.

Впервые ей удалось испытать удивительный миг полной заброшенности, отчаяния от того, что ее привычная среда осталась где-то внизу; удар о воду породил эхо, которое она чувствовала, когда другие выполняли этот сложный прыжок. А теперь это сделала она. Она думала, что рухнет в воду, но в момент удара океан словно расступился под ней, окутал ее покровом пузырьков воздуха. Время замедлилось. Рябь от падения разнеслась по просторам – и вот наконец она услышала!

ЛЮБОВЬ, океан пел в ее крови, когда она поднималась на поверхность, чтобы дышать, любовь была в воде, в ее уме, в ее памяти, она была в океане. А Исход был тем, что она танцевала сейчас, без усилий, без страха. Это был танец всех, кого любили и потеряли, всех оставленных домов и надежды, дающей возможность жить дальше.

Эа не столько слышала музыку, сколько становилась ею, спускаясь и поднимаясь, забыв об усталости, о разбитом сердце – наоборот, с каждым ее прыжком энергии становилось все больше. И в каждом прыжке рядом с ней был он!

Эа устала. Она решила отдохнуть и тут заметила, как серебристые грузные тела афалин пытаются повторять за ней движения танца. Афалины учились танцевать. У некоторых даже получалось вращаться во время прыжка. Эа сначала с удивлением, а потом с восторгом наблюдала за тем, как вода помогает синхронизировать движения, как она объединяет новых танцоров. И вскоре она тоже присоединилась к ним. А Чит вел прыгающую и кружащуюся стаю все дальше под лучами солнца, под бледной луной.

Прошло время, и стая поплыла медленнее, а потом и вовсе остановилась посреди океанских просторов. Эа наблюдала, как уставшие, но переполненные новой энергией от прыжков и вращений афалины укладываются спать, забыв об укромных бухтах.

– Моя мама! Мой отец! – снова громко свистнул Чит, свистнул как взрослый, но голосом теленка. Он скорбел, и другие дельфины подхватили его клич, называя имена тех, кого оставили позади, так что вскоре вся стая оплакивала погибших отцов, матерей, детей. В этом не было и намека на прежнюю бессмысленную болтовню афалин. Вместо этого они возвысили свои голоса в великом хоре печали и любви, и вода начала мерцать в ответ. Души их близких ушли в океан, и афалины вдруг осознали это и закричали все вместе, закричали то, чего Эа никогда не слышала от них.

– Я их люблю! – выкрикнул Чит. – Люблю!

– ЛЮБЛЮ! – закричала вместе с ним Эа, и звук был таким же, как у Лонги.

Откуда-то издалека пришел ответ, который Эа сначала приняла за эхо, но потом разобрала знакомые щелчки Лонги, а затем отзвуки целой серии всплесков, с которыми тела падают в воду. Знакомые, красивые звуковые узоры.

– ЛЮБЛЮ! – закричала Эа, прыгнула и красиво упала в воду.

– ЭА!!! ЭА!!! – снова раздались далекие крики, и теперь она точно знала, что это ее народ.

Афалины плыли навстречу Лонги, Эа впереди, и ее сердце разрывалось от радости, но когда они сблизились, она резко затормозила. В стае было всего несколько Лонги, а по сторонам, подобно охране, плыли огромные черные гринды, их внушающие ужас сородичи. Тело Эа пронзил страх, но Лонги продолжали радостно кричать и приближались. Афалины плыли им навстречу. Эа тоже двинулась вперед и, к своему удивлению, поняла, что гринды составляли часть стаи Лонги – вернее, того, что от нее осталось.

Она подплыла, и Лонги окружили ее. По их глазам она видела, как сильно изменилась сама. Но в их приветствии явно различалась любовь, они тянулись к ней, и к Читу позади, и вообще ко всем афалинам. Лонги смешались с афалинами и стали ласкать их, понимая без слов, как сильно они страдают. Афалины удивились, когда поняли, что этот маленький народ охраняют огромные молодые гринды, дождавшиеся сигнала, прежде чем расслабиться. И вот наконец все – и лонги, и афалины, и гринды – объединились в одно целое и дали волю чувствам, даря друг другу силы и утешение.

Эа никогда не видела черных дельфинов и теперь находила их странными, удивительными и огромными. Она с таким облегчением говорила на диалекте Лонги, но вставляла и слова из языка афалин, чтобы те тоже понимали, о чем идет речь и что произошло недавно в океане. Родной воды Лонги больше не было, крики морских демонов разрывали океан на части, убивали без разбора гринд, горбатых китов и дельфинов. Там, где когда-то была открытая вода, появились сети, несущие смерть, на морском дне образовались большие трещины. Смерть была повсюду, океан либо был полон беженцев, либо ужасающе пуст.

Афалины молчали. Они мечтали найти себе новое убежище, возможно – где-нибудь недалеко от Лонги, где они смогут жить в гармонии и достатке. Но весь океан порвали в клочья, и все они остались без крова.

Теперь Лонги наконец дали выход всем своим страхам и стыду. Пока они не услышали отзвуки далеких вращений и падений, они пребывали в унынии, потому что даже не успели протанцевать Исход, слишком опасно. Но теперь Эа сделала это за них, она сохранила веру в жизнь, в океан.

– Такая сильная и красивая Эа, – говорили они ей. – Ты всегда была самой лучшей, ты и твоя мать.

Моя мать… Эа не могла больше говорить.

– Твоя мать присоединилась к океану. Она любит тебя. – И Эа знала, что это правда.

Чит словно не замечал объединения, в центре которого оказался. Он задумчиво смотрел вдаль. Он даже встал на хвост, пытаясь разглядеть что-то вдалеке. Эа увидела его порванный спинной плавник. Он уже начал подживать, а шрам выглядел, как светящаяся буква V в центре.

– Владыка Чит, – обратился к нему один из молодых самцов, и Эа узнала своего похитителя. В битве он потерял глаз, пытаясь раздвинуть линию лодок. Следовало признать, он оказался одним из лучших бойцов и спас много жизней. Теперь он отдавал честь Читу, и это было правильно. – Что нам делать?

Но Чит не успел ответить. Дельфины заметались, когда гринды указали в бескрайние просторы, издав слитный крик. Афалины и Лонги съежились, только Чит выплыл перед строем гринд. И тогда все услышали.

С просторов донесся громкий гулкий зов горбатого кита, того самого, которого Эа слышала еще в детстве, одинокого странника, чья песня так огорчала взрослых, – только теперь он был не один. Голоса многих китов пели его песню; она гремела и грохотала через сотни миль океана, такая же грубая и поразительная, как прежде, – но гринды радостно подхватили ее, хотя их голоса звучали напряженно и немного надломленно.

Далеко за горизонтом старый Полосатик посылал свою песню через бескрайние просторы, приказывая всем, кто мог его слышать, идти немедля, идти в убежище, сейчас, пока не поздно.

– Идите немедля, мой народ…

Последовала пауза. А затем раздался слитный хор разноплеменных китов, примкнувших к Полосатику, – и тех тропических холостяков, которые хотя и не сразу, но все же поняли его песню и отправились искать автора, и крошечного кита неизвестного вида, которого они приняли в стадо, и вообще всех сирот и лишенцев самых разных видов – все подхватили песню горбача, и теперь она разносилась по бескрайним просторам.

– Святилище для всех, Святилище здесь. – И кит затянул новую строфу, описывая течения, и весь переход, время, и расстояние, место солнца, ибо он научился вести свой народ. Песня Полосатика гремела по всему мировому океану. Ее слышали все, передавали друг другу, и она путешествовала по огромному кругу, в ней менялись диалекты и ритмы, но смысл оставался неизменным. Старые песни говорили о смерти, новую песню петь было непросто, но она говорила о жизни.

Кит не мог слышать ни отрывистых голосов черных дельфинов, ни еле слышных криков своих маленьких родственников-китообразных, например остатков стаи афалин и народа Лонги. Но и они слышали его, все беспорядочно разбросанные по океану, израненные толпы беженцев, которые встречали на своем пути самых разных морских обитателей, никого не гнушаясь, стараясь накормить и поддержать всех, чем и где только могли.

Эа, Чит и все, кто остался, прошли по океану сотни миль. Безопасность одного была безопасностью всех. У них не было другой еды, кроме той, что попадалась по дороге. Останавливаться опасно, поэтому они шли без передышки, они пели друг другу песни, рассказывали истории о любви, воспевали мужество.

– Убежище для моего народа, – пели далекие киты. Суровая и драгоценная песня разносилась по океану. Иногда народ уставал, иногда голодал, но стоило услышать только одно слово великой песни, и этого было достаточно, чтобы идти дальше, идти к СВЯТИЛИЩУ.

От автора

За десять лет до выхода этой книги я отправилась в свою первую (и последнюю) поездку, чтобы поплавать с дикими дельфинами. На рассвете наш катер отошел от причала отеля и вскоре повстречался со стаей, возвращавшейся с ночной охоты. Кто-то полез в воду, и тут вокруг нас замелькали сотни афалин. Они рассерженно жужжали, и без всякого перевода было понятно, чего они хотят. «Пошли вон! Уходите! Освободите дорогу!» Эта шумная стая впервые появилась в том районе после разлива нефти на побережье. Им пришлось покинуть свой дом. Прибыв в бухту, они выгнали оттуда небольшую стаю дельфинов-прядильщиков. Им пришлось уйти, и больше их не видели.

Я почувствовала, что эта история зацепила меня. Одно племя вытесняет другое, разные представители одного вида пытаются устроить свою жизнь. Социальные животные с сильными чувствами. И меняющийся океан, становящийся необъяснимо враждебным. Борьба за ресурсы, тревога, гнев. Океан полон чудес, не в последнюю очередь потому, что производит кислород, которым мы дышим. Наше выживание неразрывно связано со здоровьем океана, однако наш вид продолжает разрушать и эксплуатировать его. В океане творятся ужасные вещи. Как мы могли сделать это с нашим миром? Как мы можем это остановить? Действие – противоядие от отчаяния. Есть много организаций и людей, ратующих за природу, ратующих за океан.

Если вы дочитали до этого места, то, вероятно, вы один из них. Нам нужны все. Нельзя терять время. Эти слова антрополога Маргарет Мид утешают меня, ибо они верны:

«Никогда не сомневайтесь в том, что даже небольшая группа думающих, преданных своему делу людей может изменить мир; это единственное, что может помочь».

Еще есть время действовать, чтобы спасти нашу прекрасную природу. Мы все еще можем это сделать.

С самыми наилучшими пожеланиями,

Лалин Полл

Благодарности

Этот роман потребовал от меня изучения нескольких видов морских животных. Полная библиография занимает слишком много места, но главным моим источником была «Энциклопедия морских млекопитающих» (3-е изд.) под редакцией Бернда Вюрсига, Дж. Г. М. Тевиссена и Кита М. Ковача. Я в долгу перед ними, перед доктором Сильвией Эрл и другими учеными за тот важный материал, который помог мне создать эту историю. В интересах повествования в некоторых местах я допустила поэтические вольности, а в других местах заполнила пробелы в фактах своим воображением.

По дельфинам-афалинам накоплен большой исследовательский материал. Но для тех, кто особенно интересуется фактами их использования различными вооруженными силами, см., например, программу по работе с морскими млекопитающими ВМС США:

https://hakaimagazine.com/features/the-great-dolphin-dilemma (Лина Зелдович).

Моя особая благодарность бывшему бойцу из команды «морских котиков», который на условиях анонимности поделился личными воспоминаниями о своей работе дрессировщиком китообразных.

Без его участия я бы никогда не осмелилась написать историю Гугла. Дельфины-прядильщики (они же дельфины-спиннеры) живут на отдаленном гавайском атолле.

Их группу и социальное устройство изучали Лешек Карчмарски, Бернд Вюрсиг, Гленн Гейли, Кейт В. Ларсон, Синтия Вандерлип («Поведенческая экология», том 16, выпуск 4, июль/август 2005 г., страницы 675–685).

Способ удаления прилипал с помощью вращений у дельфинов описан Фрэнком Фишем, Дэниел Виз и Энтони Дж. Никастро.

О гигантских моллюсках писала доктор Мей Лин Нео из Национального университета Сингапура и член Pew Marine Fellow благотворительного фонда Pew 2021 года. Ее веб-сайт: https://meilin5giantclam.wordpress.com. Посмотрите, будете поражены.

О песнях горбатых китов см.: д-р Дженни Аллен, почетный научный сотрудник Лаборатории экологии и акустики китообразных университета Квинсленда, «Использование самоорганизующихся карт для классификации единиц пения горбатых китов и количественной оценки их сходства», Дженни А. Аллен, Анита Мюррей, Майкл Дж. Ноад и Ребекка А. Данлоп, а также Эллен С. Гарланд, Сент-Эндрюсский университет, Великобритания.

О горбатом губане, или Наполеоне, см.: профессор Ивонн Садови де Митчесон, университет Гонконга.

Рыба-прилипало, см.: профессора С. П. Кеналей, А. Стоут, В. Б. Лудт и П. Чакрабарти, «Сравнительный функциональный и филогеномный анализ ассоциации хозяев в Remoras (Echeneidae), семействе рыб, путешествующих автостопом», опубликовано в Integrative Organismal Biology, Volume 1, Issue 1, 2019.

Фильмы: «Души океана» (реж. Филип Гамильтон) – это то, с чего можно начать, необычайно трогательный документальный фильм, исключительно научный. Доступно на Vimeo. Blackfish (реж. Габриэлла Каупертуэйт, 2013), о косатках в неволе. Seaspiracy (реж. Али Табризи, 2021), который заставит пересмотреть взгляды на рыбу и на то, как мы к ней относимся. Оскароносный фильм Крейга Фостера «Мой учитель-осьминог» (Netflix, 2020). «Бухта», также получивший «Оскар» (реж. Луи Психойос, 2009 г.), посвящен «добыче» дельфинов в Японии. Его организация: Общество охраны океана. И отдельное спасибо отделу естественной истории Би-би-си за обе серии «Голубой планеты».

Социальные сети: спасибо многочисленным смелым любителям океана, фридайверам, кинематографистам, фотографам, защитникам природы и активистам, которые так щедро делятся своей работой, и особая благодарность Софи Сноуболл за то, что она первой пробудила мой интерес к акулам.

Особая благодарность и любовь моему агенту Кэролайн Мишель и ее команде в Peters Fraser & Dunlop; и моему замечательному редактору Оливии Хатчингс с ее командой в Corsair Books в составе: Джеймс Гурбутт, Зоя Худ, Эмили Моран и Фиби Карни. Спасибо также Тэмсин Шелтон, Тиму Биндингу и Кейт Хамер.

Спасибо и любовь моим дорогим друзьям и семье, которые поддержали меня; особенно Адриану, моему лучшему спутнику в долгом путешествии.

А за вдохновение на всю жизнь и призыв к действию спасибо сэру Дэвиду Аттенборо.

Примечания

1

Пер. Инны Бернштейн.

2

Спиннер, или вертящийся дельфин, также известен как дельфин-прядильщик (Stenella longirostris) – небольшой дельфин, обитающий в прибрежных тропических водах по всему миру. Известен высокими прыжками, во время которых крутится вдоль своей оси. Афалина, или бутылконосый дельфин (Tursiops truncatus) – самый крупный и распространенный из всех видов дельфинов.

3

Зона моря или океана, находящаяся вдали от дна и берега.

4

Мелон – выпуклый «лоб» у китообразных, а на самом деле жировая прослойка в виде линзы, использующаяся для эхолокации.

5

Рострум – «клюв», «нос» дельфина.

6

Дыхало – орган дыхания у китообразных.

7

Сарпа – морская стайная рыба, обитающая в прибрежных зонах практически по всему мировому океану. В крови сарпы содержится легкое наркотическое вещество.

8

Split (англ.) – трещина, прорезь.

9

Вид скатов, другое название «манта», ширина тела 4–5 м.

10

Обыкновенная рыба-прилипало, или акулья ремора (лат. Remora Remora).

11

Организм, живущий в симбиозе с другим.

12

Большая белая акула – высший океанский хищник, не имеющий естественных врагов. Возможно, самая крупная из известных в мире современных хищных рыб. Охотится на все, что движется, в том числе на людей.

13

Губан-наполеон (лат. Cheilinus undulatus) – относится к виду лучеперых рыб из семейства губановых, самый крупный представитель вида. Эти рыбы населяют коралловые рифы Красного моря, тропических районов Индийского и Тихого океанов.

14

От лат. Teleostei – костистые рыбы – ряд, к которому принадлежит 90 % всех видов рыб.

15

ВМС США с 1960 года осуществляет программу по работе с дельфинами и морскими львами для усиления обороны. Дельфинов обучали в ходе программы U. S. Navy Marine Mammal Program. База в Сан-Диего, штат Калифорния. Военных дельфинов использовали ВМС США во время Первой и Второй войны в Персидском заливе. В этой операции принимали участие около 75 дельфинов.

16

Тамас – одна из трех гун (проявленных качеств Природы) в индуизме – саттва, раджас и тамас. Тамас считается самой негативной, или низшей гуной материальной природы. Основными характеристиками тамаса являются: тьма, смерть, разрушение, невежество, лень и безумие. Под воздействием тамаса живое существо погружается во тьму, делается сонным, утрачивает разум и становится жертвой иллюзии. Здесь – просто мусорное море.

17

Морской (биссусный) шелк – чрезвычайно тонкая, редкая и дорогая ткань. Изготавливалась вплоть до XX века в Средиземноморском регионе из длинных шелковистых нитей, или биссуса, выделяемого ножной железой крупного морского двустворчатого моллюска Pinna nobilis. Его панцирь может достигать метра в длину, крепится заостренным концом к скалам в приливно-отливной зоне с помощью пучка очень прочных тонких волокон. Вот из этих нитей и прядут морской шелк. При обработке лимонным соком ткань приобретает золотистый цвет, который никогда не выцветает. В раковинах этого моллюска иногда находят редкие жемчужины отличного качества.

Content

Лалин Полл
Стая

Пролог

1 Пелагиаль, открытое море

2 Неправильный ребенок

3 Исход

4 Певец

5 Афалины, мегастая

6 Исповедь

7 Плохой ветер

8 Ветеран

9 Странники

10 Падение

11 Remora Remora

12 Цена

13 Поражение

14 Губан с Вершин

15 Справедливость

16 Две миссии

17 Первые впечатления

18 Как достичь цели

19 Море Тамаса

20 Соседский патруль

21 Давление

22 Подарок

23 Гарем

24 Лодки

25 Семейный визит

26 Охота

27 Стыд

28 Переход

29 Игры кланов

30 Чужак

31 Сортировка

32 Великий Нерест

33 Верхние боги

34 Исход II

От автора

Благодарности

Примечания