Михаил Лапиков, Андрей Уланов

Глубокая охота

© Лапиков Михаил, 2023

© Уланов Андрей, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Часть первая

Глава 1

Одно время я думал, что все хорошее дается нам свыше. Но после того как глубинные бомбы рвались вокруг меня целых пять минут, я быстро изменил свое мнение на этот счет.

Лейтенант флота Пауль Моллер

Подводник

Третья серия глубинных бомб легла дальше, хоть и тряхнула лодку. Четвертая серия – с кормы – звучала еще глуше. Пятая легла еще дальше в стороне. И затем – долгая тишина, нарушаемая лишь хриплым дыханием собравшихся в центральном посту да падением капель конденсата с потолочных труб.

– Отходит, – акустик произнес это, едва шевеля губами, но никто и не подумал переспросить. Где-то там, наверху, кто-то ровно так же держался за наушники, ловя каждый приходящий из глубины шёпот. – Разворачивается…

– Командир?

Молодой офицер стащил пилотку, провел рукой по макушке, словно пытаясь хоть немного пригладить короткий форменный ёжик.

– Малый вперед, руль право двадцать. Отойдем и попробуем всплыть под перис… – он осекся, не договорив, потому что все в отсеке услышали новый звук, едва ли не самый страшный на свете – резкий, отрывистый импульс гидролокатора. И почти сразу за ним – глухие тяжелые удары о воду. Этот звук опередил погружающиеся бомбы, но совсем ненамного. А потом стало темно…

Фон Хартманн, хмурясь, смотрел, как понурые курсанты один за другим выбираются из люка тренажера. Когда его только монтировали, кто-то предлагал подвести среди многочисленных фальшивых труб пяток настоящих, с холодной водичкой, чтобы в нужный момент добавить правильных ощущений. Жаль, техники отпинались: мол, у нас там электроприборы, вам развлечение, а нам после каждого такого дождика паять не перепаять. Но в целом и так неплохо получилось.

Последним, как положено, вылез «командир», он же староста класса, имевший самый унылый и помятый вид. Но – пока еще живой, хотя только что постарался этот факт исправить.

– Лейтенант флота Такахаси!

Парень затравленно глянул на преподавателя и попытался хотя бы расправить плечи.

– Вы хоть поняли, в чем была ваша ошибка?!

– Так точно, фрегат-капитан.

– Излагайте…

– Не уделил внимания первоначальному докладу акустика о сдвоенной цели… – уставясь на «волнистый» паркет, принялся перечислять незадачливый «командир», и лейтенант совершенно по-мальчишески шмыгнул носом, – не выждал.

– Положим, выждать бы у вас вряд ли получилось, – усмехнулся фон Хартманн. – Вы на сегодня последняя группа, так сидеть пришлось бы до-олго. Я человек одинокий, дома меня даже кошка не ждет…

– Неужели до утра бы сидели, Ярослав Ахмедович? – не выдержал кто-то из остававшихся снаружи. – Виноват, фрегат-капитан…

– До утра, – фон Хартманн оглянулся на бронзовые часы над входом, – вас точно не хватило бы.

Говорить, сколько именно курсантам пришлось бы сидеть в тренажере, он все же не стал. Хотя внутри не было часов и все свои перед «погружением» испытуемым полагалось сложить в отдельный ящик, но… понятное дело, правила существуют затем, чтобы их пытались нарушить. Не тюремщиков же вызывать для обыска, чтобы светили фонариком в рот и другие места, куда солнце не заглядывает.

– Данный тактический прием, – подойдя к доске, Ярослав изобразил два расходящихся сторожевика и напротив них силуэт субмарины, – у нас получил название «атака с подкрадыванием». Один корабль старается удерживать постоянный контакт с подлодкой и передает данные о её месте на второй. А тот на малом ходу выходит на позицию для атаки. А дальше, – фон Хартманн кивнул на тренажер, – вы сами все видели. Субмарина подход второго корабля не слышит, начать маневр уклонения не успевает. В последний момент импульсом гидролокатора уточняют позицию и накрывают серией глубинных бомб. Простая и очень эффективная схема.

Ярослав замолчал, обводя взглядом притихших курсантов.

– Мы узнали о ней четыре месяца назад, когда Е-275 после такой атаки смогла всплыть и вернуться. Теперь о ней знаете и вы. На сегодня всё, свободны.

Он держался, пока за последним из учеников не захлопнулась дверь. Потом опустился – да что там, рухнул как мешок – на стул у стены, словно из надутого манекена в офицерской форме кто-то резко выпустил воздух. Вновь оглянувшись на дверь, вытащил из нагрудного кармана плоскую фляжку. С утра она была залита «под пробку», сейчас в ней оставалась примерно четверть, и этот остаток он влил в себя за пару глотков. Стало чуть легче… но всего лишь чуть, и даже удар с размаху обоими кулаками по столешнице не принес облегчения.

– Вот дерьмо, а…

Отвечать было некому – только с официального портрета сбоку от доски на происходящее укоризненно взирал адмирал Борщаго. Но старик этим занимался уже лет семьдесят, вне зависимости от происходящего в помещении. Даже когда в нем уже никого не оставалось и свет выключили.

На улице, впрочем, тоже было темно. Вечер пятницы, время «добровольной помощи воинам империи», то есть плановое отключение невоенных потребителей. Вдоль аллеи светила лишь каждая пятая лампочка, да и та желто, вполнакала – отражающаяся в лужах сквозь разрывы туч луна казалась куда ярче.

Собственно, видно было по большей части эти самые лужи – разбросанные по асфальту блестящие кляксы с черными точками опавших листьев. Ступив на одно из этих пятен, фон Хартманн запоздало вспомнил, что на правом башмаке уже неделю как разошелся шов. Надо бы отнести сапожнику, работы всего ничего, но все никак не получалось – другой обуви на осень в доме нет, не считая парадных сапог, а в них и на параде-то выглядишь дурацки…

Тут впереди появились два круглых белых пятна, и сгусток тьмы за ними обрел угловатые черты автомобиля. Пятна стали ярче, свет резанул по глазам, и пришлось прикрыться рукой. Сцена как из плохого детективного фильма, только это не кино, а трофейный «Горлов» он перестал носить еще весной. Глупо показалось таскать лишнее кило железа… район тихий, что ни дом – флотские отставники, а чаще – доживающие на половинную пенсию вдовы. Своей шпаны нет, а портовые так высоко в гору не заходят. Ибо взять с местных стариков почти что нечего, зато идти мимо «кумирни», она же «база подготовки № 4», и риск нарваться по дороге на рыщущий в поисках самовольщиков патруль неприятно велик. А флотские – это не родная полиция, сначала отоварят прикладом по почкам для профилактики, а потом начнут ласково спрашивать, чьих ты, сукин сын, будешь и почему до сих пор от призыва бегаешь?

Жаль, сюда патрули не заходят, далеко…

Дверца машины звонко лязгнула, выпуская наружу что-то темное, длинное… и слегка сутулое. Водитель сделал два шага вперед, так что в конус фар попали ноги, край темно-синего пальто… выше, на лице тонко блеснули стекла, а под ними смутно белел… шарф?!

– Ю-ю?! Юрка?

Пожалуй, если бы в него все же выстрелили, фон Хартманн удивился бы меньше. Но Ю-ю, в своих узких очочках и с непременным шарфом, который он таскал почти в любую погоду, огребая одно замечание за другим… словно пробоина, в которую потоком хлынули воспоминания о той, прошлой жизни. Где было жаркое тропическое солнце над головой, солёный ветер в лицо, яркая зелень пальм на крохотных островках…

…и перечеркнутые делениями силуэты в перископе.

– В десятку, командир! – Крейсер-капитан Юсимура сделал еще шаг, сойдя с тротуара, и встал, заслоняя одну из фар. – Ты тоже почти не изменился.

Он протянул руку в перчатке, и Ярослав едва не пожал её по новообретенной привычке, лишь в последний миг спохватившись и перехватив «локоть к локтю», старое приветствие подплава, «для тех, кто нырял в одном стальном гробу».

– Давно не виделись. Год?

– Больше, – Юрий на миг задумался, – с прошлого лета. Последний раз мы виделись на церемонии прощания с Гансом Варензой.

Казенно-канцелярское «церемония прощания» для фон Хартманна прозвучало как гвоздь по стеклу. Похороны без мертвеца, зачем-то придуманный имперскими чинушами ритуал для тех, у кого никогда не будет могилы на суше.

– Не помню. Я в тот день был не в лучшей форме.

Особенно вечером. Кому он тогда порывался набить морду? Этой адмиральской гниде Генриху, за то, что посмел явиться? Или все-таки врезал пару раз? Мундир наутро был в пятнах крови, это факт…

– Это для нас всех был тяжелый день, – дипломатично согласился Юсимура. – Сядешь в машину? Есть разговор.

В щеку словно кольнуло ледяной иголкой. Ярослав оглянулся – так и есть, по лужам начали расплываться круги. Осенний дождь – та еще дрянь, особенно на проспекте Спящих Героев после аллеи. Там ветер несет эти брызги почти параллельно земле, даже зонтик не спасает, а уж офицерский берет и вовсе. Словно бы само небо подталкивало к нужному решению.

А в машине действительно было тепло и сухо.

– Твоя?

– Служебная, – быстро, словно извиняясь, сказал Юсимура. – Старая, конечно, но у нас в гараже хороший механик. Новых легковых у нас сейчас почти не делают, все производство занято под армейские вездеходы. Те красавицы, что бегают по центру, это по большей части экспорт, и там пошлина как бы не больше цены…

– Красиво жить не запретишь, – фыркнул Ярослав. – Точнее, запретить-то можно, но тогда начнется поиск обходных лазеек и всякое такое. Впрочем, эти новые, зализанные, мне лично не очень. В этих старых каретах на колёсах еще была душа мастера, а не просто кузовная штамповка.

– Да, что-то такое чувствуется, – Юрий нежно провел рукой по лакированной панели. – Куда поедем? К тебе, ко мне?

– А почему не в ресторан? Я хоть и не симпатичная курсистка, но сейчас бы от горячего не отказался.

– В заведение никак, – отрицательно мотнул головой крейсер-капитан. – Разговор серьёзный, Хан Глубины. Без чужих ушей в округе.

* * *

Человеку невежественному и необразованному полезно листать книги хотя бы ради мудрости эпиграфов.

Уинстон Черчилль

Администратор

Ответственный администратор Конфедерации, Исаак Стиллман, «Великий непоколебимый», спал в маленькой комнате отдыха при рабочем кабинете – с подушкой на ухе и скомканным одеялом под головой.

Где-то за стенами билось политическое сердце Конфедерации. В пулемётном темпе долбили в офисах печатные машинки и телетайпы. Выли на высоких оборотах барабаны скоростных электромеханических дешифровщиков. Щёлкали конвейерами подачи катушек и семафорами бюро дорогущие, как хороший бомбардировщик, гипертекстовые картотеки «мемо-максов» аналитического отдела.

Исаак Стиллман упрямо спал. Как в любой иной день за все пять лет войны, перед выходом на вторую, уже вечернюю, рабочую смену. Прерывать час дневного сна он дозволил только в том случае, если нога имперского десантника ступит на исконные земли отцов нации.

Пока что этого не случилось.

Пока.

Лёгкий ужин подали через пятнадцать минут. Как раз вовремя, чтобы скинуть дремоту и привести себя в рабочий вид.

Ответственный администратор посмотрел в тарелку, усмехнулся, поправил салфетку и принялся за морской салат. Как он сказал той ехидной журналистке? «Легко и необременительно служить примером умеренности в еде, когда вопросами питания вместо твоего повара начинает заниматься твой врач».

Экономика сухопутного тыла Конфедерации трещала по швам который уже год. Нехитрую шутку сожрали быстрей горячего расстегая с визигой. Народ смеялся. А значит, страна всё ещё оставалась на стороне бессменного ответственного администратора. Даже сейчас, четверть века спустя, когда он всё ещё мог перебирать сорта кофе, а им всё чаще приходилось выбирать между «вроде бы кофе» и цикорием.

Конечно, всех ответственных администраторов, при ком началась большая война, переизбрали на очередной срок. Но вот после него? И после того, что за ним? Какое чудо оставит на верховном посту Конфедерации человека в ответе за очередную войну, когда та идёт вот уже пятый год?

Да, люди познали магию. Да, люди заменили её наукой. Да, они узнавали всё больше и про то, и про другое на дороге к неминуемой сингулярности, когда наука и магия сольются настолько, что окончательно перестанут отличаться друг от друга, а люди смогут всё.

Но лишь политику доступно подлинное чудо – остаться у руля там, куда почти четверть века назад он пришёл безымянным временщиком, отбыть короткий номер и кануть в политическое небытие.

Увы, даже у этого чуда есть свои границы. И в последние годы они напоминали о себе всё чаще.

Тарелки пропали, едва лишь ответственный администратор отставил их в сторону. Пропали… чтобы немедленно вернуться. Молчаливые тени-прислуги без единого лишнего звука сервировали гостевой столик на одного посетителя. Самовар, фарфор, блюдечки с маковыми баранками…

«Ну да, – вспомнил Стиллман. – Какая-то молодёжная патриотическая организация. Явится очередная сушёная вобла из медной сотни и будет просить денег на бессмысленные парады. И как только согласование прошла?»

Чуть слышный шум за массивными створками гостевой двери кабинета заставил его изменить это мнение.

– Я договаривалась! – Скандал на таких оборотах в приёмной без хотя бы одной пары орденоносных командиров суперлинкоров из двух разных боярских родов казался чем-то небывалым. Тем не менее именно это там и происходило.

– Сам дурак!

Левая бровь Стиллмана чуть заметно дрогнула. В его приёмной оказывались разные гостьи, но такие откровенные в общении с непоколебимым паном Гжегожем, пожалуй, впервые.

– Подпись. Согласование. Печать. Виза. – Судя по глухим ударам, каждый аргумент от всей широты души припечатывался сверху кулаком по столу. – И только посмей не пустить, душа чернильная, мне по всем вашим обезьяньим ритуалам назначено!

– Пан Гжегож, в самом деле, пустите уже нашу посетительницу, – Стиллман не выдержал, прижал клавишу селектора и лично пришёл на помощь секретарю. – Не заставляйте даму ждать.

К тому, кто явится в его кабинет, жизнь ответственного администратора Исаака Стиллмана не готовила.

– Газель? – удивлённо спросил он. В девушке в изящно приталенном и явно сшитом на заказ псевдовоенном мундирчике – отличий ровно столько, чтобы не спутать его с настоящей формой морской ударной полусотни – ответственный администратор моментально признал собственную дочь. Отличницу, спортсменку и активистку. Но только сейчас Исаак Стиллман осознал, какой именно организации.

– Здравствуй, папа. – Юная гостья прошла к столику, отставила жалобно звякнувший фарфором поднос в сторону и плюхнула на столик чуть помятый ворох официального вида бумаг. – Я знаю, мы уже год не виделись, но извини, сегодня я к тебе не чаи гонять пришла.

– М-м?.. – Ответственный администратор чуть заметно поднял левую бровь.

– Мы с девочками хотим оказаться на действительной службе на благо Конфедерации! – выпалила Газель. И тут же добавила, на добивание: – Мама согласна!

– Гхрм. – Исаак Стиллман взял бумаги в руки. Прошение, сводка по сертификатам, пофамильный список… – А вы – это, простите, кто?

– Ну, я… – начала Газель. – И в порядке формирования актива Верзохина-Джурай, Марыська Пшешешенко, Сабурова-Сакаенко-младшая, Саманта Ньюберри, обе Тоямы и дальше по списку ещё девяносто четыре фамилии. Если тебе интересно, да, примерно того же уровня.

«Ксо, шиматта, – подумал ответственный администратор. – И тут одни восточноимперцы!»

– Простите, Газель Исааковна, – официальным голосом произнёс отец, – а кем?

– А ты не видишь? – Газель демонстративно подёргала пижонский аксельбант псевдофлотской парадки. – Мы тебе две ударные полусотни бортовой флайт-станицы родили. Истинное чудо порочного зачатия! Средний налёт около семисот часов. Сертификаты государственного образца. Инструкторы все уже военных лет, не годные к практической боевой по инвалидности.

При этих словах в памяти ответственного администратора всплыло какое-то неприятное воспоминание.

– То есть, – начал он, – тот отказ «В-Д Эйр Кантай» увеличить объёмы поставок флоту, несмотря на увеличение загруженности производства…

– Есть исполнение заказа наших тренировочных аэродромов на поставку современной боеспособной техники, – подтвердила дочь. – Замечательный скандал, да, пап? Все передовицы соберёт. Когда там у тебя перевыборы на календаре?

– Бабы на флоте?.. – демонстративно задумался Стиллман в ответ. – Ты представляешь, что мне адмиралы по этому поводу скажут?

– А что они скажут, папочка? Ты что, не понял? Здесь подписи всех. И девчонок, и матерей. Специально, чтобы твои заслуженные орденоносные педрилы могли подтереться всеми теми бумажками, которые решат куда-либо по этому поводу отправить, едва лишь поймут, на чьих жён и детей голос поднимают! – Газель спазматически задохнулась.

Администратор улыбнулся и промолчал. Он таких ошибок в своих публичных речах давно уже не совершал. К своему глубокому сожалению, такую искренность он себе мог позволить и того реже.

– А если ты сейчас этому не дашь ход – мы пойдём ко всем! – гневно продолжила дочь. – От Комитета солдатских матерей эмигрантских наций за право служить Конфедерации до каждого бульварного листка по «Москву сбоку» включительно! И можешь поверить, что у них мы сдерживаться на язык уже не станем!

– Газель Исааковна, – не отказал себе в удовольствии подколки Стиллман, – вы хотите сказать, что сейчас вы ещё сдерживаетесь?

– Да! – На стол упала ещё одна припечатанная для веса кулаком бумага. Гербовая, с печатями и золотым обрезом. – У меня тысяча двести часов налёта! Скажи мне, глядя в лицо: я лётчик морской ударной полусотни или болонка комнатная?

– Боюсь, – ответственный администратор с удовольствием следил, как с каждым его новым словом меняется лицо гостьи, – что в сложившейся на фронтах ситуации Конфедерация не может себе позволить…

– Па-а-паа! – жалобно простонала Газель.

– Не может себе позволить, – с удовольствием повторил ответственный администратор, – игнорировать наличие в активном резерве двух слётанных и боеготовых полусотен ударного войска морского.

Газель завизжала так же, как в девять лет при виде новой плинкерной самозарядки, и повисла на шее ответственного администратора.

– Сейчас уходят в строй новые суда эскорта, – сказал он дочери на ухо, едва та хоть немного утихла. – «Кайзер-бэй», «Крамник-бэй», «Кемоно-бэй» и другие, всего шесть бортов. Восемь пятьсот ластов водоизмещения. Это даже не секрет, в газетах на этой неделе уже в сводках тыла наберут. Командовать таск-группой назначен Абрам Коясыч Такэхито, ему за утопленный с воздуха флагманский мегалинкор адмирала жёлтого флага вообще без единого голоса против дали. Капитанить на его подчинённые эскортники пойдут тоже все лётчики, из молодёжи чутка постарше вас. Я думаю, вы с ними сойдётесь. Давай прошение.

«К исполнению, – размашисто легли поверх листа алая резолюция и подпись, – И. Ст.».

Ответственный администратор покосился на часы. Общение с дочерью по делу заняло считаные минуты. От пятнадцати отведённых по регламенту оставалась ещё целая вечность.

– Дома-то всё как? – спросил он. Потеря такой роскоши, как почти десять минут семейного общения давно уже стала для ответственного администратора совершенно недопустимой.

Когда за гостьей закрылась дверь рабочего кабинета, а слуги подали на рабочий стол увесистую пачку вечерних газет, Стиллман вздохнул.

Он так и не смог признаться дочери, что отправка на флот сейчас, пока архипелаг замер в шатком равновесии, сотни, а то и больше, готовых к бою лёгких палубных истребителей-бомбардировщиков с экипажами стоит для него куда выше жизни младшей дочери или гипотетического скандала родовитых боярских самцов. Раз уж на то пошло, у детей Стиллмана от первой жены давно уже свои дети её возраста по академиям доучиваются.

– Эх, деточка… – Несколько прикосновений к рычажкам «мемо-макса», и тот послушно вывел на проектор микрофильмированную карту. – Знала бы ты, на что на самом деле подписываешься…

Архипелаг Всех Святых на свежей – только два часа назад уточнили – карте выглядел зазубренным ножом, устремлённым в сердце Конфедерации. И, несмотря на усилия флота, ни одна из сторон пока не добилась уверенного перевеса – исход войны пока что балансировал на лезвии того самого ножа.

В боях за архипелаг тонули и горели даже мегалинкоры. Десятками. Эскортную шваль там и считать вряд ли кто-то станет. Только не этим летом, на пятый год войны.

Ответственный администратор ещё раз посмотрел на значки флотов, недовольно отстучал грубую мелодию по лакированной крышке «мемо-макса» и всё же поднял трубку канцелярии.

– Пан Гжегож, уведомите адмирала Белого флота о пятнадцатиминутной рабочей беседе, – сказал он. – Завтра, в присутственные часы штаба, в обычном порядке.

Свой запас чудес Исаак Стиллман истратил на то, чтобы остаться у власти. Но там, где не хватает чудес, годится простая абсолютная власть. И тогда вполне может оказаться, что твои личные проблемы вдруг станут для кого-то вопросом жизни, смерти и карьеры, и он примется решать их за тебя. Решать со всем пылом обречённого.

Глава 2

Некоторые корабли спроектированы так, чтобы затонуть самостоятельно. Другим нужна наша помощь.

Старшина 2-го класса Натан Зельк

Подводник

Каждый из тех, кого коснулась глубина, сходит с ума по-своему. В выборе жилья это тоже проявляется. Сам фон Хартманн вряд ли мог внятно сказать, зачем он снял половину дома, целых семь комнат. За полтора года Ярослав освоил кухню и гостиную, на диване в которой спать было значительно удобнее, чем на кровати в спальне, – это скрипучее чудовище с массивными дубовыми ножками и балдахином наверняка помнило еще дедушку нынешнего императора, причем пускающим слюни младенцем. В следующей за спальней комнате – кабинет, а может, библиотека – фрегат-капитан складировал пустые бутылки. Дальше располагалась ванная комната с собственно ванной. Огромное мраморное сооружение, в котором не хватало разве что пары островов с пальмами. Следующей была бывшая детская. Именно в ней в один из набегов фон Хартманн нашел железную дорогу и запас рельсов для «Великой трансквартирной магистрали». Впрочем, детская была уже фронтиром цивилизованного мира. За ней начинались дикие, неизведанные земли, где обитали призраки бывших жильцов, пауки, единороги, ну и, конечно же, драконы. Намеченная еще на прошлое лето картографическая экспедиция отложилась на год из-за нехватки снаряжения. Из длинного списка нашёлся только компас, а отправляться в длительный поход без ледоруба и палатки фон Хартманн не рискнул.

В общем, у этого жилья была масса недостатков и всего лишь одно достоинство – много места. Вправо, влево и даже вверх, до высоких потолков с лепниной в старинном стиле. До них даже нельзя было допрыгнуть. Очень. Много. Места. Особенно для человека, который провел уйму времени в каюте, где нельзя даже толком выпрямиться.

Ю-ю выбрал иначе.

Когда машина остановилась на улочке Старого города, фон Хартманн поначалу решил, что крейсер-капитан передумал и они все-таки разыщут какое-нибудь полуночное заведение. По его мнению, в Старом городе остались только банки, адвокатские конторы, полдюжины бессовестно дорогих магазинов и куча кабаков различной степени пристойности. Ну еще пара-тройка отелей для состоятельных любителей старины – с приставкой «псевдо», потому что в настоящем доме позапрошлого века такие постояльцы уже к полудню взвоют от отсутствия привычных им удобств.

Но, как оказалось, тут еще и просто жили. В глубине лестничного проема виднелась даже решетка подъемника, однако Ю-ю уверенно направился к ступеням.

– Этой штукой лучше не пользоваться, – не оборачиваясь, пояснил он, – у меня шестой этаж, но… сосед один раз застрял… пока спохватились, пока вызвали ремонтную бригаду, пока те возились… в общем, часов семь он там просидел.

– Семь часов – это не так уж и много, тем более когда не бомбят. Но… разве тут не пять этажей?

– Бывший чердак. На «той стороне» это называют мансардой.

– Звучит непривычно.

– Да. Но выглядит уютно. Впрочем, сейчас ты сам увидишь. Главное, о стропила головой не приложись. Яркий свет я зажигать не хочу: мошкара налетит, бабочки всякие…

Удара о здоровенное бревно Ярослав избежал, но в процессе лавирования едва не снес плечом висевший на стене штурвал, затем письменный стол и решил, что без лоцмана нормальному человеку в этих узостях делать нечего. Ю-ю тем временем уже успел скатать и засунуть в шкаф футон с пола напротив окна, а на его место вытащить откуда-то из углового сумрака круглый столик и два легких плетеных стула.

– Что будешь? Чай, кофе… или что покрепче?

– А у тебя есть настоящий кофе?

– Работа в штабе имеет свои плюсы, – улыбнулся Юсимура. – Что еще? Сливок не предложу, а вот сахар кусковой есть.

– Можно и без сахара. Хочу вспомнить вкус…

– Понял.

Обогнув бревно с противоположной стороны, Ю-ю прошел на кухню. Пока он колдовал с джезвой, фон Хартманн распахнул окно – и понял, что именно имел в виду Юрий, когда говорил: «сам увидишь». Не внутренность этой… «мансарды», а спускающуюся к порту мешанину черепичных крыш, флюгеров, дымовых труб и проводов. А вот один из флюгеров ожил – выгнулся дугой, потянувшись, неторопливо прошествовал по коньку крыши, спрыгнул на водосточный желоб и затем куда-то вниз.

Из этой череды выделялась лишь церковь Девы-хранительницы – вертикальная белая свеча с золотым огоньком купола. А еще дальше перемигивался разноцветными огнями порт, где с приходом темноты активность становилась лишь чуть менее бешеной, чем в светлое время суток.

– Впечатляет, правда?

– Похоже на картину.

– Это и есть картина. – Ю-ю осторожно поставил на стол две крохотные чашки. Из-за белого фарфора дымящийся напиток выглядел концентрированной чернотой. – Велемир Куросава, «Старые крыши», висит в галерее при ратуше как образец пейзажной живописи последней четверти прошлого века. Мне стало интересно, с какой точки художник смог увидеть город таким… Немного порылся в городском архиве, нашёл адрес… Тогда среди богемы как раз была мода на житье в мансардах. Оказалось, что его старая квартира сдается… и мне здесь понравилось. Конечно, наклонные стены часть пространства отъедают, но мне оставшегося хватает.

– Зная тебя, подозреваю, что ты и ночуешь дома через раз или реже, – засмеялся Ярослав. – Как там вообще дела на Архипелаге? Кто побеждает, мы их или они нас?

– А ты разве не слушаешь радио и не читаешь газет? Как раз недавно наш доблестный флот одержал очередную великую победу…

– …пустив на дно Пятую и Седьмую эскадры Конфедерации практически в полном составе… – подхватил фон Хартманн. – Причем Седьмую за последние два года уже в третий раз, первое сообщение мы принимали еще на лодке. Вы бы намекнули министерству лжи и дезинформации, пусть хотя бы чаще меняют номера в победных реляциях. Не знаю, как сейчас, а в наше время даже мальчишки порой знали составы флотов. Может, и не до крейсера, но уж все линкоры я мог назвать в любое время дня и ночи.

– Положим, даже в наше время не все бредили морем, как ты, командир, – возразил Ю-ю. – Да и что это за «наше время»? Насколько ты старше своих курсантов, Хан Глубины? Семь лет или все восемь?

– Лучше измерять в потопленном тоннаже, – спокойно произнес Ярослав. – Или в глубинных бомбах. Помнишь, как нас загнали под воду в проливе Желтой Рыбы?

– Забудешь такое…

– Мне под конец уже стало почти все равно, – признался фон Хартманн. – Понятно, что не уйти… Если бы в тот момент лодка могла подняться, наверное, я бы всплыл и выкинул белый флаг… ну или что там у нас еще было относительно белое – скатерть, передник кока или его подштанники…

– Точно не их! – со смехом перебил его Ю-ю. – Уверен, белых подштанников на лодке не осталось!

– …а ты сидишь напротив, спокойный как удав, ставишь черточки при каждом взрыве. И мне вдруг стало жутко интересно, что кончится раньше: их бомбы или листки в твоем блокноте?

– Вот оно, значит, как… – Юсимура вздохнул. – А ведь на самом деле я внутри дрожал как кролик… уже почти проглоченный удавом. Держала… и не только меня, весь экипаж… одна мысль: с нами Хан Глубины, он знает, что делает. И он всегда побеждает. Забавно… Кстати, все хотел спросить: а почему «Хан»?

– Наш род идет от степных кочевников. Еще до Перехода, разумеется. Половцы, печенеги…

– Серьезно? Ты же блондин!

– А ты что, много печенегов знаешь?

Юрий не нашелся с ответом, и фон Хартманн воспользовался этой паузой, чтобы попробовать кофе. Горячий, но уже остыл ровно настолько, чтобы сделать первый глоток. После чего на миг закрыть глаза, пытаясь распознать хотя бы главные оттенки густой до вязкости жидкости. Фрукт? Яблочный или ближе к абрикосу… карамельная сладость… и что-то цветочное? Нет, пожалуй, жареный хлеб, вроде тех булочек, которые подают с утра в здешних ресторанчиках.

…Совсем как на маленьком острове, куда их лодка зашла в первый месяц войны. Длинный деревянный пирс и на берегу за ним гора мешков с драгоценными зернами. На вопрос о цене управляющий – здоровенный краснолицый тип с татуировкой «Первой пехотной» на плече и здоровенным же револьвером в открытой кобуре – равнодушно махнул рукой: «Берите сколько хотите, парни. Компания радировала, что парохода не будет. Если успеют, за мной пришлют старый барк, если нет… запалить тут все я точно успею, у меня еще три ящика взрывчатки припасены».

– Ну что, будем считать ритуал вежливости завершенным?

– Ритуал?

– Юрий… не порти вкус хорошего кофе, давай начистоту. Зачем-то я понадобился… лично тебе. Иначе ты бы и дальше старался забыть о моем существовании, как у тебя успешно получалось все предыдущие месяцы.

– Ты сам этого захотел, командир.

Это тоже было правдой. Все те слова, что сказаны в тот день… он словно кидал их в лица стоящим на мостике офицерам. Что ж, у него была отличная команда, и они выполнили последний приказ своего командира. Правда… которую фон Хартманн уже тысячу раз предпочел бы забыть, но вместе с тем был уверен, что в любой момент поступил бы ровно так же. Потому что никто из них не мог дать ему то единственное, что было нужно, а жалость… Жалость – это не для Хана Глубины.

– Да, так захотел я. И что изменилось?

– Есть работа для тебя, командир.

Фарфор был хорош – хрупкая с виду ручка не разлетелась и даже не треснула. Ярослав сделал глубокий вдох и медленно поставил чашку обратно на стол.

– У меня уже есть работа.

– Ты же понял меня, так ведь, Ярослав? Есть работа, которую можешь сделать только ты. Живая легенда флота, один из «первой дюжины», перевалившей за сотню тысяч утопленного тоннажа.

– Я не один такой.

– Один. Другие либо поднялись выше… их нерационально использовать…

– …или уже лежат на дне морском, – кивнул Ярослав. – Да, в этом смысле я уникален. А в чём подвох?

– Подвох?

– Мышка, мышка, смотри какой сыр, сказала кошка, тебе всего-то надо высунуться из норки. Ю-ю, меня списывали на берег три медкомиссии подряд, последнюю печать ставил дворцовый врач. Такой балласт просто не сбросишь.

– С тех пор прошло время, командир. Многое изменилось. Ты и сам уже мог бы потребовать переосвидетельствования, если бы захотел.

– Думаешь, я не… Ладно, это не важно. В чем подвох, Ю-ю?!

– Я и так уже сказал тебе больше, чем должен был, – твердо произнес Юсимура. – Остальное – лишь когда подпишешь бумаги. Это не шутка, командир. Высшая степень секретности, за разглашение – только расстрел.

– Даже так?! Похоже, эта твоя работа для любителя нырять глубоко в дерьмо.

– Может, и так. Но зато на своей подводной лодке.

Секретно

От: адмирала эскадры в отставке Марка Кусанаги

В: 1-й (оперативный) отдел Морского штаба

Переслано: во 2-е Управление Министерства информации

…В подтверждение своей точки зрения позволю привести некоторые подсчеты. К моменту начала войны флот Конфедерации насчитывал в своем составе 83 линкора по самым верхним оценкам – включая трехдечный парусный линкор «Возмездие», пришвартованный напротив Дворца правосудия в качестве корабля-музея. Согласно сообщениям наших информационных агентств, на текущий момент противник потерял не менее 423 линейных кораблей и при этом продолжает сохранять боеспособность и оказывать сопротивление. В мирное время цикл постройки линейного корабля составлял не менее трех лет, и, хотя во время войны этот цикл может быть ускорен, представляется крайне сомнительным, чтобы конфедераты научились собирать линкоры как рисовые шарики. Учитывая же, что темпы перевода промышленности Конфедерации на военные нужды, согласно нашим же заявлениям, значительно уступают достигнутого Империей, я боюсь, что подобное жонглирование цифрами может оказать на неокрепшие умы противоположный результат, устрашив их явным превосходством противника…

Резолюция начальника 3-го отдела

2-го Управления Министерства информации

Передайте этому старому хрычу, чтобы считал свою пенсию и не лез куда не просили. Те, кому положено по должности, работают с реальными данными. От простых обывателей и нижних чинов требуется радоваться победам имперского оружия и вовремя подписываться на военные займы. Кто будет чего-то считать и тем более распространять пораженческие слухи, на первый раз получит пять ударов бамбуком по пяткам, а в случае рецидива поедет к императорским пингвинам.

* * *

Исторически Конфедерация традиционно и привычно оказывается недостаточно подготовленной к новой войне. Демократия порождает иллюзию всезнания. При любом выборе решений преобладают люди, заинтересованные прежде всего в личном благополучии. Победы раздуваются, поражения замалчиваются. Подлые сословия имеют право голоса, но при этом не понимают сути процессов экономики, внутренней и внешней политики. С учётом всего сказанного не удивляет, что политика Конфедерации деградировала и выродилась в продвижение крайне посредственных решений силами описанного выше дефективного электората.

Абрам Коясович Такэхито.

«Влияние национальной политики на стратегию Конфедерации», военно-морская академия

Флайт-старшина

– Проходите, господа, устраивайтесь. – В сухопутной ипостаси адмирал Конфедерации Абрам Коясович Такэхито мог себе позволить то, чего на мостике не допускал ни при каких обстоятельствах – доброжелательную мимику и человеческий голос. – Я знаю, вы не курите, так что сигар не предлагаю, но, может быть, ставленый мёд и салат из острой редьки в маринаде чили? Всё-таки у нас всех сегодня очень веский повод.

– Как-то не так я себе представлял особняк потомственного аристократа и адмирала Конфедерации. – Флайт-старшина второй косой ударной полусотни Айвен Иванович Такэда растерялся настолько, что произнёс крамольную мысль вслух.

– За десятки лет на службе обрастаешь мелочами, как днище – ракушками, – улыбнулся адмирал. – Так что в какой-то момент возникает естественное желание хотя бы временно сменить обстановку и угол зрения.

В небольшой угловой комнате с застеклёнными от пола до потолка внешними стенами всей мебели только и оказалось, что шесть циновок на полу и невысокий столик. Ну ещё оружейная стойка и традиционная для знатного рода гербовая ниша при щитах и флагах – но глухая, домашняя. По уличной стороне, точно за частой деревянной решёткой двойных, на имперский манер, стёкол, комнату обрамлял настил из полированного тропического дерева. Почти вплотную к нему буйно и без малейшей иллюзии порядка раскидал ветви крыжовник.

В приоткрытой створке французского окна покачивалась на ветру мезуза с выдавленными золотом по цветной глазури звездой Давида, буквой «Шин» и символическим изображением православных куполов оставшегося неизвестно где века назад Иерусалима.

Вместо традиционного плетёного хвоста-двухцветки свисал длинный шёлковый прямоугольник храмовой бело-голубой офуды и тонкие металлические трубочки колокольчиков под ней. Всё это чуть слышно позвякивало.

Набольший флайт-старшина первой косой ударной полусотни Даллен Илайя МакХэмилл с традиционной аристократической невозмутимостью, будто это он тут представляет восточные роды Конфедерации, прошёл к столику и сложился в подобающую родовитому аристократу позу как хороший штурманский циркуль – ровно и совершенно беззвучно.

Айвен попробовал в меру сил повторить всё то же самое и, конечно, сделал это слишком шумно и слишком неловко. Тень улыбки на лице МакХэмилла трактовать иначе не получалось.

Одна из бесчисленных содержанок адмирала молча и невероятно расторопно сервировала гостям столик и вновь скрылась за декоративной перегородкой, не переставая мило и совершенно искренне улыбаться.

– Ну, за флот! – поднял тост адмирал Такэхито.

Выпили за флот.

– Ну, за Конфедерацию, – на правах одного из немногочисленных представителей родов-основателей продолжил Даллен МакХэмилл.

– За тех, кто в море! – На третьем бокале Айвен Такэда ожидаемо помрачнел.

Не в меру наглый предвоенный гибрид, быстроходный авианесущий линкор «Композитор Лопшо Педунь» из своего последнего боя привёз разбитую носовую батарею главного калибра – уцелела одна башня из трёх, – стофутовый чёрный провал на месте подрыва кормовой ниши торпедных аппаратов, несколько десятков снарядных пробоин, фигурное стальное кружево вместо большинства отсеков командного «острова» и обкусанную со всех сторон лётную палубу.

Не привёз же он большую часть двух косых полусотен ударного войска морского – первой командовал по родовому старшинству Даллен Илайя МакХэмилл, второй, по заслугам, Айвен Иванович Такэда.

От шестидесяти четырёх самолётов осталось три и четырнадцать неполных экипажей. Кого-то успели выловить из моря до начала отхода с позиций, кто-то сумел дотянуть туда, где их смогли подобрать. Всех остальных лётчиков и стрелков безвозвратно пожрали несколько сотен квадратных миль совершенно пустого океана, формально оставшихся за Империей.

Конечно, третья бомба-тысячефунтовка оказалась по-настоящему «золотой» и вызвала мощный пожар в уязвимом нутре имперского мегалинкора «Адмирал Брен ван ден Боор». Лучшего места для срабатывания её взрывной начинки не могли отыскать и при всём желании бомбардировщика. В новых атаках ударных полусотен, волнами, чтобы не дать толком бороться за живучесть, линкор всё больше терял ход, пока не зарылся носом в голубые волны юго-юго-восточнее архипелага Всех Святых.

Но из каждого нового вылета обратно возвращалось все меньше и меньше экипажей – пока Такэда не разбил последний самолёт на посадке.

МакХэмилла забирали с воды.

– Известно что-нибудь о сроках прибытия новых экипажей, Такэхито-доно? – спросил он, из-за всё тех же невесёлых мыслей в голове.

– Остатки лётных полусотен уйдут на усиление других строевых бортов, – невозмутимо ответил адмирал. – «Композитор Лопшо Педунь» встанет на очередь пополнения не раньше завершения ремонта. То есть в срок от девяноста суток до неизвестности. Уничтоженное оборудование командного «острова» на складах в форме готовых комплектов отсутствует. Совместимые компоненты зарезервированы на финальную отделку мегалинкоров новой таск-группы в составе Белого флота.

– А как же, – МакХэмилл запнулся, – мы? Такэхито-доно?

– Как вы знаете, господа флайт-старшины, успех первичной боевой задачи в нашем случае измерялся не в том, за кем останется пустой кусок океанской глади, а в том, чего это будет стоить противнику. И в штабах нужные выводы сделали, – адмирал с удовольствием покосился на жёлтый адмиральский флаг в гербовой нише кабинета. – Да, сделали. Конечно, твердолобые консерваторы не торопятся сдавать позиции, но и мы топили «Железнобокого Брена» не одной бомбой. Вашему адмиралу кинули «на-и-отвяжись».

– С жёлтым флагом? – недоверчиво уточнил Айвен.

– С жёлтым флагом, – адмирал Такэхито жмурился как довольный кот под абажуром тёплой лампы. – Мне предложили возглавить тяжёлую эскортную группу с индивидуальной постановкой боевой задачи. Поэтому «Музыканта» при всех его достоинствах нам просто не вернут. Но дадут новые «Заливы» – ВАС-61 «Кайзер-бэй» и ВАС-62 «Крамник-бэй». Можно сказать, почти то же самое. Два борта по восемь пятьсот ластов водоизмещения каждый против одного шестнадцатитысячника. Да это даже не корабли, а суда, – Такэхито сказал, как выплюнул, – «черные сапоги» не смогли не подгадить. Зато каждому, с повышением. Так что, хотя и неформально, мои поздравления. Вы тоже это заслужили, а у меня теперь есть авторитет для подобного назначения.

– Так это что, я теперь набольший голова ударной полусотни? – недоверчиво переспросил Айвен. – Такэхито-доно?

– Нет, конечно, – усмехнулся адмирал. – Во-первых, не теперь, а с двадцать первого числа текущего месяца, после оформления бумаг в уставном порядке. Во-вторых, не голова, а флотский походный капитан вспомогательного авианесущего судна Конфедерации ВАС-61 «Кайзер-бэй». В-третьих, хотя вы и не тот, кому нужны подобные напоминания, обращаю внимание, что вы должны с этого момента иметь полный комплект офицерской формы. В том числе летний и зимний. С учётом трудностей его своевременной постройки визит к моему личному портному я назначил вам на десять часов утра завтра.

– Шиматта-а, – протянул Такэда.

– Она самая, – улыбнулся адмирал Такэхито. МакХэмилл демонстративно фыркнул в бокал.

– Отставить смеяться над адмиралом. – Такэхито лениво отпил глоток медовухи и зажевал хрустящей нарезкой. – Меня поставили доказывать свою правоту. В ситуации, когда мне очень трудно доказать свою правоту. Если мы не сможем, то лётчики так и продолжат бездарно гореть в обслуживании прихотей орденоносных родовитых дубов на мостиках линкоров.

– С неизвестно какими флайт-полусотнями, – скептически уточнил Такэда. – И двумя недавними флайт-старшинами на мостиках вместо полноценных капитанов.

– А мне полноценный бесполезен, – отрезал Такэхито. – Для моих задач нужен человек с трёхмерным мышлением. Объясните мне, старому дураку, почему я, который в это всё пришёл три войны назад, подводником, решение в трёхмерном охвате морской подвижной цели вижу, а штабы – нет?

– Возможно, потому, что вы еретик и визионер? – невозмутимо спросил МакХэмилл. – Такэхито-доно.

– А возможно, потому, что хотя имперцы – наш противник, настоящие враги Конфедерации – проклятые демократы? – раздражённо поинтересовался адмирал. – Даже Стиллман, единственный подлинный отец нации в этой стране, и тот вынужден играть по их дурацким правилам!

– При всём уважении, но он же сам демократ? – удивился Айвен Такэда.

– Вот именно! – отрезал адмирал Такэхито. – И я даже гадать не хочу, чего ему стоило вновь и вновь переигрывать это гнусное кубло по их собственным правилам вот уже битые четверть века подряд! Некоторые императоры меньше на Янтарном троне сидели!

В комнате повисло тяжёлое политизированное молчание.

– Ладно. – Адмирал Такэхито демонстративно шумно отхлебнул из бокала и немедленно закусил. – Зато он хотя бы здесь играет в нашу пользу. Вы получите новые полусотни. Средний тренировочный налёт превышает семьсот часов.

– Сколько? – не поверил МакХэмилл.

Звучало это действительно невероятно. Семь сотен часов тренировочного налёта выглядели бы вполне весомо даже по строгим довоенным требованиям. Сейчас же за каждого такого пилота вполне могли бы сойтись на дуэли даже флайт-атаманы.

– Семьсот, – повторил с удовольствием адмирал. – У набольших старшин точно за тысячу. Все добровольцы. Как минимум восемь достаточно сильны, чтобы при посадке ночью или в туман ориентироваться по родовым силам на дальности около мили с четвертью. Так что можете считать, что ваша давняя подписка неразглашения только что обновлена, и теперь у вас будет суммарно как минимум два звена ночных и туманных экипажей, которые вы сможете полноценно натаскать с учётом собственного лётного опыта.

– Мой лётный опыт говорит, – театрально вздохнул МакХэмилл, – что пока в кабине самолёта не появится нормальный радарный визор с частотой обновления картинки в реальном времени и точными цифрами относительных высоты и скорости палубы, всё это есть форма жонглирования горящими факелами верхом на уницикле посреди лужи авиационного бензина, Такэхито-доно.

– А мне бесполезен энтузиаст, который в ответ на каждую неудачу лишь требует больше экипажей на убой! – парировал адмирал. – Мне нужен человек, который видел пределы возможностей самолёта и экипажа. Сам. А потом – успешно превзошёл. Теперь ваша задача – научить этому других. Не в ущерб главной, разумеется. Но можете поверить, с учётом всего остального: вам очень помогут эти звенья в боеготовой и слётанной форме!

– Нам имеет смысл заранее узнать, что от нас требуется совершить, Такэхито-доно? – спросил Такэда.

– Увы, да. – Адмирал отставил жалобно звякнувший бокал обратно на поднос. – Видите ли, есть у всего этого одна главная и, что хуже всего, принципиально неустранимая, проблема…

Глава 3

Потерять новейшую подводную лодку из-за неисправности в гальюне? Да проще простого!

Капитан-лейтенант Карл-Адольф Шлитт, бывший командир U-1206[1]

Подводник

Когда-то давно кто-то из великих корабелов сказал: «Хорошо ходят лишь красивые корабли». Стоящая у пирса субмарина действительно была красива – особенной, обтекаемо хищной красотой. Передний скос рубки сразу заставлял вспомнить, как режет волну акулий плавник, а полоски «жабр» – носовых торпедных аппаратов – и длинный «хвост» рулей лишь усиливали сходство с грозой морей.

В глубине души фон Хартманну новая подводная лодка нравилась.

Однако эта глубина была не менее полутора вёрст. Опуститься туда можно было бы лишь на легендарном батискафе «Первопроходец», если бы на его тянущуюся уже седьмой год достройку океанологическое отделение Императорской Академии наук изыскало наконец ресурсы и деньги – например, выиграв их в офицерском казино. Внешне же фрегат-капитан выглядел так, словно только что вступил в здоровенную лепешку коровьего дерьма и теперь пытается осознать масштабы бедствия – завязли оба ботинка или только правый, но по колено?

– «Йуный имперец»… – Ярослав нарочно исказил первое слово в названии. – У флота закончились более традиционные имена?

– Головная субмарина серии ПКДД-47УМ частично построена на средства, собранные по подписке среди членов императорского общества юных помощников флота, – отчеканил сопровождавший его техник-лейтенант из «заводского» экипажа и, перелистнув страницу тетради, добавил: – Из собранного ими металлолома.

Стоявший за спиной лейтенанта главный боцман Побейзайчик при этих словах закатил глаза, став на миг похожим на упыря из лубочных брошюр, но комментировать слова начальства не рискнул.

Фон Хартманну же очень хотелось отобрать эту чертову тетрадь и начать ею же лупить до тех пор, пока техник-лейтенант не расколется и не начнет говорить человеческим языком, а не цитатами из рассылок министерства лжи и дезинформации. По слухам, подобными шутками баловались в уголовной полиции, когда требовалось добиться от подозреваемого показаний без особо заметных следов интенсивного допроса. Там использовались телефонные справочники, но тетрадь была хорошая, толстая, с обложкой из темно-рыжей «шкуры молодого дерматина», и Ярослав был уверен, что с её помощью удалось бы достичь не менее выдающихся результатов.

Обычно экипаж принимал новую подлодку прямо на верфи. При этом, если командир не хлопал ушами, с работниками завода – лучше всего с бригадирами – можно было пропустить в укромных местах гильзу-другую «протирки оптических осей перископа» и заодно узнать, какие сюрпризы может преподнести новая «рыбка». Но в этот раз окутавшая все и вся завеса секретности спутала карты – приемкой субмарины и сдаточными испытаниями занимался временный экипаж из учебной флотилии. С техник-лейтенантом из этого самого временного экипажа такой номер вряд ли был осуществим. Ярослав уже не раз встречал таких «оловянных моряков», с подкисшей рисовой кашей вместо мозгов. Государственный сиротский приют, училище подплава… Чем дольше шла война, тем больше их появлялось, одинаковых, как миниатюрные фигурки набора «героический экипаж». Наверняка этот тип даже не в курсе, что сорок седьмая серия «Подводных крейсеров дальнего действия, улучшенная, модернизированная» в обиходе уже получила прозвище «Полный Кабздец Даже не Думай Утонет Моментально».

И это было вдвойне плохо, потому что фон Хартманну также очень хотелось надраться до потери сознания. Увы, эта мечта была куда более эфемерна.

Уже поднимаясь на рубку, он все же не удержался от очередной подколки:

– А белый цвет, это чтобы вражеским самолетам было удобнее на перископной глубине различать?

– Инновационная краска «унтерзее-широй нидзю ичи тайпу», – на этот раз технику-лейтенанту даже не потребовалось заглядывать в тетрадку, – при высыхании создаёт характерную микропористую фибру, которая более эффективно рассеивает и поглощает направленные сигналы гидролокатора!

Фон Хартманн пересмотрел свою оценку. Тут явно требовались не мягкие и гуманные методы уголовной полиции, а куда более эффективные методики контрразведки флота. Впрочем, по тем же слухам, с «инновационной краской» пока что не смогла справиться и контр разведка: слишком близко от дворца – или даже трона! – находились интересанты. Хотя четыре испытания подряд не зафиксировали обещанного «эффекта рассеивания и поглощения» в размерах, выходящих за рамки погрешности приборов, краску продолжали закупать. К радости подводников, из-за дороговизны и сложности технологического процесса хватало её не на все подводные лодки, но тут Ярославу не повезло.

– Артиллерийское вооружение субмарины представлено двумя зенитными башнями со спаренными десятилинейными автоматами. Кроме того, в обтекателе за рубкой находится четырехдюймовое универсальное орудие морской баллистики.

– А здесь, – фон Хартманн указал носком ботинка на здоровенный овальный люк в задней части площадки, – что находится?

– Специальное оборудование, фрегат-капитан!

– Что-что?!

– Мы, вашвысблагородие, не знаем, чего там находится, – решился помочь своему начальству Побейзайчик, – секретный, значит, агрегат, не было к нему инструкций… Да вообще велено было в ту сторону глядеть пореже. Тут эдакого много.

– Вот как, – медленно произнес Ярослав. – А я правильно понимаю, что все эти «секретные агрегаты» в ходе сдаточных испытаний не проверялись?

– Так точно, фрегат-капитан! – уставившись куда-то мимо фон Хартманна, отчеканил техник-лейтенант. – Вся аппаратура, относящаяся к высшей степени секретности, была проверена на берегу специальной комиссией Генерального морского штаба и перед выходом закрыта и опечатана.

Ярослав не без труда удержался, чтобы прямо здесь и сейчас не заорать в лицо этому болванчику: «А тогда какого хрена царя морского вы тут вообще испытывали?!» Он пока не был уверен, что хочет знать ответ на этот вопрос. К тому же конкретно в этом техник-лейтенант, при всей своей оловянности, был не виноват. Если хорошо подумать, даже Ю-ю был не виноват. Он, конечно, подвесил перед Ярославом вкусно пахнущую наживку – ну так подставой океанского масштаба от неё пахло за версту. И что кое-кто её в итоге радостно, с хрустом и чавканьем, зажевал – виноват лишь он и никто другой. Теперь это моя куча дерьма… моя подводная лодка.

Снова спустившись вниз, он взялся за маховик внешнего люка, провернул, начал тянуть… Люк распахнулся неожиданно легко. По крайней мере, эту мелочь конструкторы предусмотрели – на старых субмаринах тугие и тяжелые люки заслужили не одну тысячу проклятий за драгоценные секунды, потраченные на борьбу с ними. А вот за люком… Фон Хартманн посмотрел на щуплого техника-лейтенанта, затем на куда более широкоплечего и массивного главного боцмана, пытаясь представить, как тот вообще проходил сквозь это «игольное ушко».

– Там и внизу все такое, вашвысблагородие, – правильно истолковал его взгляд Побейзайчик и потёр лоб, видимо, припоминая последствия передвижения внутри подводной лодки. – Не совсем шоб лилипутское, но такое… небольшое.

– Согласно спецификации, ПКДД-47УМ проектировалась, исходя из среднего роста членов экипажа не более чем два аршина три вершка, фрегат-капитан! – неожиданно сообщил техник-лейтенант. – Это позволило добиться значительной экономии на объеме жилых помещений прочного корпуса и повысить боевые характеристики подводной лодки.

Сказал он это, глядя на фон Хартманна снизу вверх. До этого дня фрегат-капитан со своими двумя аршинами и шестью вершками считал себя человеком среднего роста, который здоровякам из гвардейского полка доставал примерно до плеча.

Ярослав еще раз посмотрел на главного боцмана, затем перевел взгляд на лаз в недра субмарины и попытался представить, как по нему будут подавать унитары четырехдюймовки, с их длинными, как чины министерства двора, гильзами. Или хотя бы магазины к зенитным автоматам. Не подстегнутая алкоголем фантазия объявила сидячую забастовку.

– Идем вниз, фрегат-капитан?

Фон Хартманн ответил не сразу. На самом деле он уже медленно погружался – в идущие от люка запахи, неповторимую и ни с чем не сравнимую смесь, которой обладает лишь недавно спущенная со стапелей подводная лодка. Пока еще по большей части резкие, химически чистые – дизельное топливо, трансформаторное масло, характерный «электрический» запах аккумуляторных ям, смазка, свежая краска. Очень скоро в этот «букет» добавится много всякой сложной органики, а потом нос притерпится и утратит чувствительность. Но пока… пока что подлодка была чиста, как новый меч, только и ждущий, что его возьмут в руку…

…И дадут отведать крови.

Секретно в высшей степени!

Выдержки из рапорта техника-лейтананта Самуила Хасимото о ходе сдаточных испытаний подводной лодки ПКДД-47УМ «Юный имперец»

«…также имеется ряд серьёзных недостатков в проектных решениях по энергетической установке. При реверсе гребных электродвигателей находящиеся с ними на одном валу дизели через систему газовыхлопа всасывают забортную воду.

…При ходе под дизелями вращение передается к якорям главных электродвигателей, что приводит к потере мощности.

…Текущая схема соединения батарей приводит к их неравномерному разряду. При этом при зарядке ток получает сначала наименее разряженная группа, а после неё – более разряженные. В реальных боевых условиях при ограниченном времени нахождения у поверхности это приведет к невозможности полностью и равномерно зарядить все группы батарей.

…Батарея не в состоянии поддерживать номинальную мощность главных электродвигателей даже в течение одного часа (вместо полутора часов по проекту).

…Расположение склада боезапаса в одном из трюмных отсеков рядом с носовой аккумуляторной ямой затрудняет его подачу к орудиям и представляется крайне опасным, поскольку при сбое в работе системы дожигания водорода возможен взрыв водородно-воздушной смеси с последующей детонацией снарядов…

…При движении под перископом уже на скорости свыше десяти узлов появляется сильная вибрация перископа и труб подачи воздуха. Практически нормальное движение на перископной глубине возможно на скорости не более шести узлов (вместо двенадцати по проекту).

* * *

Призыв есть форма рабства. Никакая страна не вправе покупать безопасность своего народа ценой рабства, и без разницы какими словами покрасивее его назвали.

Наша призывная система действует уже больше двадцати лет. Я считаю, это позор. Если страна не может защититься сознательными добровольцами из числа её свободных граждан, я скажу, что место ей – на свалке истории!

Роберт Хайнлайн

Капитан Такэда

По лётной палубе лениво стучал нудный мелкий дождик и шаркали сапогами закутанные по уши в плащ-палатки охранники частной военной компании. Новоиспечённый флотский походный капитан Такэда стоял на мостике командного «острова» и смотрел за иллюминатор. Позади неторопливо собирались его будущие офицеры и сотрудники.

Именно сотрудники. Начальник службы охраны аэродрома ВАС-61 «Кайзер-бэй» де-факто отвечал за всю зенитную артиллерию на борту, от пулемётов до автоматических пушек калибром в 1 и 1,6 дюйма, но де-юре возглавлял местное отделение частной военной компании «Гринграсс пэйнтерз». Согласно контракту, занималась та охраной лётного поля. Выглядело оно «по неизбежной для моря случайности» в точности похожим на военно-морскую лётную палубу. Но поскольку «вспомогательное авианесущее судно» боевым кораблём-авианосцем юридически не считали, многотомный лабиринт законов Конфедерации вполне позволял столь экзотическое решение. Или хотя бы не мог ему внятно помешать.

Стоит отдать должное, на мостике Роберт Шеученка появился раньше всех остальных коллег, тихо поздоровался и молча уселся на свободное место.

– Капитан. – Следующей комингс переступила ослепительно рыжая мулатка средних лет, из тех, в кого можно бы и влюбиться, не случись на пальце кольца. Медчасть на борту числилась столь же гражданской клиникой при службе охраны аэродрома. Частной клиникой. Отдел грубой военно-морской шутки, разумеется, отправил горящую патриотизмом дамочку совсем не туда, где её муж служил оператором баллистического вычислителя главного калибра. Но опытного пластического хирурга даже это не испугало. Вирджиния Леслин Элинор Лазарус Хунта прекрасно обжилась в своей новой «клинике».

Неустранимая проблема адмирала Такэхито и впрямь оказалась из тех, что не обойти доступными средствами. Триста с лишним человек из девятисот пятидесяти восьми списочного личного состава на борту ВАС-61 «Кайзер-бэй» не имели ровным счётом никакого отношения к военным структурам. Ну или хотя бы флоту.

Потёртому жизнью полуседому – соль и перец – мужику в фуражке береговой охраны и с ветеранскими плашками конного артиллериста за позапрошлую войну капитан улыбнулся почти как родному. Всё-таки первый настоящий офицер… командир батареи охраны плавучего аэродрома. Не частник – и на том уже спасибо.

Вопрос, насколько человек самую малость помоложе адмирала Такэхито соответствует нуждам современной войны, крайне занимал капитана Такэду. Комбат Скотт Петерсон давно разменял пятый десяток. Именно ему предстояло отвечать за главный башенный калибр в бою. Четыре башни спаренных восьмидюймовок – это всего лишь на одну пушку меньше, чем нёс в бой прошлый корабль Такэды.

Зачем авианесущему борту главный калибр, Айвену Ивановичу Такэде прекрасно объяснил его прошлый опыт беспомощного пассажира в линейном сражении. Битые сутки яростной, на прогар лейнеров стволов перестрелки с имперскими крейсерами сопровождения закончились тем, что «Музыканта» и его прикрытие размолотили в хлам. Только героизм команд эсминцев дымопостановки помог кораблям на ходу дожить к ночи.

Следующими почти одновременно явились главной рабочей смены навигатор и радионавигационного лётного центра дипломированный квазиесаул. Оба почти ровесники свежеиспечённого капитана. Оба, разумеется, младше.

Только вот навигатор Харальд Бьорн Катори честно отзубрил своё в Академии флота, повышение заработал в первый год войны, а вперёд и вверх шёл не сильно медленнее самого Такэды. Квазиесаул же Збых Кащенюк военный диплом свой по большому счёту получил авансом, в Нуэво-Рижском электротехническом, лавочке хоть и уважаемой, но скороспелой, коммерческой и гражданской. В довоенные годы и на хорунжего с таким багажом представление написать брезговали.

Увы, война брала своё. Экипажи упрямо молодели.

К счастью, не целиком. Набмех борта, солёный морской волк, пришёл на «Кайзер-бэй» после четверти века на торговом флоте. Для набольшего головы механиков ВАС-61 «Кайзер-бэй» Леона Дуллахана не поменялись ни суть работы, ни даже рабочее место. Последние лет десять перед войной он ходил по морю на совершенно таких же коробках с четырьмя котлами и пятицилиндровыми возвратно-поступательными движками Мюнхгаузена.

Вспомогательные авианесущие суда во многом повторяли исходные быстрые трансокеанские контейнеровозы. В конструкции машинного отделения – просто целиком. Верфи Чезаре могли родить пять дюжин новых бортов за два года – и это единственное, что имело значение. Некоторая потеря в предельных боевых характеристиках с точки зрения Конфедерации вдрызг проигрывала возможности поставить в строй на дюжину коробок больше за то же время.

К сожалению, людей за тот же срок произвести в нужном количестве и сразу нужной квалификации не вышло бы и при всём желании. Что и порождало вполне ожидаемые неустранимые проблемы.

– Дамы и господа, – начал свою речь Такэда, – сегодня я собрал всех, кто уже исполняет обязанности на борту, ради короткой беседы о нашем дальнейшем сотрудничестве. Перед нами стоит задача боевого слаживания очень разных команд в составе общего экипажа. Моя главная задача – наладить работу лётной полусотни. При взаимодействии нашего эскортного судна, других бортов того же класса и боевого сопровождения таск-группы мы обязаны приблизиться к возможностям полноценного авианосца довоенной постройки. Во многом остальном я буду вынужден полагаться на ваши опыт, знания, смекалку и профессионализм. Надеюсь, мы с вами сработаемся.

– Копия нашего контракта передана вам с утренней почтой, капитан, – всё так же тихо и почти без эмоций в голосе произнёс Шеученка. – «Гринграсс пэйнтерз» всегда готовы подтвердить свои репутацию, ответственность и профессионализм. Согласно договору, разумеется.

– За такие-то деньги, – вполголоса подпустил шпильку комбат Петерсон, – могли бы и поработать.

Такэда вздёрнул бровь. У адмирала Такэхито, который и стал образцом для вдохновения, это получалось куда убедительнее и весомее. Новая команда подчинённых Такэды всей этой пантомимы банально не заметила. Пусть и с одним-единственным исключением.

– Наш уважаемый ветеран пытается с присущим ему тактом намекнуть, – пришла на выручку командиру Вирджиния Хунта, – что вы сейчас просто не прочувствовали в полной мере пропасть, которая отделяет привычных для вас флотских от частников. Причём вторая часть этой проблемы касается уже его подчинённых. Но комбат Петерсон считает её чем-то очевидным и привычным и просто не видит затруднений.

– Гарнизон батареи охраны плавучего аэродрома укомплектован обученными срочниками второго года службы и полностью готов выполнить любую боевую задачу! – немедленно откликнулся комбат.

– Простите? – Такэда на мгновение потерялся. – Кем укомплектован?

– Срочниками, капитан, – с удовольствием повторила Хунта. – Стиллмановский призыв. Мальчики из народа. Ещё год назад валили деревья, рубили уголь в шахте или коровам хвосты крутили. Теперь они стоят на элеваторе главного калибра, работают в башнях или, скажем, пытаются разнообразить свой досуг, гоняя ненужную жестянку ногами между стеллажами на складе фульмината ртути.

Такэде стоило изрядных усилий сохранить подобающее капитану выражение лица, из тех, что постоянно держал на мостике в любой затруднительной ситуации теперь уже адмирал Такэхито.

– Но технически борт полностью исправен, – закончила Вирджиния Хунта. – Его вылизывали для показухи Стиллмановской инспекционной комиссии. В медчасти по шкафам и сейфам есть то, чего я на гражданке и в контрабандной-то продаже уже год не видела.

– Будем считать это отсутствием жалоб на комплектацию подотчётного вам хозяйства, – невозмутимо, как ему казалось, выдавил Такэда. – Что с радионавигационной частью?

– С этим можно работать, – Харальд Катори недовольно дёрнул щекой. – Но руководством пользователя навигационного комплекса «Марк IX» в двух томах можно забить насмерть полугодовалого щенка пастушьей собаки. Мы просто не знаем, какие могут вылезти сбои у этой железяки и что на самом деле может поломаться у неё внутри.

– Отличная техника, – поспешил оправдать новинку Збышек. – Помехоустойчивые лампы, микроприводы точного хода… Её делали на той же базе, что и защищённый навигационный помощник ударной полусотни. Агрегат получился новый и немножко того… секретный. Вот.

– Уточните секретность. – Такэда ждал уже любой подлянки, и та не замедлила последовать.

– Не такой секретный, как два вагона сборных телеуправляемых мишеней для подготовки зенитных постов службы охраны аэродрома, которые хранятся за вторым палубным лифтом закутанными в парусину, – ядовито пояснил Харальд Катори. – Поскольку нам хотя бы позволено официально знать про их существование. Но полная документация на инновационные рабочие посты командного «острова» штатно хранится у бортового секретчика. Наш бравый молчун и его заместитель отсутствуют на этой встрече только потому, что доблестно несут службу возле бортового сейфа.

– Тем не менее наш квазиесаул довольно бодро характеризует вверенную его попечению технику, – демонстративно задумался вслух Такэда. – Хотя по его же словам, даже чтобы прочитать её описание, требуется моё присутствие у секретчиков и письменное распоряжение о выдаче. В интересах чьей разведки служите, молодой человек?

– Ну, он, конечно, секретный, – Збых Кащенюк смутился, – но когда разработка только начиналась, многое публиковали в «Научно-техническом экспериментаторе», «Флотском альманахе» и… ну…

– Ну? – требовательно дожал Такэда.

– В «Удивительных историях», Такэда-доно. – В силу молодости дипломированный квазиесаул ухитрился неподдельно покраснеть. – Я не знаю, кто писал научно-популярную статью о навигации военных ракет в ближнем межпланетном пространстве для редакторского послесловия к «Войне с третьей планетой», но там даже иллюстрации с настоящими панелями девятки по всем основным индикаторам совпадают.

– Наверное, какой-то демократ, – с удовольствием процитировал адмирала Такэда. – Ну что же, я приложу все доступные мне усилия, чтобы из порта мы вышли, ориентируясь уже не по обложке фантастического журнала. Надеюсь, у механиков порядок?

– Двадцать узлов мы дадим, – заверил набмех Дуллахан. – Но я не рекомендую этим злоупотреблять. Чезаре начертили свою первую коробку пятнадцать лет назад, тогда ещё пятитысячником. С верфей она уходила шестёркой. А здесь сверху накинуто ещё две пятьсот, изменены обводы корпуса и режимы хода такие, какие на гражданке никому в своём уме в голову не придут. Ну и…

– И? – подхватил капитан.

– Ну и по контейнеровозам всё-таки сильно реже стреляют. Ну, до войны реже стреляли, – уточнил Дуллахан. – Близкий разрыв торпеды может сыграть дурную шутку с валами. До потери хода включительно. Их можно быстро заменить, когда мы доковыляем в порт, но конструктивно мы всё равно судно. Что ни делай, им мы и останемся.

– А это мы ещё посмотрим, – ухмыльнулся Такэда. – Я утопил один мегалинкор сотником. Посмотрим, что у меня получится капитаном!

В этот момент новоиспечённый капитан искренне верил, что как-то так в его жизни всё и случится, а неприятные сюрпризы на этом кончились.

Зря.

Глава 4

По крайней мере, он смог потопить свои первые 200 тонн.

Отто Итес о таране учебной подлодкой плавучего маяка

Подводник

– …и главное! Вы отправляетесь в свой первый боевой поход под командованием одного из лучших командиров Глубинного флота! Офицера, одним из первых добившегося результата в сто тысяч тонн! Живой легенды…

Живая пока еще легенда слушала эту речь с непроницаемым лицом. Почти. Губы фрегат-капитана едва заметно подрагивали, но даже опытный чтец вряд ли сумел бы разобрать в этих движениях длинную тираду, где «выкидыш самки кальмара, натянутой кашалотом» было едва ли не самым цензурным выражением.

Впрочем, на фотографиях корреспондентов этого не должно было быть заметно.

Допущенных к мероприятию репортеров было двое. «Толстый и тонкий», как мысленно пометил их Ярослав, не потрудившись запомнить имена. «Толстый», в добротном, из довоенного еще конфедератского сукна полупальто, представлял «Имперский вестник», ежедневную тонкую и крикливую газетенку, а его худосочный и высокий коллега – наоборот, был из солидного еженедельного «Обозревателя». Первый снял всего несколько кадров на малоформатную «кардонку» – учитывая качество печати «Вестника», это значило, что в газете на снимке будет видно примерно ничего. Зато его коллега только и делал, что подсыпал на подставку очередную дозу флеш-порошка, тыча ею едва ли не в лицо офицерам. День был пасмурный, поэтому вспышка била по глазам не хуже кувалды, а едкий дым довершал дело. Впрочем, фон Хартманн был уверен, что слезы в итоге заретушируют. Разве что им будет посвящен отдельный пассаж о безграничной любви к отчизне, заставившей рыдать даже суровых моряков.

Наконец Юсимура закончил речь, дождался ответного «Аве, император!» и встал рядом с Ярославом. Выстроившийся на пирсе оркестр – в целях секретности развернутый спинами к подлодке – грянул «Мы режем волны…», чем вызывал у фон Хартманна новый приступ раздражения: во-первых, этот марш давно уже считался гимном четвертой бригады мегалинкоров, а во-вторых, он в принципе не любил музыкальные произведения для валторн и тарелок.

Но зато теперь была возможность шепнуть пару слов человеку рядом.

– Какого хрена ты устроил этот гребаный цирк?!

Ответ Ю-ю в общем сводился к предложению заняться извращенным сексом с акулой и морским ёжом, причем процесс описывался подробно и образно.

– …и того, кто это придумал. Приказ пришёл вчера утром из «Пяти крыш». Кому-то из «широких погон» захотелось устроить пропагандистское, мать его так, зрелище.

– И что, вся секретность побоку?

– Если бы… – Юсимура едва заметно вздрогнул, получив очередную вспышку магния прямо в лицо. – Пока все это будет закрыто в конверт, пропечатано семью печатями с красной нитью, а затем упихано в самый дальний угол сейфа. Если вы добьетесь успехов, конверт извлекут. Если нет… сам понимаешь.

– Понимаю. Но ты все равно долбаный урод, Юрок. Мог бы предупредить.

– О чем ты? – не понял Ю-ю.

– Это же дети! Твою мать, дети…

– Во-первых, тут все совершеннолетние, – переждав очередную вспышку магниевой смеси, злым шепотом отозвался Юсимура. – И все добровольцы. Во-вторых, ты же читал экстракт из их личных дел.

– Там возраст был вымаран. И ни хрена они не выглядят на шестнадцатилетних. Кроме пары кобыл.

– При отборе учитывался фактор… компактности.

– На радиомачте вместо локатора вертел я ваш «фактор компактности». Это даже не детский сад. Это, б…дь, ясельная группа. Экипаж садовых гномиков.

– Это твой шанс вернуться на глубину, командир.

Фон Хартманн уже набрал воздух, чтобы объяснить Ю-ю, куда следует засунуть подобные шансы, но тут оркестр замолчал. Теперь настала очередь говорить командующему базой – старый морской лев, адмирал авангарда, золотые погоны, седина на всю бороду и, по слухам, трое любовниц, кто не хуже корабельных помп отсасывали большую часть «левых» доходов командующего на хлопотливом, но прибыльном посту. Поглядев на нервно дергающийся левый глаз адмирала, Ярослав решил, что слухи вполне достоверны. Нервный тик в полный рост, еще пяток месяцев такой суеты – и адмирал точно куда-нибудь уедет: или в тихий дом с пробковыми стенами… или в другое заведение, если ревизоры заглянут к нему раньше санитаров. Но пока еще старый лев держался, умело жонглируя «испепеляющей ненавистью к врагу» и прочими «разящими молниями гнева Империи».

Все это фон Хартманн слышал, как сквозь ватные вставки – глухо и словно бы издалека. Он стоял, держась за ограждение мостика, и смотрел на свой экипаж. Чуть больше полусотни матросов и офицеров в мешковатой, плохо подогнанной – сами, что ли, ушивать пытались?! – парадной форме.

Их привезли всего два часа назад, в закрытых грузовиках, словно каких-то арестантов. Наверное, в каком-то смысле так оно и было. Раньше от одной идеи выходить в океан с новым экипажем, увидевшим свою новую лодку за несколько часов перед отплытием, Ярослав бы взорвался не хуже торпеды и проломил бы двери до командира бригады, а если потребуется – до самого Большого Папы, командующего Глубинным флотом. Но это было раньше, и к тому же Папа наверняка в курсе всей этой затеи, такая бурная деятельность мимо него пройти не могла… И раз он эту кучу дерьма не затоптал в донный ил еще в зародыше, то развивать эту мысль дальше фон Хартманн сознательно не стал. Даже у пропащего человека должны быть в душе какие-то якоря. Если начинать думать, что и Папа уже не тот… проще уж сразу прыгнуть с мостика вниз головой. Ну его к морскому чёрту. Если верить Побейзайчику… ну и этому хлыщу, технику-лейтенанту, подводная лодка к выходу готова. То есть вроде не должна утопнуть сразу за буйками. А переход на базу «Две сестры» – это больше скучно, чем опасно. Она даже не передовая база, там и бомбежки конфедератских дальневысотников, это хоть какое-то развлечение и повод для пари – попадут они на этой неделе в остров хоть одной бомбой или нет?

К ветру и соленым брызгам добавился мелкий дождь, явно пришедшийся не по вкусу очередному оратору – подпоясанному красным с золотой бахромой кушаком типу из политкомиссариата флота. С опаской поглядев на низкие свинцовые тучи, тот скомкал окончание речи, а затем почти бегом перебрался с подводной лодки на пирс, где уже выстроились ординарцы с заботливо распахнутыми зонтами. За ним с мостика потянулись остальные высокие гости. Последним к трапу подошёл Ю-ю, оглянулся, придерживая рукой меч, словно что-то хотел сказать напоследок… или ждал, что Ярослав скажет ему. Но фон Хартманн молчал, и Ю-ю, отпустив рукоять, начал спускаться вниз.

Надо было начинать отдавать приказы, но кроме «открыть на хрен кингстоны», никаких других мыслей в голове фрегат-капитана флота не имелось. Да и топиться здесь бесполезно, поднимут и восстановят за пару недель. Вот если при выходе за крепостное заграждение свернуть с протраленного фарватера, тогда да. Но там и для этих… малявок шанс на спасение будет минимален. Вряд ли они все даже плавать умеют, а вода сейчас уже осенняя, холодная.

– Вахтенный офицер… – начал Ярослав и осекся, увидев, как в замешательстве переглянулись две… офицерши. Кандидатка в командиры – 1 и кандидатка в командиры – 2. До этого момента они смотрели на Хана Глубины как на небожителя, спустившегося на мостик подводной лодки прямиком из райских кущей. А вот сейчас во взглядах явственно читалась растерянность. – Кто сейчас на вахте?

– Мы еще не составили…

– Мы думали, что вы…

Если бы это происходило не на мостике отправляющейся в первый боевой поход подводной лодки, фон Хартманн обязательно начал бы ржать, как пьяный морской конь. Увы, сейчас ему было не до смеха. Теперь эти две новоиспеченные лейтенантши флота были его проблемой. Поправка – проблемами. Двумя из полусотни.

Герда Васильева-Неринг и Анна-Мария Тер-Симонян. Дочка рыбака из забытой правительственными чиновниками северной деревушки, непонятно как вообще сдавшая экзамен за среднюю школу. А уж как она попала во Вторую академию… чудо из чудес, хоть в старых богов начинай верить, не сходя с места. Даже с поправкой, что Вторая академия до войны готовила кадры для торгового флота и подняться выше шлюп-лейтенанта её выпускникам без переаттестации не светило… а говоря по-совести, вообще не светило. И внебрачный потомок генерала Тер-Симоняна, признанная отцом, но без права наследования. Отличницы, в неблагонадёжных связях и высказываниях не замечены… Высший балл на выпускных экзаменах.

Обе наверняка спят и видят себя на мостике подводной лодки в роли командира. Но их две, а лодка – одна.

– Вы, – палец Ярослава почти уперся в левую грудь кандидатки номер 1, одну из немногих, достойных упоминания… В том смысле, что где-то в припортовом кабаке, после штофа клюквенной и в сильным задымлении, к лейтенанту Неринг можно было начать клеиться, не пугая себя статьей за растление малолетних. – Остаетесь на мостике и руководите выходом в море. А вы, – под грозным командирским взглядом кандидатка в командиры – 2 стала еще меньше, – спускаетесь вниз и составляете вахтенное расписание. Для всего экипажа. У вас два часа. Действуйте.

В другой момент наблюдать за гаммой чувств на личиках офицерш было забавно. Вспыхнули розовым обе – первая от гордости, тут же сменившейся тревогой, когда запоздало пришло понимание ответственности, а вторая – от обиды. Как же, первый выход, а её посылают вниз, заниматься презренной бумажной работой, пфе. Интересно, сообразит, что у неё появился шанс загнать соперницу на все «волчьи» вахты или нет?

– Экипажу занять места! Убрать сходни! Отдать носовые и кормовые! Отдать швартовы! Самый малый вперед! Руль лево на пять.

Фон Хартманн скорее ощутил, чем услышал, как провернулись, просыпаясь от спячки, винты. Да, точно, шума почти не было – даже сейчас, в надводном положении на электродвигателях лодка начала двигаться беззвучно, самым громким звуком был плеск волн о корпус. Лишь начавшая уменьшаться толпа на пирсе показывала, что подводная лодка идет вперед, набирая скорость…

Еще несколько часов, тоскливо подумал Ярослав. Пока выйдем за минное заграждение и распрощаемся с эскортом… а там уже можно будет и погрузиться. Там, внизу, все станет проще и понятней. Глубина примет всех.

* * *

Признаться честно, ответственность за баллистический компьютер батареи главного калибра и огневую подготовку личного состава в годы войны на боевом дежурстве – определённо не то занятие, которым стоит жить. Но это всё же лучше, чем зарабатывать на жизнь так называемым «честным трудом».

Артиллерийского главного поста набольший вычислитель Лайл Энсон Хунта

Капитан Такэда

На третий день в должности Такэда был готов хоть провыть брачный клич морского слона в голос – если бы это хоть как-то помогло. Он сутки напролёт знакомился и с бортом, и с экипажем, и от всех этих людей голова уже просто шла кругом.

Лётный курень. Воздушного снабжения и обслуживания голова. Связисты. Палубная сотня. Тактического и операционного куреня операторы. Лётной безопасности уряд. Всё это новопроизведённый в чин капитан Такэда представлял на личном опыте. Хотя бы как лётчик. Но дальше начинались проблемы.

В хозяйстве механиков и артиллеристов Такэда разбирался в самых общих чертах. Томики на полке капитанской библиотечки радовали и удручали его одновременно. Радовали наличием, удручали объёмом. Но за ними для Такэды начинался сущий кошмар.

Административный курень борта! Старший экономист судна! Счётного уряда голова! С попом и его храмовыми мусумэ хотя бы стаканчик вина для праздничных возлияний пропустить вышло, как-никак благословение на должность – повод веский. А вот от счетоводов Такэда вышел с распухшей от цифр и трубочного дыма головой.

У него даже времени лично облетать хотя бы один новый самолёт и то не отыскалось! Новьё от «В-Д Эйр Кантай», премиум-сборка довоенного уровня, в кабинах пахло как в хорошей машине из тех, что сам Такэда видел только уже флотским офицером и не как пассажир, а на тех выставках, где достаточно прилично одетым посетителям милостиво дозволяют посидеть в салоне пару минут. У Айвена осталось полное ощущение, что за фарш кабин отвечал тот же отдел, что и спроектировал легендарную «Верзохина-Лада».

Поэтому капитан Такэда стоял на мостике и тоскливо наблюдал за окончанием погрузки с безопасного расстояния. Оттуда, где получалось хоть как-то разделить себя-лётчика и новую технику борта под командованием себя-капитана.

– Закончится вся эта война, – пообещал он в пустоту, – куплю три списанных «казачка», лично руками соберу из них один и буду летать в своё удовольствие.

Если кто-то из смены на мостике по этому поводу что-то и подумал, они благоразумно оставили комментарии при себе.

– А это что ещё такое? – Внимание Такэды привлёк человек на палубе. Благообразный мужчина в строгом, как у дворецкого, чёрном костюме, дорогущих лакированных ботинках, при шляпе-котелке и с матово-чёрным же кожаным саквояжем в руках шёл по загруженной лётной палубе. Суету палубных команд, провоз самолётов к лифтам ангарной палубы и рабочий шум он игнорировал с поистине аристократическим пренебрежением.

– Роберт-сан, это кто-то из ваших? – безнадёжно поинтересовался капитан. Он уже заранее подозревал, что ответ ему не понравится.

– Как вы знаете, наш контракт подразумевает соблюдение командной вертикали, – ответил частник. – Так что нет, Такэда-доно. Мы бы оповестили заранее.

– Ну, знаете ли! – Такэда раздражённо схватился за телефон.

– У вас там на палубе шатается какой-то… – Айвен запнулся, проглотив неподобающие командиру слова, – посторонний! Сюда его. И если окажется, что он тут не по делу, всем, кто его пропустил на палубу, – сутки ареста и выговор с занесением!

В обрамлении пары матросов при оружии новый гость ухитрялся выглядеть не подконвойным, а отцом двух скудоумных недорослей, которому приходится объясняться на кругу, почему их пули отыскали в резном коньке чужого амбара.

– Капитан-доно, – гость невозмутимо приподнял котелок. – Разрешите представиться. Калеб Эффиндопуло. Я прибыл ознакомиться с будущим местом работы заранее. Извините за столь поздний визит. Его время, к сожалению, целиком продиктовано окном исполнения моих основных рабочих обязанностей.

– Мы кого-то ждём? – поинтересовался в пустоту Такэда.

– Нет, Айвен Иванович, – дежурный торопливо зашелестел журналом. – В списках не значится.

За спиной Такэды кто-то приглушённо давился смехом в кулак. Он ещё недостаточно хорошо различал своих подчинённых на слух, и те не стеснялись этим пользоваться.

– Тогда какого слона морского его пустили на борт? – раздражённо спросил Такэда.

– Я воспользовался личным обаянием и убедительностью, капитан-доно, – человек с противоречащей любому здравому смыслу фамилией Эффиндопуло позволил себе улыбнуться. – Кроме того, я семь лет прослужил в сэнгуне, откуда и заступил на свою нынешнюю работу. Ей и намерен отдать себя до конца дней.

– И работа эта?.. – уточнил капитан.

– Фамильный дворецкий семейства Тояма, – подтвердил его страхи Калеб. – Прибыл лично проследить за размещением и обустройством моих подопечных. Капитан-доно, скажите, у вас тут всегда настолько шумно? Боюсь, юным леди понадобятся должным образом звукоизолированные номера.

– Фамильный кто? – раздражённо переспросил Такэда. – Стоп. Кому понадобятся?

– Дворецкий, капитан-доно, – с удовольствием повторил Калеб Эффиндопуло. – Анна и Юнона Тояма прибывают к вам на борт сегодня для несения тягот и лишений исполнения патриотического долга перед Конфедерацией. Моя задача – облегчить их тяготы и приуменьшить лишения. Прошу выделить мне для этого обустроенные должным образом помещения.

Капитан раздражённо обернулся к дежурному.

– Сегодня только лётчики ударной полусотни, Айвен Иванович, – немедленно уточнил тот.

– Юные леди очень талантливые, капитан-доно, – добрым, как у врача-нарколога, голосом подтвердил опасения Такэды Калеб Эффиндопуло. – Они прекрасно держатся в небе. А я просто сохраню им ту малость бытового уюта, который для них привычен.

– Вон отсюда! – недовольно потребовал Такэда. – Нас могли обозвать судном, но круизным лайнером от этого мы не стали! И если две резвые девицы как-то пролезли в списочный реестр полусотни, они всё равно будут спать в общих кубриках на равных правах с остальными! И уж совершенно точно без дворецкого, без горничной и без куафёра!

– Вы безжалостны, капитан, – улыбнулся Эффиндопуло. – Я надеялся, что прямое решение вопроса окажется самым честным и быстрым.

– Мы идём в бой, – отрезал Такэда. – На борту не место гражданским лицам!

– На борту их триста шестьдесят три человека, капитан-доно, – напомнил Эффиндопуло. – Включая женщин и храмовых, гм, девиц. Со мной будет триста шестьдесят четыре. Поймите меня хотя бы как аристократ.

– А я не аристократ, – ядовито откликнулся Такэда. – Папа – инженер. Мама – доктор. Произведён в личное достоинство за магический талант и лётные заслуги. С правом наследования – за боевые. А кубрик со мной ещё с учебки делил потомок отцов нации, Ди МакХэмилл. Так что нет, тяготы и лишения двух призовых кобылиц, не способных без участия горничной даже подтереться, мне точно не понять.

– Может быть, некий компромисс… – Договорить Эффиндопуло не успел.

– Айвен Иванович, вы должны это увидеть, – прервал его дежурный. – Срочно.

– Да какого ежа морского? – Такэда изумлённо опустил глаза на причал. Там, один за другим, выходили, плавно и тяжеловесно, словно мегалинкоры на параде, огромные дорогие автомобили. На десятом Такэда потерял им счёт.

– А вот, собственно, и они, – с удовольствием прокомментировал Эффиндопуло. – Вон та пара форсированных шестиколёсных «Джурай-Эсквайр», чёрная и белая. Это машины юных леди. И вся остальная ваша ударная полусотня, капитан.

Водитель. Охранник. Пассажир. Такэда зачарованно следил, как из машин, явно по старшинству, появляются люди в форме, до боли ему знакомой. Затем чуть в стороне начали вставать первые автобусы – и целая армия обслуги принялась выгружать на асфальт увесистые чемоданы багажа.

– Этого – под конвоем на берег! – потребовал Такэда, недовольно всосал через сжатые зубы воздух и продолжил: – Трапы перекрыть. Дежурного профоса и десяток на причал. На борт не пускать никого. Исполнять немедленно!

К моменту его спуска на причал шумная толпа уже поделилась на более или менее узнаваемые звенья лётчиков и шумные бесформенные кучки гражданских с чемоданами, саквояжами и баулами за ними.

– Капитан Такэда! Ударная полусотня бортовой флайт-станицы ВАС-61 «Кайзер-бэй» докладывает о прибытии на место прохождения службы! Патент-лейтенант Газель Стиллман доклад окончила! – Черноглазая, темноволосая и удивительно знакомая на вид юная девчонка, явно рисуясь, ткнула кулаком в левую грудь и отмахнулась им в чётком воинском салюте.

«В отца пошла», – мысленно усмехнулся Такэда и продолжил, уже вслух:

– Полусотня – это хорошо. Но хотелось бы подробностей о том усиленном подштанных дел батальоне, что вы сюда притащили за компанию.

– Ну, у вас же судно, капитан? – смущённо улыбнулась дочка ответственного администратора Конфедерации. – Мы понимаем, что война требует экономии, но хотя бы пара горничных и дворецкий или повар на каждое звено…

– Так. – Айвен снова охватил взглядом ромальский балаган на причале, развернулся к дежурному профосу и приказал: – Всех посторонних с причала долой. На борт – только лётный состав, и только согласно письменному списку. Лишние чемоданы пусть везут домой, у нас тут не барахолка. Лётной группе разрешить поднимать на борт ровно сколько могут унести. Сами! Узнаю, что кто-то помог – закатаю под бессрочный арест!

Развернулся и ушёл.

С высоты мостика цепочка лётчиц на палубе напоминала гусеницу. Беременную гусеницу. Очень сильно беременную гусеницу. Бросить чемоданы девчонки не пожелали.

Такэда покосился на пирамиды остального барахла на причале и болезненно остро понял, что любое требование пересмотреть и выбросить остаток поднимет такой аристократический скандал, какой ему просто не по гонору. Ни в этой жизни, ни в следующей, ни в десятке за ними.

– Командир ВАС-62 Даллен МакХэмилл на связи, – дежурный переключил вызов на рабочее место Такэды.

– Ну как, чудище? – поинтересовался Даллен через плохо сдерживаемый смех. – Познакомился уже с подчинёнными?

– Тебе честно или смягчить? – огрызнулся Такэда.

– Ни в коем случае, Иваныч, – МакХэмилл уже смеялся в открытую. – Гордись, мы тебе с адмиралом личным произволом отдали Газель Стиллман. Полдня сидели вдвоём, считали, как их всех раскидать, чтобы борт по среднему гонору не получалось задвигать в снабжении ниже тяжёлого крейсера. У себя, получается, мы с ним за девчонок отдуваемся. А тебе, считай, повезло.

– Погоди, – у Такэды сел голос. – Они что, все девчонки? Поголовно?

– А ты не рассмотрел? – МакХэмилл бессовестно заржал. – Да. Причём из таких семей, что мне уже заранее хочется увидеть лицо того смертника, кто попробует нас чего-то лишить под тем смехотворным предлогом, что мы не корабли, а суда.

– Донеси, пожалуйста, до адмирала мысль, что я в бешенстве, – попросил Такэда. – Вежливо, как там у вас бла-агородных водится. Без урона чести и достоинству. И отдельно уточни, что, когда мне обещали золотые кадры, я не думал, что они вдруг окажутся настолько золотыми.

– Ну, это уже как работать будем, – посерьёзнел в трубке голос МакХэмилла. – Наш с тобой уровень чутья демонстрируют шестеро, натаскиванию подлежат как минимум четырнадцать. Время слетаться и провести часть предварительных испытаний на перегоне точно отыщется. Тем более что всякой базовой ерунде их можно уже не учить. Я думаю, ради такого можно и примириться с некоторыми… мелкими причудами экипажа.

– Мелкими… – зачарованно повторил Такэда.

– Скажи честно, Иваныч, а ты меня в Академии на первом курсе помнишь? – вкрадчиво поинтересовался МакХэмилл.

– Не особо, – признался Такэда. – Память милостиво изгладила эти травматические воспоминания.

– Ну вот и освежишь, – хохотнул МакХэмилл. – Удачи с новыми подопечными тебе!

– Удачи! – передразнил Такэда. – А как насчёт терпения?

– А терпение понадобится мне, – ангельским тоном откликнулся МакХэмилл. – Выслушивать твои жалобы на их поведение каждый раз, когда ты выходишь на связь.

И повесил трубку.

Подлец.

Глава 5

Дом за миллион долларов, а крыша протекает…

Неизвестный матрос о своей новой подводной лодке

Подводник

На пуфике четко виднелись шерстяные волоски. Серые и черные на розовом. Фон Хартманн уже в третий раз подумал: сложно представить себе нечто более неуместное на подводной лодке, чем вот это… плюшевое, розовое, непонятно как и когда попавшее на центральный пост.

– Простите, фрегат-капитан, – навигатор заметила взгляд Ярослава, но совершенно неправильно истолковала его причину. – Мы не заметили его вовремя… и опять не поймали, к сожалению.

«К счастью для себя», – мысленно поправил её фон Хартманн, вспомнив единственный раз, когда видел кота на руках. Точнее, на здоровенных ручищах главного боцмана Побейзайчика.

«Не хочет лодку бросать, – вздохнул моряк и погладил вздыбленную шерсть кота. – На лодке выжил, на лодке и помрёт. Сбереги мне его, командир».

– Следует говорить: «виновата, фрегат-капитан флота!» – тут же одернула навигаторшу Анна-Мария.

– Следует, но не обязательно. – Фон Хартманн плюхнулся на пуфик и с наслаждением вытянул ноги в проход. – Пока она будет произносить все положенное, нас три раза утопят. А кота вы все равно не поймаете.

– Но… почему?

– Мы же просто накормить его хотели, молока развели… – печально сказала навигатор и, спохватившись, добавила: – Фрегат-капитан флота. А он только зашипел из-за труб… словно мы… мы… оккупанты из Конфедерации, вот!

– Он воспринимает вас именно как оккупантов, мичман Верзохина, – сказал Ярослав, глядя на висевшую напротив его места «Таблицу № 3 Условные звуковые сигналы при выходе из подводной лодки шлюзованием». Даже не знай он её наизусть еще с учебки, наверняка бы выучил за последние три часа. – С его точки зрения вы и есть оккупант. Вы успешно выжили с лодки всех его друзей, тех, кто его вырастил. Их тут больше нет. Вы – есть. От вас даже пахнет не так.

– Я-ясно… фрегат-капитан флота.

Фон Хартманн закрыл глаза. Какая-нибудь возвышенная натура могла бы сказать, что Ярослав пытается насладиться тишиной и покоем, но вряд ли осмелилась бы сказать это вслух – сумей фрегат-капитан расслышать подобное утверждение сквозь грохот дизелей, он бы мог и снизойти до рукоприкладства прямо на боевом посту. Впрочем, долго вслушиваться в нормальный рабочий шум фон Хартманну тоже не пришлось – с кормы донеслись звон, грохот, вкусный запах и сдавленные проклятья.

– Кажется, – не открывая глаз, пробормотал Ярослав, – на обед у нас лапша с бараниной… была?

Анна-Мария, отчего-то побледнев, бросилась в сторону камбуза, после чего проклятья сменились на короткий придушенный взвизг, а затем на строго-угрожающее «бу-бу-бу».

– Небольшое происшествие на камбузе. – Хотя лейтенант слегка запыхалась, доклад звучал вполне отчетливо. – Последствия уже… устраняются. Кок приносит свои глубочайшие извинения, но ужин для офицерского состава немного задержится.

– …Если она снова кастрюлю не уронит, – фыркнула рулевая и тут же замерла в уставной стойке под испепеляющим взглядом Анны-Марии.

– …А при такой качке запросто может и уронить, – закончил фразу фон Хартманн. – Вот что… давайте-ка проверим нашу электрику. Погружение на пятьдесят саженей. Командуйте, лейтенант.

Он снова закрыл глаза и, чуть откинувшись назад – насколько позволяли вентили за спиной, – скрестил руки на груди.

Может, девчонке станет чуть проще при мысли, что командир хотя бы не смотрит за каждым её движением. Или наоборот?

– Приготовиться к погружению!

На старой подводной лодке Ярослава каждый отсек докладывал о готовности по внутренней связи, голосом. У «Юного имперца» конструкторы усовершенствовали процесс – теперь старшему отсека достаточно было перекинуть рычажок, и перед вахтенным офицером загоралась зеленая лампочка, сопровождаемая короткой трелью. Как относиться к этому новшеству, фон Хартманн пока не знал. С одной стороны, вроде бы действительно экономятся драгоценные секунды при погружении. С другой – еще один пучок проводов и лишнее табло в центральном посту.

– Заглушить дизели! Перекрыть подачу воздуха!

Ставший уже привычным грохот и вибрация прекратились. Лязгнул люк, проскрипел – как у них только сил хватает проворачивать до конца эту штуку – маховик. После дизелей гудение раскручивающихся электрометров выглядело совсем тихим – казалось, остановившиеся вентиляторы и те издавали больше шума.

– Погружение!

– Есть погружение!

Что стоило признать – «сорок седьмая» ныряла быстро. Сказывалась возросшая скорость подводного хода – подводная лодка ныряла «по-самолетному», сильно наклонив нос, на одних рулях, еще до полного вытеснения воздуха из цистерн. Вдобавок еще и с креном на правый борт… лихо… а в носовом, судя про треску, что-то не закрепили.

– Двадцать саженей. Двадцать пять.

Теперь вышли остатки воздуха. Бортовой крен ушел, остался только дифферент на нос.

– Тридцать пять. Сорок пять. Выравниваемся.

Ярослав открыл глаза.

– Час посидим на глубине и всплывем, – объявил он. – Как раз хватит времени воздать должное нашему коку.

Подбодрить офицерский состав «Юного имперца» высокопарной фразой не получилось, хотя вины кока в этом не было. Наоборот, пшеничная лапша с бужениной и рисовым соусом – блюдо с виду простое, но имеющее свои тонкости в приготовлении, – по мнению фон Хартманна, могла бы удовлетворить запросы самых взыскательных гурманов. Даже в бульоне чувствовался вкус нормального мяса, а не надоевших, как проповедь о трезвости, сушеных водорослей на рыбном концентрате. Мысль о расходе пресной воды он загнал поглубже. Цистерна еще полная, да и, в конце концов, они не посреди враждебных вод – до Буревых островов воды всяко хватит, а там пополнение запасов предусматривалось планом перехода.

Недостаток у лапши был, по мнению командира, лишь один – слишком быстро она закончилась. У него – остальные за столом уныло ковырялись в мисках алюминиевыми вилками, словно туда прицельно «разгрузилась» стая пролетавших мимо бакланов. Будь это его старый экипаж… или хотя бы просто нормальный мужской, Ярослав бы не постеснялся прихватить еще чью-то порцию, но брать у этих… пигалиц… Фон Хартманн вздохнул и сделал мысленную пометку: «приказать коку выдавать командиру полуторные, нет, двойные порции». Неизвестно, кто составлял нормы питания для «Юного имперца», но было похоже, что руководствовался он порциями для сиротских приютов – в искупительных лагерях, по слухам, кормили получше.

Всего за столом должно было сидеть шестеро – фрегат-капитан, обе лейтенантши, навигатор, главный механик и комиссар подводной лодки. Но последние два места пустовали – механик сообщила, что она тут «по макушку в работе» и «перехватит что-нибудь на ходу», а политкомиссар очень убедительно «попросила» принести её порцию в каюту. В результате даже Ярослав мог сидеть за столом, не особо пихаясь локтями. Но все равно фрегат-капитана не покидало чувство, словно вокруг то ли благотворительный бал-маскарад гимназисток старших классов, то ли просто кошмарный сон.

Торопливо доев остатки лапши, он потянулся за чайником – и стукнулся затылком о трубу. Не больно, но обидно… Фрегат-капитан в очередной раз мысленно помянул конструкторов «Юного имперца», авторов безумной идеи девчачьего экипажа, Ю-ю, втравившего его в эту авантюру, ну и чертовых конфедератов. Злость стремительно нарастала, словно давление на гидростате глубинной бомбы, еще немного – и рванет!

– Командуйте всплытие, лейтенант Тер-Симонян!

– Но… так точно, фрегат-капитан!

Фон Хартманн первым выбрался из-за стола и двинулся к рубке. Злость чуть отступила, зато желание вдохнуть свежего воздуха и получить в лицо горсть соленых брызг стало почти нестерпимым. Он едва сдержался, чтобы не начать открывать люк без команды, просто услышав, как вскипела вода над рубкой и первая волна разбилась об ограждение.

– Позиционное!

За люком было небо. Низкое, серое, до горизонта затянутое тучами, но все же это было небо, а не толща воды, и Ярослав торопливо рванулся к нему, чувствуя, как холодный ветер остужает лицо и злость. Плевать на всех и вся, главное, что сейчас он снова здесь, среди волн…

Следом из люка, словно чертик из игрушечной шкатулки, выскочила Герда Неринг с биноклем, а за ней…

В первый миг фон Хартманн даже не понял, что именно случилось. Вода вдруг стала близко, фрегат-капитан рефлекторно захлопнул крышку люка, прежде чем её захлестнула волна, и уже по колено в воде довернул маховик, отрезая себе и Герде спасительный путь вниз. А затем подводная лодка провалилась еще ниже, а они остались на поверхности. Одни.

– Какого морского хрена?!

Вопль Герды заставил испуганно шарахнуться в сторону альбатроса, решившего поглядеть, не осталось ли после странного ныряющего корабля чего-то съедобного.

– Не ори… и брось бинокль.

Лейтенант оглянулась на Ярослава с почти суеверным ужасом. Ну да, наверняка им в училище вдолбили, что хорошая морская оптика стоит как пять-шесть рыбачьих лодок её родной деревни – с дырявыми парусами и еще более дырявыми сетями. А теперь эта дура будет хвататься за него, как за спасательный круг. Пока будут силы…

«Надо будет приказать, чтобы все вахтенные надевали спасжилеты», – мелькнула мысль, а затем фон Хартманн едва не расхохотался от неё неуместности. Надо будет… если случится чудо. Причем в ближайшие минуты. Хотя море в сентябре не успело еще толком остыть, вода казалась холодной, и от знания, что по таблицам наблюдений её температура сейчас от 13 до 15 градусов, теплее не становилось.

– Брось. Бинокль. Это приказ!

Кажется, Герда его не расслышала – её как раз в этот миг с головой накрыла очередная волна. Да и вообще их начало разносить в стороны.

Сколько они уже тут бултыхаются, как дерьмо в гальюне?

– К-командир…

Пока что держаться на плаву кое-как удавалось, воздуха в одежде хватало. Через несколько минут она промокнет окончательно и начнет утягивать вниз…

– Ты держись… – не столько произнес, сколько отстучал зубами Ярослав, подплывая ближе. – Сейчас они вынырнут и вытащат нас.

Если вынырнут… если смогут разглядеть среди валов. Волнение небольшое, но и этого может хватить: рубка у подводной лодки – это вам не мостик линкора. Если они вообще вынырнут… черт, какая же глупая смерть для Хана Глубины!

– К-командир… я хотела… – Герда не закончила фразы, а переспрашивать Ярослав не стал – он впился глазами в белый бурун, появившийся на волне в полусотне метров от них. Бурун… вокруг трубы зенитного перископа. Следом из воды поднялась рубка, медленно надвигаясь на них по мере роста… а еще через несколько секунд под ногами оказалось что-то твердое. Правда, встать не получилось – мышцы дружно решили, что с них довольно, и обоим горе-пловцам пришлось вцепиться друга в друга, чтобы не свалиться с палубы всплывающей подлодки вместе с потоком воды.

– Командир, я…

На какое-то время фон Хартманн выпал из реальности. Он понимал, что сидит в рубке, закутанный в одеяла прямо поверх промокшего свитера. А стоящая перед ним по стойке смирно, бледная, словно свежий утопленник, Анна-Мария пытается что-то ему сказать. Но долетавшие до сознания отдельные фразы «открытый клапан вентиляции носовой цистерны балласта»… «рули глубины»… «наконец смогли закрыть и продули»… никак не складывались в отдельные слова.

Затем в поле зрения фон Хартманна появилось новое лицо. Доктор Харуми, вспомнил Ярослав, и эта мысль, как якорь из воды, потянула за собой цепочку ассоциаций.

– Спирт!

– Что? – доктор отшатнулась от фрегат-капитана – насколько это было вообще возможно на нескольких саженях, заполненных людьми и механизмами.

– У вас есть спирт! – Ярослав не спрашивал, а утверждал. – Тащите сюда, живо! И её разденьте! – Послед нее относилось к Герде, которая под грудой одеял не просто дрожала, а уже явственно начала синеть.

– Командир, что вы намерены… – начала возмущённую фразу зажатая между перископом и тройкой циферблатов политкомиссар – и осеклась, встретив совершенно бешеный взгляд фон Хартманна.

– Устроить пьянку и оргию, конечно… – Фрегат-капитан попытался ухватить края рукавов свитера. Получалось неважно, пальцы почти не сгибались… и не чувствовались. – Доктор! Если вы через секунду еще будете здесь, я вас расстреляю… из зенитного автомата! Спирт, живо!

Угроза подействовала – доктор буквально впрыгнула в люк и через пару минут вновь появилась в обнимку с емкостью, украшенной оранжево-желтым черепом. Сам Ярослав к этому моменту едва успел стянуть свитер, зато лейтенанта Неринг девчушки-сигнальщицы уже разоблачили до трусов. Темно-синих, доходящих до середины бедра, из плотной ткани, и вообще больше напоминающих облачение водолаза, чем женское нижнее белье. Вот в растирании верхней половины Герды фрегат-капитан бы охотно принял участие… если бы руки больше слушались.

По крайней мере, бутыль у доктора он отобрать сумел, правда, лишь со второй попытки. Выдернул зубами пробку, сделал большой глоток… и ничего не почувствовал. Жидкий огонь появился во рту лишь после третьего, опалил гортань и горячими ручейками потек вниз, по телу…

– Вы, вы… – доктор Харуми задыхалась, словно четверть бутылки залпом выпила она, а не Ярослав. – Это же чистый, неразбавленный… у вас будет ожог пищевода.

– В неё тоже влейте, – фон Хартманн махнул рукой в сторону Герды, покачнулся, едва не упав, но удержался и сделал вид, что просто выбирал из кучи одеял на полу менее мокрое. – Не меньше литра… внутрь… и наружу. Потом… проверю. И еще… а, вот берет!

Нахлобучив мокрый блин уставного головного убора и кое-как накинув одеяло на плечи, он протиснулся к люку, спустился вниз, – столпившиеся внизу девчушки при виде голых капитанских ног на лестнице бросились прочь, словно стайка испуганных рыбешек. Оставляя на палубе мокрые следы, фрегат-капитан прошлепал к своей каюте, запер дверь и скрючился на койке, стуча зубами и тихо подвывая.

В ответ откуда-то из-под потолка негромко мяукнуло.

– В-в-вылезай уже… зверь.

Кот – большой, чёрный, с обкромсанным правым ухом и шрамом поперек морды – мяукнул еще раз, спрыгнул на столик, сел и озадаченно уставился на скорчившегося под одеялом фрегат-капитана. Мяукнул еще раз, с явственной интонацией «как же тебя, дурака, угораздило», и, осторожно перебравшись на кровать, вытянулся поверх одеяла. Даже через ткань он казался горячим – не иначе, грелся где-то в машинном.

– Морда у тебя и в самом деле пиратская, – пробормотал Ярослав. – Но Квартирмейстером я тебя звать не буду. Это боцман привык всякое длинное выговаривать, а у меня на третий раз язык сломается. Будешь… будешь Завхозом, вот.

* * *

Знаний у наших полусотенных голов никаких, один гонор боярский, поэтому их придется допускать к самостоятельному управлению лётными звеньями, а самим запасать сухари и собираться на каторгу.

Абрам Коясович Такэхито. Стенограмма рабочего совещания командного состава быстрого авианесущего линкора «Композитор Лопшо Педунь» в день заступления на должность

Капитан Такэда

Одномоторный моноплан оброненным с верхнего этажа небоскрёба домкратом стремительно падал к палубе ВАС-61 «Кайзер-бэй».

Тысяча футов. Восемьсот. Пятьсот. Триста.

Борт авианесущего судна чуть ниже кромки лётной палубы плевался дымом и огнём из частокола стволов зенитных автоматов. Восьмилинейные спарки отстреливали боекомплект часто и громко. Словно обкуренный в хлам пианист-виртуоз долбил соло на басах в пьяном угаре шумного журфикса боярского клуба золотой сотни Конфедерации. Шестнадцатилинейные пятизарядки отбивали синкопу на скорости подачи заряжающими увесистых снарядных чемоданов. Вместо гонгов и тарелок по бронепалубе звенели дымящиеся гильзы.

Небо полосовали частые красные трассеры и белые просверки между ними. Бледные огоньки самоподрывов на предельном удалении снаряда в яркой заре морского утра разглядеть почти не получалось.

Выглядел фейерверк эффектно – живое доказательство, что на третий год войны промышленность Конфедерации хоть немного раскочегарилась и дефицитными прежде зенитными автоматами смогли утыкать все, что можно, и даже немного то, куда ставить массивную тумбу не стоило бы. Однако эффективность стрельбы, как и в первые годы войны, оставалась на уровне «зато матросам не так страшно, они делом заняты».

Моноплан вышел из пике и прошёлся вдоль палубы. На столь малом удалении от борта его настоящие размеры стали заметны куда лучше – скромные метры от слабенького движка в носу до хвоста с закопчённой керамической ступой порохового толкача короткого старта.

От ниш зенитных установок незамедлительно раздались пронзительный свист боцманских дудок и трубный глас командиров расчётов с указанием ошибок тренировочных стрельб.

– Действительно, полезная штука. – Такэда вывел самолётик в горизонталь и выровнял полёт. – Отдал.

– Взяла. – Юная девчонка из бортстрелков ударной полусотни торопливо перекинула селектор на второй увесистый алюминиевый кирпичик с одинокой ручкой управления и парой реостатов сбоку. Беспилотник послушно дёрнул крыльями в контрольном манёвре и пошёл в небо. При всей смехотворности почти игрушечного движка, горизонтальную скорость он выдавал узлов этак сто двадцать. Всего тридцать лет назад далеко не всякий истребитель так летал.

– Выводите на штатную позицию атаки с кормы по штирборту, и по готовности батарей – по новой. – Капитан отдал девчонкам и свой блок управления, проследил, как игрушка-переросток набирает высоту, и повернулся к начальнику службы охраны аэродрома. – Ну что я могу сказать? Сейчас у вас работала всерьёз лишь третья восьмилинейная спарка. Мазала, конечно, но меньше всех остальных. От условной дыры в районе носового лифта ангарной палубы нас это условно не спасло. Там сейчас условно тысячефунтовка и условный же пожар в ангаре, который подбирается к подготовленным для подвеса бомбам и торпедам. А мы, соответственно, условно небоеспособны и скоро взлетим на воздух без мотора. Фактическая боеготовность службы охраны аэродрома обговорённым контрактным обязательствам не соответствует.

Роберт Шеученка послушно ел начальство бесстрастным, как глаза-пуговицы у игрушечного лемура, пластиковым взглядом и ждал продолжения. То не замедлило последовать.

– Время на исправление ситуации до начала активных действий борта у нас есть. – Капитан Такэда задумался. – Тренировки на переходе сделаем регулярными. Думаю, если сжигать хотя бы пару тысяч снарядов за раз, какой-то прирост эффективности огня ваши команды покажут. А заодно потренируются менять расстрелянные стволы в условиях передового базирования.

– Несомненно, Такэда-дайса, – подтвердил Роберт Шеученка. – Наземные базы подготовки, к сожалению, имели на вооружении только медленные буксируемые конусы. И в кабине пилота сидел обычный армейский сверхсрочник из тыловых гарнизонов, а не морской ястреб Конфедерации и убийца имперского мегалинкора, если мне будет позволено оправдание.

– Вот ещё! – фыркнул Такэда. – Никаких оправданий. Я эту ручку первый раз в жизни в руки взял. Совершенно незнакомая машина. Пусть и учебно-тренировочная. Работайте. Морские лётчики у Империи точно есть. Я проверял.

– Хороший лётчик остережётся так рисковать собой, капитан, – вернулся к оправданиям Шеученка. – Ваш заход в пике через полосу заградительного огня в некотором роде выглядел самоубийством для живого человека в кабине настоящего самолёта.

– Хороший – возможно, – согласился Такэда. – Но кроме них есть и посредственные. Те, кто не видят картину боя вокруг себя. Те, для кого существует лишь бомбовый прицел и цель в нём. Иногда они даже из пике выйти не успевают. Но очень часто они успевают сбросить бомбу. Ничего другого я вам сейчас не показал. Чистое идеальное пикирование залипшего на прицеле одноглазика.

– Вот как. – Начальник службы охраны аэродрома растерялся. Мысль о том, что явно героические на первый взгляд самоубийственные поступки может совершать не закалённый боями ветеран, который знает, что делает и как намерен выкручиваться после, а юный остолоп, который просто не понимает, что происходит, до этого момента его ни разу не посещала.

– Честно говоря, – закончил Такэда, – я искренне верил, что самолёт-мишень в этом пике окажется потрачен. Увы, подготовка расчётов хуже, чем я боялся. Но высокий темп стрельбы и бесперебойная подача кассет меня порадовали. Здесь придраться не могу. А значит, проблема только в нехватке опыта. И вы её исправите. До того, как об мою палубу разобьётся первый имперский смертник, а не после.

– Вы тоже верите басням о монашках-смертницах Империи, капитан? – удивился Шеученка. – Официальное расследование КБР вроде бы доказало, что это трёхлетней давности вымысел журналистки Кривицкой из «Москвы сбоку».

– Да чего мне в них верить, у меня вон, – Такэда кивнул в сторону, – целый выводок своих. Только зазевайся, и готово. Без всякой мифической крылатой торпеды. На чистом боярском гоноре. Но это уже не ваша проблема, чиф.

Юные станичницы на лётной палубе ухитрялись выглядеть одновременно военными на всю голову и выводком институток на экскурсии. Такэда, при всей его лояльности к традициям ударных полусотен, впервые задумался, что допустимые куренные различия лётной формы – не самая хорошая затея. Доступные «золотому экипажу» кутюрье постарались на все заплаченные деньги. При наличии груди, талии и прочей здоровой женской фигуры вроде бы приличные нормы пошива ударного войска морского превращались во что-то настолько лихое, что капитан всерьёз опасался эпидемии прогрессирующего косоглазия у нижних чинов и матросов.

К тому же при очередном эффектном кренделе в боевом заходе беспилотника девчонки принимались совершенно по-детски визжать от восторга на всю палубу.

Да, все бортстрелки соответствовали по квалификации формальным требованиям радиооператора удалённо контролируемой спецтехники, а коротенькую брошюру с логотипом некоронованного короля игрушек Реджинальда Дэнни написали те же добрые сказочники, что учили внуков состоятельных бояр не бояться первого в их жизни радиоуправляемого самолётика. Никаких проблем с управлением летающей мишенью ЛМ-17 не возникло бы и у сенатора-демократа преклонных лет.

Даже стартовало военное поделие с рампы на пороховом движке, предварительно раскрутив пропеллер, а садилось на парашюте, чтобы операторам не приходилось возиться с традиционной самолётной посадкой.

При мысли о посадке Такэда ожидаемо помрачнел. Разумеется, старая флотская байка сулила всяческие блага для борта с разбитым в предельно короткие сроки в ранних вылетах самолётом.

«На счастье».

Росло это поверье из тягот палубных команд лёгких крейсеров, вынужденных прыгать вокруг своего единственного гидроплана на выносной кран-балке побольше, чем иные придворные Империи вокруг Янтарного трона. Штатной боевой части крейсерам не полагалось, так что занимались этим провинившиеся, уже после своей основной палубной работы. Разбитый самолёт освобождал их от этих мучений на срок от многих суток до месяцев.

Увы, для авианосца с дежурной палубной сотней правило не работало. Да и выбитая в первый же разведывательно-тренировочный шестисотмильный лепесток на посадке стойка шасси у пилотки с почти восемью сотнями часов налёта капитана Такэду изрядно озадачила.

На посадке «Казачок» экипажа Пшешешенко – Пщолы в какой-то момент оказался почти на два фута ниже, чем следовало, и два косых ласта посадочной массы на шестидесяти пяти узлах скорости переломили металлическую стойку, как фанерную. Самолёт охромел, поломал винт о палубу и финишировал боком, чем изрядно развлёк палубную сотню и урядника лётной безопасности.

Капитан Такэда с удовольствием отметил, что сотенные и уряд работали почти идеально. А вот Марыська Пшешешенко со всем её формальным налётом – наоборот.

Рыжая зеленоглазая кошка в человеческом обличье даже ничего толком сказать не могла в своё оправдание. Сверкала на капитана возмущёнными изумрудно-зелёными глазами и плела какую-то ерунду о слишком большом волнении и качке палубы.

– Вообще-то при семи узлах ветра и волнах не выше полуметра качкой палубы можно пренебречь, – напомнил ей Такэда. – А вот следить за относительной высотой и скоростью – прямая обязанность экипажа.

– Командир, наш род числился в благородных семьях шляхты ещё до Перехода! – возмутилась Пшешешенко. – Такое недоверие слову унизительно!

– А этот самолёт ещё несколько часов назад числился в исправных, – парировал Такэда. – Такая потеря обидна.

– Пх-х-х! – Слова у Пшешешенко закончились. Осталось только нечленораздельное шипение.

– Вольно. – Такэда вздохнул. – Экипажу отдыхать и приводить себя в порядок. Самолёт ремонтопригоден. Я отлично понимаю, что это ваш первый настоящий боевой вылет. Но всё же постарайтесь не допускать в дальнейшем настолько обидных просчётов.

– Есть. – Проклятая Рысь, совершенно не чувствуя себя виноватой, метнула кулак от груди и ушла с глаз капитана долой.

Первой на посадку, до неё, заходила Розалинда-Антуанетта Сабурова-Сакаенко, и в тот раз капитан даже залюбовался тем, насколько изящно финишировал истребитель-бомбардировщик под её управлением. К сожалению, на остальные экипажи разведывательно-тренировочных вылетов это мастерство не распространялось. Экипаж Пшешешенко самолёт разбил. Два самолёта за ним сели тоже очень далеко от идеала.

Айвен Такэда списывал это на волнение от первого настоящего вылета, но в целом тенденция удручала. Золотой экипаж с большим подтверждённым налётом через одну летал чуть лучше коровы на пути в пропасть, и Такэда не имел ни малейшего понятия о причинах такого расхождения.

Не купили же они свои лётные сертификаты, в самом-то деле!

– Есть! Попали! – Радостный крик отвлёк капитана от размышлений. Беспилотник, уже с выкинутым тормозным парашютом и заглушенным двигателем, спиралью кружился в падении на палубу. Одно из крыльев обломилось почти в середине – перебитое снарядом.

– Кто? – спросил капитан.

– Третья спарка по штирборту, – подтвердил Шеученка. – Расчёт Эффиндопуло.

– Чей расчёт? – фамилия оказалась для командира судна неприятным воспоминанием.

– В последний момент перед отходом из порта наняли, – похвастался Шеученка. – Семь лет сэнгуна за плечами. Человек с таким опытом, и вдруг к нам. Даже удивительно.

– А подать его сюда! – потребовал Такэда.

Как он и боялся, из ниши зенитных автоматов поднялась знакомая до боли фигура в форме частной военной компании. Окончательно убедила походка – даже в приспособленных для бега по горящей палубе моряцкой робе и клешах дворецкий семейства Тояма Калеб Эффиндопуло ухитрялся шпацировать, как по майдану Демократии корнер отцов-основателей.

– Доброе утро, капитан-доно, – невозмутимо поприветствовал его тот. – Приятно увидеть вас снова. Я надеюсь, вам тоже по душе мои скромные таланты?

– Обманул, да? – Такэда закипал. Недавняя радость от работы зенитного расчёта исчезла в никуда.

– Извините, капитан-доно, – раскаяние на лице Калеба Эффиндопуло выглядело настоящим. Как у хорошего актёра. – Мои юные госпожи не должны остаться на войне без присмотра. Этот долг превыше меня.

– Разжаловать, – в бешенстве приказал Такэда. – В подающего. И с глаз моих долой, чтоб я тебя, жулика, на одной со мной палубе не видел больше. Исполнять!

И, не слушая ни возражений, ни оправданий Шеученки, ушёл с палубы.

Глава 6

Высокий Сын Неба. Пусть эта штука вознесет тебя еще немного выше!

Надпись на торпеде подводной лодки «Морской петух»

Подводник

– В целом рефлексы у вас в пределах нормы. – Доктор Харуми отложила в сторону фонарик и, взяв авторучку, принялась заполнять бланк осмотра длинными предложениями, по уровню нечитаемости оставляющими далеко позади шифровки командования флотом. – А вот зрачки чуть расширены. На что у вас такая реакция, фрегат-капитан?

– На вас, доктор, – соврал фон Хартманн и с удовольствием пронаблюдал, как стальное перо на миг зависло над бумагой, а на щеках доктора появился легкий румянец.

В принципе, он даже и не особо соврал. Харуми в свои двадцать два с хвостиком. – коротким, как её старательно убираемая под белую шапочку прическа – была на «имперце» одной из немногих особ противоположного пола, которых фрегат-капитану хотелось бы уложить в койку без всяких дополнительных оговорок. Потому что некоторых «матросов» Ярославу хотелось накрыть одеялом, положить на подушку любимого вязаного зайца – он успел заметить уже трех! – и рассказать сказку про рыбака, дочь морского царя и четыре заветных желания.

Правда, было и одно большое но. Сначала милейшую докторшу требовалось вытряхнуть из формы и драить до тех пор, пока не исчезнет даже намек на запахи лекарств. После трехмесячного хождения по медкомиссиям в процессе списания на берег у Хана Глубины выработалась очень стойкая идиосинкразия на врачей. Даже очень симпатичных и очаровательно краснеющих.

– В другой ситуации я оказалась бы… польщена. Однако в нынешних обстоятельствах версия о последствиях алкогольного отравления выглядит более вероятной, чем… естественная физиологическая реакция.

– Отравления? – недоверчиво переспросил Ярослав. – Стаканом спирта?! После бултыхания в забортной водичке?! Доктор, вы о чем вообще?! Там все последствия закончились раньше, чем я добрёл до каюты!

– Не думаю, что вы в тот момент могли сообр… адекватно оценивать свое состояние, – парировала Харуми. – Я вообще удивлена, как вы смогли спуститься по лестнице и благополучно дойти. Мариа… свидетельницы утверждают, что вас качало.

– Разумеется, меня качало. Все набились в рубке как стадо свин… а рулевой сказали «держать курс», так она и держала, притом что лодку развернуло лагом к волне и бортовая качка была градусов тридцать.

– И поэтому одеяло у вас, гм, вздымалось, как плащ у графа Гоэмона?

– Что?! Доктор, да вы же видели, я шел, закутавшись в три оборота!

– Не знаю, не знаю, – не отрываясь от тетради, отозвалась Харуми, – я же осталась в рубке, руководить реанимацией лейтенанта Неринг. Кстати, о вашем совместном купании среди экипажа тоже ходят разнообразные слухи.

Стороннему наблюдателю могло бы показаться, что фрегат-капитан тоже всего лишь слегка покраснел. Разве что сжатые до белизны кулаки могли выдать, что фон Хартманн выбешен почти до предела. Любой из его прежнего экипажа, увидев Ярослава в подобном состоянии, побежал был прятаться как можно дальше и надежнее – например, в торпедный аппарат, хорошенько задраив за собой крышку.

– Слухи, – повторил фрегат-капитан. – Разнообразные. Что ж… согласен, это моя недоработка. Если у команды остается время обсуждать… купание, это значит, уровень боевой подготовки совершенно недостаточен. Придется исправлять.

– Только не говорите, – тут же встала на дыбы докторша, – что вы из мелочно-мстительных соображений решили загонять бедных девочек учебными тревогами. У них сейчас без того слишком большая нагрузка на организм и особенно психику. Это замкнутое пространство, отсутствие личного укромного места, качка, спертый воздух при погружениях… Предупреждаю, я вам не позволю еще и угробить их беспрерывными тренировками…

Фон Хартманн не на шутку задумался, может ли длительный недотрах вызывать у молодых женщин резкое снижение умственных способностей. О том, что подобный недуг способен молниеносно поразить матросов и даже младших офицеров, Ярослав убеждался неоднократно. Чаще всего это происходило в процессе чтения протоколов из военной полиции.

Кстати, о чтении… Не без усилия он оторвался от созерцания пуговичек верхней части халата и перевел взгляд на полку с тематической литературой. Часть названий, разумеется, была на латыни, но вот остальные…

– Доктор… – хотя Ярослав перебил Харуми на полуслове, голос его звучал спокойно, скорее даже вкрадчиво, – вы никогда не вырезали себе аппендицит? Самостоятельно, без наркоза и обезболивания?

– Простите… – отложив ручку, доктор удивленно посмотрела на фон Хартманна. – Вы это… серьезно спрашиваете?

– Я могу и по-другому сформулировать. Скажите, какой у вас опыт работы военно-морским медиком?

– Не менее странный вопрос, фрегат-капитан! – доктор попыталась возмутиться, но… как-то не очень уверенно и убедительно. – Вы же должны были читать мое личное дело. Как выпускница Императорского университета, я еще во время учебы прошла полный курс военно-полевой медицины у самого профессора Булочкина, после магистратуры была направлена в госпиталь Святой Заступницы…

А ведь в самом деле, подумал фон Хартманн, я же, идиот эдакий, действительно читал её дело. И звоночек, нет, ревун боевой тревоги должен был завопить уже тогда. Все же на поверхности, надо было лишь немного включить голову…

– Я действительно читал ваше дело, – произнес он вслух. – Отличный послужной список, прекрасные отзывы коллег… да и университет вы окончили «с бантом», подозреваю, для женщины это еще более непросто. Но я не увидел там главного: хоть какой-то практики работы судовым врачом, хотя бы на торговом судне, не говоря уж о корабле. Вы в своем госпитале хоть раз имели дело с теми, кого только что вытащили на борт? После торпедирования, обгорелых, как головешка, или наглотавшихся мазута? Знаете, чем различаются снаряды «тип 7» и «тип 9» стандартной корабельной пятидюймовки Конфедерации?

Харуми медленно качнула головой,

– Да, вижу, что не знаете. «Тип 7» – это фугасный «военного времени», с начинкой из тринитрофенола, при взрыве дает уйму ядовитых газов и вихрь осколков. Однажды на моих глазах из матроса вынули три десятка этой мелкой дряни, причем врач выискивал только самые крупные. По сравнению с «семеркой», «тип 9» сама гуманность. Полубронебойный, снаряжен тринитротолуолом, осколки сравнительно крупные, так что и раненых практически не бывает… Когда в человека на большой скорости прилетает кусок зазубренной стали, он после этого если живет, то плохо и недолго, пока кровь не вытечет.

Фраза получилась длинная, и за это время доктор Харуми успела немного собраться с мыслями.

– Я по-прежнему не понимаю, к чему вы все это рассказываете, фрегат-капитан, – холодно сообщила она. – Может… предположим, я не имею такого богатого опыта, как вам бы хотелось. Но я врач, и, поверьте, видом крови меня не напугаешь.

– Что вы врач, я верю. Меня интересует, какой вы врач?

– Я все еще не пони…

– Лейтенант медицинской службы флота! – повысил голос фон Хартманн. – По какому профилю вы заканчивали университет? Что стояло у вас в дипломе?

– Я… – Харуми судорожно сглотнула, – не желаю отвечать на этот исключительно хамский вопрос.

– Как пожелаете, доктор, – улыбнулся фрегат-капитан. – В таком случае я просто запрошу нужную информацию по радио.

– Вы не посмеете…

– Посмею, посмею. Вы же тоже наверняка читали мое дело, медицинскую его часть. У меня там в анамнезе много всякого разного, но вот в отсутствии решительности еще не один служитель Гиппократа не заподозрил. Так что будет играть в оскорбленную невинность или… Кто вы, доктор Харуми?

– Громче, пожалуйста.

– Гинеколог…

То, как Харуми произнесла это слово, должно было заставить змей с её петличек сдохнуть в корчах, весело подумал Ярослав. Не от яда, так от зависти. Что ж, одна мина в заграждении обнаружена. Осталось еще полсотни.

– Учитывая состав нашего экипажа, в чем-то даже логично, не так ли? Хотя обычно логика и кадровый отдел Адмиралтейства существуют в разных измерениях. И, доктор… не надо на меня смотреть, словно вы собираетесь мне в горло вцепиться. Во-первых, я невкусный, во-вторых, повода нет. У меня на третьей лодке доктор вообще изначально был урологом… Причем его-то знания оказались как нельзя кстати, со всей бригады к нему страдальцы бегали. А на первой лодке врача не было вообще, только электрик с фельдшерскими курсами. Так что расслабьтесь, ничего страшного не слу…

Договорить фразу Ярославу не позволил глухой рёв из носовой части подводной лодки. Следом раздался металлический грохот, чей-то отчаянный визг… и запоздалый вой сирены!

К этому моменту Ярослав был уже в коридоре, пробегая, точнее, прорываясь через мешанину тел и приборов к центральному отсеку. Сирена продолжала выть, вдобавок воздух стремительно насыщался какой-то мутной взвесью… с характерным запахом!

– Срочное погружение! – расслышал он сквозь вой срывающийся от волнения голосок Анны-Марии. – Задраить люки, кормовые рули…

– Отставить погружение! – заорал фон Хартманн в проем люка. – Продуть балласт! Вентиляторы на полную мощность! Вахтенный офицер, бегом в носовой отсек, выясняйте, что за хрень они учинили с гальюном.

Миг спустя он получил чувствительный удар в бок чем-то круглым и твердым. В медицинской сумке доктора Харуми, протиснувшейся мимо командира с целеустремленностью и грацией учуявшего желуди кабана, явно были то ли гантели, то ли ручные бомбы.

Фрегат-капитан улыбнулся ей вслед, потёр ноющий бок и снова принюхался. «Аромат» отхожего места никуда не пропал, наоборот, за прошедшие секунды он стал заметно сильнее. Зато к нему не примешивалось запаха хлора – значит, аккумуляторные ямы не затоплены, и еще поживем.

Анна-Мария вернулась минут через пять, волоча за собой на буксире хлюпающую носом девчушку в мокрой и грязной форме, с замотанной бинтом головой. Вроде бы одна из торпедисток, припомнил фрегат-капитан, хотя сейчас это чудо даже мать родная вряд ли признает.

– Вот она! – Обличительный пафос восклицания Тер-Симонян был заметно смазан. Чтобы вытолкнуть виновницу случившегося вперед, ей самой пришлось вжаться между маховиками балластных цистерн.

Девчушка в очередной раз всхлипнула и попыталась вытянуться, затравленно глядя на Ярослава. Хотя фон Хартманн сидел на пуфике, глаза у них были примерно на одном уровне.

– Я-я просто… а оно как…

– Другие жертвы и разрушения имеются? – через голову юной диверсантки осведомился фрегат-капитан.

– Носовой гальюн выведен из строя на неопределенный срок! – четко и громко доложила Тер-Симонян. – Второй отсек нуждается в тщательной отмывке… и дезинфекции. Пострадавших физически, кроме матроса Шигин, первичным осмотром не выявлено.

– Зато много пострадавших морально, – добавила навигатор, с момента катастрофы пытавшаяся дышать через обильно смоченный духами платок.

– Даже так? – с демонстративной заинтересованностью переспросил фон Хартманн. – Хм… какая там глубина в нашем районе? Девяносто саженей? Надо бы провести внеплановое учение… Лечь на грунт часов на десять-двенадцать, полная тишина в отсеках, никакого хождения… особенно по всей лодке… к кормовому гальюну.

Он был уверен, что громкая связь выключена. Однако «полный неизбывной тоски», как любили писать в старинных книгах, стон донесся и с носа, и с кормы.

* * *

…Они все ошибались. Каждый. Они все ошибались изначально. Не так уж и сильно, но в нашем деле не требуется ошибаться сильно, чтобы тебя убило. Да, никто из этих лётчиков не погиб в бою. Только после.

Их всех погубила недостаточная лётная подготовка.

«Эвондть оно как», учебный фильм ударных полусотен войска морского, лента первая

Капитан Такэда. Личное время экипажа

Очередная капитанская прогулка Такэды, с мечтой слегка развеяться после вахты, закончилась на ангарной палубе. Шумное собрание в стороне от главных рабочих мест экипажа привлекло его внимание. Станичницы окружили самолёт в стояночных замках и обсуждали что-то настолько активно, что появление командира попросту не заметили. Айвен Такэда вспомнил уроки неформального курса грубой шутки Даллена МакХэмилла в академии и постарался до последнего не привлекать к себе внимания.

– Здорово, полусотня! – гаркнул он в спины девчонок своим лучшим командирским голосом.

– Рэнго банзай! – слитный рефлекторный взвизг нескольких десятков глоток на восточный манер срубил хулиганскую выходку на взлёте.

– Ну и что это за стихийное боярское собрание? – чтобы скрыть неподобающие эмоции от звона в ушах спросил Айвен у пёстрой толпы вокруг одинокого «Казачка».

– Тоямы поспорили, что знают кабину с закрытыми глазами, – первой на вопрос капитана откликнулась бортстрелок Сашенька Прибылова.

– А ну-ка! – Такэда потянул складную лестницу на себя. – Юнона-сан, если позволите…

– Разумеется, Такэда-доно. – Словно точёная из фарфора, белокожая и золотоволосая красавица в кабине безошибочно повернула к нему голову с плотным, в несколько слоёв, шёлковым платком на лице.

– Юнона-сан, вы знаете, что ваша попытка опознать командира через платок достаточно сильна, чтобы я почувствовал, даже не концентрируясь? – спросил Такэда. – Кабину самолёта вы тем же образом «вспоминаете»?

– Такэда-доно, а вы что, тоже?.. – удивилась Тояма.

– A-ранг, две с половиной мили, допущен к посадке в туман и ночью, – подтвердил Такэда. – Но всё-таки?

– Разумеется, нет, Такэда-доно! Это же спор чести. – Тояма улыбнулась. – Здесь собрались, может, и не такие сильные видящие, как вы, но уж разглядеть жульничество на дальности от пола до кабины их вполне хватит. Да и Ясноглазая Роза у меня за спиной вряд ли промолчит, если что. Вы отлично знаете, что она чувствует палубу на посадке даже через корпус самолёта.

– Ясноглазая Роза? – Айвен только после этого упоминания заметил, что на втором месте экипажа в «Казачке» старательно не привлекает к себе внимания Сабурова-Сакаенко.

– Добрый вечер, Такэда-доно, – застенчиво улыбнулась та. В её случае, и Такэда знал это совершенно точно, многосложность имени с фамилией лишь компенсировала малую знатность рода.

По фактической лётной подготовке Розалинде-Антуанетте следовало поручать не меньше звена для разогрева, а по результатам и меньшой отрядной головой ставить. Дочка вчерашних, и века не прошло, скотопромышленников, бывших поставщиков имперского флота с жалованной наследственной грамотой Янтарного трона, она чувствовала самолёт, как никто другой. Но по меркам «золотой» сотни ВАС-61 и ВАС-62 её гонора едва хватило, чтобы не лететь в бой задней табуреткой.

На месте, куда больше подобающем детям боярским, чем боярам, чувствовала она себя неуверенно и старалась лишний раз не привлекать к себе внимания.

– Ну что же, – Такэда улыбнулся. – Закрылки, Тояма-сан.

Рука безошибочно легла на контрольный рычаг – без малейшего проявления родовых сил.

– Главный оружейный предохранитель.

Юнона послушно взялась за ярко-алый железный колпачок с палубной стояночной чекой в замке и демонстративно подёргала его на себя.

– Тангаж. – Как и учили в академии, Такэда называл приборы управления вразнобой, на изрядном удалении друг от друга, и по-разному, но Тояма справлялась. – Контроль шага винта. Селектор топливных баков. Стартёр… Ну что же, отлично.

– С вашим авторитетом честная победа весомее и убедительнее. – Тояма сняла повязку и небрежным жестом поправила растрёпанные волосы. – Спасибо, Такэда-доно.

– Что, сам результат вас не удивляет, Юнона-сан? – поинтересовался тот в ответ.

– При достаточном количестве усердия запомнить можно что угодно. – Тояма раскрутила плотно сложенный платок и заученными до автоматизма движениями превратила его обратно в элегантный шейный бант. – Я не из тех, кто в бою вычитывает мелкий шрифт чек-листов на панели управления.

Такэда содрогнулся. Такой самоуверенности он совсем не ждал. В академии это всё ещё на первом курсе выбивали, быстро и безжалостно. Звук вывинченной из креплений переговорной трубки в момент перед ударом инструктора по голове со второй табуретки учебного самолёта – и сам удар – помнили все без исключения курсанты, независимо от благородности и боевой специализации.

– Это прекрасно, – демонстративно согласился Такэда. – Но всё же не стоит чрезмерно доверять своей памяти. Чек-листы не подведут никогда.

– При всём уважении, их тоже можно запомнить, Такэда-доно? – Юнона Тояма попросту не поняла и даже не осознавала своей ошибки.

– При всём уважении, смысл чек-листа не в этом, и ты его упускаешь, – терпеливо пояснил Айвен, пытаясь звучать максимально убедительно. – Рано или поздно, в жутком напряжении, ты неминуемо забудешь что-то очень-очень простое и очень-очень важное. И у тебя не будет времени перелопачивать свой чердак в поиске того, не знаю чего. Только не в бою. Только не после него. Только не в посадку на последних каплях горючки, боком, с обгрызенными элеронами. Когда нужно выпустить посадочный гак? Выпустила ли ты его? Что там с шасси? Где выставлен рычажок главного оружейного предохранителя? Повезёт ли тебе это не забыть, а? Ну, скажи честно, пока сидишь на холодную с крыльями, уложенными вдоль корпуса: повезёт ли? Или кому-то придётся отмывать твои ошибки с палубы вместе с тобой, а мне читать проникновенную речь над искорёженным остовом с покрытой флагом кабиной, пока вас троих готовятся спихнуть за борт?

– Ну уж механику старта и посадки забыть невозможно! – выкрикнула снизу из толпы вторая близняшка Тояма. – Командир, я понимаю, что вы за нас в ответе, но у нас всё-таки достаточный лётный опыт.

– Я знал парня с «достаточным лётным опытом», который настолько полагался на свою память, что в один далеко не самый прекрасный день пошёл на взлёт раньше, чем палубная команда успела развернуть ему крылья, – раздражённо пояснил Такэда. – Он так и не понял, что происходит. Не успел. Свалился точно по курсу, футах в ста. Шестнадцатитысячник на полном ходу от него даже мусора не оставил.

Ответом ему стало потрясённое молчание.

– Пожалуй, я оставлю вас наедине с этой мыслью, – сказал Такэда. – Всё-таки скоро отбой.

Но уйти далеко Айвен Иванович Такэда не успел. Ему навстречу попалась до оскомины уже знакомая фигура с бомбовой тележкой с закреплённым вместо бомбы раскладным чайным столиком с морскими штормовыми замками. Поверх роскошного шедевра краснодеревщика чинно ехали походный самовар, охотничий сервиз из нескольких металлических судков для заварочного чайника, сливок, масла, каменной соли и кускового сахара, ложечки, щипчики и стопки металлических же стаканчиков – с золотой гравировкой по серебру, камнями, фамильными гербами и целым заповедником геральдических животных.

– Опять ты здесь? – раздражённо спросил Айвен при виде Эффиндопуло.

– Мои извинения, Такэда-доно, – улыбнулся дворецкий. – Попробуете чёрного прессованного чаю? Копчённый на смоле, такой же поставляли в летний дворец Янтарной династии.

– Подающий четвёртого ранга Эффиндопуло, не понимаю, вам заняться, что ли, нечем?

Полусотня, оставив самолёт, завороженно тянулась на запах, и Такэде приходилось выбирать слова.

– При всём уважении, Такэда-доно, сейчас я занят именно этим, – дворецкий невозмутимо протянул ему один из «гостевых» стаканчиков. Тот, как оказалось, пребывал в идеальном соответствии с геральдическими требованиями к посуде единственного на данный момент представителя юной династии морских ястребов Такэда и благодаря искусству ювелира даже не выглядел оскорбительным новоделом. – Я подаю чай.

– Смешно пошутил, – согласился Айвен, но чай всё же взял. – Но почему здесь и чай, а не в техническом коридоре по штирборту – ремкомплект для обслуживания ствола и механизмов?

– Согласно действующему расписанию, сейчас идёт моё личное время, Такэда-доно. – Дворецкий невозмутимо обслуживал полусотню. Судя по тому, как организованно и эффективно помогали ему на подаче бортстрелки, занимался он этим в их компании далеко не впервые.

– А спишь ты когда, «личное время»? – спросил Такэда.

– Мне хватает, Такэда-доно. – Переупрямить дворецкого оказалось попросту невозможно. Его лицо излучало доброжелательность, понимание и заботу, как у врача психологического стационара на беседе с проблемным сыном уважаемых родителей. – Долг превыше любой плотской усталости.

– Я тебя у них отберу, – заявил Такэда. – Вместе с чаем. Капитанским приказом с занесением в бортжурнал. И отдам палубным и набольшему голове уряда лётной безопасности. С такими повреждениями бортов на посадке девчонки попросту не заслужили дворецкого.

– Такэда-доно, палубу и впрямь слишком качает, – недовольно заявила Пшешешенко. – Мы понимаем, идёт война, и в строй отправляют всё, что может сражаться, но это действительно судно, а не корабль!

Её бортстрелок, Яська Пщола, демонстративно покивала в подтверждение каждого слова командира экипажа и без слов промычала что-то утвердительное.

– Это судно на восемь пятьсот чистого водоизмещения, и нас ещё ни разу по-настоящему не качало, – устало заявил Такэда. – Сколько можно прятаться за эту нелепую отговорку? Если бы вы садились хоть раз по третьей процедуре, вы бы знали, что такое качка… Но метеорологи и вторую за этот переход ни разу не объявляли ещё!

– Тогда почему так бросает палубу? – толпа взорвалась гомоном недовольных голосов. – Мы на тренировке на самоходную баржу-пятёрку садились, угольную, её никогда так не качало!

– Простите, на какую ещё угольную баржу? – Такэда не мог поверить своим ушам. – Конфедерация не возит уголь баржами. Даже для старичья позапрошлой войны есть нормальные эскадренные угольщики!

– Ну так никто и не говорит, что морскую! Дядя нашей Сэм одолжил для тренировок моторизованный «светлячок» и даже смонтировал почти настоящую лётную палубу для наших тренировок. В озере Холодном.

– Вы хотите сказать, – Айвен Иванович Такэда впервые чувствовал, что от него ускользает дар речи. – Вы хотите сказать, что ваши семьсот часов учебного налёта, все тренировки и подготовка шли на Семи озёрах? В четырёх сотнях миль от ближайшего морского берега? Серьёзно?!

– Но мы же по-настоящему учились! – яростно сверкнула глазами Пшешешенко. – С героями первых боёв за архипелаг!

– Вы не учились, – отрезал капитан. – Вы просто жгли авгаз под командованием брошенных в топку резервистов мирного времени, которым повезло не сгореть до конца. Цистернами жгли. Эшелонами. Имперскому пилоту за такой ущерб экономике Конфедерации скрещенные лабрисы с янтарным бантом на грудь приколют!

Толпа взорвалась недовольным гомоном.

– И судя по тому, что никто из ваших «учителей» даже не заметил разницы, – повысил голос капитан, – они все тоже с аэродромов островного базирования. Вы идёте в настоящий бой с жирной дырой в лётной подготовке. С чем я нас всех и поздравляю!

* * *

И у последнего порога

Нам командир внушает строго,

Что в небе нет ни звёзд, ни Бога —

Есть только мы!

Александр Городницкий

Передовой аэродром 12-й авиагруппы «длинного прыжка», авиабаза 2-го Императорского воздушного флота «Нагината», Буревые острова

Штурман явно нервничал. Он попытался встать из-за стола, едва отзвучала сирена, но застыл на половине движения, увидев, что все остальные по-прежнему сидят.

– Не дергайтесь вы так, лейтенант неба, – добродушно буркнул Тихон Хямяляйнен, сосредоточенно пытавшийся выловить среди лапши последнюю императорскую креветку, – еще ничего не кончилось.

– Но…

– Это всего лишь улетели бомбовозы. Сейчас аэродромная обслуга высунет нос и попробует оценить ущерб. Затем пролетит их фоторазведчик и сделает это же самое, но для «того берега».

– Главное, чтобы не было попадания в полосу, – добавил второй бортинженер, с белой налобной повязкой, на которой аккуратными женскими стежками было вышито «Петрович». – Эти новые противоаэродромные бомбы очень поганая штука. Пробивает десять вершков бетона и взрывается под ними, вспучивая плиты. Даже при здешней технике, это не меньше суток ремонта: пока срежут все лишнее, заровняют в ноль, и заплатка застынет. Хуже только главный калибр с моря.

– А что, тут и такое бывает? – удивился штурман.

– Здесь все бывает, – веско произнес майор, и все сидящие за столом одобрительно закивали. – А с моря нас обстреливали последний раз… в феврале?

– В марте, – поправил его четвертый бортинженер. У него белую полоску «Иваныч» нашили прямо на грудь комбинезона. – Точно в марте, аккурат на именины тещи пришлось, мне супружница еще потом долдонила, чего, мол, телеграмму не отбил. А как тут отобьешь, когда от радиостанции две воронки!

– Дождались «шторма с пенкой», в смысле с магнитной бурей, и подогнали кружным путем пару линейных крейсеров. – Хямяляйнен отставил миску с лапшой и потянулся за молоком. – Шесть сотен снарядов, это вам не барбос чихнул. В полосу, правда, только четыре попало, а в ангары вообще ни одного, но базе досталось. Хорошо еще у нас тут все, что можно, под землю попрятали, а после того раза еще больше и глубже копать начали.

– П-понятно, – кивнул штурман. – Я и не знал.

– Да канешна… хто ж в газетах такое напишет.

– Так что не спеши, молодой, – подвел итог лекции майор. – Спокойно поснедай. Если полетим, лететь нам до-олго.

Возможно, штурман и хотел бы последовать совету старшего боевого товарища и своего непосредственного командира, но из-за волнения ему банально кусок не лез в горло. Тихон Францевич, откинувшись на спинку стула и сцепив руки на пузе, вполглаза наблюдал, как лейтенант пытается давиться бутербродом с сакуровым джемом, и тихо посмеивался, про себя, разумеется. Известное дело, все такими были когда-то. И он сам, и даже бессмертный, то есть бессменный командир «двенадцатой», барон фон Розенблюм-дер-Васен. Понимание, что самая большая профессиональная опасность для летчиков сверхдальней авиации – это геморрой, приходит далеко не сразу.

Все же лейтенант оказался упорным и сжевал почти весь бутерброд, прежде чем звонок над дверью в столовой дважды коротко взвизгнул, вызывая экипажи на брифинг.

Как обычно, карта на стене была до времени закрыта занавеской, а рядом с грузной фигурой барона переминался с ноги на ногу главинженер группы, то и дело пролистывая исчерканный карандашными пометками блокнот.

– Итак, – барон сделал паузу, дожидаясь, пока стихнут перешептывания в зале, – сегодня гости «с того берега» сумели добиться целых трех попаданий в атолл, считая бомбу, проделавшую новый проход в рифе. Синоптики тоже дают добро на маршрут, значит, вылету быть!

Зал ответил на это сообщение всплеском одобрительного гула и снова затих, когда фон Розенблюм поднял стек.

– Главный инженер, что с готовностью у «птичек»?

– Что ж… – главинженер задвинул обратно к переносице сползшие было на кончик носа очки. – Вторая, – инженеры и прочий наземный технический состав личные имена самолетов игнорировали с принципиальностью, доходящей до религиозного фанатизма, – третья и пятая машины готовы без ограничений, первая и седьмая – ограниченно.

Этот приговор зал снова встретил гулом, на этот раз с отчетливо различимыми нотами разочарования.

– Тишина! – рявкнул барон и уже более нормальным тоном продолжил: – Ну что вы, право… Каждый раз одно и то же, как дети малые. Рапорт все услышали?! Экипажам «Небесного дракона», «Грозового кабана» и «Степного орла» остаться для получения задания, «Зоркий сокол» и «Черный дракон» подходят позже за маршрутами патрулирования, остальные – на выход.

Даже сквозь шум встающих и толпящихся у входа Хямяляйнен явственно расслышал за спиной облегченный выдох штурмана. Юный лейтенант до последнего момента боялся, что и сегодня ему не суждено подняться в небо, как и предыдущие восемь дней. Эх, молодость, молодость, ветер в голове. И того не знает, что «приговор» главинженера – это еще только полдела. Вот если взлетим да начнем набор высоты…

Наконец дверь за выходящими захлопнулась, и командующий авиагруппой отодвинул занавеску, явив оставшимся знакомую до последнего берегового камушка карту побережья Конфедерации. Как и положено, в неё было воткнуто десять красных флажков, и фон Розенблюм, сопя, принялся снимать лишние, пока помеченными не остались лишь три цели.

– «Небесный дракон», на сегодня ваша цель – Быдгощ.

– Порт или железную дорогу? – флегматично уточнил командир бомбовоза.

– М-м-м, – барон задумался, – смотри по высотному ветру в районе цели. Если с моря, то порт. Если с берега – лучше по сортировочной наводитесь. А то снесет в бухту, опять их писаки будут злостно клеветать, что мы за тридевять земель летали рыбу глушить да ил баламутить. Ясно? Так, «Кабан», сегодня пойдете на Новый Константинополь.

– А там-то что? – удивленно спросил майор Ямадзаки, получивший назначение на «тройку», как шутили, как раз из-за плотного телосложения, делавшего его похожим на названного зверя. – Он же, ить это, рыболовный порт, ну и каботажный.

– По данным разведки, – кривые усмешки подчиненных фон Розенблюм демонстративно проигнорировал, – конфедераты поставили там на ремонт мегалинкор. Мол, основные ремонтные мощности у них уже заняты, будут чинить прямо у стенки.

– Мегалинкор?! – недоверчиво уточнил Ямадзаки. – Ну, допустим… а что я ему сделаю? Даже если вместо фугасок бронебойные подвесить… Они, кстати, у нас на складе есть? Что ему четыре пятисотфунтовки сделают?

– Бронебойных в наличии нет, – быстро пролистав блокнот, доложился главинженер, – есть фугасные, зажигательные и агитационные.

– Вешай зажигалки! – решил барон. – Ремонт – дело такое… пожароопасное. Вон у нас лет восемь назад тяжелый крейсер на ремонте так полыхнул… Три дня тушили-тушили, на четвертый один корпус обгорелый остался. Списали, понятно, на диверсантов и прочие происки врагов, но, – фон Розенблюм понизил голос, – говорили, началось все с того, что кто-то из маляров окурок в люк выкинул, а там как раз свежая окраска, пары и все такое. Вот. А у тебя целых четыре бомбы.

– Да, звучит убедительно, – согласился Ямадзаки. – Осталось только попасть в нужный люк с высоты в девять верст.

– Это уж пусть твой бомбардир старается, – развел руками барон, – для этого ему и прицел дорогущий даден и паёк усиленный. Вот пусть отрабатывает. Уяснил задачу? Теперь «Орел». Сегодня твоя цель – Новые Васюки, тьфу, Нагасаки!

– Штаб Шестой армии береговой обороны? – деловито уточнил Хямяляйнен.

– А разве там когда-то что-то еще было? – задал встречный вопрос фон Розенблюм. – Они ж, заразы, потому там и сидят, что это «курортная жемчужина восточного побережья», – последнюю фразу он проблеял, подражая рекламному радиосообщению. – И не кривись тут. Цель хорошая, заметная, гражданских рядом нет, кусок пляжа они себе оттяпали – дай боженька каждому.

«Зато там зенитки есть», – мысленно возразил Тихон Францевич, но произносить этого вслух не стал. В конце концов, они все-таки на войне.

Впрочем, раздражение в нем засело, и когда уже в ангаре выяснилось, что из трех положенных по регламенту зарядников-прогревателей приехало только два, он едва не наорал на старшего по предполетной. К вящему удивлению последнего, да и всех наблюдавших сие действие. В жарком климате Буревых островов предстартовая система подогрева двигателей даже дизельным бомбовозам требовалась примерно как рыбе зонтик, поэтому наличие зарядников требовалось исключительно из-за «Трижды священного писания», оно же «Регламент подготовки к вылету», изменить в котором даже запятую было куда сложнее, чем вносить поправки в Конституцию Конфедерации, – четыре с лишним сотни депутатов обеих палат тамошнего сейма были куда более вменяемыми и договороспособными людьми, чем два десятка величественных дубов из комиссии инженерно-конструкторского департамента.

Заодно Тихон приказал «содрать к чертям свинячим!» уже год болтавшийся вдоль стены транспарант: «Десять тысяч верст бомбовоза – десять тысяч бомб на головы коварного врага!» Во-первых, как выдающий секретные характеристики – хотя посторонних в ангаре не могло быть по определению, да и боевой радиус бомбовозов «длинного прыжка» на острове знали даже кокосовые пальмы. А во-вторых, как понижающий моральный дух личного состава, ибо десять тысяч, деленное на четыре бомбы за раз, выглядело… не очень достижимым в обозримом будущем.

Окончательно же майор Хямяляйнен успокоился, уже когда их вытащили в начало взлетной полосы. Все же осознание принадлежности к элите элит Небесной Гвардии командирам сверхдальних бомбовозов, с личными именами, послужным списком и личными же наградами, которым позавидовали бы иные адмиралы, творению имперского гения и плоду кропотливого труда сотен рабочих, вручную собиравших на стапелях каждый бомбовоз, грело душу и радовало сердце. Примерно как возлежать в ванне с видом на город и с дорогой гейшей, разминающей плечи, только здесь умопомрачительные деньги тебе платят, а не наоборот.

По взмаху флажком из кабины бортинженеров техники начали процедуру внешнего запуска двигателей – ближняя пара тянущих, вторая пара толкающих и далее. Один за другим громадные дизельмоторы прочихивались и начинали раскручиваться, затягивая все вокруг сизыми клубами солярного перегара. Последним, как и положено, завелся одиннадцатый, наполнив фюзеляж утробным гулом.

– Все в норме, командир! – высунувшись в коридор, отрапортовал Петрович. – Шесть тянут, четыре толкают, нагнетающий запущен!

Усмехнувшись про себя – чтобы не пугать «молодого», бортинженер использовал окультуренную формулу доклада «шесть пердят, четыре дымят, один разваливается!» – майор медленно двинул вперед сектора газа. Теперь «Степной орел» вибрировал от носового остекления до пламегасителя хвостовой авиапушки каждой своей заклепкой. «До краев» заполненные топливом, длинные крылья провисли, почти касаясь законцовками бетона. Хямяляйнен терпеливо дождался, пока стрелки оборотов уйдут во «взлетную» зону, и выжал рычаг тормозов. Бомбовоз вздрогнул, медленно выкатился из дымной тучи, замер… и покатился вперед по полосе, подпрыгивая на стыках бетонных плит. Верста… полторы… нос бомбовоза чуть приподнялся… Две… тут все пилоты обычно поминали конструкторов, продемонстрировавших генералам машину, влетевшую после неполных двух верст разбега… опытную, вылизанную «до винтика» и с неполной загрузкой. Две с половиной… две с… Отрыв!

Конечно, это не был стремительный уход свечой в небо – когда бетонные плиты оборвались в голубизну лагуны, шасси «Орла» были примерно в трех футах над ними. Еще через пару секунд внизу мелькнула «беззубая челюсть», участок рифа, специально взорванный саперами, чтобы расчистить глиссаду бомбовозам. К сожалению, избавиться от летучих рыб так просто не получалось – ходили слухи, что не один рухнувший сразу после взлета бомбовоз заполучил сразу несколько этих порхающих тварей в радиаторы. Хотя слухи могли преувеличивать – число причин, почему «десятитысячники» могли упасть на взлете, примерно равнялось числу заклепок обшивки.

Но в этот раз – обошлось! «Степной орел», натужно ревя всеми дизельмоторами, вполз на тысячу футов, после чего майор прибрал газ до крейсерского и передал управление второму пилоту. По неписаной традиции командир отвечал за взлет, а вот последующее «восхождение на гору Футурама», сиречь набор высоты, возлагалось на его «левую руку». Майору же полагалось четыре часа законного сна, хотя заснуть в тесном «пенале» под грохот одиннадцати дизелей умели далеко не все. Хямяляйнен умел.

Он вернулся в кабину довольным и выспавшимся – как раз вовремя, чтобы увидеть, как по блестящей глади океана почти прямо по курсу ползет одиночный вражеский корабль. «Степной орел» к этому моменту взобрался уже почти на пять верст, но видимость была отличная, и в бинокль получалось разглядеть и плоский лист полетной палубы, и даже по-игрушечному крохотные самолетики на ней.

– Хренасе, авианосец! – второй пилот первым решился озвучить увиденное. – Один, без эскорта, прёт по прямой, без зигзага. Совсем, однако, обнаглели.

– Какой-то он… перекособоченный… – заметил бомбардир, который в споре за бинокль участия не принимал, его прицел и без того позволял отлично разглядывать находящиеся между ног предметы. – Это ж не легкий эскадренный… как он у них там… тип «Шляхетска вольность» или «Шляхетска гордость»?

– Да, что-то новенькое, – согласился майор. – Штурман, занеси в журнал: обнаружен авианесущий корабль противника, опознанию не поддаётся. И координаты добавь.

– А может, бомбануть?! – вскинулся лейтенант. – Если он даже не маневрирует… это же авианосец, ему и от четырех фугасок больно будет.

Хямяляйнен и второй пилот переглянулись, пряча понимающие усмешки. Сидящий под ними бомбардир был куда менее сдержан.

– Слышь, молодой. Ты на Буревых уже вторую неделю… Тараканов местных видел?!

– Да-а! – Судя по голосу, местных тараканов, длиной примерно с вершок, лейтенант действительно видел, и они произвели на него должное впечатление.

– Так вот, молодой! Как научишься ссать так, чтобы в них струей на три сажени попадать, будешь тогда меня учить, чего и как «бомбануть». Уяснил?!

Глава 7

Если ты их убьешь, они ничему не научатся!

Неизвестный старшина

Подводник на стоянке

«Когда люди, переплыв пол-океана, впервые ступили на песчаный берег одного из этих островов, то торжественно и пафосно – насколько хватало сил после длительного мотания по волнам – нарекли его Трижды благословенный всеми святыми!» Название продержалось недолго, до первого же тайфуна, обрушившегося на остров. Потом уже выяснилось, что Буревые острова лишь окраина огромного архипелага, где стихии порой буйствуют и посильнее, но второе название уже закрепилось на картах и в байках моряков. Особым богатством или хотя бы удобными якорными стоянками острова похвастаться не могли. Но все же настал час, когда в Адмиралтействе Империи какой-то адмирал, глянув на карту, вдруг назвал их расположение «стратегически выгодным». В результате на островах разместилось несколько имперских баз, причем, насколько Ярослав помнил, довольными остались лишь авиаторы, которым здешняя роза ветров чем-то подходила.

База Глубинного флота «Две сестры» исключением не была. Скорее наоборот – слухи о ней последнее время среди подплава ходили довольно мрачные. Новый командующий, выходец из «черных сапогов», совершенно не разделял мнение Большого Папы, что людям, добровольно ныряющим под воду в тесных жестянках, по возвращении нужны будут особые условия отдыха и некая снисходительность к «выпуску отработанного пара».

По крайней мере, с мерами соблюдения секретности здесь все было строго. Лоцманский катер провёл «Юный имперец» к самому дальнему из «лодочных» пирсов. Людей на нем не было, за исключением цепочки сутулых фигур в темно-коричневых плащах военной полиции на съезде. Зато имелась заботливо приготовленная и даже прикрытая брезентом гора на самом пирсе, по прикидкам фон Хартманна, раза эдак в три превышавшая объем условно-свободного пространства внутри субмарины.

– Не вижу причальной команды… – Лейтенант Тер-Симонян даже перегнулась через ограждение мостика, словно надеясь обнаружить там комитет по встрече.

– Потому что их нет, – не отрываясь от бинокля, пояснил Ярослав, – видимо, не нашли никого с допуском соответствующего уровня. – Придется швартоваться самостоятельно. Кто в дежурной вахте лучше всех прыгает?

– Не знаю… наверное, матрос Петрова.

– Вот пусть Петрова перепрыгнет на пирс и примет швартовы, – пояснил фрегат-капитан. – Командуйте, лейтенант. И… прикажите, пусть шинель сначала снимет, а то еще запутается…

Учитывая количество смотровых приборов, через которые местные обитатели вовсю разглядывали «чудо чудное, диво дивное», это, конечно, здорово подтачивало тайну экипажа «Имперца». Впрочем, сохранение этого идиотского секрета волновало фон Хартманна примерно никак, в отличие от вопроса: «Как, вашу мать, мы это будем к себе грузить?»

Чуть поколебавшись, он спустился на палубу, кивнул выстроившимся девчушкам и, дождавшись, пока между корпусом субмарины и пирсом останется не больше сажени, коротко разбежался – и прыгнул. Мальчишество, конечно, зато хоть ноги размял. Матроса Петрову, как он опасался, страховать не пришлось, та действительно прыгала хоть куда – почти без разбега грациозно перелетела через полоску воды, приземлившись заметно дальше Ярослава.

– С такими данными тебе в гимнастки надо!

– Я из семьи циркачей, командир, – Петрова, мотнув головой, отбросила совершенно неуставную чёлку с глаз, – цирк «Солнышко», не слышали до войны? Мы этих спортивных зазнаек на… трапеции в три оборота перекручивали.

– И как тебе, – фон Хартманн поймал переброшенный с подводной лодки швартовный конец. Не совсем подобающее занятие для командира боевого корабля… но, как оказалось, «руки помнят», – в роли подводника? После полётов под куполом цирка? Не скучаешь?

– Скучаю, конечно, – матрос совершенно по-детски шмыгнула носом, – и по труппе… и по зверушкам… особенно по летающим крокодильчикам, у меня с ними номер был.

– Крокодильчикам?

– Ну да! Это такие маленькие, зеленые, с крылышками…

– Знаю…

Про живущих в глубине мангровых болот пресмыкающихся фрегат-капитан действительно знал, причем на личном опыте. Этот опыт когда-то обошелся ему в отличного торпедиста и неплохого электрика, после чего фон Хартманн поклялся: в следующий раз он согласится войти в мангры только на трофейном конфедератском десантно-штурмовом бронеходе М2-2. С дополнительным прицепом для огнесмеси, потому что штатного внутреннего бака наверняка не хватит.

– А в остальном все просто замечательно! – уже более весело продолжила Петрова. – Места больше, чем в наших фургончиках. Если учебной тревоги нет, спишь до самого утра… и, главное, кормят еще лучше, чем в училище. Даже на завтрак к хлебу выдают маргарин и целых две сардины!

Ярослав, хоть уже закончил наматывать канат, сразу разгибаться не стал. Ему очень бы не хотелось, чтобы матрос Петрова… или вообще кто-нибудь сейчас видели его лицо. Хотя фрегат-капитан и умел держать удар, этот пришёл сильно ниже пояса.

Целых две сардины. Это при том, что Империя пока еще испытывала недостаток продовольствия, но не тотальный дефицит – поля колосились, скотина на фермах мычала, и даже рыболовный флот, пусть изрядно усохший после мобилизации как моряков, так и ряда судов, более-менее исправно выходил в океан. По карточкам распределялись некоторые категории «товаров стратегического назначения», вынуждая владельцев автомобилей устанавливать дровяные газогенераторы, а в кофейнях подавать «почти как довоенный» напиток из желудей, но обычная еда продавалась свободно и никак не нормировалась.

Если не считать роста цен.

От дальнейших размышлений фон Хартманна отвлек требовательный взвизг автомобильного гудка. Цепочка в конце пирса неохотно разомкнулась, пропуская «корыто на колесах» – армейский амфибийный вездеход в тропическом камуфляже. В царстве серого камня и железобетона с вкраплениями ржавого железа это выглядело диковато.

– Командир, нам спуститься?

– Заканчивайте швартовку, лейтенант, – приказал Ярослав. – С гостями я сначала сам… побеседую.

Он слегка надеялся, что посмотреть вблизи на новую подводную лодку может явиться кто-то из местных шишек, – пусть и не сам командующий базой, но хотя бы кто-то из свиты. Впрочем, надежда поразвлечься над штабной свинкой вспыхнула и погасла, словно сигнальный фонарь. Вылезший из машины корвет-капитан, во-первых, для адмиральского свитского явно выглядел слишком тусклым и заезженным, а во-вторых, был смутно знаком по «прошлой жизни».

– Пан Зюзя?!

– Ва… – Гость осекся, распахнул пошире красные от недосыпа глаза, моргнул, протер левый и лишь после этого недоверчиво уточнил: – Ярослав Ахмедович?

– Собственной персоной.

– Ку-урва! – Яцек Зелёнка с размаху хлопнул себя по лбу, едва не сбив фуражку. – А я-то с утра гляжу в формуляр, думаю, что за фамильё знакомое. Так не вспомнил. Все, завязывать надо с этой работой, на чуй, хоть на самый распоследний тралец… Это ж надо – Хана Глубин забыл…

– Меня многие успели позабыть.

– Но не все, верно! – Расчувствовавшийся Яцек хлопнул теперь уже самого фон Хартманна по плечу и почти полез обниматься, но все же опомнился и лишь многозначительно закивал в сторону «Имперца». – Вон какую рыбину подогнали! Контрразведка с комиссариатом на пару вторую неделю на ушах виснут – вынь да положь им полную секретность. Тьфу! Как тут её родить, тую секретность, когда у нас свежее пополнение кто не с малярией, тот с дизентерией?! А экипажи в боевой поход как хошь, но до штатного добей! У нас и так некомплект по техсоставу был двенадцать процентов, стал все двадцать. А работы-то не меньше, работы больше…

– Так эта гора, – Ярослав положил руку на брезент, – тут в целях секретности такая гордая и одинокая? Или остальные экипажи тоже сами все, ручками вместо положенной декады отдыха?

– Ну так-сяк. – Корвет-капитан, согнув ногу, положил на колено портфель, щелкнул замком и принялся рыться в бумажной мешанине. – Холера, специально же сверху клал… а, вот!

Он с торжествующим видом выудил на свет и протянул фон Хартманну тонкую пачку листов, скрепленных ленточкой с красной печатью и дополнительно пропечатанных воском по углам.

– Ваше предписание, Ярослав Ахмедович. Не чуй собачий, целый фельдъегерь курьерским самолетом притаранил, в опечатанном саквояже, вместе с новыми кодами на месяц.

– Что там? – Фон Хартманн даже не попытался взять бумажки.

– Говорю же, нам и знать-то не положено…

– Зюзя, кончай уже это кривляние, – поморщился Ярослав. – Тебя на берег списали раньше, меня позже…

– Сильно позже!

– …Но училище у нас было все же одно, да и потом случалось нам блевать в одном кабаке… за мой счет… было, было, сейчас-то морду не криви. Я хоть в штабах с твое штаны не протирал, но как там у вас винтики за шестеренки цепляются, представление имею. И поверь… завидовать мне сейчас не стоит. Могу на трех кирпичах поклясться… если кирпичи найдешь.

Корвет-капитан еще секунд пять-семь посопел, испытующе глядя на фон Хартманна.

– Ну, поверю, – буркнул он, – раз уж даже про курсантскую клятву вспомнил, наверное, впрямь припекает, как в аду на сковородке. Хотя, Ярик, ты всегда был везучим гадом, что в училище, что после… Ладно, давай за ящики зайдем. Есть чем горло промочить?

– Держи! – Фон Хартманн вручил Зелёнке флягу и почти сразу пожалел об этом, видя, с каким упоением в обоих смыслах слова тот присосался к горлышку, за пару глотков почти опорожнив емкость.

– Уф-ф… вот это божественный нектар, а не этот ваш пальмовый самогон. А ты еще чем-то недоволен… Ну-ну, не рычи только. В общем, что в этих бумажках, я не знаю, не по чину… Может, на острове и никто не знает, кроме Старой Задницы да главного «контрика», им-то положено. Только если судить по номенклатуре херни, – Яцек пнул сапогом ближайший ящик, – то посылают вас в транспортный рейс к атоллу Маракеи. Слышал про такую дыру в заднице?

– Где-то в северной части архипелага…

– Ну, примерно. Он уже вроде как с месяц в дальней блокаде… Один конвой чуть не растерзали, пришлось повернуть. Формировать новый, с линейным прикрытием, сейчас вроде как не позволяет оперативная обстановка… Ну, ты знаешь это дерьмо, все как обычно. В общем, с тех пор грузы туда возят эсминцами, подводными лодками, ну и самолетами.

– Транспортный рейс… – Фраза перекатывалась на языке, словно камень. Только не обкатанный прибоем галечник, а кусок щебня с острыми гранями, вдобавок еще и горячий.

– И куда мне распихать всю эту груду? Торпеды выгрузить?!

– Торпеды у тебя все тоже срать как секретные, – довольно оскалился Зелёнка. – Нам их даже хранить негде, нет подходящих условий. Про то была отдельная телега сверху: если, мол, в ходе перехода обнаружится какая-то неисправность торпедного вооружения, на базу не выгружать.

– Курва!

Фон Хартманн посмотрел на брезентовую гору, затем перевел взгляд на «Имперец», где на палубе наблюдалось подозрительное шевеление… Впрочем, какое там подозрительное?! Просто весь экипаж без команды вылез наверх, подышать свежим воздухом. Детский сад на выгуле, как есть, спасибо хоть по всему пирсу не разбрелись…

– Мои… матросы эти ящики вчетвером… даже вшестером не поднимут.

– Слабосильная команда?! – по-своему истолковал слова Ярослава корвет-капитан. – Угу, нам тоже таких задохликов через одного присылают. Через одного, потому что деревенские поздоровей городских, зато тупые – лом давать страшно: или потеряет, или сломает сдуру. Ладно, чего уж там… насобираю тебе бригаду в два десятка рыл, с допусками. Не за твои красивые глаза, не думай, просто надо, чтобы ты со своим белым сверхсекретным чудом побыстрее отсюда слился. И так пришлось две лодки с этого пирса спешно перегонять в отстойник, а у них по графику «еще вчера должны быть в море на позиции». Так что давай, загружайся – и ходу. Мешки с мукой и рисом пихай унутрь, остальное пусть прямо на палубу крепят.

– Горючее и боеприпасы?

– А ты догадливый, – фыркнул Зелёнка. – И, предупреждая твой следующий вопрос: чего делать, если вас загонят под воду и начнут бомбить, я не знаю. Никто не знает. Ты же у нас Хан Глубины, придумай что-нибудь.

Глава 8

Я не желаю иметь никаких отношений с кораблём, не способным идти быстро, поскольку собираюсь идти навстречу опасности!

Капитан Джон Пол Джонс, письмо Жаку-Донатьену ле Рэй де Шомону, отцу Революции, от 16 ноября 1778 года

Капитан Такэда, гость архипелага

– Командиру судна от лётного центра, – голос квазиесаула ломался от волнения первого настоящего боевого доклада. – Командиру судна от лётного центра.

– ЛЦ, слышу вас, продолжайте. – Такэда отжал кнопку настольного микрофона.

– Одиночный бобёр на радаре, командир. – Збых Кащенюк немного успокоился. – Входящий один-триноль, семнадцать ангелов, удаление тридцать шесть.

– Принял. – Такэда поднялся из-за стола в своей каюте и с наслаждением скинул опостылевшие бумаги в ящик стола. – Сейчас буду.

Для перекованной из орала в меч Конфедерации гражданской лайбы, ВАС-61 досталось удивительно приличное рабочее помещение закрытого боевого информационного центра. Просторное, грамотно спланированное и с хорошим видом на экран позиционного индикатора полярного. Как ни крути, главного рабочего инструмента ударной полусотни войска морского… и в подкреплении современным радаром удивительно эффективного.

Обещанная квазиесаулом ещё на первом рабочем совещании экипажа «девятка» в полной рабочей сборке и впрямь словно перекочевала на борт из фантастической повести о межпланетной войне. Машина оказалась удивительно компактной – без антенн, периферии и электрики едва с хороший платяной шкаф размером – и занимала скромные несколько футов у одной из переборок.

В хорошую погоду хитрая штуковина видела на добрых пятьдесят-восемьдесят миль. Для умелого оператора почти не составляло труда отделить реальный отклик и ложные эхо воздушных целей от морской поверхности. Отдельная электронная пушка могла проецировать точки сразу на двухфутовый полярный экран.

Оставалось только перенести данные восковым стилом на прозрачный двусторонний главный позиционный индикатор, в той же полярной системе координат, и для опытного наблюдателя многое становилось ясным с первого же взгляда.

– Янтарный рыбак, – определил Такэда по куцему отрезку подтверждённого курса и скорости. – Опять в побережье мазать полетел. В журнале контакт отметили? Передайте дальше шифрограммой по флоту, пусть без нас уже за него с береговой охраной торгуются.

– Айвен… сан, – квазиесаул так и не смог определиться, достаточно ли боевая сложилась обстановка, чтобы перейти на старую флотскую традицию коротких обращений по именам без чинов. – У нас патрульная двойка Верзохиной-Джурай и Анны Тоямы на палубе. Может…

– Изобразим служебное рвение, Збых-сан? – усмехнулся Такэда. – Ну допустим. А командир экипажа «рыбака» лениво вспомнит, что его именованное чудовище может давать не только перегонные двести, но и предельные триста семьдесят узлов хода. Сейчас он идёт на семнадцати тысячах футов; поддав гари, сделает тридцать пять. Выйти за нашу радарную дальность ему даже с набором высоты хватит. На чём вся погоня и закончится. А возвращать из этого бессмысленного преследования наших золотых девочек будете вы и Харальд-сан.

– Принято. – Збых скривился. Предоставленная себе, Верзохина-Джурай летала за горизонт без ориентиров куда хуже, чем ездили по боярским кварталам машины с гербовым плетением каллиграфических «В-Д» на капоте. Все без исключения дежурные смены лётного центра уже выяснили это на собственном печальном опыте.

– При всём уважении к вашей с ним квалификации, вторая сторона раньше чем за несколько часов утомительной возни не справится, – добил его Такэда. – Что напрочь сорвёт нам своевременное прибытие в порт. Я не могу себе позволить, чтобы мой адмирал потерял из-за этого лицо. Мы не корабль, а я не родовитый дуб Конфедерации с мощными имперскими корнями. Такая репутационная потеря нам просто не по чину.

– Мостик запрашивает разрешение ввиду контакта с противником сменить курс на зигзаг, – замер с трубкой в руках вестовой.

– Отказать, – решил Такэда. – Если Харальд-сан желает проявить служебное рвение, пусть доведёт нас в порт согласно установленному времени прибытия. Это сейчас нужнее.

Вестовой послушно забубнил в трубку ценные указания командира. Такэда чувствовал себя не вполне правым, когда отдавал такой приказ, но вероятность того, что имперский сверхдальний бомбовоз попытается уронить на них свой драгоценный груз с горизонтального полета, а потом уходить на посадку из обидно короткого вылета с опасно полными баками топлива, оценивал как околонулевую.

Шанс, что тот наведет каким-то чудом царя морского пробравшийся на коммуникации подводный рейдер, – и того меньше. Времена резни, устроенной имперскими субмаринами в первые годы войны, остались в прошлом – многомоторные патрульные самолеты с радарами сделали путь к архипелагу относительно безопасным. Пока. О том, что следующий ход в этой игре за Империей, Такэда предпочитал пока не задумываться.

* * *

Долгожданный заход в порт Такэда наблюдал, как и положено, с ходового мостика судна.

– Харальд-сан, – поинтересовался он. – Скажите, из порта нас точно отправили куда надо? Это не отстойник для старой небоеспособной посуды?

В момент этой судьбоносной реплики ВАС-61 «Кайзер-бэй» на самом малом неспешно полз мимо ржавого остова, затопленного под гнетом на скуле волнолома с осадкой на корму. Из волн ещё торчал нос и огрызок названия «…рывый Риг».

– «Подснежник», – определил Харальд Бьорн Катори. – Надорвался и опустился ещё в годы китобойного промысла, вслед за чем скатился на дно по наклонной.

«Подснежниками» какой-то юморист с большими эполетами обозвал вчерашние китобойные суда, наспех дополненные пушкой-четырёхдюймовкой, несколькими пулемётами, сонаром и парой бомбомётов с частоколом противолодочных ныряющих ракет. Некоторые из них в тот мартовский набор действительно по отстойникам рыболовецких компаний из-под фута снега поверх ржавчины и откопали. Впрочем, список заявок на потопленные вражеские субмарины внушал уважение любому, кто верил его цифрам хотя бы на треть.

– Вы так не любите малые противолодочные суда, Харальд-сан? – поинтересовался Такэда, уже заранее предполагая ответ, и не ошибся.

– Последний год обучения раскидали на боевую практику на этих лоханках, – скривился навигатор. – Согласно идиотским приказам штаба, мы учили бородатых мужиков, годившихся нам кто в отцы, кто в деды, как делать их работу правильно с точки зрения приросшего к адмиралтейскому столу орденоносного пенька в полушаге от маразма. А они учили нас выживать на борту, через который любая волна прокатывается насквозь. Крайне бодрящий жизненный опыт, когда за тем бортом холод собачий, а ветер превращает брызги в горизонтальный ливень.

– Но я, кажется, понимаю логику порта. – Такэда окинул взглядом строй облезлых лоханок по бакборту. – Здесь одни суда. Формально они в своём праве.

– Принцип непреложности единства соблюдён, да. – Катори улыбнулся. – Если в философском запале проигнорировать одинокий эсминец у дальней стенки.

– Что ж, придётся выяснять губительные для самооценки подробности на суше, – вздохнул Такэда. – Если это напрямую затрагивает борт, экипаж и нашу честь, офицеры узнают это от меня первыми.

На борту авианесущего корабля у Айвена Ивановича Такэды отыскались бы полноценные два помощника. На эскортном судне таковой роскоши не предусматривалось. Обязанности по контролю судна в отсутствие капитана делили Харальд Катори и Збых Кащенюк.

До войны известие о квазиесауле на должности, временно равной капитанской, не сошло бы даже за дурной анекдот. Поколение офицеров Катори, скорей наоборот, удивлялось тому, что такая замена кого-то беспокоит как неподобающая. Электрическое хозяйство квазиесаула давно уже равнялось по фактической сложности любой другой крупной боевой части на борту.

Временами Айвен Иванович Такэда задумывался, во что же превратится флот, когда всё это кончится, а сегодняшние командиры бортов пойдут в адмиралтейские чины в общем порядке. Затем он вспоминал, что и сам по большому счёту такой же командир – одного из самых молодых в Конфедерации родов войск. На чём вся мысль Такэды обычно иссякала. Всегда находились какие-то более сиюминутные заботы, чем фантастическое будущее морской ударной авиации.

В этот раз такой заботой стал Даллен Илайя МакХэмилл. Родовитый наследник Золотой сотни Конфедерации скучал на пристани у капота джипа, нога за ногу, будто коротал время не у четырёхколёсного ублюдка табуретки и керогаза в морском камуфляже без дверей и крыши, а позировал выводку журналистов рядом с шестиколёсным лакированным чудовищем премиум-класса из легендарных именных серий «В-Д».

В академии Такэда частенько видел именно вторую картину. Пропагандисты центральных газет Конфедерации на фамилии МакХэмилл намеревались въехать прямиком на Стиллмановскую премию за журналистику – и у них это получалось. На архипелаге Такэда впервые увидел, как всё тот же МакХэмилл, уже не курсант, а полноценный командир вспомогательного судна, преспокойно наслаждается демонстративно обратной ситуацией.

– Ну и как тебе эта выставка достижений китобойной техники? – вместо приветствия спросил тот, едва лишь Айвен приблизился к джипу.

– Мой навигатор полагает, что противолодочный эсминец «Прохладный ветерок» довольно плохо в неё вписывается. – Такэда усмехнулся. – Ну давай же, не томи! Чем в этот раз унизили нас и адмирала?

– Они эту ржавую посуду для нас по всему флоту собирали, – резанул правду МакХэмилл. – Даже «Крывый Риг» на ход поставили, только бы списать как чужую потерю.

– Что-то не очень похож он сейчас на ходовой борт? – удивился Такэда. – Если мы про ту развалину, что на входе у волнолома притоплена.

– Капитан оказался старой, насквозь просоленной жопой в ракушках. – МакХэмилл демонстративно показал жестом рыбака, насколько именно жопой. – Я ему вкратце обрисовал за бутылочкой «Рисовой особой», что нам понадобится от эскортов, намекнул, где именно придётся этим заниматься, и он гениально сделал вид, что его корыто утопло само ввиду неизбежных в морском походе случайностей. Виноватых нет, подсудных нет, борта тоже нет. Все довольны.

– Кроме нас. – Такэда понял, что злиться уже попросту не может. Ситуация его уже скорее забавляла своей абсурдностью, как малолетнего безбилетника, тайком пробравшегося на балаганное пип-шоу с карлицами, бородатыми женщинами и чернокожими дикарками с архипелага, шершавыми от племенных татуировок.

– Кроме тебя, – уточнил МакХэмилл. – Эсминец адмирал забирает в прикрытие. Адмирал всё-таки. Завидуй, у нас будет настоящий эсминец, ятта!

– И что нам со всем этим безобразием предполагается делать? – окончательно развеселился Такэда.

– Как это что? – изумился МакХэмилл. – Разумеется, сегодня же вечером бессовестно надерёмся в компании адмирала! Что ещё-то?

Глава 9

Air in the banks, shit in the tanks, ready to submerge!

Непереводимый жаргон подводников

Подводник

– Фрегат-капитан, мне срочно нужно с вами переговорить!

Стоявший на мостике «Юного имперца» Ярослав с трудом заставил себя отвлечься от наблюдения за цепочкой матросов, передававших мешки от кучи на пирсе до люка субмарины. Внутрь, разумеется, нельзя было впускать даже спешно набранных Зелёнкой моряков с допуском – радистов, шифровальщиков и прочую теплую ламповую публику. Да и к тому же влезть в коридоры «Имперца» смогли бы только самые низенькие и худосочные, а работать во внутренних узостях так и вообще никто.

Вид у радиогрузчиков был слегка прифигевший. Во-первых, от факта назначения вечных сидельцев за семью замками на погрузочные работы, а во-вторых, от осознания, из кого именно состоит экипаж загадочной белой субмарины. О том, какие слухи уже в ближайшее время потекут по волнам эфира, как вода из пробоины, фон Хартманну не хотелось даже задумываться. В конце концов, для этого есть специальные люди… вот как эта фифа.

– Насколько срочно ваше «срочно», Танечка-сан?

Комиссар «Имперца» Татьяна Сакамото героически сумела не задохнуться от возмущения. Фрегат-капитан и сам понимал, что слегка перекрутил вентиль, но удержаться не сумел. Уж очень пафосно и одновременно забавно выглядела политкомиссар. Форменная шинель с красным кушаком, слева – фамильный вакидзаси вместо штатного кортика, с уже слегка ободранными в тесных коридорах ножнами. Справа клинок «уравновешивался», точнее, явно перетягивался штатным же «фидерлеусом» в лаковой и тоже уже слегка пошарпанной кобуре-прикладе. Довершали образ комиссара узкие стекла очочков и фуражка с высокой тульей. Все вместе это могло бы выглядеть очень грозно, если бы… оказалось хоть немного повыше.

– И прошу вас, хватит уже царапать мне нос вашей фуражкой.

К удивлению Ярослава, комиссар не попыталась тут же проткнуть его, пристрелить или хотя бы испепелить взглядом. Вместо этого Татьяна сняла фуражку и спокойно поинтересовалась: «Так лучше?»

– Значительно лучше, – искреннее произнес фон Хартманн. До этого момента он и не знал, что у комиссара Сакамото длинные, ниже плеч волосы цвета воронова крыла.

– Станет еще лучше, – тем же ровно-спокойным тоном продолжила комиссар, – если мы спустимся на палубу и отойдем подальше от рубки. Мне нужен конфиденциальный разговор, а в условиях похода это сложно.

– Можно выгнать всех дизелистов и задраить оба люка в отсеке, – заметил Ярослав, галантным жестом пропуская даму к лестнице. – Когда оба дизель-мотора в работе, там и себя не очень слышно.

– Верю. – Уже взявшись за поручень, Татьяна на миг замерла, словно прислушиваясь к чему-то. – Но я не люблю повышать голос, очень быстро срываются связки.

Фрегат-капитан почти собрался ответить «вам и не нужно», но в последний момент сообразил, что Сакамото может счесть это не комплиментом, а очередной подколкой.

Они дошли почти до носовых торпедных аппаратов, прежде чем комиссар наконец дала волю чувствам. По крайней мере, их части – ногти она в ход все-таки не пустила, зато шипению позавидовали бы многие представители семейств кошачьих и аспидов.

– Что вы себе позволяете, капитан Хартманн!

– Фрегат-капитан и фон Хартманн, – чисто механически отозвался слегка ошеломленный напором комиссара Ярослав. – А что именно я себе позволяю, Танечка-сан?!

– Вы… вы… – Похоже, от возмущения у комиссара все-таки возникли проблемы с дыханием. – Вы ведете себя совершенно неподобающим образом! Позорите честь мундира офицера Имперского флота!

– И всего-то?! – с легким разочарованием уточнил фрегат-капитан.

– Вы…

Глядя на задохнувшуюся от гнева Татьяну, Ярослав меланхолично подумал: в романтической мелодраме здесь бы непременно следовал поцелуй двух непримиримых антагонистов на фоне заходящего солнца и финальных титров. Солнцу до захода оставалось еще часа три, но в целом идея фон Хартманну понравилась. Без фуражки Сакамото выглядела весьма… женственно, даже шинель и очки не слишком портили впечатление.

– Я командир этой проклятой всеми морскими демонами белой консервной банки, – произнес он вслух. – Первый после Бога. И веду себя как считаю нужным и правильным. А если вы будете мне мешать, засуну вас в кормовой торпедный аппарат до конца похода.

Он был готов к очередной, еще более жаркой вспышке гнева, но Сакамото, как оказалась, тоже умела держать удар. Сняв очки, она медленно начала протирать их маленькой черной тряпочкой.

– А почему именно в кормовой?

– Не люблю стрелять из них, – признался Ярослав. – Вроде тот же торпедный треугольник, а промахов больше.

– Понятно. – Татьяна закончила протирать стекла и вновь нацепила матово свернувшие очки на нос. – В таком случае попробуйте зарубить себе на… носу, фрегат-капитан и фон Хартманн, что я вам не Танечка-сан, а политический комиссар третьего ранга. Выполнение боевой задачи, возложенной на нас командованием и императором, для меня священный долг. А если вы будете мне мешать…

– …то что вы сделаете?

– Тоже вас куда-нибудь… засуну, – пообещала Сакамото. – Вы полезны, но незаменимых людей нет. Как я уже убедилась, экипаж достаточно подготовлен…

– …чтобы почти утопить подводную лодку пять раз в течение перехода даже без воздействия противника. Я не просто полезен, комиссар-сама, я именно что незаменим. Без меня вас утопит первый же встречный конфедератский сторожевик, если вы до него доплывете. Да, и перестаньте долбать в меня вашими фамильными умениями.

– Какими умениями? Вы о чем вообще…

– Да бросьте притворяться, я же читал ваше дело. Подчинение разума, чтение ауры и страх. Отличный набор для контрика, не понимаю, почему вы сразу… И хватит уже шипеть!

– Но я… – начала Татьяна, однако фон Хартманн уже и сам осознал, что в этот раз шипение, переходящее в свист, раздается откуда-то со стороны… Причем звук явно не исходил из человеческого горла. Оглянувшись, он увидел, как в полуверсте от них, на дальнем пирсе, из рубки подводной лодки вырывается в небо столб дыма и огня, развернулся к мостику и заорал:

– Вниз! Все вниз!

Затем снова оглянулся на фонтанирующую багровой струей подводную лодку, сбил Сакамото с ног, навалился сверху… и почти сразу откатился в сторону, получив сразу несколько ударов. Тот, что коленом между ног, был болезненней, зато пощечина вышла оглушительней.

Впрочем, проморгавшись, Ярослав разглядел парящий в небе предмет и понял – оглушительной была вовсе не пощечина.

Громадная туша баллона высокого давления летела уверенно и неторопливо, позволяя обгонять себя другим, более мелким обломкам и лениво вращаясь. Наконец она взобралась на верхнюю точку, зависла там, словно раздумывая, а затем также неторопливо начала падать. Прямо на фрегат-капитана.

* * *

– Она погибла сразу!

Доктор Харуми протирала руки антисептической салфеткой нарочито тщательно, словно пыталась оттереть нечто донельзя липкое и противное.

– Перелом основания черепа… Даже окажись я рядом в тот же миг…

– То вы бы ничем уже не смогли бы ей помочь, – закончил фон Хартманн. – Зато можете помочь другим. У нас половина экипажа с травмами, а вторая половина могла просто из-за шока еще не осознать, что чего-то себе переломала. Займитесь этим, доктор. Сейчас. Это приказ.

– Да, фрегат-капитан.

– Теперь вы. – Ярослав посмотрел на стоящую рядом Анну-Марию. Та продолжала всхлипывать, а левое ухо девушки заметно увеличилось в размерах и покраснело. – Лейтенант флота Тер-Симонян! Вы меня вообще слышите?!

– Она со мной в одной спальне была, – тихо сказала лейтенант. – Белка… то есть матрос Дебриенн. Еще до разделения… меня взяли на офицерские курсы, а её на электрика. За две кровати от меня. Понимаете… она простудилась тогда, проболела две недели, поэтому контрольную работу написала хуже. А так ведь Белка умная была, и на её месте…

– Никто не должен быть не её месте, – догадавшись, какой будет следующая фраза, сказал фон Хартманн. – И её здесь быть не должно… было бы.

– Да… наверное…

Фрегат-капитан попытался вспомнить, как выглядела матрос Дебриенн живой, и почему-то не смог. Хотя считал, что за время похода уже неплохо познакомился с экипажем. Но сейчас, лежа у трубы зенитного перископа, погибшая даже в матросской шинели выглядела просто девчонкой, непонятно как оказавшейся здесь, посреди океана и войны.

– Она себе возраст завысила, чтобы в училище попасть, – на этот раз Анна-Мария угадала мысли Ярослава. – На полтора года. Мол, пойду лучше в море, чем к ткацкому станку… или на панель. У детей из фабричного предместья выбор небогатый, тем более у девочек, там рано взрослеют.

– Понятно.

С пирса требовательно загудели. Оглянувшись, Ярослав увидел, что возле полуразвалившейся кучи стоит давешний вездеход, причем высунувшийся из него пан Зюзя умудряется одновременно махать рукой и жать на клаксон.

Спускаясь с мостика, фрегат-капитан подумал, что матроса Дебриенн… Белку надо будет похоронить в море. Так будет правильней… насколько это вообще возможно.

Додумать эту мысль не получилось, потому что внизу на Ярослава сразу налетело нечто встрепанное, размахивающее тетрадью и в очках, только не узких, как у комиссара Сакамото, а классических больших круглых – отличницы-зубрилки с передней парты.

– Командир, я…

– Отставить! – рявкнул фон Хартманн в лучших традициях дрилл-фельдфебеля Печёного и, не дожидаясь, пока жертва его акустического удара опомнится, быстро перебежал по сходне на пирс. Дальше скорость пришлось все же снизить – поверхность вокруг бывшей кучи генерального груза была усыпана рисом, гречкой, патронами в пачках, лентах и просто россыпью, а также ручными гранатами с вкраплениями минометных мин. Все это богатство маслянисто поблескивало и благоухало чудной смесью дизтоплива, моторных масел и бензина.

– Как, живой?

– Не дождёшься! – Яцек протянул фрегат-капитану «язык» телетайпной ленты. – Новый приказ из штаба флота. Немедленно по получении сниматься и двигать в море с тем грузом, что успел принять на борт.

– Выгоняют, значит…

– Поганой метлой. – Зеленка нервно хихикнул и принялся охлопывать себя по карманам кителя. – Пся крев, сигареты забыл. У тебя нет?

– У меня нет, а у тебя лужа бензина под ногами.

– Чего?! А-а, курва! – Пан Зюзя заполошно мотнул головой и, не увидев безопасного места поблизости, буквально втянулся обратно в вездеход. – И тут эти сучьи бочки расхерачило! Холера, если вся эта база к утру не сгорит, то божьим попустительством, не иначе! А… это что? Вернее, кто?

– Капитан…

– Это, – устало вздохнул Ярослав, – мой старший торпедист. Ялик-мичман Эмилия Сюзанна фон Браун.

– Охренеть.

– Капитан-сама…

В отличие от Ярослава, очень тщательно выбиравшего место для следующего шага, ялик-мичман шла напролом, явно пребывая в полной уверенности: всякая мелочь типа гранат причинить ей вред не способна.

– …Я опросила свидетелей, кто был на мостике в момент взрыва, мы кое-что посчитали, очень приблизительно, разумеется, и округляя, но… – Эмилия сунула в лицо Ярославу тетрадный разворот, исчерканный торопливыми формулами, – самая вероятная причина катастрофы – это взрыв сразу нескольких боевых частей торпед. А поскольку взрыву предшествовал кратковременный, но интенсивный пожар, скорее всего, причина катастрофы в кислородной системе торпеды. Если меня включат в состав комиссии, проводящей расследование, я…

– Во-первых, – перебил Эмилию высунувшийся из вездехода Зеленка, – на вооружении Имперского флота нет и никогда не стояло кислородных торпед. Забудьте это слово, ялик-мичман. Есть торпеды, снаряжаемые «воздухом номер два», и точка. Во-вторых, расследование уже проведено, завершено и неопровержимо доказало, что сегодня вражеским лазутчикам удалось совершить удачную диверсию… и сейчас полным ходом ведутся поиски возможных соучастников.

– Но. – Ялик-мичман отступила на шаг, поскользнулась на снарядике от зенитного автомата и наверняка бы упала, не успей фон Хартманн ухватить её за ворот шинели. – Я уверена, что проблема именно в двигательной системе торпед старых образцов. Дед всегда говорил…

– Дед? – переспросил пан Зюзя.

– Эмилия Сюзанна фон Браун, – повторил Ярослав.

– Охренеть. Чокнутый старикан фон Браун и его самопыхи. Кто-то до сих пор не наигрался в эту дрянь?! Мы-то надеялись, все производство теперь уходит на перекраску секретуток в адмиралтействе…

– Не дождётесь! – яростно выпалила Милли Сью из-под руки капитана. – На будущий год на вооруже…

– Тц! – Ярослав невозмутимо зажал ей рот. – У меня весь боекомплект с «воздухом номер четыре».

– Холера! – Побледневший на манер полотна Зеленка вынул из кармана мятый платок и принялся утирать со лба пот. – Понимаю теперь, чего штаб флота приказал тебе валить поскорее. Двух таких фейерверков подряд эта база точно не переживет.

* * *

– Мы дадим этим гаврикам такого джосу, что они спокойно позволят нам обедать сегодня и завтракать на следующий день!

Неустановленный подводник флота Конфедерации перед массовой дракой с младшим командным составом эскадрона морских пластунов армии Конфедерации в кафе «Под бабой Утей»

Адмиральское совещание. Вечер

– Лехаим, бояре! – старинным тостом флота начал рабочую встречу с подчинёнными адмирал жёлтого флага Такэхито.

– Кампай! – поддержали тост МакХэмилл и Такэда. Сливовица пошла обманчиво мягко, как армейское заверение в полном содействии флоту.

– Ну, за предсказуемых врагов! – опрокинул стопку адмирал. – Чтобы их поступки чаще соответствовали нашим ожиданиям!

– Адмирал, вы знали! – вытянул руку в обличающем жесте МакХэмилл.

– Ожидал, – согласился Такэхито. – Знать тут можно примерно с той же вероятностью, что и погоду на завтра. Может, дождик. Может, снег. Может, гладиолус. Но приятно, когда сапоги действительно ведут себя как сапоги. Я вас искренне с этим поздравляю.

– Но… – Такэда запнулся. – Почему? Это же выглядит как оскорбление.

– Для армейского потомственного аристократа дать формально равному вместо кораблей суда, причём такие, что на дистанцию артиллерийского боя с устаревшим линкором с прошлой войны даже войти не смогут, если тот сам не захочет и есть оскорбление. – Адмирал хитро прищурился. – Но мы не в армии. Воевать на расстоянии прямого выстрела нам просто незачем. Идти предельным ходом – незачем. Даже в одном крейсерском строю держаться – и то незачем! А шлёпающие на двенадцати узлах «подснежники» для противолодочной обороны важны прежде всего своим количеством. С ним же у нас, благодаря противоестественному желанию армейских лбов поскорей избавиться от позорящей их посуды, всё просто замечательно. Они так и не поняли, какой подарок нам сделали!

– Действительно. – Такэда начал понимать. – Вчерашним рыбакам на капитанский гонор плевать. Им, главное, вернуться с экипажами. А нам только ударные полусотни в небо поднять, хоть за сто миль от цели. Возмущаться станет разве что команда эсминца.

– Не станет, – отрезал адмирал.

– У лейтенанта Второй собственной демократического сейма эскадры морской кавалерии Макото Ямамото нет морского трезубца Империи с янтарной розеткой только потому, что головной эсминец серии «Прохладный ветерок» не может потопить линкор «Макс Отто фон Тирпиц», даже тараня его на полном ходу носом в борт, – пояснил Такэде МакХэмилл. – А так наш бравый потомственный кавалерист Исаичу навалом только якорь сорвал и краску поцарапал. Так что на корабле хорошей погоды в одном квадрате с линкором ветры лишний раз пустить громко постесняются, не то что в эфир с неформальными жалобами выйти.

– Даллен МакХэмилл, отставить разглашать секретные подробности! – потребовал адмирал. – Я сам! Внимание на карту! Что вы здесь видите, Айвен-сан?

– Север архипелага, – ответил Такэда. – Нам придётся работать по суше?

– Атолл Маракеи, – адмирал указал на крохотную, вряд ли больше нескольких миль в длину, загогулину на карте, с огромной лагуной в центре и узкими полосками земли по краям. – Внутренняя тихая гавань совершенно бесполезна с тех пор, как закончилась эпоха парусов. Современный корабль туда просто не войдёт. Но север атолла вполне позволяет раскатать взлётку тяжёлого класса.

– Если мне не изменяет память, в начале войны она там и была, – заметил МакХэмилл. – Настильная, из перфорированного металла в сцепке. Но потом её раздолбали калибрами. Несколько раз. И где-то начиная с третьего – вроде бы даже по-настоящему.

– Поэтому имперцы сажают лёгкие морские гидропланы в лагуне, – подтвердил адмирал Такэхито. – Что, вкупе с довольно мощной радиостанцией, превращает атолл в кость в горле наших летучих морских патрулей.

– Двести-триста миль в любую сторону, – задумался Такэда. – У армейцев боевое время над островом из-за минимальной дальности перегона от их баз сколько, минут пятнадцать? Поближе к ним лучше, но всё равно любой тамошний бандит выбирает морскую цель на своих условиях.

– Этот клочок суши – маленький, далёкий и вроде бы ничтожный – успешно мешает активным действиям в регионе лишь тем, что он есть у противника, – согласился адмирал Такэхито. – Летучие бригады морской кавалерии сейма формально держат его в блокаде, но хватает их только на срыв проводки большого конвоя. Имперцы давно это поняли и теперь гоняют поодиночке и парами эсминцы, лёгкие крейсера, подлодки и прочую шелупонь, которую или не получается толком заметить, или не получается своевременно догнать.

– И мы устроим им погром? – хищно спросил Такэда. – Одинокий крейсер против отряда на три звена, это же почти как на учениях! Волнами, пока не сгорит. Даже наши золотые девочки справятся!

– Если девочкам повезёт, то да, устроим, – адмирал хитро прищурился. – А если нет, просто высадим десант превосходящих сил морской пехоты. Без этих всех армейских фокусов с глубокими обходными манёврами и конными мокроступами. Сразу морпехи, инженеры, три бронеходные роты, и с артиллерийской поддержкой старого, но всё же линкора в сопровождении лёгкой армейской свиты. А с воздуха – с перекрёстными атаками трёх больших воздушных групп. Двух наших полусотен и всего, что сможет притащить армия.

– От пятидесяти шести наших бортов и до?.. – Такэда вопросительно посмотрел на адмирала.

– Если армия покажет свою обычную эффективность, то с нами чуть меньше сотни. – Адмирал демонстративно прошипел без слов что-то неодобрительное. – Не меньше тридцати в любом случае, и не меньше звена тяжёлых двухмоторников.

– С таким воздушным превосходством высадка гарантирована, – задумался Такэда. – А дальше с линкором в десяти милях от берега, выбитыми гидропланами и без корректировщиков имперцам придётся нелегко.

– В зоне высадки «Гимель» предполагается сразу же развернуть гаубичную батарею, – адмирал Такэхито постучал рукой по действительно чем-то похожей на букву родного для него алфавита загогулине на юго-восточной оконечности атолла. – Так что с быстро перенацеливаемой огневой поддержкой тоже всё ожидается прекрасно.

– Когда гаубицы и снаряды окажутся на борту вместо пирсов, – заметил чуть в сторону МакХэмилл.

– Когда, – согласился адмирал. – Но вы, капитан, вроде бы работали над этой незначительной помехой?

– Саманта уже должна ждать в приёмной. – Даллен протянул руку к селектору внутренней связи. – Звать?

Адмирал молча кивнул.

Ждать себя гостья не заставила. Караул почти незамедлительно пропустил в кабинет юную рыжеволосую красавицу в приталенном тёмно-синем мундире с золотым шнуром.

– МакХэмилл-доно, меньшая походная голова второго отряда ударной полусотни ВАС-62 «Крамник-бэй» Саманта Ньюберри прибыла согласно вашему приказанию! – отрапортовала уставной скороговоркой она.

– Вольно, Сэм, вольно. Извини, что мы тебя под вечер сорвали, но без тебя сегодня просто никак. – МакХэмилл демонстративно первый встал и отодвинул прибывшей юной даме кресло возле необъятного штабного стола рядом с телефоном. – Позвони дяде, пожалуйста. На коммутаторе штаба знают. Я оплатил прямую межконтиненталку, по армейскому ценнику, но за свои, так что можешь потом особо не торопиться прощаться, отчитываться за каждую минуту не придётся.

– Что-то случилось? – Хотя МакХэмилл демонстративно разговаривал с подчинённой как в боярском клубе за журнальным столиком, расслабляться та не торопилась.

– Армия заиграла в бухгалтерских лабиринтах выплаты профсоюзу грузчиков. На хрен, – МакХэмилл демонстративно чиркнул рукой по горлу. – «Подснежники» эскорта и десантные плоскодонки отказываются грузить. Нас тоже. Возможно, у тебя получится уговорить дядю заплатить своим подчинённым через голову среднего звена, прямо сейчас и по частным, так сказать, каналам? А судиться о неустойке и штрафах потом и с участием на его стороне лучших стряпчих штаба флота, в едином строю?

– А цена вопроса? – растерянно спросила Саманта. – Я же не могу просто так… или на флоте уже могу?

– Адмирал? – перепасовал вопрос МакХэмилл.

Абрам Такэхито невозмутимо вывел цифры на листке бумаги, сложил пополам и толкнул записку в сторону рыжеволосой переговорщицы.

– Угу, – кивнула Саманта при взгляде на число. – А за остальные наши суда?

– Это за всё, – пояснил адмирал. – Просто через штаб флота обоснование подобных экстренных расходов пойдёт непозволительно долго, на что, признаться, сапоги и рассчитывают. А вот через голову владельца транспортной компании есть шанс успеть в срок.

– Да я бы и сама, наверное, могла, – задумалась Саманта. – Если знать, как запросить ближайший филиал банка…

– Поверьте старому опытному сутяжнику, – адмирал Такэхито медоточиво улыбался. – Юридические и политические выгоды от именно такого звонка, совершённые именно в таком вот порядке, для вашего уважаемого дяди намного перевесят любые материальные затраты. Особенно с учётом того, какие именно фамилии носят его уважаемые друзья в сейме и во что они превратят эту позорную историю мелочных армейских склок за считаные недели совершенно без нашего участия. И да, вы тут сейчас звоните сами, Ньюберри-сан. А нас рядом нет. Мы просто телефон одолжили. Раз уж на то пошло, в моих годах уже легко, приятно и естественно оказывать мелкие любезности юной прекрасной деве втрое моложе себя.

– Х-хаи, вакаримашта, – слегка обалдело согласилась племянница именитого олигарха и послушно взялась за трубку. Соединили её, как Даллен и обещал, моментально.

– Дядь Са-аш! Привет, это я…

У капитана Такэды слегка задвоилось в глазах. Казалось, закрой их, открой, и вместо нормального бойца в кресле окажется завитая светская фифа – губки уточкой, локоны кудрями и обманчиво неброское платье ценой в хороший морской истребитель. У Саманты даже голос поменялся.

– Дядь Саш, ты Далика помнишь? Ну, с ним ещё тётя всё Хельгу вашу пыталась знакомить, когда он в академии учился, а он их двух так гениально динамил, что они до сих пор не отыскали повода даже толком за это всё обидеться? Так вот, Даля теперь мой капитан, и он та-акой лапочка! Передай Хельге при случае, что сухопутным, да ещё и приземлённым, тут больше не занято!

Такэда посмотрел на Даллена МакХэмилла. Боевой капитан, способный посадить горящий самолёт на воду, за шкирку выдернуть бессознательного стрелка из пожара и качаться на волнах больше суток в резиновом плотике размером чуть шире задницы – без особой надежды увидеть немедленное спасение – пребывал на грани паники.

Неудержимая спираль боярских личных связей тем временем продолжала раскручиваться.

– Дядь Са-аш, – продолжила Саманта. – Я чего звоню-то, твои грузчики не хотят нас обслуживать! Прикинь антон к носу, тут у армейских бардак ещё хуже, чем у пиндосов! Ты помнишь, как тебе с Кипра тем летом деньги переводили? Так это ещё не дно было, самое дно тут и немного глубже! Меня девочки просто сожрут, когда узнают, что мы в море не вышли только потому, что я могла позвонить, а не позвонила. Ты можешь?.. Да, угу. Да, всё так. Да, прям вот они специально так и сделали, ты всё верно понял. Спасибо огромное! И нет, я ещё не прощаюсь, я вот чего рассказать-то хотела…

Разговор перетёк на семью, родню и будни службы на борту. Адмирал Такэхито невозмутимо улыбался, мелкими глотками отпивая сливовицу из крохотной стопки. Такэда из вежливости следовал за ним, всерьёз опасаясь набраться чуть раньше, чем продолжится рабочее совещание. Даллен мучился.

К счастью, довольно скоро это закончилось.

– Всё, целую! Пока-пока! – фонтан красноречия Саманты наконец-то иссяк. – Далик, спасибо за эти десять минут дома! И пока ты снова не стал моим капитаном…

Рыжая оторва шумно поцеловала капитана ВАС-62 «Крамник-бэй» в щёку, метнула от груди к небу флотский салют и прочеканила шаг на выход.

– Ятта! – приглушённый девичий вопль не смогла толком скрыть даже тяжёлая резная дверь чёрного дерева.

– Дядя Сэм, – прокомментировал это всё через прижатые к лицу руки пунцовый до кончиков ушей Даллен МакХэмилл. – Неизменно превосходный результат.

Глава 10

Нас нельзя утопить, мы уже утонули!

Неизвестный старшина группы трюмных машинистов

Подводник

– …спокойнее, дыши ровно… целься… плавно выжи…

Бам-м!

Фон Хартманн недовольно скривился. Хоть он стоял позади стрелка, звук все равно вышел резким, почти болезненным. Новые «йорк-петерсен» снабжались «надульным устройством гашения отдачи повышенной эффективности», как явствовало из пахнущего свежей краской «Наставления по бытованию самозарядного карабина». Впрочем, для фрегат-капитана это свойство не было новостью. Год назад взвод лучших стрелков училища принимал участие в расширенных испытаниях этой обрезанной версии старых добрых «семь-с-полтиной». Вернувшись, курсанты довольно много и подробно рассказывали и о хлещущей по ушам стрелка и его соседей звуковой волне, и о потрясающей способности якобы быстросъемного надульника намертво прихватываться нагаром к стволу, и особенно – про его чистку. Ярослав даже подумал, что тут могла иметь место хитрая дезинформация противника. Но, как оказалось, кто-то в недрах имперской бюрократии просто забыл напугать курсантов особой секретностью их миссии – депеша с приказом «срочно собрать расписки о неразглашении» пришла тремя неделями позже.

С другой стороны, отдачей полноразмерной винтовки девчонок просто сдувало бы за борт.

– Давай еще раз. Вдохнула. Выдохнула. Задержала дыхание. Совместила мушку с прорезью. И плавн…

Бам-м!

В этот раз пуля выбила фонтанчик на добрый аршин ближе к мишени. Однако банка из-под белой краски по-прежнему продолжала горделиво переваливаться с волны на волну, подобно пузатым каравеллам Боско-первопроходимца. Четыре десятка просвистевших мимо пуль даже не добавили её бокам новых капель, не говоря уж о царапинах.

– Ой. Опять промазала.

– Отсоединить магазин, – не обращая внимания на всхлип, скомандовал фрегат-капитан. – Убедиться в отсутствии патрона в патроннике. Доложить об окончании стрельбы.

– Я… то есть моторист Браун стрельбу закончила.

– Лейтенант Тер-Симонян, – окликнул фон Хартманн Анну-Марию, которая явно пыталась мимически просемафорить очередной понурившейся девушке: «Как ты могла нас так подвести?!», – вызывайте наверх следующую пятерку из десантной партии… И скажите, чтобы новую банку для мишени подали. Попробуем лечь в дрейф и пострелять поближе.

В настоящий момент «Имперец», переложив руль до предела влево, пытался на малом ходу циркулировать вокруг мишени. Пока радиус поворота явно превосходил стрелецкие возможности экипажа подводной лодки.

– Может, позвать наверх пулеметный расчет?

– Может, и позвать, – согласился Ярослав. – Надеетесь, будет лучше?

– Старшина Сайко в училище была лучшей в кружке по стрельбе из лука.

– В кружке, – медленно повторил фон Хартманн. – Стрельбы из лука. Замечательно. Уверен, кубок флота по стрельбе у нас почти что на полке. И да, о кружках. Мне сегодня утром со всем почтением вручили потрясающую бумаженцию. Кружок рисования просит разрешения использовать в носовом торпедном отсеке гуашь и пастельные краски, а не только акварели. Это, вообще, что?

– Командир, все дело в том, что из электромоторного их прогнал кружок астрономии… – начала Тер-Симонян.

Если бы Ю-ю или кто-то еще из бывшего экипажа Хана Глубины увидел своего командира сейчас, они бы наверняка решили, что с «Юным имперцем» происходит нечто ужасное. Обычная атака глубинными бомбами, даже продолжительностью в несколько часов, у фон Хартманна вызывала лишь шуточки в стиле: «Еще пять глубинных бомб по шестьсот пиастров за шутку, и мы торпедируем экономику Конфедерации», а не приступ нервного тика.

– Тематические кружки, – вмешалась в разговор Сакамото, – одобрены комиссариатом флота как разрешенный вид деятельности во внеслужебное время, способствующий патриотическому воспитанию и общему подъему морального духа.

– Ах, вот оно что, – протянул Ярослав. – Это, разумеется, полностью меняет все дело. Лейтенант, вы уже вызвали наверх следующую пятерку? Нет? Тогда почему еще тут…

Анна-Мария вспыхнула и, коротко взмахнув рукой с зажатым блокнотом, умчалась к рубке. Но избавиться от комиссара так просто не получилось.

– Да, боевой дух для войны не менее важен, чем все эти ваши… механизмы! Именно благодаря моральному превосходству имперских идей над торгашеской бездуховностью Конфедерации мы добились наших побед. А затеянное вами… упражнение, – Татьяна сверкнула очками на «йорк-петерсен» и россыпь гильз вокруг, – этот дух скорее подрывает. Зачем вообще это нужно? Вы ведь не собираетесь в самом деле высаживать десант на вражеский берег из состава экипажа?

– Не собираюсь, – кивнул фон Хартманн. – Однако, комиссар-сама, скажите: когда мы торпедируем торговое судно противника и экипаж попытается спастись в шлюпках, вы же не станете лично бегать за ними по волнам, размахивая вашим фамильным ножиком?

– Что?!

Мысленно фрегат-капитан поаплодировал создателям и кураторам «инкубатора экзальтированных девиц», как именовали школу политкомиссариата на флоте задолго до появления в ней девиц настоящих. Им действительно удалось выковать практически близкого к идеалу «плакатного бойца». При общей неглупости Татьяна в половине вопросов была прямой, как шомпол, а в остальных демонстрировала потрясающую наивность.

– Опытные, подготовленные моряки торгового флота – это ценный стратегический ресурс, – произнес он вслух. – А наша задача как раз и состоит в подрыве экономического потенциала Конфедерации. Потому что в этой войне победы добьется тот, чья экономика выдержит хоть на минуту дольше. Странно, что эту мысль никто не донес до вас раньше, не расплескав по дороге…

– Вы хотите сказать… – комиссар, сглотнув, посмотрела на банку с краской, уже превратившуюся в белое пятно среди волн, – что девочкам надо будет… но… я никогда не слышала о подобных приказах.

– Наверное, – с нарочитой задумчивостью произнес Ярослав, – потому что такое и не пишут. Даже бумага не всё способна вытерпеть, в отличие от людей.

Тут он все же немного покривил душой – приказ «семнадцать дробь ноль двадцать три», вполне возможно, существовал и на бумаге. Другое дело, что большинство подводников с самого начала игнорировали его, ссылаясь на «опасность всплытия ввиду возможной близости противолодочных сил противника», хотя еще за неделю до этого бодро фиксировали агонию гибнущих судов на кинокамеру. Впрочем, стоит отдать должное Большому Папе, вопросы «почему вы не приняли всех мер к уничтожению вражеского экипажа» довольно быстро прекратили задавать. И более того, те несколько человек, которые начали выполнять «семнадцать дробь ноль двадцать три» с повышенным энтузиазмом, очень скоро почувствовали себя не очень уютно.

– То, как вы говорите, фрегат-капитан… – Кажется, у комиссара возникли проблемы с подбором штампованных фраз из методички. – Это… не путь Империи. В этом нет чести. Вы говорите, словно… конфедерат!

– Значит, всадить из-под воды пару-тройку торпед в торгаша для вашего бусидо допустимо, а резануть по шлюпкам из пулемета уже нет? Танечка-сан, а нарисуйте как-нибудь на досуге примерную схему имперского пути? Напрягите кружок рисования, пусть оформят все красиво, с рюшечками. У нас раньше был только кружок подводных меломанов, причем и патефон и пластинки трофейные. Наверное, это разлагающе действует на боевой дух.

Комиссар выглядела… как минимум озадаченной. С трудом сдержав довольное хмыканье, фон Хартманн обошел её, насколько позволяла ширина палубы, и прошел в нос, где корпус становился еще уже. Некстати вспомнилась одна из старых фотографий – возвращение из первого боевого похода, когда он входил в гавань, «оседлав» носовую оконечность подводной лодки. В шортах и лихо заломленном берете, поэтому фото «героя Глубинного флота» для официальной печати забраковали, репортёр отдал ему потом всю пачку. Первый экипаж, двузначный еще номер на рубке, без эмблемы, все еще молодые, веселые… просто живые.

Дизельмоторы, громко прочихавшись напоследок, замолкли. В наступившей тишине стало четко слышно плеск и шипение набегающих волн… и тихое, почти на грани слышимости, жужжание.

– Шиматта!

Пожалуй, больше всего адреналина фрегат-капитану впрыснул даже не звук авиадвигателя, а лицезрение сигнальщиц на мостике, продолжавших сосредоточенно разглядывать горизонт. Вид Анны-Марии, «накручивавшей» перед рубкой очередную стрелковую пятерку, стал уже последней каплей.

– Во-оздух!!!

Он все же успел добежать до рубки, волоча за собой на буксире – воистину, карма какая-то – впавшую в ступор комиссаршу. А вот подняться наверх, где вахтенные безумно растрачивали драгоценные секунды, пытаясь разглядеть самолет в облачной рванине над головой, – уже нет. Звук мотора стал другим, начал нарастать… Рядом загрохотал ручной пулемет, и почти сразу палубу и мостик накрыло дождем трассеров, ревущая тень скользнула над лодкой, а затем раздался еще более знакомый свист, заставивший Ярослава растянуться на палубе, вжаться, закрывая голову руками, словно бы это могло защитить от разящей стали. Бомбы легли с перелетом, ближайшая рванула воду саженях в десяти от борта, вторая еще дальше…

Обе зенитные установки молчали.

Поднимаясь наверх, фон Хартманн вообще не ожидал увидеть на мостике живых. Тем более главного механика «Имперца», деловито курочащую одну из установок.

– Дистанционка накрылась, ленте тоже варэме! Тащи «ублюдков»!

Ярослав и раньше замечал, что время иногда ведет себя странным образом – то растягиваясь, то ускоряясь. Вот и сейчас он вроде бы очень медленно спустился вниз, взял из стойки два «ублюдка» – улиточных магазина к зенитным автоматам – и начал подниматься наверх. По дороге он развлекался придумыванием эпитетов для конторы на букву «Ш», впарившей флоту свое поделие с уникальным двойным боепитанием в первоначально сыром виде, хотя армейцы уже года полтора как обнаружили, что при подъеме ствола зенитки свыше шестидесяти градусов ленту перекашивает.

Подниматься было неудобно, к тому же сверху на трап что-то капало. Фрегат-капитан сначала удивился, как на мостик успела попасть вода, и лишь затем понял, что в рубку стекает кровь. Пули шестилинейного авиапулемета при попадании в человеческое тело производят очень заметный эффект, overkill, как говорят «на том берегу».

Все же он сумел как-то вылезти наверх, держа в каждой руке по тяжеленному магазину, и даже вставил один из них в приемник зенитки, пока механик возилась со вторым. Самое удивительное, что вражеский самолет еще разворачивался, хотя казалось, прошло столько времени, что даже самый неопытный пилот уже давно проштурмовал бы «Пионера» еще раз, и не с борта, а продольно. Фон Хартманн даже не стал спускаться вниз еще раз – все равно больше магазина в момент захода не отстрелять, слишком быстро все происходит.

Наконец время словно бы очнулось и рвануло вперед, наверстывая упущенное. Рев мотора из далекого стал близким и оглушительным, механик, пригнувшись за прицелом, прокричала что-то совсем непристойно-матерное и зажала гашетки, высаживая магазины в одну очередь.

А потом вдруг наступила тишина. Только гильзы, перекатываясь от качки, тихо звенели под ногами.

* * *

Единственная ситуация, в которой у вашего борта слишком много топлива – пожар в баках.

Основы лётной безопасности, 101

Патент-лейтенант Газель Стиллман, воздушный патруль

– И если мы вылетели курсом два-семь-ноль, после чего совершили поворот на девяносто градусов вправо и держали курс семь минут, при скорости южного ветра оценочно пятнадцать узлов, то по завершении полёта взятым курсом, чтобы лечь на курс возврата, нужно э-э… – Газель озадаченно возила навигационный компьютер по разложенному на коленях от борта до борта пилотской кабины планшету. – Взять курс э-э… сто два?

– Нет, Стиллман-доно, – терпеливо вздохнула Айша Багдасарян. – Ошибка.

– А-а-а, чтоб тебя! – Газель шумно выдохнула. Вопреки ожиданиям, её лётной подготовки для настоящего океана действительно критически не хватало. Намеревавшись стать лучшей среди равных, младшая дочь лидера Конфедерации мучила бортстрелка в каждом вылете, но всё ещё испытывала чудовищные проблемы с таким обманчиво скучным и при этом жизненно важным пилотским навыком, как счисление координат над морской гладью – без единого привычного ориентира.

Необходимость считать в двух разных системах точно и, самое подлое, быстро добивала её окончательно. На круглую механическую линейку навигационного компьютера Газель смотрела как на опасное животное, готовое в любой момент вырвать кровоточащий шматок из её самооценки.

– Сколько до манёвра? – безнадёжно спросила она. – Я птичка-тупик. Я сдаюсь. Вернёмся – одолжишь справочник?

– Конечно! У меня даже рабочая тетрадь с типовыми задачами в багаже. – Айша машинально глянула через остекление кабины и подавилась остатком фразы.

– Белая, – невпопад сказала она.

– Да хоть зелёная, лишь бы я поняла. – Газель сложила планшет у борта пилотской кабины.

– Субмарина. Белая, – пояснила её бортстрелок в панике от своей первой боевой встречи с противником на море. – Под нами. Сделай что-нибудь, она же сейчас на погружение уйдёт!

Сквозь разрывы в облаках и впрямь просвечивал хорошо заметный на воде след и белое продолговатое тело в его навершии. Большая океанская подлодка внаглую чапала на самом малом через архипелаг в надводном положении, с каким-то барахлом на палубе, да ещё и в демаскирующей окраске.

– Шаг винта, обороты, радиатор, закрылки, – руки Газели зажили своей, намертво забитой в подкорку жизнью. Она, может, и слегка пренебрегала «скучными» частями военной подготовки, а если себе не льстить, то и вовсе их внаглую игнорировала, спихнув на бортстрелка, но всё, что касалось реального полёта и манёвра, забила в память столь же основательно, как и положенные благородной наследнице фехтование, магию или стрельбу.

Позади лязгала железом Айша – размыкала замки фонаря, переставляла в боевое положение остекление и пулемёт, крепила на место рукав гильзосборника и тяжеленную многорядную «консерву» магазина, а под конец шумно взвела «швейную машинку» рывком за рычаг.

– Бомбы взведены, пикируем! – «Казачок» покачнулся и заскользил вниз и вбок. Вопреки ожиданиям, лодка всё же маневрировала и выписывала пусть и слабую, но петлю – совсем не в ту сторону, куда по мнению Газели смотрел нос цели в момент начала манёвра.

– Тридцать сотен, – дублировала голосом высоту Айша. – Двадцать пять. Готовность! Пятнадцать… сброс!

– Мамочки! – От лодки хлестнула жиденькая полоска трассеров, и Газель, не задумываясь, вдавила спуск до упора. По бокам корпуса часто забухала пара шестилинейных тяжёлых пулемётов. Чуть дальше по крылу вспыхнули бледными фонтанами огня две пары винтовочного калибра. Газель не могла нашарить стрелка, тот бил откуда-то сбоку, а вовсе не с зенитной башенки, как ей поначалу казалось, но из рубки фонтаном летели цветные брызги рикошетов и совершенно неопознаваемые клочья.

– Выводи нас! Выводи! – привёл её в себя крик Айши.

Самолёт дрогнул и тяжеловесно, с перегрузкой, начал выход из пике. В момент, когда под самым брюхом промелькнули антенны и рубка, Газель заверещала от страха. Ей казалось, что самолёт идёт слишком низко. Но пенные барашки волн послушно мелькнули под капотом и провалились куда-то вниз.

– Накрытие! – За спиной прострочила «швейная машинка». – Вторая – промах!

– Идём на второй заход, разворачиваюсь! – Газель утащила самолёт чересчур далеко и растеряла слишком много скорости. Высоту «Казачок» набирал медленно, словно и не избавился только что от пары стофунтовок.

– Смесь! – запоздало вспомнила Айша. – Регулятор подачи в боевое!

Двигатель взревел подстреленным бегемотом, плюнул из пламегасителей фонтанами багрово-оранжевого дымного пламени и потянул самолёт вперёд и вверх.

В этот раз Газель начала стрелять заранее, и на воде поднялись хорошо заметные фонтанчики. Ближе к белой, лишённой хода туше, ещё ближе… словно в ролике о поморах, бьющих из «окопных мясорубок» прошлой войны стадо морских слонов на кочёвке.

Но имперский белый слон оказался куда более кусачим – зенитная башенка шевельнула стволами и взорвалась частыми вспышками пламени. Струи огня прошли сначала выше и левее, потом ниже, а потом расчёт всё же исправился. Новые отрывистые полосы ярко-зелёного трассирующего огня проносились буквально впритирку с корпусом самолёта.

Газель завизжала, прекратила огонь и завернула самолёт в лихом, винтом, скорее эффектном, чем эффективном, манёвре. Небо и море несколько раз поменялись местами. За плечами на октаву ниже завизжала Айша.

Панический визг завершился высверком узнаваемой, на шести опорных точках, защитной гексаграммы в пилотском зеркале, шумным ударом по фюзеляжу – вибрация передалась даже через пилотское сиденье – и куда более шумным ударом в кабине.

Струи трассеров «имперской металлорезки» оборвались столь же внезапно, как и возникли. Самолёт мчался всё дальше – за пределы дальности огня зенитной спарки.

– Айша? – Газель изрядно напрягала тишина в кабине. – Айша, ты как? Айша! Не молчи!

Только утащив самолёт прочь от подлодки, Газель смогла одолеть страх и проверить, что с её бортстрелком и самолётом. Айша обмякла на пулемёте, с раскиданными по сторонам руками. На фюзеляже за кабиной виднелись отметины близкого разрыва снаряда. Если бы не самоубийственный поступок с фамильными талантами щита, снаряд разорвался бы в пилотской кабине.

Газель ухватила бортстрелка за плечо и втянула неподатливое тело обратно. Сделать что-то большее она для неё вряд ли могла. На мёртвую Айша пока что не походила, но что бывает с людьми после такого удара – Газель не хотела даже гадать.

Лётчицу трясло. Она несколько раз вздохнула, чтобы успокоиться, и медленно и неуверенно всё же перевела самолёт обратно в крейсерский полёт на самой кромке облачности.

Оставалось только доложить о своём позоре.

– Газель – Чёрной базе. Газель – Чёрной базе, – голос вроде бы уже не дрожал. – Огневой контакт с противником. Капитан, я только что обстреляла белую субмарину!

– Газель, это Айвен. – Такэду вызов застал в лётном центре. – Уточни позицию! Уточни позицию!

– Моя позиция… – Газель запнулась. Только в этот момент она поняла, сколько же работы на самом деле спихивала на безответную Айшу. – Моя позиция чот-то эт-то…

Она торопливо схватилась за планшет. Первый же взгляд на кривые почеркушки безжалостно напомнил, что Газель так и не закончила работу с исчислением координат.

Готовая же всегда подсказать верный ответ напарница превратилась в бессознательное тело без малейшего шанса на скорое возвращение к нормальной жизни.

– Пять градусов тридцать минут северной широты, – Газель торопливо возила карандашом по слегка мятому листу, – и э… долгота… сто пятьдесят два градуса, тридцать минут к востоку. По-моему, так.

Операторы лётного центра засуетились у позиционного индикатора. Кривоватый лепесток курса воздушного патруля Стиллман украсился отметкой контакта с противником.

– Завершай патрулирование согласно плану, – решил Такэда. – Спрашивать о курсе цели в момент атаки, насколько я понимаю, бесполезно? Айша сумеет уточнить за тебя?

– Айша, – Газель запнулась. – она снаряд имперской дюймовой «металлорезки» в чкару щита приняла. Выбора не было, тот прямо в кабину шёл. Щит сложился в момент подрыва снаряда, и только поэтому она всё ещё в кабине, а не в океане. Её на двухстах узлах дёрнуло из ремней на станину пулемёта. Я даже не знаю, она просто сознание потеряла или голову разбила. Но вроде пока живая.

– Возвращайтесь согласно плану вылета, – повторил Такэда. – Будут другие полёты, будут и победы. Но для этого вы нужны мне на борту. Живыми.

Проверил, отключена ли связь, и с чистой совестью взорвался.

– Курицы тупые, золотом шитые, хобот слона царя морского им в задницу! – слова рвались из глубины капитанской души. – Боевая операция на горизонте, а вместо этого что, рожать капитанскую объяснительную по каждой безголовой дуре, которая покалечилась лишь потому, что не учила в школе физику? Да имел я такое еврейское счастье! Что с ними прикажешь делать? Вот что?

Операторы дежурной смены молча переглядывались между собой.

– Я не могу дать им то, что они сами не взяли, когда было время! – яростно произнёс Такэда. – Их «слишком поздно» случилось не сейчас. И даже не в момент прибытия на борт. Слишком поздно стало, когда они в это всё полезли, слишком безграмотные, чтобы вовремя заметить, насколько же мало знают о том, во что ввязались! Збых-сан, вот почему я не врач? У психиатров этот групповой бабский психоз наверняка бы стал поводом накатать шикарную монографию. В кожаном переплёте, с золотым обрезом, чтобы вот просто обязательную для кабинета любого мозгоправа страны!

– Айвен Иванович, у нас есть врач на борту, – напомнил Збых Кащенюк. – И очень многие из наших девочек её посещали. Ну, тогда. В мирной жизни. Джинни Хунта им всем делала всякое, ну, косметическое. Она хотя бы знает к ним подход. Возможно, если она сможет нормально с ними поговорить…

– Только уговорами врача-подтиролога в боевом походе и ликвидировать пробелы в лётной подготовке, – усмехнулся Такэда. – Но да, Збых-сан, на устную капитанскую благодарность вы уже наговорили. Теперь осталось лишь дождаться их двоих назад и попробовать.

– Им лететь осталось всего ничего, – удивился Збых Кащенюк. – Что с ними теперь может случиться, Айвен-сан?

– Вы правда хотите услышать список вариантов, которые первыми лезут мне в голову? – невесело пошутил Такэда.

Продолжать этот разговор квазиесаул уже просто не рискнул. Что-то ему подсказывало, что на этот раз вахта получится долгой. Куда дольше, чем ему бы хотелось.

Глава 11

Подводная лодка является идеальным носителем торпеды.

Карл Дениц

Подводник

– …Разбиты целевая колонка для бинокля, зенитный перископ и стойка радарного детектора. – Последние слова главмех выговорила, утрамбовав в рот сразу половину бутерброда, поэтому разобрать их получилось только у фрегат-капитана. – Антенна радиостанции тоже перебита, но на каких-то соплях пока держится. Перископ атаки, «хобот» дизелей и та секретная хрень в задней части рубки вроде целы. В легком корпусе куча дыр от пуль и осколков, но это вообще переживабельно. Как и последствия близкого разрыва, хотя там еще хрен знает, что аукнется. Да, командир, после совещания мне потребуется ваша помощь, в виде грубой мужской силы.

– Для чего?

– В дизельном отсеке сальник маслопровода подтекает. Надо закрутку подтянуть, но там коленца такие, – свободной от бутерброда рукой главмех изобразила нечто вроде бьющегося в падучей удава, – что двух рук явно не хватает. Нужна третья, причем длиной в ногу, и чтобы росла примерно из жопы. А я пока не орангутанг с пальмы, хотя с этой работой…

– Хорошо, я подойду, – поспешно сказал Ярослав, не дожидаясь, пока главмех начнет излагать собравшимся свое видение теории обратной эволюции. Хотя формальное образование у Сильвии ван Аллен отсутствовало, любовь к чтению в сочетании с книжицами Имперского просветительского благотворительного общества «Сила в правде и ньютонах» порой рождало химеры, оспаривать которые не бралась даже доктор Харуми.

А сейчас доктору было явно не до теорий.

– Два легких ранения и одно средней тяжести. У старшины Сайко сквозное пулевое в левое плечо, но рана чистая. Полагаю, она даже может частично выполнять свои обязанности, но я бы настоятельно рекомендовала на какое-то время обеспечить ей полный покой, для скорейшего восстановления.

– Покой нам только снится, – пробормотал фон Хартманн и уже громче добавил: – Насчет покоя не обещаю, а вот что могу… отражение воздушного налета личным оружием плюс ранение в бою по совокупности тянут на «Отважный крест».

– «За мужество в бою» по статусу подходит, – кивнула Герда Неринг. – Но… «крест» обычно вручается офицерскому составу.

– Значит, напишем два представления, на «крест» и на ялик-мичмана, – пожал плечами Ярослав. – Комис сар-сама, добавите вашу подпись, для весомости? Заодно и моральный дух экипажа хоть немного приподнимем.

– На моральный дух экипажа, – зло сверкнула очками Таня Сакамото, – очень негативно повлияло ваше решение о срочном погружении. То, как вы оставили на мостике тела их боевых подруг… Что не так, мичман ван Аллен?

– Нишего-ничего, – замахала на этот раз обеими руками главмех, – я прошто булошкой подавилась.

– Знаете, комиссар-сама, – задумчиво произнес фон Хартманн. – Вы действительно талантливый человек. Как только я подумаю, что вы не безнадежны, сразу же снова начинаете нести бред. Что, по-вашему, надо было делать с убитыми? Затащить внутрь подводной лодки? Устроить официальную церемонию погребения в море, с прощальными речами, салютом и так далее? Не уверен, что мы бы уложились до прилета нормальной противолодочной группы, но шанс был, да.

– Вы могли… нет, должны были запросить воздушное прикрытие. Наш груз…

– Послушайте, комиссар-сама, – устало вздохнул фрегат-капитан, – я понимаю, что у вас проблемы с логикой, но начните пользоваться хотя бы арифметикой. Ближайший клочок суши, с которого хотя бы очень теоретически могут взлететь «кайсары», от нас примерно в двух часах лёта. Практически в трех, потому что, как ни понукай летунов, они будут всю дорогу играть с обедненной смесью, чтобы не остаться над целью с запасом топлива на две минуты боя. Нас же атаковал палубный одномоторник, это даже на пределе поискового радиуса полтора часа. Практически меньше, потому что новые конфедератские «плешивые шакалы» тащат два лишних пулемета, и смесь там регулирует автомат, а не пилот ручками.

– Это был не «шакал», – неожиданно вмешалась в разговор молчаливо вжимавшаяся в угол Анна-Мария. – Одномоторник, но двухместный, на выходе нас еще хвостовой стрелок обстрелял.

Фон Хартманн и сам запоздало сообразил, что штурмовавший «Имперец» самолет отличался от стандартного палубного истребителя конфедератов. Правда, суть проблемы от этого ничуть не менялась – поплавков на нем не было, следовательно, где-то поблизости болтался и корытоноситель, как прозвали подобные корабли за характерные носовые обводы первого имперского авианосца специальной постройки. Либо в очередном «комарином укусе», как презрительно именовала пропаганда рейды конфедератских авианосцев в стиле «ударил и удрал», либо – что куда более вероятно – в составе полноценной десантной армады. А это, в свою очередь, значило, что время существования имперского форпоста на Маракеи можно начинать считать в часах. И вряд ли полученная цифра окажется трехзначной.

Ярослав знал, что средний командир Глубинного флота в подобной ситуации с чистой совестью повернул бы назад. И также ясно он знал, что прежний Хан Глубины наверняка бы продолжил поход. Прямиком в зубы морскому черту, это было в его стиле. А сейчас…

Если повернуть, за ночь они успеют уйти за пределы поискового радиуса «корыта». К тому же конфедераты наверняка будут заняты «работой» по атоллу и поиском возможных имперских соединений на подходе. Но…

Он обвел взглядом стиснувшихся за узким столиком «кают-компании» офицеров «Имперца» и неожиданно для себя осознал, что вариантов нет.

– Заканчиваем совещание. Лейтенант Неринг, курс прежний. Через пять минут всплытие на перископную глубину, дальше идем на дизелях под «хоботом», подзаряжаем аккумуляторы. Навигатору проверить расчеты, к атоллу мы должны подойти после захода солнца.

* * *

В «поддоне» дизельного отсека было жарко. Даже сняв китель, фон Хартманн чувствовал, как потеет – и что скоро эти капли пота обернутся целыми ручьями. Впрочем, на фоне двух ревущих прямо над головой монстров жара выглядела мелким досадным неудобством.

– Где этот хренов маслопровод?!

– Там. – Ответ главмеха Ярослав скорее угадал, чем услышал. Судя по указующему направлению гаечного ключа, «там» означало паутину труб и кабелей вдоль правого борта.

– Надо лечь и просунуть руку как можно ближе к обшивке, – проартикулировала ван Аллен, кивая на брошенный прямо в лужу мазута кусок изгвазданного брезента. – Я отогну один трубопровод, чтобы прошло запястье. И потом надо будет держать фиксатор, пока я со своей стороны затяну болты.

– Понял.

Ярослав даже удивился, когда просунуть руку получилось уже с первой попытки. Но почти сразу же забыл об этом, потому что следующая фраза главного механика «Имперца» удивила его куда больше:

– Командир, а вы, случаем, не педик?!

– Что?!

Фон Хартманн даже попытался приподняться – насколько позволяла зажатая рука и еще одна труба, побольше, проходившая как раз в паре сантиметров над головой. Разглядеть он, правда, все равно почти ничего не смог. С другой стороны, ощущения, когда женские руки начинают умело и уверенно расстегивать на тебе ремень, очень трудно спутать с чем-то еще.

– Нападение на старшего по званию с целью изнасилования, – весело прокомментировала свои действия главмех. – Заранее спланированное и… ого, похоже, обойдёмся без домкрата!

– Заранее?

– Ну вы же наверняка читали мое дело, – фыркнула ван Аллен. – И знали, что имеете дело с закоренелой уголовницей.

Здесь она была не права. Нанесение побоев мужу и обнаруженному в его постели любовнику, пусть и совершенное тяжелым тупым предметом, по мнению Ярослава, на уголовное преступление не тянуло. Даже с учетом, что второй пострадавший оказался офицером флота и в результате полученных травм загремел в госпиталь с хорошей перспективой быть в итоге комиссованным по инвалидности. Конечно, имперская Фемида имела по этому поводу свое мнение.

– Мне уже давно хотелось вас… зажать… в тиски. А после сегодняшнего боя поняла, что тянуть смысла нет. Ведь в любой момент сейчас можем утопнуть, верно, кэп? И не дергайтесь вы так, расшибетесь только зазря! А звать на помощь бесполезно. Я сказала девчушкам, что мы собираемся либо устранить поломку, либо геройски погибнуть во славу Империи, вытолкала их взашей и задраила люк.

– Вот уж чего не собирался, мичман-са… Сильвия.

Звать кого-то на помощь фон Хартманн действительно даже не думал. Вот высвободить зажатую трубопроводом руку он попытался, но без особого успеха, ловушку главмех подготовила на совесть. Впрочем, и зажатая рука, и жара, и рычание дизелей прямо над головой очень скоро перестали значить хоть что-то для двух молодых, здоровых и очень истосковавшихся по сексу людей.

– Спасибо… командир.

Рев вроде бы стал чуть тише… а может, уши притерпелись и начали отсеивать фоновые звуки, но говорить уже получалось. Громко, но хоть не в ор, как раньше.

– В тот раз обидно вышло… Ты не подумай, я не из тех, кто на передок слаб, просто до этого дела охоча. А тут весь рейс блюла, понимаешь, честь и достоинство мужней жены, захожу, а эти двое в моей кровати кувыркаются. И главное, сука такая, когда его уводили, орал, мол, он и меня-то выбрал, потому что на мужика показалась похожа.

– Чушь какая! – как можно более убедительно произнес Ярослав, в последний миг проглотив едва не сорвавшийся с языка похабный анекдот, и свободой рукой прижал к себе женщину, насколько позволяла труба перед лицом. – Как у него только язык повернулся.

По правде говоря, он и сам до последнего часа почти не рассматривал главмеха как… объект приложения похоти. На фоне лейтенанта Неринг, доктора Харуми… и еще примерно половины экипажа, существо в рабочем комбезе типа балахон с макияжем из небрежно размазанных потеков сажи выглядело… не очень возбуждающе.

– Ну сисек-то у меня и вправду нет. Знаешь, как раньше шутила: мол, грудь первого размера, зато есть ключ на четыре, хочешь, по башке врежу?

– Размер груди – это не самое главное в женщине…

– То-то ты иной раз на Герду косишься поверх чая так, что глаза чуть в чашку не выпадают, – рассмеялась ван Аллен. – Завалил бы уже лейтенантшу, наконец, герой Глубинного флота! Она ж тоже по тебе сохнет, считай, с отплытия, а уж после того вашего заплыва…

– Серьезно?!

– А то! Ты не подумай, я ж не ревнивица какая… ну, в смысле, понять могу. Даже мой законный… привел бы бабу – ну, поорала бы, за волосы потаскала, все как положено. А ты вообще один мужик на весь экипаж, впору талончики выписывать, очередь за месяц занимать.

– Меня этот экипаж и так сутки напролет сношает прямо в клетки мозга, – мрачно сообщил Ярослав. – Тут самому бы до койки доползти да завалиться, не раздеваясь. Даже сейчас лежу и удивляюсь, что сирена не воет. Целых десять минут без присмотра, и лодку до сих пор не утопили.

– Значит, и за двадцать не утопят, – решила Сильвия. – Не знаю, как там насчет мозга, но вот одна часть бравого капитана совершенно не против на второй заход пойти. Первого раза было явно мало… как и мне.

– Я… руку только помоги вытащить.

– Сейчас, – главмех приподнялась. – А-а, зараза… ну надо же… ключ под настил завалился!

Фон Хартманн живо представил, как будет остаток похода командовать подводной лодкой, лежа под дизельным отсеком – и ему стало по-настоящему страшно.

* * *

Аидише глюк махт флюгцойгфарерин цурюк.

Непереводимая поговорка морской авиации Конфедерации

Газель Стиллман, одинокий скиталец

– Газель – Чёрной базе. Газель – Чёрной базе! – Одинокий самолёт двигался в плавном вираже на кромке облаков. – Наблюдаю противника!

На морской глади ковылял с разбитой трубой и следами недавнего пожара в надстройках слегка перекошенный на один бок имперский боевой корабль.

– Газель, это Айвен. – Голос капитана звучал предельно спокойно. – Уточните положение и курс цели.

– Курс. – Газель запнулась. – Ноль-три-ноль. Скорость порядка десяти узлов. Лёгкий крейсер Империи. Повреждён. Сопровождения нет.

Зал лётного центра пришёл в торопливое движение. Каждое слово громкой связи раскатывалось по всему отсеку, и операторы позиционных индикаторов уже замерли над своими рабочими местами с восковыми маркерами в руках.

– Координаты: шесть градусов северной широты, сто сорок девять градусов тридцать минут восточной долготы, – радостно, как отличница на экзамене, выпалила Газель. На этот раз она положила самолёт в широкий вираж и села за вычисления заранее, прежде чем выйти на связь. К своему удивлению, справилась она куда быстрее, чем в прошлый раз.

– Капитан, по флоту сегодня поступала шифрограмма о боевом столкновении армейцев на дальних подступах к Маракеи с неустановленным лёгким крейсером, – доложил Такэде Збых Кащенюк. – После короткой перестрелки разбил им носы и ушёл с пожаром на борту, пользуясь выигрышем в скорости.

– Видимо, не так уж и далеко ушёл. Поднимайте самолёты. Первую четвёрку истребителей на указанные координаты немедленно, вторую с лёгким бомбовым подвесом – сопровождать пикировщики. Третью с тысячефунтовками, – довольно приказал Такэда и продолжил, уже под торопливую скороговорку на полдюжины голосов и металлический голос системы оповещения за переборками: – Чёрная база – Газели. Доложите статус!

– Айша без сознания, но стабильна. У меня достаточно топлива, чтобы сопровождать цель, и ещё осталась как минимум половина боекомплекта в пулемётах, – зачастила Газель, пока Такэда не предпочёл вернуть её обратно. – Я могу дождаться прибытия дежурного звена и принять участие в атаке. Хотя бы задавим им зенитки. Сейчас я… Ой, мамочки!

Длинная полоса трассеров хлестнула впритирку с кабиной. Имперец бил с воздуха, откуда-то сбоку и сзади, на стремительном пролёте, и уйти от первой атаки Газели помог истерический вираж с пике.

Будь стрелок хоть немного повыдержанней, он бы разнёс ей фонарь, а так несколько пуль только хлестнули по крыльям и корпусу. Газель дёрнула самолёт вбок, и рядом потекла вторая очередь.

Эта показалась неимоверно длинной, второй имперский пилот нервничал ещё больше первого, но и его лёгкий морской гидроплан «Шперхольц-ядзю», с характерными наплывами складных поплавков-балансиров в крыльях и центральным неубираемым каноэ под корпусом, всё же оборвал пальбу и пронёсся мимо самолёта Газели.

Теперь ведомый противника на полутора тысячах футов по курсу выглядел уязвимой целью, и Газель Стиллман хотела воспользоваться его слабостью.

«Казачок» рванулся вперёд. Лёгкие истребители-бомбардировщики Конфедерации отыгрывали верных двадцать узлов даже у идеально вылизанной инженерами «В-Д Эйр Кантай» трофейной морской фанеры. Два облезлых гидроплана выглядели какими угодно, только не идеальными.

– Боитесь?

Имперцы в прицеле строй нарушили почти моментально. Один рванулся куда-то влево, другой – вправо, и Газель, увидев одинокую жертву, хищно бросила самолёт за ней. Имперец вильнул сначала в одну сторону, потом в другую, но расстояние между самолётами неумолимо сокращалось. Ещё футов триста – и можно стрелять.

Девушку колотил азарт. В её прицеле впервые оказался настоящий равный противник. Не парусиновый конус на буксире старенького тряпичного биплана. Не подруги в прицеле фотокинопулемёта над Семью озёрами. Не инструктор на квалификационных экзаменах. Нет, только настоящий живой враг, готовый её убить. Газель намеревалась сделать то же самое первой.

Она даже не поняла, как её обстреляли.

Дождь трассеров снова посыпался откуда-то сзади и сбоку, на этот раз снизу. Газель так и не смогла выстрелить. Самолёт застыл на какое-то неимоверно долгое мгновение под частыми ударами винтовочных пуль в крылья и фюзеляж, после чего всё же тяжеловесно провалился в пике с набором скорости.

Газель совершенно позорно заорала в голос, но тут у имперца наконец-то заклинило перегретые бесконечно долгим огнём пулемёты, и она потащила израненный самолёт вниз и вперёд, пока второй, действительно неопытный и неповоротливый имперский пилот не повторил заход старшего товарища.

Прийти в себя девушка смогла очень не сразу. В глаза противно било ярким тропическим солнцем. Компас показывал какую-то ерунду. Фонарь кабины посвистывал явно лишними отверстиями. Повезло, что играть в догонялки имперцы не стали – предпочли сопровождение недобитого крейсера.

Да они и не могли. Если верить тому, что рассказывала подругам Верзохина-Джурай, когда ненадолго доставала человека из-под маски капризной принцессы, ну и ещё куда более достоверному контрабандному отчёту из отдела технического шпионажа «В-Д», без регулярной проклейки с выдержкой термического режима имперские «фанерные чудища» от попытки гнаться за «Казачком» в таком вираже попросту развалились бы на пикировании.

– Ну и ладно, – выдохнула Газель и обернулась к всё ещё бессознательной, но без единой новой царапины и всё ещё ровно дышащей бортстрелку. – Отдадим девочкам первый настоящий трофей, да, Айша?

Её вопрос, разумеется, остался без ответа. Что хуже, молчала и рация.

– Папа меня убьёт, – пожаловалась вслух Газель Стиллман, вытащила навигационный планшет, разложила его на коленях, задумчиво ткнула мизинцем в лётной перчатке в пулевую дырку с лохматыми краями в подложке и взялась за обрыдший уже диск лётного компьютера.

Часом позже Газели хотелось орать в голос. Она летела над морем. Без ориентиров. Без связи. И без малейшего понимания где!

Несколько попыток сменить курс результатов не дали. С такой высоты Газель надеялась увидеть походный строй на десятках миль дальности. Но маршрут на планшете с момента бегства от имперских гидропланов окончательно превратился в бессмыслицу. Газель совершенно точно потерялась и совершенно не понимала, ни где, ни когда это произошло.

Четыре армейских эсминца Конфедерации на горизонте она восприняла как спасение. Девушка торопливо рванула из креплений сигнальный пакет, написала короткую записку, на втором пролёте вокруг строя раскрыла воздушные тормоза и прошла на малой высоте над палубой флагманского эсминца.

Пакет, трепеща яркой алой лентой парашюта, шлёпнулся на полубаке. Теперь оставалось лишь ждать ответа и надеяться, что вечное противостояние армии и флота не примет в этот раз форму совсем уж позорного требования садиться на воду с потерей самолёта.

Пан Тадеуш Моргенштерн-Гораздовский, полная антитеза представлениям о подлинной кавалерийской аристократии Конфедерации – худощавый, тщательно выбритый, с одухотворённым лицом симфонического музыканта, длинными, в хвост, волосами цвета воронова крыла и с неизбежными для капитанов армейских эсминцев лёгкими мешками под глазами, – ещё с прибытия эскадрона морской кавалерии на архипелаг полностью расстался с любыми иллюзиями о войне. Привычный ему по мирному времени армейский бардак с первыми же выстрелами превратился во что-то совсем уж непотребное. Каждый новый день лишь укреплял его в таком мнении.

– Патент-лейтенант Газель Стиллман, – произнёс он полным театральной скорби голосом, когда вестовой доставил ему пакет с запиской. – Потеряла курс. Просит указать направление к авианесущим судам флота. Новый стиллмановский курс, н-да.

По мостику раскатились короткие смешки. Армейские роды сейма традиционно находились в оппозиции демократическому большинству.

– Пан Наркевич, – Моргенштерн-Гораздовский указал старпому холёным ногтём мизинца засечку на штурманской карте, – распорядитесь, чтобы ей передали моргалкой вектор на ближайшее вспомогательное корыто.

На сигнальной площадке заклацал шторками яркий сигнальный прожектор. Самолёт всё так же кружил вокруг эсминца и растерянно покачивал крыльями.

– Похоже, в семьях демократов не умеют читать? – позволил себе шутку рулевой. По мостику раскатились уже совсем неприкрытые смешки.

– Лучше дочь на флоте, чем отец-демократ, – родил армейскую мудрость пан Моргенштерн-Гораздовский и продолжил, уже куда серьёзнее: – Но всё же надо её как-то выручать. На флоте только одна Стиллман, и у неё только один папа. А под трибунал за неоказание угодим мы все.

– Может, пальцем ей показать? – снова предложил рулевой.

– Не увидит, – печально вздохнул Моргенштерн-Гораздовский.

– Ну, стрелку на палубе нарисовать? – поспешил объясниться рулевой. – Взять белой краски…

– Можно ещё дописать – «нах… – это вон туда», – в тон ему передразнил старпом Наркевич.

– Может, сразу тогда десятифутовый и рисовать?

Мостик грохнул раскатистым смехом.

– Это уже Дивов какой-то, – грустно помянул трижды разжалованного до поручика легендарного полководца морской кавалерии сейма пан Моргенштерн-Гораздовский. – А у нас взысканий за низкий политический и моральный облик экипажа и так уже целых три штуки висят.

Мостик почтительно замер. Характерную задумчивость командира эскадрона четырёх однотипных эсминцев в момент принятия им решения они уже давно знали и теперь лишь ожидали, когда тишину сменит очередное судьбоносное высказывание.

– Эскадрону – перестроение в линию, – приказал наконец Моргенштерн-Гораздовский. – Курс ноль-два-пять. На мачте поднять флагами «следуй за мной». Продублировать гудком и сигнальными ракетами. Ну, если и теперь не поймёт, – театральным шёпотом на весь мостик добавил он, пока эскадрон плавно менял курс, – счёт за горючку отправим лично Стиллману.

Поняла.

Истребитель качнул напоследок крыльями и ушел с набором высоты и скорости в более или менее указанном направлении.

С известным курсом полёт до знакомой плоской коробки в окружении коптящих трубами «подснежников» эскорта занял у Газели минут пятнадцать. Не такая уж и большая оказалась навигационная ошибка, но и её вполне хватило, чтобы не заметить суда даже с высоты. Газель с обидой поняла, что в своём поисковом манёвре обогнула цель на минимальном расстоянии как минимум два раза.

Она торопливо оттанцевала крыльями один из немногих известных ей наизусть тревожных сигналов и повела самолёт на посадку.

Исполнение чек-листа окончательно уверило Газель, что она пережила свой первый бой и вернулась. Даже касание палубы оказалось мягким, без привычного удара в колёса – то ли после всего пережитого у девушки открылось второе дыхание, то ли просто сказалась наконец постоянная лётная практика с патрульными вылетами. Самолёт мягко скрипнул резиной, зацепил крюком трос и послушно замер.

– Наконец-то дома! – Газель стащила пилотский шлем, поднялась в полный рост над креслом и застыла в панике.

Вокруг лежала вроде бы и знакомая палуба авианесущего судна, только вот судно это оказалось чем угодно, только не привычным ей ВАС-61 «Кайзер-бэй».

Глава 12

Превосходство вражеских сил подавляющее. Мы молимся о том, чтобы боги ниспослали нам стойкость и удачу, и клянемся сражаться до последнего человека.

Переданная открытым текстом последняя радиограмма японского гарнизона острова Тулаги

Подводник

Когда-то давным-давно, в позапрошлой жизни фон Хартманну пришлось облачаться в «парадную форму номер три», обязательную для участия в церемониях Янтарного трона. И если мундир был просто неудобен, натирая золотым шитьем все что можно и нельзя, то прилагавшаяся к нему шпага, как ни придерживай, то и дело норовила всунуться между ногами, сбить со столика уникальную вазу и вообще жила своей собственной, особенной и подлой жизнью. Для подводников, массово пренебрегавших даже уставным кортиком, пройти по дворцовым коридорам порой становилось более сложной задачей, чем проникнуть в охраняемую гавань вражеского флота.

Поэтому сейчас Ярослав мог лишь удивляться, глядя, как полковник Войцех Миядзаки пробирается по траншее, даже не придерживая свою карабелу, но при этом не спотыкаясь и ничего не задевая, даром что прихрамывал на правую ногу. В отличие от шедшей за фрегат-капитаном Татьяны Сакамото, уже обстучавшей своими ножнами кучу бревен и обломков коралла.

– Уже почти пришли, – не оборачиваясь, бросил полковник, – за тем холмом будет вход в блиндаж.

На более приличном куске суши выпуклость в три-четыре метра тянула бы максимум на пригорок. Однако на Маракеи она считалась вполне приличным возвышением, способным прикрыть от обзора с моря, поэтому за холмом траншея заканчивалась. Более того, у входа в блиндаж даже имелся столбик с керосиновым фонарем, желтого пятна которого хватало, чтобы осветить значок аквилы с наполовину отбитым правым крылом, черную нору… и бамбуковую пику по другую сторону от неё. А вот черты лица у насаженной на пику головы – уже нет. Поначалу Ярослав решил, что на пику насадили уже обгорелую головешку, но, подойдя ближе, разглядел, что летный шлём и очки вполне целые, а чернота – просто потёки засохшей крови.

– Развлекаетесь?

– А, это… – полковник скривился. – У нас на восточной оконечности полурота местных сил самообороны сидит. Ну этих… черномазых, остроухих и Паучихе поклоняются, чтоб их всех в дупу! Третьего дня зенитчики бомбер зажгли, так этот идиот как раз над ними выпрыгнул. После серии бомб с белым фосфором, да-с. Плохая идея.

– Богато живут на том конце лужи, – констатировал фон Хартманн. – У нас эта дрянь числится как спецбоеприпас зенитного подавления, применять по целям не ниже тяжелого крейсера.

– Я бы эту дрянь изобретателю в жопу засунул и пендаля добавил! – рубанул воздух ладонью Миядзаки. – Напридумывали тоже… В общем, пока я добежал, там от летуна осталось… ну только пристрелить, чтобы дальше не мучился. И то вон… башку они мне преподнесли, типа в знак почтения, а остальное… лучше и не знать, крепче спать будешь. Ладно, айда в берлогу!

Судя по спазматическим звукам за спиной Ярослава, комиссар Сакамото слышала достаточно мрачных легенд о дикарях с архипелага, чтобы живо вообразить хотя бы часть «остального». Аппетит у фрегат-капитана тоже слегка испортился… Впрочем, их и не на званый ужин приглашали.

Внутри «берлоги» света было немногим больше, чем снаружи. Лампа из сплюснутой гильзы освещала стол с расстеленной на нем картой острова и часть храпящего на топчане тела. В зыбкий световой круг попадали голая мозолистая пятка и шинель, перетянутая чем-то вроде грязного полотенца. Еще меньше света давала красная точка на стене – то ли лампадка перед иконой или портретом императора, то ли просто благовонная палочка, безуспешно пытавшаяся перебить запах сырых портянок.

– Франсуа Прокопыч, вставай! – полковник принялся трясти лежавшего за плечо, из-за чего храп изменил тональность, но не прекратился. – Де ла Тур, твою ж вперехлест! Гости у нас! Твоя коллега, между прочим!

– А! – Спавший комиссар резко сел и, подслеповато щурясь, уставился на замершую в проеме Татьяну. Разглядывал он её секунд пять, затем выдохнул, вместе с изрядным ароматом перегара: – Пить надо меньше, блджт! – вновь рухнул на топчан, развернулся носом к стене блиндажа и почти сразу вновь начал храпеть.

– Умаялся, значит! – резюмировал Войцех, выставляя на стол три чарки. – Што ж, нам больше достанется. Между прочим, – полковник изобразил галантный реверанс в сторону Сакамото, – для прекрасных дам у нас и кокосовый ликёр имеется.

– Здесь я, – Татьяна попыталась гордо выпрямиться, но съехавшая на нос из-за низкого потолка фуражка заметно смазала пафосность речи, – нахожусь как политкомиссар!

– Понял, пани комиссар, что ж тут не понять, – ухмыльнулся Миядзаки, убирая тонкую бутылку с белой этикеткой обратно под стол и доставая взамен куда более объемную емкость «Имперской дубовки». Или из-под «дубовки», потому что даже в тусклом свете гильзы жидкость внутри выглядела куда мутнее, чем привык Ярослав.

– Будем, панове! За нас с вами и хрен с ними!

Чем бы ни была жидкость в бутылке, градусность её явно превышала обычные для «дубовки» тридцать шесть. Комиссар Сакамото закашлялась, едва глотнув. Даже фон Хартманн на пару секунд лишился возможности дышать, когда жгучая, чуть вязкая жидкость прокатилась вниз по пищеводу. Один лишь полковник залпом опрокинул свою чарку и поставил её на стол уже пустой.

– Добрый бимбер! Хошь пей, хошь бронеходы жги, на все сгодится. Спервоначалу малость крепковат, привыкнуть треба… Вы бананами закусывайте, вон у стены вязанка…

– Я, – отдышалась наконец Татьяна, – привыкла, что первый тост провозглашают за императора.

– То в тылу, – Войцех невозмутимо плеснул себе в чарку следующую порцию, – а здесь, на Маракеи, мы последние месяцы пьем за плохую погоду. Низкие облака – значит, не будет сегодня налета. Ихние бомберы тут самые частые визитеры, куда реже приятные гости с подарками, вроде вас. А за его величество можно и второй… Император защищает! – неожиданно рявкнул он так, что задрожали стены блиндажа, и тут же парой глотков опустошил чарку.

– С подарками у нас, жаль, не очень получилось… – Ярослав не стал уточнять, что крепежи палубного груза приказал срезать сам, все равно их наверняка бы своротило напором воды при уходе на полном подводном.

– Ты про снаряды? – догадался полковник. – Не бери в голову. Два боекомплекта у нас в энзэ лежат, тут их бы успеть выпулить к такой-то матери. К зениткам разве что подрасстреляли, но и там чутка пальнуть хватит, а накрывать уж их-то будут в первую очередь, к цыганке не ходи. Да и стволы уже в хлам, лупим в белый свет как в ломаный грош. Вот за жратву спасибо, хоть накормим ребят от пуза напоследок. А то уже четвертый день на урезанных пайках сидели. Вчера вот попугая зажарили, так он, падла, с гуся размером, а мяса там… То ли дело у нас, в Новой Ченстохове… – Миядзаки, облокотившись на стол, мечтательно уставился куда-то в темноту. – Как возьмешь под сочельник гуся у пани Маришки, так потом два, а то и все три дня его, родимого, и кушаешь под рисовую, с чувством да расстановкой. Ну, вздрогнули, панове! На погибель сукиным сынам!

– Мы на Рождество торт с клубникой делали, – неожиданно сказала Татьяна. – А еще я однажды в школьном спектакле Снегурочку должна была играть, и мне тетя платье сшила, голубое с серебряным…

– О-о! – Войцех картинно подкрутил несуществующий ус. – Уверен, в нашем собрании пани комиссар единогласно избрали бы королевой бала и танцевали бы всю ночь напролет. Крылатые гусары, с неба в бой… Не в обиду будет сказано, пан капитан, но по части успеха у барышень флотские нам были не ровня.

– Ничего, – хмыкнул фон Хартманн, – мы, глубинники, не из обидчивых.

– То добре… давай еще по одной… за боевое содружество, во! Ваших мы не задевали, сам пан гетман как-то сказал: мы – в небо, они – под воду, нам делить нечего. А вот зазнайки с больших горшков… Помню, за год перед войной был случай… Надпоручник Иванов… ну да, Лёшка… зашёл в ресторан, где флотский лейтенант сидел с невестой, ну и слово за слово… Как-то так вышло, уходить она собралась уже с ним. Летеха, понятное дело, полез в драку, болезный, получил с разворота… до дуэли дошло.

– Дуэли? – удивленно переспросила Сакамото. – Как романтично звучит. Но… они же вроде были запрещены.

– То понятно, что запрещены, пани комиссар! Но коль задета честь жолнежа и кровь кипит… Лешка еще, дурак, решил в благородство сыграть, прострелил дурню ягодицу вместо башки… Ладно, у того тоже рука дрогнула, влепил в плечо вместо лба, куда целил. Кое-как замяли… Он потом еще два месяца в госпитале валялся, девица к нему бегала с гостинцами. Свадьбу сыграли аккурат за месяц, а вот про дитёнка он уже не успел узнать. Нас тогда бросили захватывать нефтезавод на Большом Кончаре, кто-то в штабе намудрил со временем… В общем, первая волна прибыла раньше группы подавления ПВО. Сожгли почти всех, а кто успел выброситься – расстреляли в воздухе.

– Это там тебя…

– Ногу? Не, то уже другое. Третья битва за острова Святого Сапека, слышали, панове? Буксировщика свалили еще на подлете, пилот кое-как планер до земли дотянул, но садиться пришлось на рощу. Побились сильно… Так со сломанной ногой батальоном и командовал. Понятное дело, из десанта потом списали по здоровью – и сюда… Вроде как на курорт, до конца войны досиживать.

Последняя фраза заставила фон Хартманна вспомнить путь от лагуны, с черным скелетом многомоторной летающей лодки, и дальше, по изрытому воронками пляжу, мимо руин, где что-то еще догорало, потрескивая, иссечённые осколками пни бывшей кокосовой рощи…

– Да уж, курорт знатный.

– А то, – Миядзаки деловито разлил по чаркам новую порцию самогона, – до войны здесь даже резиденцию вице-губернатора начали строить, чтобы, значица, жаркий сезон пересиживать. В два этажа, с фонтаном, винным погребом… Там у нас госпиталь разместился, сорок пять коек влезло. Даже поле для гольфа было. В смысле, оно и сейчас есть, только лунок новых в нём теперь до хрена. Ну и остальное тоже. Эх… был же план: приволочь сюда старый броненосец, воткнуть в лагуне да залить палубы бетоном сажени на две. От тогда бы они у нас поплясали. Ну а так… Дальники передали, парни «с того берега» сюда линкор тащат. Понятно, что старье какое, но все равно против наших ажно четырех девять с четвертью дюйма в капонирах его калибра за глаза хватит. А как только их заткнут и протралят фарватер до прохода в рифе… А курорт и впрямь тут был хорош, панове. Ну, сдвинули!

В этот раз у Ярослава получилось допить чарку, почти не отрываясь. Миядзаки оказался прав, самогон требовал привыкания. Зато как привыкнешь… Фрегат-капитан поставил опустевшую посудину на стол, затем отодвинул, вглядываясь в черточки на карте.

– Войцех, ты в этих каракулях разбираешься? Где тут сектор обстрела вашей батареи обозначен?

* * *

Полковник тогда скомандовал в штыки, и двадцать первый драгунский пошёл… Ну, далеко они не ушли. Как сейчас помню: гладь залива алая от крови, и под самой поверхностью воды – тела, кругом тела, свисают в пучину с опущенными руками. И лишь мокроступы на сапогах над водой торчат…

Диланду Альбато цу Вайсс фон Широ, пасквиль «Водноопера»

Даллен Илайя МакХэмилл, гостеприимный хозяин

– А я и не знал, что на борту есть столько розовой краски. – Даллен МакХэмилл задумчиво разглядывал чудо из чудес – совершенно розовый «Казачок» с тигровыми полосами, от закатного розового до почти коричневого на кожухе мотора, пушистой кошачьей трёхцветкой рваными косыми полосами с добавлением кремового под остеклением кабины и леопардовых пятен к хвосту.

Белый трафарет ВАС-61 и номер самолёта на хвосте остались на месте, но под ними восседала на глобусе завсегдатай флотских учебных комиксов пучеглазая сова Орли в лихо заломленной казачьей шапке и в недоумении разглядывала завязанный в крендель навигационный компьютер.

По капоту двигателя каллиграфическим белым тянулось новое собственное имя самолёта – «».

Ещё пару технических лючков вместо штатных трафаретов помечали имена «Pink witches» и «Розовые штучки».

Чтобы ни у кого не осталось никаких уже сомнений, чуть ниже фонаря врисовали огромный, чуть больше натуральной величины, и совершенно хулиганский шарж на Газель Стиллман – растянувшуюся в полный рост вдоль палубной швабры с растрёпанной конопляной головой вместо традиционной ведьмовской метлы.

Из одежды на изображении младшей дочери ответственного администратора Конфедерации Исаака Стиллмана наличествовали только вырвиглазно-алые черевички, портупея с узнаваемой «ручкой от швабры» в утрированно огромной деревянной кобуре и готовая к прыжку роскошная мангровая кошка с хищно прижатыми к голове ушами. Единственная, кто удерживал всю эту маргинальную живопись на грани приличия… своей мохнатой задницей с пушистым шаром куцего хвоста.

– Всю ночь краску бодяжили, шифу. – Палубный сотник ухитрился произнести это с каменно-непроницаемой физиономией. Но глаза всё равно моментально выдавали подлинные эмоции под маской приличий. Обычно бесстрастный азиат совершенно не собирался упускать свой шанс на уважаемую хулиганскую традицию флота. Даллен МакХэмилл впервые за тридцать один год своей жизни искренне пожалел, что рядом не случилось ни одного журналиста.

– Позови секретчиков, – приказал он. – Пусть отснимут. И с экипажем потом тоже, хотя бы несколько кадров. А если наши дубы в отделе пропаганды и этот шанс прозевают, сольём пару негативов в «Москву сбоку».

– Сделаем, – подтвердил сотник. МакХэмилл заметил следы белой краски на его руке и титаническим усилием воли сдержался от неподобающей ухмылки. Всё брюхо заплутавшего над морем самолёта щедро пятнали белые отпечатки ладоней палубной сотни вкупе с корявыми пожеланиями от руки. Стоит отдать команде должное, без единого слова нецензурщины.

– Что с ремонтом? – максимально бесстрастно спросил МакХэмилл. – Я так полагаю, раз у вас хватило времени на развлечения, самолёт полностью лётнопригоден?

– Если бы не бортстрелок с её фокусами, снесло бы кабину, – подтвердил сотник. – А так разве что фюзеляж чутка надсекло. Ну и себя Газель между пулями гениально протащила. Рация в труху, аккумуляторы под замену, часть приборов на выброс – и хоть бы одна царапина.

– Неплохо! – Даллен совершенно неуставным образом присвистнул от восторга.

– Ну, это как посмотреть, шифу, – покачал головой сотник. – Зуб мы в кабине под креслом бортстрелка всё-таки нашли.

– Лучше зуб в кабине, чем мозги на фонаре, – изрёк очередную флотскую мудрость Даллен МакХэмилл. – Пойду, навещу в лазарете наших гостей. Раз уж они тут машинно и оружно, будем вписывать их вне штата на сегодняшний вылет. Заканчивайте тут. В полпятого утра машина должна быть пригодна к подаче на палубный лифт и к вылету.

Командир ВАС-62 «Крамник-бэй», как и ожидал, увидел Газель Стиллман на больничной койке. Она полусидела у стены в совершенно неуставном розовом платье-аозай вместо пижамы, листала растрёпанный пухлый томик «Воднооперы» и, закинув ногу на ногу, покачивала в такт каким-то своим мыслям босой пяткой.

Ввиду скорой высадки на Маракеи неоднократно запрещённую в административном порядке, массово изымавшуюся по библиотекам, но упрямо переиздаваемую книжонку в её руках лично МакХэмилл счёл не столько за лёгкое чтиво, сколько за руководство к действию. Никаких иллюзий о том, в какой хаос превращается сотрудничество армии и флота с первым же – всё равно чьим – выстрелом, у него давно уже не осталось. Если чему его и научил боевой опыт, так это тому, что коллега Широ изрядно преуменьшал.

– Розовый вам к лицу, Стиллман-химэ, – пошутил МакХэмилл.

– Ну, это же всё-таки Красная база. – Газель вскочила, забыв крамольный томик, и торопливо метнула от груди кулак в достойном ранга гостя приветствии. – Девочки посчитали, что я должна соответствовать.

– Боюсь, не только девочки, – осторожно намекнул МакХэмилл.

– Поздно, МакХэмилл-сан, адмирал Такэхито вашу палубную сотню уже выдал. Привилегия ранга, как он выразился, – Газель расплылась в улыбке. – И потом, вы действительно полагаете, что я расстроюсь из-за того, что ваша команда настолько признала нас всех за экипаж, что без малейших раздумий вандализировала самолёт в лучших флотских традициях? Да я первый раз в жизни пожалела, что рядом нет этой крашеной щщибаль Кривицкой с её фотокамерой!

– Признание считать за готовность к вылету? – спросил МакХэмилл. – Такэда-кохай против запуска неполного экипажа, но адмирал Такэхито полагает, что мы не имеем права игнорировать политические выгоды ситуации.

– Такэда-кохай, – с удовольствием покатала на языке слова Газель Стиллман. – Даллен-сан, я начинаю верить легендам о ваших годах в Академии. Разумеется, я согласна. Айшу врачи не отдадут ещё суток десять, но я готова лететь этим же утром, наравне со всеми. Я сюда пришла не в нарядной форме позировать. Как и вы десять лет назад, если мне позволено такое сравнение.

– В таком случае, патент-лейтенант Стиллман, приказываю явиться в пять утра в комнату лётной подготовки в подчинение истребительного прикрытия меньшой отрядной головы Саманты Ньюберри, – с удовольствием приказал МакХэмилл. – И не сметь перед вылетом гонять фотографов от борта! Во-первых, это не журналисты, а мои секретчики, а во-вторых, мы все от этого очень сильно выиграем.

– Вы так надеетесь получить Стиллмановскую премию в области журналистики, МакХэмилл-сан? – вкрадчиво поинтересовалась Газель Стиллман. – А что, достойная месть шакалам пера. За нас всех.

– Это вряд ли, – Даллен усмехнулся. – Для такого кое у кого пока что маловато лилий на фюзеляже. Сейчас мой приказ – отдыхать. Побудка ожидается громкая.

Стоит отдать командиру судна должное, свой приказ он подтвердил личным примером. Нескольких часов дрёмы и стаканчика горячего кофе из личного капитанского резерва хватило, чтобы к назначенному сроку и он сам, и адмирал Такэхито стояли на балконе командного «острова» свежие и готовые к долгому, очень долгому боевому дню.

– Адмирал? Без четверти пять, – сообщил МакХэмилл, когда часовая стрелка подвинулась ещё на одно деление.

– Да, конечно. – Адмирал Такэхито ещё раз окинул взглядом тонкую полоску зари и подтвердил: – Играйте аврал.

– Это не учения, это не учения! Экипажу – аврал! Экипажу – аврал! Всем занять боевые посты! – раскатился в отсеках ВАС-62 «Крамник-бэй» жестяной голос системы оповещения.

На какое-то время на борту стало очень шумно. Несколько сотен человек дробно грохотали ботинками по металлу трапов и палуб. Судно оживало после ночного перехода в готовности к бою.

– Есть подтверждения с радарного поста и узла связи, – добавил немного позже МакХэмилл. – Армия уже в небе. Переговариваются в открытую, строй растянут, никакой дисциплины.

– При нашем численном превосходстве это не так уж и важно, – улыбнулся адмирал Такэхито. – Что с Чёрной базой и линкором?

– Такэда подтверждает готовность, – откликнулся МакХэмилл. – Его бомбардировщики уже набирают высоту. Прибытие одновременно с нашими. «Макс Отто фон Тирпиц» идёт на позицию на шестнадцати узлах хода и окажется там одновременно с нами. С выходом судна на отметку два наша батарея поддержит его главный калибр огнём по Маракеи.

– Поднимайте самолёты по согласованному плану вылета, – приказал адмирал Такэхито.

– Приказ лётному контролю, – распорядился МакХэмилл. – Экипажам занять места в самолётах. Готовность к вылету!

Снова зазвучала переливистая трель сигнальной дудки и громкоговорители. Подчинённые торопливо дублировали приказ командира судна для экипажа. На палубу выскакивали стройные фигуры в изящно приталенных разноцветных лётных куртках и с огромными прямоугольниками лётных планшетов в руках и торопились к самолётам.

– Как бегут, а? – адмирал Такэхито восхищённо прищёлкнул языком. – Хороши!

– Готовность к запуску двигателей! – звенел над лётной палубой металлический голос системы оповещения. – Уйти от пропеллеров! Запуск двигателей!

Палубные команды торопливо разворачивали крылья самолётов и проверяли замки. Отмашка – и первые бомбардировщики полыхнули чадными фонтанами из выхлопных патрубков и двинулись в короткий разбег.

Небольшая заминка возникла лишь возле розового «Казачка» Стиллман – когда отряд Ньюберри разглядел, с кем им придётся идти в бой. Истребительное прикрытие штатно стартовало позже неторопливых бомбардировщиков с тысячефунтовкой под фюзеляжем и парой соток под крыльями. Отряд стал единственными, кто в полной мере смог насладиться и видом розового самолёта, и фотосессией Газель Стиллман.

Бортовой секретчик подошёл к поручению капитана максимально ответственно и, пока не поступил сигнал на вылет, успел сделать несколько групповых фото на фоне самолёта.

– МакХэмилл-сан, я надеюсь, вы не забудете поделиться этими фотоматериалами с коллегами и начальством? – поинтересовался адмирал Такэхито. – Боюсь, любое иное поведение окажется вопиющим нарушением товарищеского духа…

– У нас проблемы, адмирал. – МакХэмилл с трубкой связи в руках повернулся к Такэхито. – Имперцы на радаре. Расчётное время прибытия к армейской летучей сопле – пятнадцать минут.

Над палубой раскатился сигнал воздушной тревоги. Хищные жала зениток дрогнули и пришли в движение.

Интерлюдия: Чёрные квадраты

4-й Императорский воздушный флот, 35-я авиагруппа тяжелых истребителей «Разящие стрелы», окрестности атолла Маракеи

Когда почти три года назад тогда еще просто номерной прототип впервые выкатили на рулежку аэродрома, хор голосов недоброжелателей едва не оказался громче прогреваемых движков. Конструкторов ругали за непонимание сути воздушной войны над морем – ну кто же строит дальний истребитель с одним-единственным двигателем водяного охлаждения, который выбьет одно-единственное же удачное попадание. За «вредительский» расход ценных стратегических материалов. За повышенные требования к уровню подготовки летного и, что было особенно нетерпимо, наземного технического персонала. За непочтительность к традициям и подрыв устоев авиастроения в виде толкающего соосного винта и двухбалочной схемы. За «конфедератскую» концепцию быстрой и тяжеловооруженной машины, способной работать в бум-зуме. Этих не переубедили даже учебные бои, когда новый истребитель благодаря развитой механизации крыла перекручивал на виражах более легкие машины. По сути, лишь бычье упрямство Второго Небесного Маршала дало возможность поставить новый самолет «на крыло» и в серийное производство.

Но все это было в прошлом, а сейчас «кайсары» уже год как легли той гирей на чаше весов, что помогала Империи удерживать если не превосходство, то хотя бы равенство в небе над архипелагом. И «непривычный» силуэт двойного фюзеляжа для многих летчиков Конфедерации стал последним, что им довелось увидеть, прежде чем пулеметно-пушечная батарея «кайсара» ставила точку в их короткой биографии.

Несколько таких моментов должно было случиться в ближайшие несколько минут, потому что растянувшийся за время пути строй армейских бомбардировщиков Конфедерации подходил к Маракеи на шести тысячах футов. Прикрывавшая их шестерка истребителей болталась, как и предписывалось уставом, чуть поотстав и тысячей футов выше, готовясь сорвать атаку на подопечных, а две восьмерные эскадрильи «кайсаров» подходили к полю боя со стороны солнца на девяти тысячах.

Расчет времени был идеален, и временный комэск-2 лейтенант неба Тимофей Окамура еще успел подумать: очкарикам из службы радиоперехвата надо будет в очередной раз проставиться. Ну и вознести хвалу богам, что армейские летуны конфедератов так и не осознали нужности радиодисциплины, забив эфир пустопорожним трёпом еще на рулежке. Потом ведущий группы два раза качнул крыльями, срываясь в пологое пике, а следом за ним вниз ринулись и остальные – мир сузился до бледного круга коллиматорного прицела и силуэта в нём.

Первыми с неба смело шестерку прикрытия – только два конфедератских летчика крутили головой достаточно часто, чтобы успеть увидеть стремительно падающие от солнца «черные квадраты». Если кто из бомбардировщиков и был настроен на их частоту, отчаянный крик «я под атакой», тут же захлебнувшийся в треске рвущих кабину пуль и снарядов, вряд ли помог – уже через секунду имперские истребители оказались рядом.

Окамура привычно уже построил заход по диагонали, слева сзади, чтобы не подставляться под хвостовые спарки крупнокалиберных. Первым в прицел попал левый ведомый – короткая очередь по крылу в районе двигателя, затем по кабине и перенос огня на ведущего тройки. По правому ведомому отработал напарник Окамуры. Взгляд назад – два конфедерата, дымя, теряют высоту, один и вовсе кувыркается вниз в смертельном штопоре.

Запаса скорости хватило, чтобы легко выскочить обратно на семь тысяч, но, едва пробив облако, Тимофей судорожно дернул ручкой, обнаружив за ним плотный строй знакомых «бочонков» с лобастыми движками воздушного охлаждения. Однако конфедератские палубные истребители вовсе не спешили бросаться на помощь гибнущим рядом бомберам. Присмотревшись, Окамура увидел под ними черные капли бомбового подвеса и с трудом сдержал смех – какой-то идиот додумался использовать «шакалы» как пикировщики, превратив их в тяжелые неповоротливые колоды. Не цель, а мечта; сейчас он им…

Тот факт, что серебристые машины были только издалека похожи на стандартные палубные истребители, Тимофей осознал слишком поздно, – когда навстречу ему сразу из четырех турельных пулеметов потянулись белые нити трасс. Фонарь взорвался осколочным градом, в пробитые дыры ворвался ледяной ветер – и победный вопль «Ятта!», почему-то девичьим голосом. Но размышлять над этой странностью имперцу было некогда – одной рукой он пытался стереть кровь с целого глаза, а второй тянул штурвал, пока небо и море крутились вокруг в бешеном калейдоскопе.

У него даже получилось вывести машину в горизонталь, когда до волн оставалось меньше тысячи футов. На этом чудеса кончились, потому что вывалился он посреди ордера конфедератов, и через пару секунд, когда зенитчики пришли в себя от офигения, вокруг начали вспухать облачка разрывов. Впереди маячила жирная туша линкора, но до него надо было тянуть почти милю – далековато; да и что этому бронированному бегемоту сделать, разве что в мостик укоризненно воткнуться?! А вот слева маячила какая-то явно авианосная посудина в окружении совсем уж убогого вида калош, и там на палубе как раз шла какая-то суета…

Вообще-то метавшийся среди трасс и разрывов на бреющем полете «кайсар» для шестнадцатилинейки был слишком проворной целью – приводы наводки не успевали за его рывками. Окамуре просто не хватило везения – один из посланных «примерно на удачу» снарядов угодил в самолет прямо за кабиной пилота. В океан «кайсар» свалился уже в виде груды пылающих обломков.

Глава 13

Я теперь мало доверяю этим торпедам!

Капитан 3-го ранга Джеймс Коу

Подводник

Звук услышали все в центральном отсеке. Cамый страшный на свете – резкий, отрывистый импульс гидролокатора. После него тишина показалась еще более оглушительной, даже редкое «кап-кап» конденсата с переборки звучало как барабанный грохот. Но и в этот раз тяжелых всплесков глубинных бомб за «пингом» не последовало.

– Уходит.

– Снова сработало, – прошептала Герда Неринг. – А я уж думала, на этот раз накроют.

– Надо больше верить в командира, – так же тихо возразила ей Анна-Мария. – Он замечательно все рассчитал.

Фон Хартманн покосился на часы. Без четверти шесть, значит, они уже почти два часа лежат на грунте. Наверно, стоит подбодрить экипаж… и вообще.

– За расчет нам всем надо благодарить ялик-мичмана Верзохину, – произнес он вслух. – Точно уложить нас на грунт у самой границы минного поля и в акустической тени затонувшего конфедератского эсминца, причем без нормальных навигационных ориентиров, это была воистину ювелирная работа. Можно сказать, последние сорок минут мы живы благодаря ей.

А еще спасибо кадровикам из управления, сумевшим зачислить эту фарфоровую куколку с кудряшками в экипаж «Юного имперца». Как сильно подозревал Ярослав, в этом не обошлось без изрядной доли подковерных игр. Имперская ветвь рода Верзохиных уже давно не пользовалась благосклонностью Янтарного трона, ну а в свете идущей войны о пресловутых «родственниках в Конфедерации» вообще лучше лишний раз не заикаться… Но все же один из старинных аристократических родов, а кровь – не водица. Обычно люди с такими фамилиями под воду не ходят.

– Благодарю вас, командир-доно. – Даже в бледном свете «экономных» ламп было видно, как белокурая Алиса-Ксения заметно порозовела. – Но все равно замысел был ваш, я просто выполнила свою работу.

Снова наступила тишина, нарушаемая лишь редким стуком капель и еще более редкими звуками, которые иногда случаются в большой железной штуковине, набитой механизмами и людьми. Скрипы, бульканье, скрежет, шуршание… Один раз фрегат-капитану почудился недовольный мяв. Большая часть экипажа сейчас лежала по койкам, экономя драгоценный кислород. Девчонки неплохо держались – лучше, чем опасался Ярослав, помня, как срывало иной раз новобранцев. Конечно, в походе они провели несколько тренировок, да в курс подготовки наверняка это входило. Но все же есть огромная разница, когда тебе просто надо выдержать сколько-то времени под водой и когда где-то над твоей головой шныряют люди, мечтающие тебя убить.

– Мороженого хочется…

Узнать автора фразы по шёпоту фон Хартманн не сумел, вычислять пришлось по направлению звука и далее методом исключения. Пост управления балластными цистернами, а раз голос показался незнаком, значит, это старшина Сайко, всегдашняя молчаливая тихоня и героиня вчерашнего боя с конфедератским палубником. Попытки доктора уложить её в койку окончились в итоге полнейшим провалом, натолкнувшись на совершенно непрошибаемую стену непонимания: как же так, все в бою будут при деле, а я лежать?

– Вернемся, скинемся тебе на ведро морожки! – так же тихо пообещала ей девчушка с поста рулей глубины. – Заслужила. Только скажи, ванильное или слив…

– Тишина в отсеке! После по… – Лейтенант Неринг не закончила фразу, заметив со своего места жест дежурного акустика, Кантаты. Точнее, звали её как-то похоже, но иначе. Только с момента, как она как-то призналась, что играет на саксофоне и притащила его на борт подводной лодки, даже сам Ярослав успел позабыть её настоящие имя и фамилию. Впрочем, сама Кантата вроде бы не обижалась и на прозвище отзывалась вполне охотно. В отличие от второго акустика, которую все называли Рио-Рита.

– Акустик – командиру! Сильный шум винтов по пеленгу один-три-пять. Групповая цель… дистанция не менее семи миль, сокращается.

– Вот они!

Наверное, сейчас удачное время для молитвы, подумал фон Хартманн. Увы, когда-то зазубренные в детстве строки сейчас упорно не вспоминались. В голове, словно заевшая пластинка, крутилась мысль, что на тренажере в училище звук гидролокатора совсем не похож на настоящий. Когда вернусь, надо будет сказать, чтобы подправили…

…если вернусь.

Последнюю мысль он сразу же вытеснил прочь, как воду из балластной цистерны – сейчас нужно было сосредоточиться на боевой задаче, а что будет потом… это уже не так важно. Но это было все равно, что приказать себе не думать о белой акуле. Мысль возвращалась снова и снова, привлеченная запахом будущей крови. Дурацкая мысль… Совсем недавно у Хана Глубины не могло возникнуть даже тени подобных сомнений. Тогда они все, от капитана до последнего матроса, были уверены, что живут в долг. До войны считалось, что в глубинники берут лишь добровольцев. Не совсем правда, но кадры Папа и в самом деле просеивал мелким ситечком, а дальше в дело вступал отработанный процесс превращения руды в стальной клинок. Но тогда мы знали… по крайней мере, думали, что знаем, на что и ради чего идем. А что могут знать эти… детишки? Они хоть понимают, почему им на завтрак положено целых две сардины?!

– Лейтенант Неринг, пройдите в отсеки… пусть задействуют установки регенерации. Только без фанатизма, а то надышатся кислорода и устроят нам тут пьяные танцы…

– Слушаюсь, командир.

– Акустик?

– Пеленг прежний… минимум два крупных корабля… охранение. Дистанция сокращается.

Думай о чем-то другом, скомандовал сам себе фон Хартманн. К примеру, о линкоре. Семь или уже шесть миль до этой туши, скоро можно будет подвсплыть и полюбоваться на него в перископ. Предварительные расчеты готовы, осталась только коррекция, и можно вводить данные в автомат торпедной стрельбы. Полный залп по линкору, такой шанс выпадает совсем не каждому глубиннику в их короткой жизни. В прошлую войну записать на свой счет линкор удалось троим, в эту – никому… пока. Современные мегалинкоры слишком живучи, одной-двумя торпедами отправить их на дно уже не выходит. Тартаков утверждал, что всадил все четыре, но что там было на самом деле, знают лишь конфедераты. Но к Маракеи вряд ли потащат новый корабль, они задействованы в центре архипелага, тут просто нужны пушки побольше…

– Дистанция шесть миль, – доложила Кантата, – в ордере противника не меньше двух крупных кораблей.

Неужели авиаторы обсчитались и сюда тащат два линкора, удивился фон Хартманн. Вряд ли, скорее что-то еще. Транспорт с десантом? По идее, они должны идти отдельной группой и появиться на сцене позже, когда на берегу сгорит все, что может и не может гореть, а тральщики проложат дорогу к проходу в рифе. Тогда что? Эскадренный танкер?! Да не, чушь какая-то…

Поднять бы перископ и посмотреть, что там плывет… Нет, стоп, об этом тем более нельзя думать. Как бы ни хотелось уже сейчас увидеть цель глазами – нельзя, нельзя и еще раз нельзя. Это тебе не жирный тупой торгаш, даже не конвой. У линкора на мостике полно глазастых ребят с большими биноклями, а еще тут могут шнырять гидропланы в противолодочном патруле. Атаку надо будет строить из-под воды, по приборам, а перископ – только в самый последний момент.

– Он очень большой! – неожиданно произнесла штурман. Обычным голосом, но в захлестнувшей подводную лодку тишине это прозвучало почти криком. – Синий и серый, башнями ворочает…

– Он?! – переспросил Ярослав.

– Линкор этот, – глядя на толстый пучок электрокабелей, сообщила Верзохина. – Я его вижу. В носу две башни с двумя пушкам, а в корме две с тремя.

От удивления капитан сначала вспомнил жаргонную кличку серии конфедератских линкоров – «губастые толстожопики»! – а затем абзац из личного дела штурмана, где говорилось о способностях к ясновидению. Увы, хоть и потенциально сильных, но практически не поддающихся контролю и лишь иногда проявляющихся в условиях сильного стресса. Но все же… да, кровь – не водица.

– Дистанция, курс?!

– Пять с половиной миль, пеленг один-один-пять, скорость цели пятнадцать узлов, – четко доложила навигатор. – Орудия развернуты на правый борт, будет стрелять после разворота.

– Всплываем на тридцать саженей. Средний ход. Торпедному приготовиться. – Фон Хартманн сначала выдал серию команд и лишь затем запоздало удивился сам себе. Конечно, стрельба по данным сильного видящего не была чем-то необычным. Просто людей с такими способностями обычно втягивал отовсюду насос линейного флота, глубинникам же доставались в лучшем случае отсеянные слабаки-недоучки, способные различить разве что «зависший» наверху противолодочник. Легенды же про сильных видящих, способных на дистанции в несколько миль выдать данные для атаки, как достоверно знал Ярослав, были не более чем легендами. Правда, сейчас одна из таких легенд стремительно превращалась в быль.

– Руль десять влево. Мичман… – Алиса-Ксения молчала. – Мичман Верзохина!

– Пять миль… Командир, они начинают разворот!

Осадка «толстожопиков» – двадцать пять футов при полной загрузке, напомнил себе капитан. Минус топливо, которое они сожгли по дороге, плюс противоторпедная защита. Мы же хотим сломать этому линкору хребет, а не просто пузо пощекотать.

– Носовые торпедные аппараты к стрельбе! Выставить глубину хода в пятнадцать футов. Акустик?!

– Пять миль подтверждаю! – сообщила Кантата.

– Малый ход. Лейтенант Тер-Симонян, введите данные для стрельбы, четвертый вариант.

– Может, все-таки задействуем гидролокатор? – Герда Неринг скрутила в руках пилотку, словно пытаясь отжать ее досуха. – На пару секунд, уточнить данные…

«…потому что в училище нам говорили делать именно так», – мысленно закончил фразу Ярослав. В том числе так обучал своих курсантов и некий фон Хартманн. Потому что так получался неплохой компромисс между шансом поразить цель и надеждой остаться в живых после атаки.

– Нет.

– Линкор закончил поворот, – сообщила штурман. – Сейчас откроет огонь… Ой, как полыхнуло!

Начинать обстрел с полного бортового залпа – с ходу, без пристрелки – было чистой воды пижонством, но, видимо, командир «толстожопика» не собирался утруждать себя подсчетом закупочной стоимости улетевших «в молоко» четырнадцатидюймовых фугасов. Очередной «золотой мальчик», не иначе, с неожиданной ненавистью подумал Ярослав, наверняка просто высиживает командирский ценз перед прыжком в более подобающее кресло.

– Данные введены! – Доклад Герды почти совпал с выкриком Кантаты. – Цель замедляется до двенадцати узлов.

Мичман Верзохина молчала, остекленело уставясь на трещины в облупившейся (когда только успела) краске, и ждать, сумеет ли она выдать еще какую-то информацию, времени уже катастрофически не оставалось.

– Всплываем на перископную! – приказал Ярослав. – Поднять командирский. Носовые аппараты на товсь… порядок в залпе: первый-четвертый, второй-пятый, третий-шестой!

Ладони привычно легли на черные рубчатые рукоятки. А там, наверху, схлынула волна, и тонкие нити прицельной сетки перечеркнули силуэт вражеского корабля. Серый низ, синий верх, волнисто-ломаная схема, восемь башен главного калибра и выступивший бульб… Первая серия конфедератских быстроходных линкоров, когда гидродинамики попытались выжать лишние узлы за счет оптимизации формы подводной части. Когда-то юный фон Хартманн чертил его в тетрадке на первой странице, но корабли на войне стареют еще быстрее людей.

– Данные уточнены, поправка введена!

– Торпеды… пли!

Первый сдвоенный толчок отозвался во рту солоноватым привкусом. Или он просто слишком стиснул зубы? Удар сердца – вышла следующая пара, удар сердца – третья!

– Перископ опустить! Вниз на сорок, влево шестьдесят.

Все!

Больше от него не зависело ничего. Такой атакой мог бы гордиться сам Папа: цель на перпендикулярном курсе, залп с полуторным перекрытием, новые торпеды с гексогеном и алюминиевой пудрой должны вскрыть ему борт, как нож – консервную банку. Теперь конфедератов могло спасти только чудо…

И, конечно же, чудо случилось.

Сначала Ярославу показалось, что у него на миг сдали ноги, то ли от долгого сидения в неудобной позе, то ли просто из-за нервного напряжения. Нет, не показалось – это подлодку качнуло ударной волной близкого взрыва, пришедшей спереди справа. Это могла быть бомба, сброшенная по их старому курсу, но…

– Наши торпеды, командир… – Мичман Верзохина попыталась вскочить, но лишь ударилась макушкой о трубу. – Они… одна взорвалась, а остальные… одна просто тонет, а остальные идут неправильно… слишком быстро!

Долгую, очень долгую секунду фон Хартманн вглядывался в ее бледное кукольное личико. Затем обвел взглядом весь отсек – Тер-Симонян, застывшую с кругляшом секундомера в руке, Сайко с белым наплечником гипсового лубка, отчего-то пытающуюся вжаться меж маховиков Герду Неринг. Затем фрегат-капитан взял микрофон и щелкнул рычажком.

– Старшего торпедиста в центральный пост! Немедленно!

Если Эмилия Сюзанна и заподозрила недоброе, то по её виду это было незаметно.

– Ялик-мичман фон Браун по вашему прика…

– Что ты сделала с торпедами? – перебил её Ярослав.

Вряд ли кто из присутствующих догадался, каких чудовищных усилий стоила фрегат-капитану эта фраза. На языке у фон Хартманна вертелась добрая половина всех эпитетов, приберегаемых матросами для самых гнусных портовых шлюх. А еще Ярославу очень хотелось заорать – так, чтобы заложило уши у всех конфедератских акустиков на десять миль вокруг.

– Я?! – Эмилия сняла очки и часто-часто заморгала. – Ничего… ничего такого…

– Что. Ты. Сделала. С моими. Торпедами.

– Это торпеды дедушки! – тут же запальчиво возразила ялик-мичман. – И не делала я с ними ничего такого. Подкрутила там и сям… их же какие-то перестраховщики готовили, параметры хода меньше половины от максимально возможных. А если бы ещё рабочее давление поднять…

Командир подумал о револьвере. «Горлов» лежал в его каюте, в сейфе, у дальней стенки, заваленный шифроблокнотами. Ещё можно было одолжить оружие у лейтенанта Тер-Симонян… Если Герда Неринг давно уже перестала носить штатный пистолет, то Анна-Мария по-прежнему таскала свою никелированную игрушку в замшевой кобуре на поясе. Если вдуматься, очень подходяще для подводной лодки: височную кость пулька еще кое-как пробьет, а вот прочный корпус – уже нет.

«А ещё можно Танечку попросить, с её железякой», – сказал из-за плеча кто-то молодой, ехидный, в мятой пилотке. Какой-то наглый не по чину и везучий мальчишка в своем первом боевом походе, пока еще не ставший Ханом Глубины.

– Лейтенант, время?

– Три минуты двадцать пять, – расстроенно доложила Тер-Симонян. – Командир, а если мы успеем перезарядить аппараты…

Фон Хартманн отрицательно качнул головой, и в этот же миг «Юный имперец» снова качнуло. Взрыв был словно бы сдвоенным, далеким… и чудовищно мощным.

И его просто не могло быть, они наверняка промахнулись. Но все же…

– Всплываем на перископную! Поднять командирский!

Это был глупый, ничем не оправданный риск, но уйти, не взглянув, куда же они все-таки попали, Ярослав просто не мог.

Он довернул перископ вправо – туда, где, по его прикидкам, находился линкор. Серо-синяя туша как раз отворачивала, увеличивая скорость, но выглядела обидно целой. А вот левее…

Сначала фрегат-капитан даже не понял, что именно видит. Потом с накренившейся палубы в море свалилась мошка с нелепо растопыренными крылышками. Авианосец еще сохранил ход, но из дыры позади «острова» в небо уже тянулась колонна черного дыма.

* * *

Без должной стратегии нет должной тактики! Без должной тактики – нет победы! Это же элементарно, ва-ха-ха!

Лейтенант Макото Ямамото, стенограмма пьяной застольной речи в офицерском собрании, архивы контрразведки армии Конфедерации

ВАС-61 «Кайзер-бэй», командный «остров» Чёрной базы

– Мы точно не можем их предупредить? – Такэда недовольно смотрел на отметки групповых воздушных целей на прозрачном щите позиционного индикатора.

– Только если нарушим директиву флота о закрытой связи, Айвен Иванович. – Збых Кащенюк тоже мог только бессильно стискивать кулаки. – Шифровка в армейский штаб отправлена, но когда она приползёт хотя бы до уровня командования воздушного эскадрона армии – можно только гадать.

– Да уж, – мрачно согласился Такэда. Жернова дешифровщиков армии для сообщений флота раскручивались медлительно и неспешно. Шифровке только с одного стола на другой кочевать предстояло дольше, чем двум засечкам на индикаторе лететь до неминуемой встречи.

Неповоротливые армейские бомбардировщики совершенно не годились для противодействия имперским тяжёлым дальним истребителям. А в том, что на цель шли именно они, сомнений никаких, что по скорости, что по высоте.

– Запросите МакХэмилла, – приказал наконец он. – Его первый ударный отряд уже достаточно высоко и достаточно близко. Пусть этим дубам вблизи крыльями помашут, что ли. Всех не спасём, но сейчас любая бомба над островом важна.

Его собственные подчинённые уже сформировали в небе строй и двигались к атоллу Маракеи. Удару Чёрной базы по северной оконечности атолла предстояло в три последовательные волны нарушить работу зениток, накрыть позиции лёгкой артиллерии и, если очень повезёт, достать что-нибудь из главных целей – вроде батареи морских орудий или штаба гарнизона в подвале вице-губернаторского особняка.

Армейцы в свою очередь грозились залить атолл морем огня, и каждый их двухмоторник тащил под брюхом тысячефунтовые контейнеры с десятками мелких фосфорных бомбочек внутри.

При виде эскадрильи имперских «Чёрных квадратов» на радаре Такэда изрядно засомневался, что дорогущее химическое оружие упадёт на головы имперских зенитчиков в сколько-то значимых количествах.

– Айвен, Газель Стиллман на связи, – нарушил мысли командира Збых Кащенюк.

– Принял, – капитан протянул руку за трубкой. – Газель, это Айвен. Говорят, Абрам реквизировал тебя на этот вылет для воздушного прикрытия «Красной базы»?

– Да, и я уже в небе. Ещё несколько минут, и мы в строю. – В голосе проблемной лётчицы сквозила неуверенность. – Айвен, скажи, тот вчерашний недобиток в море…

– Тебе честно? – спросил Такэда. – Или соврать что-нибудь приятное, с учётом того, что каждое слово услышат твои боевые подруги?

– Да режь уже, чего там девочку из меня теперь строить, – вздохнула Газель.

– Цель попросту не отыскали, – безжалостно ответил Такэда. – Ошибка с координатами такая, что крейсер сумел уковылять на двенадцати узлах неизвестно куда. Экипажи разошлись парами в поисковый веер, но даже так не успели найти его до бинго по горючке. Можешь считать это официальным устным порицанием.

– Ну, будет мне урок на будущее, – вздохнула Газель. – Айвен, я… «Кайсар» на час выше!

Такэда переключил селектор на громкую связь. Канал истребительного прикрытия ВАС-62 «Крамник-бэй» заполнили отрывистые выкрики, неразборчивые ругательства и прочий хорошо знакомый Такэде по личному опыту боевой шум.

Над походным строем из линкора и авианесущего судна в компании «подснежников» и эсминца сопровождения прорыв выглядел куда зрелищней, чем в трансляции по радио.

Первый имперец ссыпался к морю чуть в стороне от последнего отряда истребителей. Группа успела подняться лишь на две тысячи футов, и то всё ещё не целиком, так что «чёрный квадрат» с прерывистым хвостом дыма за ним смогли только проводить взглядами. На что-то ещё не хватило ни высоты, ни скорости.

Его ведомый, на вид почти целый, терять высоту не стал и вовсе – промелькнул следом куда быстрее и куда выше. Край палубы ВАС-62 «Крамник-бэй» уже сверкал частыми вспышками зенитной артиллерии. Искушать судьбу имперец не стал, хотя пара самолётиков на палубе и могла бы в других обстоятельствах показаться интересной целью.

– Готов! – радостно выкрикнул кто-то из бортстрелков, когда первый «Кайсар» превратился в чадное облако и расплескался бесформенными обломками по сотне футов морской глади.

Поводов к радости хватило ненадолго. Впереди прорвал облака и свалился к морю тремя кусками с широкими огненными хвостами разбитый пушечным огнём армейский двухмоторник. Ещё один, уже с потушенными разбитыми двигателями, терял высоту почти медленно и почти с достоинством, только раскрывались один за другим парашюты бомбардира, навигатора и бортстрелков.

– Групповая цель прямо и выше по курсу! – Предупреждение радарного поста «Красной базы» запоздало. Ещё одна пара имперцев, на этот раз в строю, уже вывалилась из облачности, за считаные мгновения сориентировалась, отрывистыми пушечными очередями накрыла медлительный строй «Казачков» впереди ниже себя и проскочила дальше.

Вслед им протянулись трассы пулемётов бортстрелков, но поздно. Слишком поздно. На встречных курсах огневой контакт на дистанции хотя бы в милю длился меньше секунды.

– Сэм! Не молчи, Сэм! Ты слышишь меня, приём? – Самолёт меньшой отрядной головы Саманты Ньюберри клюнул носом и по отлогой дуге скользил вниз с креном на разбитое пушками имперцев левое крыло. Из вскрытого снарядами капота на корпус щедро летели брызги масла.

– Держать строй! – первой в себя пришла Газель Стиллман. – Ведомой перестроиться на розового лидера! Принимаю командование! Разбиться на пары, не дать срубить последнюю двойку истребителей на взлёте!

Она покосилась вниз и на мгновение почувствовала себя зрителем в кинотеатре. В паре миль за кормой и чуть в стороне от авианесущего судна завершила поворот на боевой курс и тут же полыхнула огнём главного калибра тяжеловесная громада «Макса Отто фон Тирпица».

Море под линкором на мгновение прогнулось двумя хорошо заметными с высоты сдвоенными плоскими линзами. Из десяти стволов главного калибра выметнулись длинные снопы пламени. Продолговатые тени снарядов унеслись к далёкому атоллу.

Стволы батареи авианесущего судна тоже давно переложили на борт к цели, и теперь лишь запуск последних двух самолётов отделял ВАС-62 от первого боевого залпа.

Этого залпа так и не случилось. Просто в какой-то момент эсминец прикрытия бросил строй, выплюнул густое облако дыма самого полного вперёд и пошёл куда-то в сторону между авианесущим судном и линкором.

Газель даже не успела толком задуматься, что это значит, когда у бакборта ВАС-62 «Крамник-бэй» встал столб взрыва. Считаными мгновениями позже следующий взрыв, и куда мощнее, вскрыл борт судна в районе миделя и набух тяжёлым багрово-оранжевым шаром бензинового пламени из распоротых баков лётной палубы.

Лишь теперь до лётчицы дошло, что странный манёвр эсминца стал отчаянной попыткой оказаться между торпедой и целью, но из-за разницы скоростей армеец не догнал первую, на верный корпус перегнал вторую – и к цели прошли обе.

Потрясённая Газель мёртвой хваткой стискивала ручку управления. Её разум отчаянно пытался осознать, чему же она только что оказалась свидетелем, а с накренившейся палубы на глазах сползал в море последний самолёт её отряда, которому так и не удалось взлететь.

Для «Чёрной базы» первые мгновения с момента подрыва союзника оказались ещё менее заметны. Боевой информационный центр заполняла многоголосая какофония сразу нескольких радиоканалов, выведенных каждый на своих операторов.

Шестнадцать тяжёлых имперских дальних истребителей на одной только децимации строя не остановились и щедро раздали огонь и сталь всему, что имело неосмотрительность влететь им в прицелы.

– Что вы делаете, мы же свои! – отчаянный крик вырвался даже из общей какофонии боя, но тут же оборвался.

На ВАС-62 «Крамник-бэй» в беспорядке валились размётанные по сторонам армейские бомбардировщики, их воздушное прикрытие и лёгкие одномоторные штурмовики. Недобитков Конфедерации внизу ждали десятки зенитных расчётов всё той же Конфедерации – наскоро обученных и вряд ли способных различить в своём первом бою, кто именно сыплется им в прицел на такой знакомой по учениям крутой траектории.

– «Крамник» горит! – выкрик кого-то из экипажей «Красной базы» прозвенел из громкоговорителей на весь отсек. – Горит и тонет!

– Айвен, Даллен на прямой связи! – Збых Кащенюк почти тут же протянул трубку в руки капитану.

– Принимай командование ударными группами! – на предисловия Даллен МакХэмилл не разменивался. – Последний личный приказ Старика перед эвакуацией. Обеспечение успеха операции на тебе.

– Что с «Крамником»? – спросил Такэда.

– Горит и тонет, как последнее корыто, – безжалостно откликнулся МакХэмилл. – Электростанция ещё сколько-то проработает, но бороться за живучесть уже бесполезно. Я отправил людей сдерживать пожар, но заниматься этим они будут ровно столько времени, сколько понадобится, чтобы начать эвакуацию. Толстожопая калоша примет нас всех и не подавится. У журналистов будет оргазм.

– Я надеюсь, ты никакой аристократической дури не задумал? – спросил Такэда. – Учти, если тебе вдруг хватит ума приковаться в отсеке и гордо тонуть вместе с «Крамником», заставлю Газель сесть и вытащить тебя оттуда под страхом расстрела.

– Ты ей льстишь, Айвен. На такую палубу и мы с тобой уже не сядем, – хохотнул МакХэмилл. – Но да, тонуть вместе с настолько халтурно сляпанным корытом, даже без нормальной противоторпедной защиты, глупо и пошло. Вот сейчас закончим отправку шифровок в штаб флота, и…

Связь оборвалась.

Такэда, искренне надеясь, что сохранил лицо, медленно повернулся к подчинённым.

– Збых-сан, – произнёс он. – Дайте мне Розового лидера.

Голос в наушниках вырвал Газель из круговерти воздушного боя. Строй «казачков» истребительного прикрытия кое-как мог отгонять совместным огнём чересчур быстрых для них имперцев, но хватало их лишь на то, чтобы срывать обстрел на пролёте. Истребительное прикрытие «Красной базы» в итоге прикрывало только себя, беспомощное и бесполезное.

– Газель, это Айвен, – абсолютно спокойный голос командира разрушил её оцепенение. – Уточни статус «Красной базы».

– Горит, – машинально сказала Газель Стиллман, бросила взгляд на строй внизу и бездумно уточнила: – И тонет. И… Айвен, он взорвался!

– Это что, лифт полетел? – обалдело спросил кто-то на той же частоте. Над похожим на жерло геенны провалом на месте лётной палубы кувыркался, оставляя позади огненный след, главный лифт ангарной палубы в окружении гнутой арматуры и мелких обломков.

– Айвен, его больше нет, – повторила Газель. – Совсем нет. И экипаж… я не знаю, что-то вроде плывёт, но целых шлюпок почти не видно.

– Принял, – откликнулся Такэда. – С этого момента ударная группа «Красной базы» согласно приказу адмирала Такэхито находится под моим командованием. Газель, принимай командование. Ты единственный мой человек на той стороне атолла.

– Айвен, я… – Газель растерялась.

– Болонка комнатная или лётчик морской ударной полусотни? Решай! – потребовал Такэда.

– Х-хаи, Такэда-доно! – Газель решилась. – Всем Красным отрядам! На связи Розовый лидер. Курс – на атолл!

Мегалинкор «Девять праведников», флагманский корабль 2-го Императорского ударного флота океана, лагуна атолла Фийчуук

Бушующий за рифом осенний шторм до якорной стоянки докатывался лишь рокочущими отголосками, заставляя дремавших в гамаках ветеранов тревожно ворочаться с боку на бок. Ниже, под плиты главной бронепалубы, звуки шторма уже не проникали. Сюда и рев собственных орудий доходил едва-едва, почтительно замирая у двери с нарочито скромной обшивкой из бамбуковых плашек… с парой часовых. Впрочем, как шутили в проектном бюро, конкретно эту дверь можно было бы обтянуть хоть кожей с пениса крокодильчика, на общей стоимости корабля это бы практически не сказалось.

В том же стиле исполнили помещение за дверью. Стол из морёного дуба, три кресла… Спокойный деловой тон, никакой кричащей роскоши. Шкафы для бумаг вдоль стены так вообще щеголяли утилитарно-серой казенной сталью: за годы службы хозяин кабинета привык именно к таким и не видел причин изменять удобству ради показного вида. За эстетическую, а также историческую и духовную составляющую отвечал стоящий в нише миндалевидный красный щит с полустершимся рисунком. По семейной легенде оный щит был еще задолго до Перехода вручен отличившемуся ратнику лично князем Владимиром Ясно Солнышко то ли на Куликовом поле, то ли на Каванакадзима, с чего и началась полная воинской славы история рода Трубачевых-Маэда. Кроме щита, о войне здесь напоминали еще большая, на две трети стены карта архипелага и разбросанные по столу белые прямоугольники шифрограмм. Последнюю бросили поверх остальных меньше минуты назад. Теперь адмирал океана, заложив руки за спину, буравил взглядом карту, вернее, верхнюю часть, ибо тянуться самому было неудобно, а звать ради такой мелочи адъютанта – как-то не с руки.

На тихо щелкнувшую позади дверь он внимания не обратил. Входить подобным образом – без почтительного стука и предварительного доклада – могли себе позволить лишь пятеро, а одного из них он как раз и ждал.

– Что, Ваня, – причину адмиральской задумчивости вошедший разгадал с полувзгляда, – хочешь взлететь к потолку, да пузо не пускает?

– Есть такое в нашем роду, любим объемами прирастать. Зато ты, Арнольд, все такой же столб мосластый, как в молодости. Как только нырять умудрялся на этих ваших консервных банках, там же с местом еще хуже, чем на эсминцах…

– Всякое бывало. Знаешь, на чем я начинал?! Эскадренный погружаемый крейсер «Синяя акула», двадцать восемь узлов надводного хода под турбинами. Редкостной ублюдочности был проект, сколько хороших ребят на них утопло, до сих пор вспомнить страшно. Но вот чего не отнять, места там внутри было до хрена. Ибо раз сказано «крейсер», то каюты и прочее нарезали по крейсерским нормам.

Выдав эту фразу, командующий Четвёртым Имперским глубинным флотом встал у карты и, вытянув руку, без всякого усилия снял флажок с атолла Маракеи.

– Ну что, скушали нашу пешку, как и ожидалось. Иховые у тебя где?

– Справа коробочка, – подсказал коллеге «линкорный» адмирал, – только ты не спеши, погодь. По данным радиоперехвата, на вечер там еще рубилово шло полным ходом. С одного плацдарма вообще чуть обратно в лагуну не спихнули, только огнем с кораблей и отмахались. Да, еще, – добавил он, – анализ переговоров утопление корытоносителя подтверждает. А что с воздуха подранка не засекли, так он, походу, булькнул так быстро, что и чихнуть никто не успел. Пусть твой парень смело мундир дырявит, за такое и дракона с мечами не жалко. Можешь через мой штаб подать представление, чтобы быстрее обернулось.

– Не жалко, – кивнул глубинник, – только у него уже и так все каре. Коршун, медведь, дракон и «подсолнух» с мечами. Я ж тебе рассказывал, забыл?

– А, точно. Это та самая лодка, вокруг которой политкомиссариат на пару с пропагандонами чего-то мутит? – припомнил хозяин кабинета. – Так, может, как раз наверх его поднять из этого дерьма? На флотилию для начала…

– Какой ты, Ваня, щедрый, когда не свое раздаешь, – усмехнулся Арнольд. – Как новые лодки у «Пяти крыш» просить, так «дивизиона хватит», а как место под базирование, так «пойми, крейсерам нужнее»…

– Тю, ну ты и вспомнил, – непритворно удивился Трубачев-Маэда. – То ж когда было. А для дела, если надо… могу завтра же шифрограмму в «Пять крыш» отбить.

– Нет, завтра не надо, – возразил глубинник. – У меня другая идея появилась. В рамках нашего ответного хода. Сейчас покажу. Подводные лодки у тебя в какой коробке были, с эсминцами?..

Часть вторая

Интерлюдия: К посадке непригодно

Из тех, кто горел и падал, был сбит и врага сбивал,

Можно курган насыпать, чтоб выше неба встал.

Но если явятся боги с громами наперевес,

Как пепел от сигариллы богов отряхнём с небес!

Ланге Катарина-Сибилла, бортстрелок ударной полусотни ВАС-62 «Крамник-бэй», MIA

До конца полосы оставалось футов четыреста. Раньше там был неплохой пляжик и долгий пологий спуск в мелкую тёплую лагуну между атоллом и символической песчаной косой в полумиле мористее. Сейчас его перекрывали тёмной стеной бочки из-под горючки и пустая тара.

Борух Мацониевский недовольно рассматривал огрызок полосы. В промежутке между ним и бочками елозил туда-сюда почти на месте трофейный имперский асфальтовый каток.

Облезлый предтеча современной дорожной техники застал ещё прошлого императора, в нём то и дело что-то ломалось, а после того как остров три раза поменял хозяев, ещё и заметно добавилось пулевых отметин. Зато и починить этот выкидыш сельской кузни с калильным – никакой электрики – зажиганием могли даже плохо обученные новобранцы, при условии, что они хотя бы знали, с какой стороны держаться за кувалду.

Самое то для трижды благословлённой всеми святыми задницы мира, где скудный отряд строителей занимался поддержанием в порядке резервной полосы временного аэродрома из перфорированных стальных листов. Или приведением её в непригодность – как сегодня.

Какая блажь стукнула в голову высокому начальству, Мацониевский и понятия не имел. Очередной почти бессмысленный для крохотного гарнизона набор приказов армейского штаба Конфедерации требовал привести аэродром в непригодное для посадки состояние. Временно непригодное и подлежащее восстановлению обратно согласно первому же запросу в срок не больше полусуток. Не иначе кого-то из больших армейских шишек снова покусал страх перед имперскими дальними планерами десанта.

Негодному к строевой полусотнику тыловых строителей оставалось лишь утешать себя тем, что до заката осталось всего ничего, а в темноте на их полосу и благородный сядет очень сильно не всякий. А уж планер без аварии посадить и вовсе не получится. Да и не водят благородные такой силы планеры, не по рангу им!

– Левее бери! – прикрикнул Мацониевский. – Левее, эруфуярро ты поганое!

– Да, босс! – откликнулась тощая чернокожая и беловолосая аборигенша на облезлой металлической табуретке полудохлой строительной машины. – Как прикажешь, босс!

Асфальтовый каток плюнул облаком пепла из бочонка газогенератора, душераздирающе стуканул цилиндром и встал.

– Каток ваще сломался, босс! – Чернокожая дёрнула за рычаг подачи, стравила из бака газ и встала над шипящим и потрескивающим трупом в очередной раз убитой машины. – Готово, босс!

В ржавой выхлопной трубе укоризненно горела сажа.

– Светка, коза ты безрогая, за уши тебя на хрен с васаби вперехлёст! – Борух, переваливаясь как пингвин, заспешил к месту аварии. – Чтоб тебя кривым поленом в колючей проволоке драли поперёк! Наш последний исправный каток!

Полностью имя Рассветной Сестры, Глодающей Лица Врагов насчитывало слогов эдак сорок и столько «ё» и «ы», что Борух не мог выговорить его даже под страхом расстрела. Но стоит отдать ей должное, остроухая вполне откликалась на Светку, понимала человеческую речь, всё же согласилась ходить на люди хотя бы в шортах от имперской тропической формы, а при должном присмотре даже могла кое-как рулить строительной техникой.

Десяток покорных ей самцов повиновался каждому слову тощей ненасытной госпожи и мог бесконечно ковырять землю мотыгами и носить тяжести по её приказам – с поправкой на постоянный недокорм и малосильность дистрофической команды чернокожих аборигенов.

Борух подозревал, что нормально – а точнее, хоть сколько-то регулярно – жрать эти доходяги стали только с момента заезда на остров первого, имперского ещё гарнизона.

С началом войны любая местная торговля, разумеется, встала. Немногочисленные тримараны утренних и вечерних племён аборигенов немедленно перешли на снабжение контрабандой имперцев с конфедератами, а про своих бедных родственников вспоминали очень сильно от случая к случаю.

Глава семейки всеми забытых парий ради галлона риса и пары банок консервов соглашалась на что угодно – даже учиться и работать. К сожалению, даже так она всё равно оставалась типичной островитянкой.

– Успели, босс, – радостно сказала она в лицо подковылявшему Боруху. – Теперь не сядет.

– Кто не сядет? – опешил Борух.

– Слушай, босс. – Светка дёрнула остроконечными локаторами ушей и вытянула палец над всё ещё горячим трупом катка. – Воздух, босс.

В отдалении и вправду слышалось характерное жужжание.

– Воздух? – Борух судорожно рванул с груди окопный свисток, побагровев от натуги, выдал тревожный сигнал и зашарил на поясе в поисках ракетницы. Та опять сползла на бегу невесть куда вместе с пряжкой ремня, так что отыскал её он далеко не сразу.

– Зелёную, белую, зелёную в направлении заката, босс. – Светка, как и не слыша воздушной тревоги, разлеглась на тёплом капоте и целилась босой пяткой в залитое вечерним розовым небо. – Этот ваш, босс.

– С хрена ли тут наш? – подозрительно спросил Борух.

– Имперцы гудят не так, босс. – Уши аборигенки подёргивались. – Больной. Скоро помрёт. А мы всё загородили. Не трать огонёчки, босс. Опять горелый мусор до утра таскать…

Борух в каком-то оцепенении смотрел, как серебристо-чёрный, в грязи, пулевых отметинах и следах недолгого пожара самолёт из крохотной мошки превращается в незнакомую боевую машину с отметками флота на крыльях и корпусе.

По-хорошему, требовалось уже вовсю играть пожарную тревогу, но сила момента победила. Самолёт выпустил шасси, разметал в щепки один из ящиков заградительной стены, как-то по-крабьи ушёл в сторону под напором бокового сноса, дал крен, с захлёбывающимся рёвом двигателя обогнул каток – Светка только уши к черепу прижала – и коснулся резиной металла чуть дальше, уже за поставленным на полосе грейдером.

Душераздирающе проскрипели тормоза.

Самолёт качнулся и встал. Из кабины поднялась чёрная от гари и грязи фигура. Мацониевский нервно сглотнул. Фигура оказалась явно женской. По лицу и шее тянулись широкие полосы застывшей крови. На месте бортстрелка за её спиной кто-то медленно и неуверенно боролся с замками привязных ремней.

Только вблизи Борух Мацониевский понял, насколько же досталось разбитому самолёту. Он посмотрел на размочаленные в хлам закрылки, разбитое крыло и, не раздумывая, потянулся за фляжкой.

Пилот неловко перевалилась через борт кабины и теперь устало пошатывалась на крыле.

– Ты пальмовый лист на ветру, сестра, – нараспев произнесла Светка. – Я свидетельствовала, как ты паришь. Ты приняла ку врага – и пережила этот день. Всеотец-кракен гордится тобой в своих тёмных глубинах. Мы споём о тебе у костра. Я первая уважительно поднесу тебе вина.

– Э-э-э, дамочка, вы, значит, это, – попробовал вмешаться Борух, но его оборвали.

– Я. – Угвазданная до черноты фигура покачнулась, но со второй попытки сумела как-то стечь по крылу на землю. Одна рука у неё, как оказалось, не действовала и ниже локтя висела плетью в корке из грязи и крови поверх заскорузлой лётной перчатки. Зато вторая поднялась в обвиняющем жесте и упёрлась в шершавый от племенных татуировок чисто символический холмик Светкиной груди чуть ниже соска. – Да. Я – да. А вот у вас тут – бардак. Поняли? Барда-ак! Наземная! Служба! Армии! Ведётся! Архискверно!

– Да, босс! – подтвердила чернокожая. – А-ры-хи-сы-кы-ве-ры-на, босс!

– Значит так. – Палец в лётной перчатке вновь обвиняюще упёрся в татуированную грудь Светки. – Выпить. Мужика. Унд аллес.

– Да, босс! – просияла островитянка, забрала у Боруха так и не закрытую фляжку, сунула в требовательно подставленную руку, а затем вложила два пальца в рот и совершенно оглушительно свистнула. Из канавы у края взлётки робко, один за другим, поднялся десяток её чернокожих мужей.

– Выбирай, сестра, – щедрым жестом предложила Светка. – Всего два пиастра, сестра!

Мацониевскому жутко хотелось выпить, но фляжку ему так ещё и не вернули. Над закатным морем снова гудело – всё так же боком, узлах на шестидесяти, под снос ветром шёл между катком и грейдером на посадку второй полуразбитый самолёт.

Глава 1

Молодежь офицерская —

Лишь вчера в кителя —

Тянет руку за следующей,

Память мне теребя.

Тех, кто жизни обучены,

Дай-то бог, только треть,

И от случая к случаю

Всем придется гореть.

Подводник с эскортом

– Вижу, вы определились.

– Так точно, фрегат-капитан, – отозвалась лейтенант Тер-Симонян и, не удержавшись, уже куда более уныло добавила: – Герде всегда с жеребьевкой везло.

– Ну, это еще вопрос, кому тут повезло, – хмыкнул Ярослав. – Офицеры Глубинного флота на отдыхе – та еще стая… Сравнил бы их с макаками, да все приматы оскорбятся такой аналогии.

Анна-Мария промолчала, но очень красноречиво – по лицу видно, что ей как раз безумно хотелось бы хоть одним глазком взглянуть на пресловутый кутеж глубинников. Про который им наверняка много чего рассказывали, причем в стиле «а потом я поймал во-от такую рыбину с во-от такими сиськами…». Ну да, больше, чем на войне и на охоте, врут разве что в Конфедерации на выборах.

– Не переживай, успеешь еще вдоволь налюбоваться, – добавил фон Хартманн. – Дежурная полувахта готова? Катер за экипажем должен подойти через полчаса. И это… Завхоза не забудьте покормить.

– Да, расписание сост… – Тер-Симонян осеклась, глядя куда-то мимо командира.

– Мы готовы.

Причину ступора лейтенанта – и остальных в отсеке – Ярослав осознал, когда обернулся. Если Герда Неринг в бело-зеленой парадке Глубинного флота, усилиями кружка рукоделия доведенной до состояния «выгодно подчеркивающей особенности фигуры», выглядела на отлично, то стоящую рядом с ней девушку в красном шелковом платье фон Хартманн в первый миг попросту не узнал. Хотя бы потому, что глаза настойчиво говорили про грудь второго размера, но руки помнили другое.

– Как я выгляжу?

– Кхм… – С трудом проглотив фразу «Главмех, вы – женщина?!», фрегат-капитан удивленно выдохнул: – А я и не знал, что у нас на борту есть плойка.

– У нас её и не было, – сообщила прекрасная незнакомка глубоким сопрано, лишь отдаленно похожим на голос прежней Сильвии ван Аллен. – А теперь нет одного электрочайника. Красота требует жертв, командир.

– Сдаюсь, – поспешно сказал фрегат-капитан, – за такую красоту и трех чайников не жалко.

Если экипаж «Имперца» преображение главного механика просто шокировало, то на рулевого и мичмана в портовом катере появление из рубки подводной лодки двух женщин произвело эффект разорвавшейся бомбы. Глубинной, фунтов на семьсот, способной при удачном попадании заставить всплыть кверху брюхом стаю китов.

Реванш мичман взял на пристани, когда фон Хартманн со своими спутницами увидел присланную за ними машину. Шестиколесный монстр, сверкающий хромом и никелем, выглядел концентрированной насмешкой над комитетом по экономии стратегических материалов.

– Просто день сюрпризов, – не удержался фрегат-капитан. – Я и не знал, что у нас такие имеются…

– А у нас и не имеется, – не уловив сарказма, с гордостью пустился в объяснения мичман. – Это трофейный «Джурай-Эсквайр», из гаража конфедератского губернатора. Адмирал приказал вас доставить именно на ней.

– Машина-а-а! – Сильвия умудрилась произнести эту фразу с настолько томным придыханием, что вздрогнули не только мужчины, но и Герда Неринг. – А под капот заглянуть можно… а порулить?!

– Не положено! – отрезал мичман.

– А если, – прищурился фон Хартманн, – девушка очень попросит?

– Все равно нельзя, – уже тоном тише, но так же решительно произнес мичман. – Тут навык нужен. Двенадцать цилиндров, триста кубических дюймов, бензин и масло эта штука жрет как два торпедных катера. Чуть педаль передавил – и уже в кювете. Были прецеденты…

Глаза у Сильвии от этих слов уже не просто загорелись, а опасно вспыхнули, так что в салон лимузина засунуть её у фрегат-капитана получилось только при помощи Герды, да и то с трудом.

– Ух ты… а это что, радиола? И… бар?! Ого…

– Давайте не злоупотреблять щедростью адмирала, – предупредил Ярослав. – Приберегите силы для «Пьяной чайки»…

На самом деле официально заведение называлось «Королевская чайка из пены волн», обыгрывая одну из классических сказок первопоселенцев. Однако даже в многочисленных документах фон Хартманн это название практически не встречал. Возможно, конечно, это была специфика протоколов, составляемых военной полицией…

Внешне двухэтажный домик напоминал старинный, еще до Перехода, замок с тремя вычурными башенками. Правда, даже в детских книжках эти замки не изображали розовыми, но тут уж сыграла свою роль специфика строительства на архипелаге – стройматериалы приходилось везти через океан, а коралловая крошка имелась под ногами. За время отсутствия фон Хартманна замок почти не изменился, лишь одна из башенок лишилась зубцов, а на фасаде появилась дюжина лунок – память о налете конфедератских палубных штурмовиков.

А еще раньше у входа не дежурила пара мрачных старшин, которые при виде «Джурая» сначала подобрались в некое подобие стойки смирно, но при виде «всего лишь» фрегат-капитана снова расслабились.

– Прошу прощения, фрегат-капитан флота… личное оружие надо будет сдать.

– Правила знаем, при себе нет, – весело сообщил Ярослав, однако старшина по-прежнему перегораживал своей тушей проход.

– Еще раз прошу извинить, фрегат-капитан, только по правилам офицер может пройти с одной спутницей. А эта дама…

– А я и есть с одной спутницей, – не меняя тона, отозвался фон Хартманн. – Глаза разуй, мудила, эта «дама» – лейтенант флота!

Старшина выпучил глаза, раскрыл рот и молча сделал шаг в сторону. Ярослав под руку с ван Аллен торжественно прошествовал внутрь, завернул за угол, дожидаясь Герду, и тут же облапал её свободной рукой за талию.

– Но, – пискнула лейтенант Неринг, не пытаясь, впрочем, освободиться, – вы же сказали…

– Это я кретину на входе сказал, – пояснил фрегат-капитан, – а здесь, внутри, правила другие. Если не будет видно, с кем ты пришла, сразу налетит стая… гигантских москитов, жаждущих потыкать хоботком, и вечер будет безнадежно испорчен. Правда, – остановившись на пороге зала, добавил Ярослав, – мы еще довольно рано пришли.

– Рано?!

С точки зрения Герды Неринг ресторанный зал уже представлял собой нечто среднее между полем битвы и назидательным лубком «оргия нечестивцев». Конечно, в её родной деревне тоже имелся трактир, и там иногда случались пьяные драки. Но женщин туда не допускали, не говоря уж о медленных и не очень танцах, слабо связанных с музыкой и местами почти переходящих в занятие сексом стоя. И уж точно не стоя на столе.

– Ну, сквозь табачный дым люстры еще видно даже вензель на потолке. – Ярослав не стал пояснять, что попытка изобразить очередью из пистолета-пулемета символ правящей династии как раз и стала причиной табуирования личного оружия в «Чайке». Удивительно, но из посетителей казино на втором этаже тогда никто не пострадал… по крайней мере, непосредственно от пуль. – …И пьяные в проходе между столиками не валяются. Так что еще довольно все прилично, да. Главное, комиссару-тян это не показывать… и не рассказывать, не доросла она еще до глубинников в естественной среде обитания.

Вопреки опасениям фон Хартманна первая атака пришлась как раз по нему – стоило сделать несколько шагов, как из-за декоративной колонны вывалилась пергидрольная блондинка в синем платье с порванной бретелькой и с воплем «ой, какой красавчик» попыталась повиснуть на Ярославе. Впрочем, сам фрегат-капитан даже отшатнуться толком не успел – Сильвия ван Аллен, не переставая мило улыбаться, сцапала блондинку за горло и «приложила» о колонну.

– Тебя здесь не стояло, сучка крашеная! Усекла?!

Блондинка явно испытывала большие проблемы с речью и дыханием, но смогла часто-часто заморгать.

– Вот и отлично, – обрадовалась главмех. – Вали, пока я добрая. Увижу еще раз – утоплю в гальюне.

– Как ты… резко. – В голосе Герды смешались осуждение и восхищение, с явным перекосом в последнее. Ярослав почувствовал, что теперь к нему прижимаются с обеих сторон.

– Жизнь – злая штука, подруга. Будешь много зевать – последнее из пасти вырвут.

Некоторое время назад Ярослав довольно часто представлял себе, как вновь появится в этом зале. Правда, до реальности его фантазия так и не дотянула. Раньше… раньше Хана Глубины и его офицеров начинали приветствовать еще от входа. Сейчас же выкрики «аве император!» и другие, куда менее цензурные, означали всего лишь: «какой-то хрен с двумя классными телками на буксире».

Они дошли уже до середины зала, но свободных мест на троих видно не было. Фон Хартманн уже начал прикидывать, кого будет проще потеснить, как вдруг заметил у сдвинутых вместе столов у стены знакомое лицо.

– Идем тихим ходом, – скомандовал он.

Предосторожность оказалась лишней – во-первых, оркестр как раз принялся наигрывать очередное попурри, а во-вторых, за столами шло настолько бурное обсуждение, что на окружающую действительность никто не обращал внимания. Фон Хартманн без помех занял позицию за спиной у выбранной жертвы и лучшим «преподавательским» тоном рявкнул:

– Курсант Васильев, встать!

– Ярослав Ахмедович, я… – Молодой корвет-капитан вскочил, опрокинув бутылку вина перед собой, ошалело мотнул головой. – А-а… Ярослав Ахмедович, это в самом деле вы?! Мы тут… обмываем…

– Мы по тому же поводу, – не удержавшись, фрегат-капитан подмигнул бывшему курсанту. – Нам бы десять килотонн боевого отпраздновать. Найдется место?

– Д-да, конечно… Парни, живо очистили диван! Это сам фон Хартманн!

– Десять тысяч боевого? – переспросил сидевший рядом лейтенант. – А чего это недавно топили на десятку?!

Ему тут же принялись нашептывать на оба уха сразу, а еще трое пристроились рядом слушать. Пробиравшийся к дивану вместе с девушками фон Хартманн расслышал только «та самая белая субмарина» и «авианосец», после чего добрая половина сидевших за столом округлостью глаз дружно стала напоминать лемуров, а перед Ярославом из воздуха сконцентрировался бокал со следами губной помады и сразу три бутылки.

– А «янтарная смола» для дам найдется?

– Сейчас организуем!

Фон Хартманн поискал взглядом корвет-капитана и обнаружил его уже на сцене, как раз в процессе выдирания микрофона у певички. Та визжала, микрофон жалобно хрипел, сидящие в зале выражали свое негодование недовольным шумом и парой бутылок, к счастью, пущенных уже не очень твердой рукой и упавших с большими недолетами.

– Так… тихо всем! – Уровень шума в ответ стал еще больше, и тогда Максим заорал: – Заткнулись все, суки! Тишина в отсеках!

Привычная команда подействовала – глубинники ошарашенно смолкли.

– Значит так, парни… – Корвет-капитан пошатнулся, но благодаря микрофонной стойке все же сумел устоять на ногах. – Слушать всем… У нас тут сам фон Хартманн. Тот самый… Хан Глубины.

Тишина стала еще более оглушительной. Кто-то зазвенел – то ли оброненной вилкой, то ли челюстью. Еще кто-то отчетливо произнес:

– Да не, быть того не может.

– Придется сказать пару слов, – вздохнул Ярослав. – Присмотрите за местом.

Он направился к эстраде, слыша, как по сторонам, словно волны от бульба, расходятся шепотки.

– Глазам не верю…

– Его же утопили в проливе Меч-рыбы…

– Мне говорили, на берегу спился…

– А я еще думаю, кто это такой лихой, сразу с двумя бабами в обнимку…

– Старая школа, у них был стиль. Теперь таких не делают…

– Вот уж не ждал увидеть…

– Ну теперь «тому берегу» точно хана, раз сам Хан с нами…

Поднявшись наверх, Ярослав стукнул ногтем по микрофону, обвел взглядом зал и едва не задохнулся от привычности узнавания. Он словно вновь оказался в аудитории, под внимательными взглядами вчерашних мальчишек. Только у этих форма была чуть наряднее, а еще прибавилось всяких висюлек и седых – в неполные тридцать лет! – волос.

И только теперь он понял, что должен сказать.

– Я вернулся, ребята. Утопим их всех!

Еще одну долгую секунду зал молча осознавал услышанное, а потом взорвался ликующе-яростным ревом.

Капитан Такэда. Победитель?

– Суммарный расход – сто тридцать шесть снарядов. По данным воздушной разведки, нашим огнём уничтожена артиллерийская батарея среднего калибра, подожжён склад артиллерийских боеприпасов и подавлен штаб северного опорного пункта гарнизона в подвале вице-губернаторского особняка Маракеи, – комбат Скотт Петерсон удивительно хорошо читал высотную облическую фотосъёмку. – Работу дальномерного поста и башенных команд признаю хорошей. Ударная полусотня работать корректировщиками огня не обучена, но старания бортстрелков можно в целом счесть удовлетворительными.

На горизонте всё ещё курился дымами атолл. Что там могло столько времени гореть, вряд ли понимали даже в десанте. Хотя уже которые сутки подряд топтали атолл ногами, выковыривая из нор последних имперских недобитков.

В буквальном смысле этого слова. Туземное ополчение проявило совершенно несвойственную ему лояльность и сражалось за имперцев настолько же яростно, как и в своих людоедских войнах, после которых на свалку истории отправлялись целые этнографические карьеры – вместе с монографиями о несуществующем более племени архипелага и горестно рыдающими в поминальном запое академиками.

От артиллерийской батареи в зоне высадки «Гимель» в первый же день боёв осталась единственная пушка. Лейтенант артиллеристов оказался слабым видящим и вовремя поднял тревогу, когда из нор в земле почти что под складом боеприпасов полезли укрытые шаманским пологом остроухие чернокожие головорезы с мачете имперских штурмпионеров, револьверами и гранатами.

Артиллеристы гранатами же, ручником и станкачом удержали позицию вокруг бесполезной на прямой наводке гаубицы. Недобитых соседей принимали дважды. В последней свалке дрались уже шомполами, пустыми ящиками и камнями.

Если бы не пара огневых налётов истребительного звена и долгий круг на бреющем с обстрелом земли бортстрелками, смяли бы и последнее орудие.

– Командирам башен – официальную благодарность, всем расчётам – поощрение из капитанского наградного фонда, – решил Такэда. – С полусотней будем работать. Джинни, что со здоровьем лётного состава?

– Девятнадцать раненых и обожжённых, четверо тяжёлых стабильных, одна тяжёлая критическая. Бортстрелок Юлиана Семецкая умерла от ран и ожогов, не приходя в сознание в шестнадцать тридцать семь. Подобранные с воды экипажи в целом к несению службы пригодны. Считавшиеся утерянными в бою ноль два первый и ноль два третий красный все четверо лежат в бинтах у армейских коновалов под навесиком где-то на Ити-Тараи и пребывают в полной уверенности, что их там вылечат. Или хотя бы не дадут помереть.

– Оптимистки, – согласился Такэда. – Страшная же дыра, четвёртая категория армейского снабжения. К сожалению, их борты нелётнопригодны, да и на месте бортстрелка гонять их лично я разрешу только под угрозой гибели.

– До сих пор не понимаю, как они там сели, – вполголоса сказала Хунта. – Мы с мужем там были на третий год свадьбы, пролётом, наша «мокрая курица» и та чуть за полосу не выехала. Днём! С работой всех служб и трезвым пилотом!

– Ну, это как раз просто, – усмехнулся Такэда.

– Просто? – не поверила Хунта.

– Когда девочки протрезве… – Такэда вовремя вспомнил, что он больше не лётчик и торопливо исправился. – Гм. Когда экипажи пришли в себя, им показали всё ещё перекрытую наглухо полосу. Мягкой посадкой они целиком обязаны усталости, которая просто не дала им слишком много думать, и ровному сильному боковому ветру, который сам проносил самолёты между препятствиями. Ну и… доктор, вы же сами должны это знать.

– И сдаюсь! – нетерпеливо отрезала Хунта. – Айвен, я косметический хирург, а не боевой пилот.

– В сумерках и с кровопотерей они просто уже толком не понимали, куда на самом деле садятся, – вздохнул Такэда. – Только и видишь, что круг такой серый над капотом, как тоннель, по краям что-то несущественное, и препятствия выныривают. Одно за другим, одно за другим. Ты и не соображаешь обычно в этот момент ничего.

На мостике повисла тишина.

– Совещание окончено, все свободны, – объявил Такэда. – Спасибо, вы и ваши боевые части отлично поработали. Если вдруг окажусь кому-то нужен, я на ангарной палубе.

За первые сутки боя Такэда совершил невозможное. Обе воздушные группы нанесли удары по Маракеи и даже сумели добиться каких-то попаданий в значимые цели. После этого всё побитое безжалостно отправилось на аварийные посадки на любых клочках земли, куда им хватало флотского запаса горючки в баках. Остатки получилось два раза по очереди посадить на палубу, дозаправить, обвесить и поднять в бой снова.

В промежутки, согласно требованиям армейского командира линкора, кое-как запихнули четыре артиллерийских налёта по острову и непосредственную воздушную поддержку наземных войск. Не особо эффективную, но с учётом всего произошедшего куда лучше, чем никакую.

К моменту окончания активной фазы боёв ВАС-61 «Кайзер-бэй» всё ещё имел полностью комплектную по самолётам ударную полусотню. Хоть и сводную, зато при некотором избытке экипажей.

Даже сейчас на ангарной палубе торопливо латали пригодные к мелкому ремонту самолёты. И возле одного из них прямо на глазах разгорался скандал.

– Что здесь происходит? – Такэда с ходу раздвинул небольшую толпу из палубных и десятника. Под розовым корпусом самолёта оживлённо дискутировали палубный же сотник и Газель Стиллман.

– Патент-лейтенант Стиллман в агрессивной форме отказывается приводить самолёт в уставной вид после ремонта, Такэда-доно! – отрапортовал сотник.

– Командир, прикажите им! – яростно сверкнула очами Газель Стиллман. – Это мой самолёт! Не имеют права!

Такэда посмотрел на розовый самолёт. Его взгляд скользнул по шаржам и застыл на корявых надписях на брюхе и нижней стороне крыла. Одна выглядела свежей, краска не успела просохнуть: Айша Багдасарян.

Такэда вздохнул.

– Патент-лейтенант Стиллман, я понимаю ваши чувства, – сказал он. – Но требую на этом и прекратить. Не превращайте боевую машину в фетиш культа мёртвых, вы не в Империи. Летайте за живых, это приказ.

– Хаи, Такэда-доно! – мрачно подтвердила Газель.

– Расцветку оставить, – продолжил Такэда. – В случае повреждений восстанавливать. При окончательной утрате самолёта новый предоставить экипажу в уставном виде.

– Хаи, Такэда-доно, – слегка обалдело подтвердил сотник.

– А вам, патент-лейтенант, я настоятельно советую уже сейчас подтянуть навигацию по счислению координат, научиться уже, наконец, брать поправку на боковой снос при высокой скорости ветра и получить у бортовых секретчиков методичку по слепой и туманной посадке в тёмное время суток, – закончил Такэда. – Как вы знаете, имперские подводники обычно полагают, что ночью они почти в безопасности. Но у нас с вами есть все средства доказать им обратное, не так ли?

– Я их просто утоплю, – мрачно пообещала Газель Стиллман. – Всех!

Глава 2

Не все на Новой Гвинее были каннибалами, но случалось это не один раз…

Сержант Масатсугу Огава

Подводник в лагуне

– Выглядит как-то пусто, не находите? – Пустота вокруг бунгало, выделенного для экипажа «Имперца», действительно настораживала. Само собой, на полное соблюдение устава, с выставлением часовых и прочими атрибутами пехотных маршировалок, он и не рассчитывал. Но вот отсутствие всяких признаков жизни спустя пару часов после восхода солнца выглядело… тревожно.

– Может, на пляж все пошли? – Герда перехватила в другую руку замотанное в китель ведерко с мороженым. – Купаться и все такое?

– Пляж? – Фон Хартманн оглянулся направо, где в паре сотен шагов между редкими пальмами жемчужно сверкал песок. Впрочем, слева берег был ненамного дальше. Мыс Длинного Языка, на котором располагалась «гауптвахта с удобствами», как именовали это место глубинники, на карте острова выглядел как упомянутый орган, где-то в районе челюсти перегороженный двухсаженным забором. С колючей проволокой поверху, парой вышек и постом военной полиции на воротах. Обычно сюда отправляли проштрафившиеся в пылу берегового загула экипажи, поскольку, кроме пляжа и спортивной площадки, никаких других культурных и не очень объектов на Длинном Языке не имелось. Это вынуждало проштрафившихся вести очень здоровый и, что особенно трагично, трезвый образ жизни.

Впрочем, с последним иногда случались досадные сбои.

Первую бутылку характерной прямоугольной формы Ярослав заметил еще на подходе к бунгало. Слабая надежда, что данный реликт лежал у тропинки еще со времен прошлых постояльцев, не прожила и минуты. Вокруг бунгало аналогичных емкостей было разбросано штук пять, и сохранившийся на донышке одной из них темный осадок в паре с ароматом делал картину происшедшего вполне однозначной.

– Ром?! – Сильвия ван Аллен тоже узнала запах.

– Угу. – Перевернув носком ботинка бутылку, фон Хартманн озадаченно уставился на аляповато-яркую этикетку. – Причем конфедератский: в нашей части архипелага делают в основном светлые сорта, в колоннах непрерывного цикла. А вот их бояре любят старинные рецепты, чтобы перегонный куб, да дубовая бочка из-под бурбона. На выходе получается вкусная и коварная штука, особенно если кокосовым разбавлять…

Первую жертву коварного напитка они обнаружили сразу за углом, на входе в бунгало. Сидевшая на ступеньках крыльца Кантата с трудом подняла голову, глядя на подходивших с очень страдальческим видом «тараканы, зачем вы так громко топаете?».

Внутри же царил уютный полумрак… и разгром, живо напомнивший Ярославу знаменитое батальное полотно «Поле битвы» из Имперского военного музея, в разговорах курсантов именуемое исключительно как «После вчерашнего». Перевернутая и частично разломанная мебель, бездыханные тела павших разной степени неодетости, деликатно заметенные поземкой белых перьев из выпотрошенных подушек.

Внимание фрегат-капитана привлек деревянный ящик рядом со входом. Среди прочих предметов меблировки, целых и не очень, этот выделялся не только уже привычной аляповатой этикеткой, но и торчащим из него мечом, в котором Ярослав с удивлением опознал фамильную катану комиссара Сакамото. Узнавание облегчалось наличием поблизости ножен от катаны, а также самой комиссар-тян, обнимавшей одну из немногих уцелевших подушек. По всей видимости, Татьяна в какой-то момент попыталась сразиться с темными силами, но враг оказался сильнее.

– Вот это я понимаю, девичник удался! – Обойдя застывшего на пороге фон Хартманна, главмех, осторожно переступая через павших и спящих, прошлась по комнате… И вернувшись, торжественно вручила фрегат-капитану лист бумаги, украшенный восковой печатью и красным бантиком.

– Героям-подводникам с боевым буль-буль-приветом! – прочитал вслух Ярослав. – Да, теперь понятно, где они взяли столько выпивки.

– И где?

– Это подгон от конных водолазов. В смысле от разведки морской пехоты. Они традиционно числятся «конно-охотничьей командой», хотя не думаю, что у них в программе подготовки сохранилась верховая езда, на архипелаге с этим как-то не очень. А вот скрытно доплыть и взорвать нужда есть всегда.

– Понятно, – тяжело вздохнула лейтенант Неринг, обводя взглядом разгромленную комнату. – Не знаю, как у них в тылу врага, но тут диверсия вышла просто шикарная.

– Как твоя-то голова, кстати?

– Уже лучше. В смысле боль осталась лишь в затылке, и звон в ушах почти прошёл.

– Первая хорошая новость за сегодня, – фыркнула главмех.

– Угу. – Присев на корточки, Герда попыталась растормошить за плечо ближайшую девчушку. Та на удивление резво махнула рукой, заставив лейтенанта отшатнуться, и, пробормотав что-то неразборчиво-нецензурное, перевернулась на другой бок. – Бедные… они ведь еще не знают, что их ждет.

– Дюжина нарядов вне очереди? – покосившись на фрегат-капитана, предположила Сильвия.

– А смысл? – пожал плечами Ярослав. – Отчасти я сам виноват… надо было все же отправить Анну-Марию с основной частью личного состава, а не оставлять дежурить на борту.

– Думаешь, она бы это могла предотвратить, а не возглавить?

– По крайней мере, у неё хоть какой-то навык руководства уже образовался. А вот мичман Верзохина… Кстати, где она?

– В углу из-под одеяла бант виднеется, – приглядевшись, сообщила Герда, – и нога с подвязкой тоже её… кажется… Хотя там их почему-то три.

– Давай без таких подробностей, подруга…

Если задуматься, дело было насквозь житейское – в капитанской практике фон Хартманна случались залеты и похлеще. Правда, от этого экипажа в первый же день отдыха он подобной прыти не ожидал, но если задуматься, произошедшее могло послужить даже неким поводом для гордости. Что-то в этих девчушках все же имеется от настоящих глубинников…

– Лейтенант флота Неринг! Принять командование береговой частью экипажа. Задача – привести в чувство хотя бы часть личного состава, сформировать из них сменную вахту.

– Так точно, фрегат-капитан!

– Главмех!

– Да, мой капитан… – отозвалась ван Аллен давешним глубоким сопрано, явно демонстрируя, что в свой обычный режим она пока не вернулась.

– Возьми разъездной катер, сгоняй на «Имперец» и забери оттуда докторшу. Пусть возьмет побольше нашатыря… Ну и чего сочтет нужным, обрисуй ей ситуацию. Заодно сообщи дежурной вахте, что им сидеть еще шесть часов, зато потом двое суток отдыха, за счет этих…

– А вы, капитан?

– А мне надо успеть на этом островке приличного парикмахера найти! – вздохнул фон Хартманн. – И не позже, чем в двенадцать ноль пять быть у адмирала.

* * *

– Что ж бороду-то не оставил, Ярослав?

– Отвык, Арнольд Павлович, – честно признался фон Хартманн. – В училище на этот счет для преподавательского состава было строго.

– Понимаю. Но теперь-то можно привыкать обратно. А то, – хитро прищурился командующий 4-м Имперским глубинным флотом, – как-то непривычно даже. Сам Хан Глубины – и без бороды. Ну, за встречу… Сколько не виделись, три года уже?

Бокалы с темным, почти черным вином тихо звякнули, соприкоснувшись боками. «Sangre de lobo» – вино хорошее, но мало известное за пределами Новой Каталонии, да и вообще в Империи больше ценили белое. Но адмирал Берсень отчего-то предпочитал его всем прочим напиткам, хотя, насколько было известно фон Хартманну, на юге не служил.

– Четыре, – поправил Ярослав своего бывшего командира флотилии.

– И в самом деле… – адмирал помрачнел. – Считай, вечность назад. Из той команды только ты да Франц Тартаков остались. А из тех, кто за вами пришёл… Ладно. Ты на закуски-то тоже налегай, не хлопай клювом. До вас в училище хоть какая-то реальная информация о положении на архипелаге доходила или только сводки от министерства брехни?

– В основном тактические примеры. – Фон Хартманн осторожно взял ломтик черного хлеба с пластинкой сала правильного нежного-розового цвета, с чесноком, черным перцем и кристалликами соли крупного помола. – Общую стратегическую обстановку… ну так. Мол, весь вражеский флот перетопили не семь раз, как гражданским сообщают, а только четыре, да и то не точно – может, и всего лишь три раза.

– Гоморряне хреновы, чтоб им морского ерша в… – Адмирал поставил бокал на стол, перегнулся через ручку кресла, громыхнул выдвигаемым ящиком и бросил на колени Ярославу тонкую кожаную папку. – Ты же быстро читаешь, верно? Прогляди прямо сейчас, там немного… И давай по второй!

В папке действительно было немного – всего пять страниц, правда, довольно мелкого машинописного текста. Судя по всему, некий аналитический экстракт из оперативных документов Четвертого Глубинного за последний квартал. Кое-что фон Хартманн уже знал, о чем-то догадывался, но и нового тоже хватало.

– Все настолько хреново, Арнольд Павлович?

– Хреново?! – Берсень едва не поперхнулся бутербродом. – Ты, Ярослав, прошлогодних сводок не видел. Каждая вторая, йобанавпасть, каждая вторая лодка пропадала, даже не выйдя на позицию. Пока эти долбоклюи Магницкого не довели радарный детектор, конфедераты нас имели в хвост и под хвост, как последних шавок. У тебя же сейчас сорок седьмая у-эм? Уже с полным фаршем над рубкой?

– У меня над рубкой фарш от палубного штурмовика. Только перископ и хобот остались целые, а то бы я тут не сидел.

– Подлатаем, не проблема, – отмахнулся адмирал. – Антенное хозяйство – дело нехитрое, это тебе не пустотные лампы, которые самолетом поштучно таскают. Есть другое… Закрой папку, открой уши и слушай внимательно, этого в бумагах нет, и вообще, я пока тебе ничего не говорил, смекаешь?

– Так точно.

– Парни «с того берега» готовят большое наступление в центре архипелага. Серьёзно большое, без скидок. Понимаешь, что это значит?

– Нас вынесут отсюда к морским чертям? – предположил Ярослав. – Если, конечно, доплывут.

– Зришь в корень. – Адмирал потянулся за следующим ломтиком черного, на котором высилась горка щупалец кальмара вперемешку с луковыми кольцами. – Как правдиво клевещет нам родная пресса, конфедераты без охлаждённого баночного пива даже в обороне не усидят. Ну и все остальное по мелочи… Это значит один суперконвой, а скорее два, потому что армия и флот, как обычно, не договорятся и сформируют отдельные. Не считая резкого возрастания обычного трафика. Они там здорово подрасслабились за последнее время, быстроходные транспорты гоняют в одиночку, даже без эскорта.

– И тут выхожу я, весь в белом…

– Ну должен же быть хоть какой-то хренов эффект от этой моллюсками гребанной краски, – берясь за бокал, фыркнул Арнольд. – У меня была идейка покрасить пару лодок в темно-красный, чтобы мороз по коже и местные остроухие своих кровавых богов поминали, но раз уж так уже получилось, пусть это будет твоё белое пугало. Призрачная субмарина, так вроде бы в перехватах вас поминали.

– Узнали, выходит…

– Узнали-узнали, не сомневайся. После того корытоносца за вами будет персональная охота, так что поосторожней там. Ходи тихо и глубоко.

– Я всегда осторожен, Арнольд Павлович.

– Ага, кроме тех случаев, когда нарываешься почём зря. В общем, через несколько недель начнем формирование тактических групп, у тебя будет одна из двух разведывательно-ударных. Знак высокого доверия, и не только моего, так что не подведи. И да… – Берсень вновь перегнулся через кресло, но щелкать ящиком не стал, а просто взял со стола пухлый конверт с тройкой «ленточных» печатей. – Чтобы вам пока не скучать… есть одна текущая задача. Надо с Пропащих островов забрать нашу резидентшу, из местных кадров.

– Из местных?! – Теперь уже настала очередь Ярослава давиться закуской. – Да она же мне половину экипажа сожрет, пока доплывем!

Глава 3

ВАС-61 «Кайзер-бэй»

Разноцветный балет

Человек родится в окружении дураков. И всю жизнь его окружают дураки. От акушерки тупой до гробовщика дебильного. Но люди! Почему-то! Зачем-то! Придумали войну! И человеку кажется! Понимаете! Только кажется, что на войне первыми вымрут именно дураки! А потом человек принимает командование! И понимает, что убили столько офицеров, что в резерве – одни дураки! И вот на контрасте! Понимаете, на контрасте! Бабах! И нет человека!

Подполковник Дивов в офицерском клубе второй собственной демократического сейма эскадры морской кавалерии.

Стенограмма «Речи с рояля» приобщена к материалам дела военного трибунала по вопросу о втором разжаловании до поручика

– Готовность к приёму самолётов! – раскатилось над палубой из громкоговорителей. На кормовом балконе командного «острова» кипела работа. Лётного руководства вахмистр, палубный наблюдатель и дежурный вестовой готовили судно к приёму лётного звена с патрулирования.

– Есть готовность к приёму самолётов, – откликнулся на мостике Харальд Катори. – Скорость восемнадцать, курс ноль два восемь.

ВАС-61 «Кайзер-бэй» дрогнул, чуть довернул и прибавил ход против ветра. На ограждении поста лётного контроля вывесили таблички с контрастными белыми цифрами скорости ветра над палубой. На мачте подняли разноцветные сигнальные шары. Сигнальщик часто заклацал шторками прожектора.

Единственный эсминец в подчинении Такэды, «Прохладный ветерок» послушно занял своё место чуть в отдалении в кильватере авианесущего судна.

На палубе и чуть ниже, по её краям, вовсю кипела работа. Одетые в зелёные куртки и шлемы палубной сотни посадочных устройств операторы торопливо крутили массивные стальные маховики подъёма аэрофинишеров. Уже заправленные в крепления лёгкие фиксирующие кабели надёжно удерживали над палубой толстые стальные тросы. Где-то внизу, под лётной палубой дремали в ожидании тщательно смазанные тормозные барабаны.

Дальше к оконечности палубы так же расторопно поднимались аварийные барьеры. Несколько десятков человек собрались на галереях по краям палубы в ожидании – с тормозными колодками, найтовами, запасными тросами, пожарным оборудованием, домкратами, топорами и многим другим возможно или обязательно нужным снаряжением.

Чуть в стороне искренне надеялись, что в этот раз обойдётся без них, ещё несколько человек. «Горячие папочки» в белых асбестовых костюмах с круглыми плоскими иллюминаторами полужёстких шлемов пожарной спасательной команды выглядели так, словно только что сошли прямиком с кадров фантастической ленты «Война с третьей планетой». Разве что вместо абордажных моноатомных топориков и кислотных огнемётов инопланетных захватчиков им приходилось довольствоваться толстыми рабочими перчатками.

Рядом с ними хмурилась на мокром ветру Джинни Хунта с командой санитаров. О её врачебном звании для всех напоминала совершенно неуставная комбинация символов на кожаной модно приталенной куртке: чаша Гигеи, посох Асклепия и обвившая их совершенно фантастическая змея с оскаленной пастью на половину спины размером. Впору хоть банду мотоциклистов на хайвэй выводить.

В кормовой оконечности палубы уже воздвигли брезентовый ветрозащитный экран, а посадочный сигнальщик разминался перед работой с парными обшитыми тканью сигнальными рамками в руках.

Патрульное звено послушно шло по небу чуть в стороне от судна – по вытянутому прямоугольному маршруту длиной в несколько миль – в ожидании заветной отмашки.

Наконец красный флаг на балконе сменился зелёным, и первый из «Казачков» пошёл на посадку.

Как бы самолёт ни шёл, насколько бы хорошо ни работало посадочное чутьё и личный опыт, но только указания посадочного сигнальщика действительно помогали экипажу оказаться в нужное время и в нужной позиции – с допустимыми высотой и скоростью. Закрылки, гак, крен, газ… На какое-то время экипаж самолёта увеличился на ещё одного человека – на палубе.

Наконец, под характерный жест сигнальной рамки по горлу, колёса самолёта притронулись к палубе. Гак надёжно схватил трос аэрофинишера. Многотонная стальная конструкция пошла разматываться с катушек вслед за самолётом под вой тормозных барабанов.

С двух сторон палубы вскочили и понеслись навстречу к всё ещё движущемуся «Казачку» дежурные пары зацеперов.

В следующее мгновение правое крыло самолёта будто взорвалось. Главный и винтовочный калибры плюнули огнём. Людям в зелёных куртках пришлось кубарем бросаться на палубу.

Огонь, разумеется, шёл выше, но каждую секунду взбесившееся крыло выплёвывало несколько фунтов горячего свинца с зажигательным, взрывчатым и бронебойным наполнителем. Совсем не та угроза, при виде которой стоит тратить время на раздумья.

Для экипажа «Казачка» внезапное срабатывание батареи правого крыла стало настолько же неприятным сюрпризом. Удержать самолёт пилот не смогла. Более того, рефлекторно дёрнулась совершенно не туда, куда следовало.

Струя трассеров вильнула над палубой, расплескалась о сталь «острова» и стремительно поползла к одному из людных балконов.

Смолк огонь столь же неожиданно, как и начался. Добежавшие первыми зацеперы левого борта пинками тяжёлых моряцких ботинок выбили трос аэрофинишера и подняли крюк гака на его законное место в хвосте неожиданно взбрыкнувшего самолёта.

Одетый в жёлтое палубный директор невозмутимо показал экипажу «утиный клюв» ладонями, убедился, что закрылки убраны, и отошёл чуть в сторону.

Вторая пара зацеперов, опасливо косясь на предательское крыло, помогла с возвращением тяжёлого стального троса аэрофинишера обратно на барабаны и предоставила самолёт работе толкачей. Палубный директор широким жестом дал отмашку на вывод самолёта за аварийные барьеры. Синяя команда пришла на смену зелёной.

Всё так же огибая норовистое крыло, толкачи подхватили самолёт и на руках покатили его дальше, в распоряжение палубных.

– Кто? – недовольно спросил на мостике Такэда.

– Ноль тринадцатый чёрный, – откликнулся вестовой. – Пшешешенко – Пщола.

– Возмутительно, – отрезал командир судна. – Я в бешенстве.

– Жертв нет, – добавил вестовой после короткой паузы.

– Ну, хоть так, – согласился Такэда.

Самолёт чуть качнулся на уложенном на палубу аварийном барьере, но предательское крыло в этот раз промолчало. Едва самолёт выкатился за тросы, аварийный барьер снова начал подниматься в рабочее положение.

Несколько размашистых оборотов ключа на креплениях – и палубная команда сложила крылья самолёта вдоль корпуса и зацепила их на месте страховочными тросиками.

Самолёт, уже с уложенными в парковочную конфигурацию плоскостями, своим ходом прополз на промежуточную стоянку по указаниям директора. Синяя команда толкачей с жирными римскими единицами на груди и спине на руках занесла хвост, и самолёт тут же принялись крепить на стоянку подоспевшие зелёные.

Отмашка палубного директора ребром ладони по горлу – и двигатель наконец-то встал. Прибывший «Казачок» перешёл в распоряжение одетого в коричневую форму ватамана самолёта и его подчинённых. Неуверенно поднявшейся из пилотской кабины Пшешешенко ватаман решительным жестом указал вниз, к ангарной палубе. Обслуживать на промежуточной стоянке борт с нештатным срабатыванием крыльевой батареи он, разумеется, не собирался.

С кормы на палубу ВАС-61 «Кайзер-бэй» уже выходил на курс посадки следующий борт. Отработанный экипажами авианосцев Конфедерации «разноцветный балет» палубных команд вокруг даже взбрыкнувшего самолёта традиционно занял меньше пары минут.

Разумеется, с окончанием посадки работа не закончилась. И палубным, и экипажам предстояло сделать ещё очень и очень многое. Тем более что поднимали в патруль четыре самолёта, а вернулись – лишь три.

– Пилот Сандра Аталанта Митчелл, бортстрелок Авеста Мэйдзи Таллерзон, ноль седьмой красный, – Такэда начал разбор полётов с упоминания имён погибшего экипажа. – Самовольно бросили строй на патрулировании. Не подчинились однозначному приказу отрядной головы. Дальше?

– В прорехи облачности наблюдался одномоторный тяжёлый имперец. Шёл ниже облачности, на крейсерском ходу, оставлял тонкий след дыма. – Верзохина-Джурай держала идеально-бесстрастное, как фарфоровая маска, выражение лица. – Когда Сань… когда экипаж Сандры Митчелл пошёл на самовольный перехват, от покрова облаков на форсаже ударил второй «кайсар». Мы заметили его слишком поздно и не успели ничего поделать. Ноль седьмой красный развалился в полёте. Оба имперца ушли в пикировании с набором скорости.

– Нанами Джура Верзохина-Джурай-сан, вам есть что сказать в объяснение столь возмутительной инсубординации? – спросил Такэда. – Признаться, я не ожидал, что ваши лидерские качества могут показать настолько плохой результат.

– У Саньки оба старших брата в первый год войны погибли. – Бесстрастная фарфоровая маска Верзохиной-Джурай наконец-то дала трещину. – Она и в лётном клубе ещё говорила, что отомстит, а тут…

– Всех последующих мстюнов с заигравшим чуть ниже пупка боярским гонором разрешаю отрядным головам валить на месте самостоятельно! – отрезал Такэда. – Не утруждая противника! А чтобы вам это всё шутками не казалось, меньшая отрядная голова Нанами Джура Верзохина-Джурай-сан, похоронку семьям вы сегодня и далее всегда пишете самостоятельно!

Следует отдать ей должное, Верзохина-Джурай молча отдала честь и приняла наказание без малейших возражений.

– Теперь последнее, – Такэда перевёл взгляд на её соседку. – Возмутительное пренебрежение чек-листом и техникой безопасности на посадке экипажа Пшешешенко – Пщолы. Скажите, Марыся, зачем вы обстреляли балкон командного «острова»? Неужели так трудно было проверить, в каком положении колпачок оружейного предохранителя, и выключить тумблер питания оружейной системы?

– Да на месте колпачок тот был уже, курва! – не выдержала Пшешешенко. – Его закрыть нельзя при включённом, курва, тумблере!

– Может, то и так, пани Марыся, – Такэда мстительно усмехнулся. – Но знайте, что всё это б…ское шапито я терпел, пока у меня выбора не было. А теперь у меня по атоллам скучает тридцать пять здоровых девок на замену из красных и чёрных экипажей. Выбирай – не хочу! А кто-то в пределах месяца ещё и от ранений оклемается. Кадровый резерв, которому только и делать, что завидовать. Многие даже с ремонтопригодными машинами. Так что морально готовьтесь с прибытия в порт снова учиться ходить по суше. Благо нас как раз отзывают с восьми часов вечера сегодня на отдых и пополнение.

– Но… – Рысь как по голове мешком картошки огрели. – Я…

– Я кончил. Все свободны, – безжалостно отрезал Такэда и первым выскочил за дверь. Стальная переборка так и не смогла толком приглушить совершенно искреннее капитанское «Ятта!».

Глава 4

Покрытый красивыми мягкими кораллами, губками и горгонариями, этот корабль представляет собой прекрасный искусственный риф.

Современное описание японского корабля, затонувшего в проливе Железное Дно

Подводник. Кладбищенский Марш

– Командир, вот расчет курса до Пропащих островов. Два варианта, одиннадцать дней и семь.

– Два?! – удивленно переспросил Ярослав. – И один семидневный? Мичман, все мы в детстве читали про легендарного контрабандиста, срезавшего путь через барьерный риф Кесселя, но сейчас мы немного не в том районе…

Алиса-Ксения зарделась. Именно так, банальное «покраснела» слишком плохо бы передало гамму оттенков щек, носа и кончиков ушей навигатора «Имперца». Фон Хартманн даже оглянулся, не включились ли случайно фонари аварийной подсветки.

– Я просто… Мне показалось…

– Вам просто нужно больше уверенности в себе, мичман Верзохина. И не той, что на дне бутылки. Ну что такое, герой-подводник, за вклад в потопление корытоносца представлена к ордену янтарного коршуна, а краснеет как дев…

Тут фрегат-капитан обратил наконец внимание на сделанные Верзохиной прокладки курса, и окончание фразы тут же выдуло у него из головы.

– Так-так-так…

В другой ситуации он почти наверняка заподозрил бы подвох. В ситуации, когда в уже сложившийся экипаж приходит командир со стороны, случается всякое. Глубинники по природе люди недоверчивые, им не очень важно, где и кем ты был раньше. Сейчас ты в одном стальном гробу с ними, так что потыкать бамбуковой палочкой – аккуратно, строго в рамках устава – это дело житейское. Но с этим детским садом все было иначе, здесь он был «своим»… он да кот Завхоз, а все эти детишки…

– Скажите, мичман, – фон Хартманн все же провел пальцем по ломаной черте второго маршрута, проверяя, действительно ли он прочерчен, или это все же случайно зацепившаяся за карту нитка, – вы знаете, как назывался этот пролив до войны?

– Песнь Русалки! – заученно бойко, ни на миг не задумавшись, отозвалась Алиса-Ксения.

– Замечательно. А почему на вашей нынешней карте он поименован Кладбищенский Марш?

– Это неофициальное название, появившееся после боя пятого ноября, – так же быстро, но уже чуть менее уверенно произнесла Верзохина.

– В ночь с пятого на шестое, – Ярослав вздохнул. – Вторая битва в проливе была в ночь с пятого на шестое ноября. Наша вторая бригада мегалинкоров против их эскадры Красного флота. С крейсерскими завесами, эсминцами, ну и прочей свитой. Поздняя осень, волнение среднее, но с мощной электромагнитной бурей, связь вырубило напрочь, тогдашние хилые радары тем более, даже дальномеры от огней святого Эльма то и дело ловили засветку. Фактически бой превратился в свалку на ближней дистанции, когда уже никакая броня главный калибр не держит. Представляете?

– Н-наверное, – Алиса-Ксения неуверенно кивнула. – Нам показывали хронику, но… там мало что можно было разобрать. Темнота, в ней какие-то вспышки, зарево, когда вражеский мегалинкор горел…

– Это наш мегалинкор горел.

До этого все в центральном посту старательно делали вид, что не слышат их разговор. Но сейчас лейтенант Неринг удивленно вскинула бровь, дежурные рулевые принялись перешептываться, а комиссар скорчила гримаску и принялась что-то яростно строчить в блокноте.

– Но нам сказали…

– У конфедератов один мегалинкор погиб от детонации артпогребов, а второй опрокинулся через полчаса после начала боя… то ли сразу несколько торпед поймал, причем от своих же, то ли ему на недолетах разворотило борт ниже бронепояса. Корабль, что на хронике полыхает от носа до кормы, это наш «Великий даймё Мещерский», он с выбитыми башнями гэка и средним калибром почти три часа держался на плаву, пока его конфедераты на отходе не добили. В общем, железа там сейчас на дне много… и подводные лодки тоже имеются. Там сейчас, – Ярослав постучал карандашом по бухте на западном берегу пролива, – одна из основных баз их противолодочных сил на архипелаге.

– То есть нам туда нельзя?

От этого наивного детского вопроса фон Хартманну очень захотелось одновременно расхохотаться и взвыть, желательно при этом стучась головой о что-то твердое и угловатое.

– Ну почему же нельзя, – выдавил он сквозь зубы, – зайдем, всплывем, спросим, который час, сверим корабельный хронометр…

Ярослав надеялся, что хотя бы эта штука наконец прорвет затянувшее отсек напряженное ожидание, как укол гвоздя – надутый до предела воздушный шарик. Но… никто так и засмеялся, наоборот, даже Танечка прекратила скрипеть ручкой и выжидательно уставилась на командира.

Они же не понимают, оценил фрегат-капитан, они действительно не знают, что такое Кладбищенский Марш. Любой другой экипаж подводной лодки за одну идею приблизиться к нему скрутил бы командира по рукам и ногам, а по прибытии на базу сдал в ласковые и сильные руки эскулапов с диагнозом: помутнение рассудка от перенапряжения. А эти не понимают, что подобный идиотский, самоубийственный поступок…

…как раз в духе Хана Глубины.

Четырьмя днями позже фон Хартманн усомнился в правильности своего решения. Нет, в пролив они прошли, причем даже на среднем ходу вместо режима подкрадывания. Ранее надежно перекрывавший проход противолодочный патруль из трех кораблей был сведен к одиночной посудине, в целях экономии топлива вставшей на якорь у восточного берега. Но вот что делать дальше? Запрашивать данные о перевозках противника Ярослав не стал, не без оснований опасаясь вместо них получить категорический запрет даже думать в сторону Кладбищенского Марша. Пока же мимо них прочапала лишь четверка мобилизованных посудин, стрелять по которым торпедами было и жалко, и рискованно: а ну как пролетит ржавую калошу насквозь, прежде чем сработает взрыватель… если вообще сработает.

Ярослав уже почти смирился с мыслью, что им придется уходить из Кладбищенского Марша, не оставив недоброй памяти о себе, но тут заступившая на вахту Рио-Рита доложила, что «похоже, вдоль берега ползет что-то большое, ленивое, но не крокодил».

В общем, насчет крокодила она была не так уж далека от истины. Серия «армейских универсальных транспортных судов для внутренних перевозок на архипелаге» в документообороте конфедератских интендантов действительно называлась «гривастый крокодил». Секционная сборка из доставляемых через океан компонентов позволяла поддерживать число ходовых «крокодилов» на уровне полутора сотен, даже невзирая на постоянные потери – по большей части от «неизбежных на море случайностей», чем от воздействия противника.

Хотя на поверхности была ночь, темным это время суток назвать бы мало кто решился: к обычному сиянию звездных скоплений и свечению океана добавились широкие пастельные полотна у горизонта – экваториальное сияние. Не ясный солнечный день, однако разглядеть цель в ночной перископ эта подсветка вполне позволяла, и при виде едва поместившейся в прицельные метки длинной и плоской посудины фон Хартманн едва не застонал от наслаждения. Миг предвкушения эйфории, чувство, которое настоящему глубиннику далеко не с каждой женщиной получится испытать. Самоходная баржа в наливном варианте, судя по высоте надводной части борта, залитая под завязку, а на палубе штабели укупорок характерной формы. Глубинные бомбы… Боги, это же просто плавучий фейерверк, с ним не базу – половину острова можно поднять на воздух, главное, самим не попасть, когда тут все начнет гореть и взрываться.

– Носовой торпедный… первый-второй аппараты на товсь. Глубина хода пять футов, интервал шесть секунд.

Собственно, можно было стрелять и одной торпедой. Условия стрельбы стыдно было назвать даже полигонными – на полигоне курсантам обычно давали более сложную учебную задачу. Большая, медленная цель, и всей заботы – влепить ей «рыбку» в тот момент, когда она будет вползать в бухту через ворота в противолодочной сетке. До этого момента песчаная коса не даст горящему топливу разлиться в самой бухте, да и от взрыва частично прикроет…

– Пеленг два один четыре, курсовой тридцать пять правого борта, дальность три двести, скорость цели восемь узлов.

– Данные введены, – выкрикнула стоявшая перед автоматом торпедной стрельбы Анна-Мария.

– Принято.

В течение следующих минут Ярослав раз пять открывал рот, чтобы приказать пересмотреть скорость цели. Восемь узлов? Да эта посудина едва делает три, нет, два, нет, её вообще сносит от входа в бухту. Затянувшееся ожидание было мучительно-болезненным… и наконец закончилось.

– Первый аппарат… пли! Второй – пли!

Сейчас бы стоило убрать перископ и начать маневр ухода на глубину, но это было выше сил фон Хартманна – пропустить момент попадания в такую цель. Тем более что эти несколько секунд ничего не реша…

– Двадцать секунд, – сообщила Герда Неринг.

Лихорадочный всплеск сигнальных огней катера у входа в бухту Ярослав заметил, но поначалу не придал ему значения. В конце концов…

– Тридцать секунд…

И тут ночь раскололо взрывом. Только не у борта баржи, где ждал его фрегат-капитан, а дальше, в глубине бухты, на берегу. Этого не могло быть, но это случилось… и фон Хартманн догадывался почему.

– Убрать перископ. Вниз на двадцать, малый ход. – Фрегат-капитан открыл рот, закрыл, стиснул кулаки, сделал несколько глубоких вдохов и выдохов. – Старшего торпедиста в центральный пост!

Должно быть, в этот раз даже Эмилию Сюзанну посетило некое ощущение неправильности случившегося. По крайней мере, до центрального поста она добиралась почти две минуты, и, когда появилась в люке, то вид у неё… Нет, виноватостью это назвать было сложно, но выглядела она менее вызывающе, чем обычно.

– Ялик-мичман фон Браун, – голос командира «Имперца» можно было намазывать на хлеб вместо джема, – скажите, если не сложно… ваш достопочтенный дедушка практиковал телесные наказания?

– Что?! Я не понимаю… Нет, конечно! Дедушка никогда бы не позволил ничего… такого! – С каждым словом Эмилия отступала на шажок назад, пока не уперлась лопатками в переборку, завороженно глядя на Ярослава. Фрегат-капитан улыбался, но его улыбке могли бы позавидовать многие гривастые крокодилы.

– Считаю своим долгом напомнить, – высунулась в проход комиссар Сакамото, – что в Имперском флоте также запрещены телесные наказания… кроме исполнения приговора трибунала.

– Предлагаете созвать нам трибунал, Танечка-сан? Нет?! Вот и я думаю, что это лишнее. Ну подумаешь, промахнулись по вшивому транспорту с горючкой и бое запасом. Зато разнесли торпедой какой-то сарай на берегу. Возможно, это был даже конфедератский сортир, и его уничтожением мы радикально снизили уровень морали всего личного состава вражеской базы…

– Командир, я… – начала Эмилия.

– Молчать, сучка очкастая! – все тем же ласковым тоном оборвал её фон Хартманн. – Я пришёл к выводу, что торпедный отсек… Весь личный состав торпедного отсека не прошел тренировки по выживанию в достаточном объеме. Это упущение необходимо как можно скорее ликвидировать. В течение следующих двух суток торпедисты будут отрабатывать автономное выживание в условиях затопления основной части корабля. Комиссар, проводите ялик-мичмана в отсек, объясните личному составу причину и задачи тренировки, а затем проследите, чтобы люк был надежно задраен. Можно даже опечатать его… У вас же имеется своя печать? Вот и воспользуйтесь ею.

– Доктору это не понравится, – тихо пробормотала Тер-Симонян.

– Лейтенант медицинской службы флота Харуми, – развернулся к Анне-Марии фрегат-капитан, – может добровольно принять участие в тренировке. Как и любой другой доброволец. Воздуха должно хватить, отсек большой…

– Но там нет…

– … гальюна? – закончил фон Хартманн. – Я помню.

Глава 5

– Лучше писака на рее, чем акула пера в трюме!

Коммодор Илья Крамник, джентльменский клуб флота Белого флага, за утренней газетой о подвиге 128-пушечного линкора «Ле Мэтр шат де паркет»[2]

Проблема для капитана

Суета на пирсе изрядно напоминала безумно далёкий – сколько недель тому назад он случился? – заезд экипажей на борт. Но сейчас всё происходило в обратном порядке, а вместо дорогостоящих боярских шестиколёсников под борт судна выезжали обшарпанные флотские скорые. Часть раненых вполне могла забраться в них самостоятельно. Но далеко не все. Кого-то выгружали в прочно схваченных ремнями носилках.

После разрыва союзного зенитного снаряда на корпусе и короткого пожара Ингрид Хикари Эпштейн, самая тяжёлая живая раненая на борту, стараниями Джинни Хунты куда больше походила на абстрактную гипсово-металлическую скульптуру, чем на человека. Будь статус раненой хоть немного попроще, ей бы попросту отрезали всё на месте. По словам Джинни Хунты получился бы отменный фарш на корм рыбам. Но та же Джинни Хунта почти сутки убила на сборку по кусочкам разбитых костей и стабилизацию ожогов. Её саму это привело на грань утери таланта целителя, но бортстрелок теперь в теории могла где-то через годик попробовать встать на костыли. Если очень повезёт.

Возле борта, чуть в стороне от трапов и погрузочной суеты нервно металась туда-сюда Марыська Пшешешенко. Итоговые списки лётного состава хотели свести и огласить лишь завтра, с построением всех дееспособных экипажей на палубе, и Рысь которые уже сутки не могла найти себе места. Если на перегоне она ещё кое-как держалась, то в порту отчаяние захватило её полностью.

Такэду это искренне радовало.

– Командир, у нас баба на палубе, – меланхолично прервал его приступ злорадства Харальд Катори.

– Первую дюжину раз эта шутка казалась экипажу смешной, Харальд-сан, – откликнулся Такэда. – Но как, по-вашему, сколько раз её уже слышала моя спина за последнее время? Думаете, прямое формальное обращение по командной вертикали что-то изменит?

– Это посторонняя баба, Айвен Иванович, – уточнил Харальд Катори. – Не Джинни и не золотые девочки.

– А, – Такэда вздохнул. – Явилась-таки. Распорядитесь, пусть её сюда проведут. И отдельно предупредите, чтобы молча! Ни полслова ей! Чтоб молчали, как рыба после удара об лёд!

– Вот как, – задумчиво протянул Харальд. – А я-то наивно полагал, что понижением до патрульной службы неприятности борта закончились.

– Ну что вы, Харальд-сан, – капитан мрачно усмехнулся. – С учётом того, кто именно шпацирует по нашей лётной палубе, они только начинаются.

Гостья не очень торопилась. Дорогу она явно знала, но то и дело отвлекалась на суету вокруг. Крохотный фотоаппаратик на груди без дела не скучал. При этом в кадр ни разу не угодили ни башни главного калибра, ни антенные мачты, ни любое иное недозволенное к любительской съемке оборудование.

Для Такэды этот профессионализм, к сожалению, означал только одно: его проблемы с этого дня возрастали многократно. На изящно сложенную брюнетку явно моложе себя в модно приталенном гибриде делового и выходного костюма и одной лишь только шляпке совершенно точно дороже его пистолета командир ВАС-61 «Кайзер-бэй» уставился, как бдительный майор Вихрь на имперского лазутчика. Тем более что из дамской сумочки дерзко торчал пухлый бумажный конверт с болезненно хорошо знакомыми Такэде квадратными штампами секретчиков на клапане.

– Кривицкая Зинаида Юлисовна! Журналистка «Москва сбоку!» Издательский дом Сусловых. По соционическому типу – стрелка морального компаса. Я люблю страшную правду и высокие гонорары. Ёрошику онэгайшимас! – жизнерадостно выпалила та на одном дыхании и поклонилась. Совсем как старшеклассница у доски на первом в учебном году классном часе.

– Гм, – Такэда запнулся. – Признаться, Зинаида Юлисовна, я полагал, что вы как-то…

– Старее? – Журналистка выпрямилась. – Ну извините! Впрочем, с годами этот недостаток проходит.

– Солиднее, – нашёл достаточно вежливое слово Такэда. – До сего дня работа с золотой сотней и балаган у меня в голове плохо сочетались.

– Ну что вы, Такэда-сан, – невинно улыбнулась Кривицкая. – Родня ваших золотых девочек ненавидит меня совершенно за то же самое, за что дискриминировали вас. Я имею наглость быть лучшей, не будучи высокородной. Меня читают отнюдь не за то, что мой родовитый предок на стороне отца свернул нос родовитому предку на стороне матери ещё на старой Земле в битве за Иерусалим. Я просто круче всех родовитых боярских писак и ещё одной маленькой призовой хохлатой бакаину сверху.

– Особенно профессиональной вышла статья о монашках-смертницах Империи на гружённых бомбами в один конец учебных самолётах, – усмехнулся Такэда. – У нас вся ударная полусотня номер читала. Запоем.

– Безусловно, Такэда-сан, – улыбка покинула лицо Кривицкой. – Тогда вы смеялись, но сегодня у вас на борту два вагона ЛМ-17 Реджинальда Дэнни и хоть как-то обученные на практике зенитные расчёты. Вы знаете, с каким именно счётом окончилось голосование сейма по вопросу закупки летающих мишеней? Такэда-сан, на моих доверчивых читателей молиться нужно каждый раз, когда очередной горящий «кайсар» падает в море, а не таранит балкон мостика. Профаны не самоцель моих журналистских текстов, они средство.

– Мощная претензия, – согласился Такэда. – Ещё бы доказать её.

– Такэда-сан, а вы знаете, кто потопил «Крамник-бэй?» – без тени иронии спросила Кривицкая.

– А вы, стало быть, знаете? – скептически уточнил Такэда.

– Держите, – журналистка невозмутимо достала из сумочки пухлый бумажный конверт. – Хотя мне, честно говоря, удивительно, что этим вынуждена заниматься лично я и бесплатно, а не ваши молчи-молчи за свою непомерную смершевскую зарплату с боевыми надбавками.

– Что здесь? – Такэда вытащил из конверта несколько первых страниц характерного желтоватого цвета с орденами, профилями императоров и огромными стилизованными иероглифами в заголовке. – «Тэйкоку но юнге»? «Воля императора»? «Спутник имперского каботажника»? Что это за подборка янтарных страниц, Зинаида Юлисовна?

– Небольшая шарада, – журналистка коварно улыбнулась. – Дружеская. С очень нужной вам отгадкой. Если вы или ваши бездельники с малиновыми околышами поймёте, что всё это значит, и справитесь раньше, чем судно оставит порт, я добровольно покину борт, даже если мне придётся делать это вплавь. Если нет – с меня так важный для вас ответ. Всё нужное тут есть, я лично проверила. Ну что, командир, достаточно ли у вас силы юности для такой ставки?

– Вообще-то, – ухмыльнулся в ответ ей Такэда, – на моём рабочем столе пылится утренняя шифровка уровня штаба флота с текстом примерного содержания: «Взять на борт, по возможности оказывать содействие». Но теперь, когда вы предложили боярское пари, я с удовольствием его принимаю. Вам покажут временное место в кубрике, Зинаида Юлисовна, но я искренне надеюсь, что возиться с распаковкой багажа не придётся.

– С огромным удовольствием вас расстрою, Такэда-сан. – Кривицкая совершенно хулигански подмигнула и повернулась к выходу с мостика. – До скорого, надеюсь, очень долгого и очень плодотворного нашего сотрудничества.

Такэда вежливо кивнул и хранил молчание, пока эскорт не проводил нежеланную гостью с мостика. Затем он всё же пересмотрел содержимое конверта. Всё то же самое. Стопка имперских газет за прошлые месяцы, в которых на первый взгляд не публиковали ничего, кроме одобренного министерством дезинформации беззубого и безликого пропагандистского материала.

– Командир, всё действительно так плохо? – вполголоса осведомился Харальд Катори.

– Всё ещё хуже, – откликнулся Такэда. – Не стоит вестись на её ум и безобидную внешность. Эта гиена пера с радостью выроет и обнародует любой залёт наших золотых девочек. И уж кому ещё, как не всем здесь присутствующим, знать, что ей для этого даже особо трудиться не придётся!

– О, – Харальд Катори скривился. – Вот как?!

– А узнаю, что кто-то дал ей интервью, – повысил голос Такэда, – разжалую и посажу!

Если на мостике кто и удивился такой эмоциональности командира, любые сомнения эти люди благоразумно сохранили при себе.

– Что ж, минна-сан, я вас ненадолго покину. – Такэда улыбнулся каким-то своим мыслям. – Иногда минус на минус – это не два минуса, а один плюс. Самое время проверить, насколько это работает с неприятными людьми, не так ли?

Нужного ему человека Такэда нашёл в подпалубных мастерских. Верный дворецкий аристократического семейства Тояма, Калеб Эффиндопуло безропотно трудился на грязной и неблагодарной работе за слесарным верстаком. Но даже там измазанную в масле ветошь и проволочный ёршик он держал словно приборы на званом ужине.

– Калеб-сан, разрешить вас прервать, – первым начал Такэда.

– Такэда-доно. – Бесстрастное лицо дворецкого не выдавало никаких эмоций, но что нежданный визит командира не сулит ему ничего хорошего, он понял верно.

Разумеется, Такэда с огромным удовольствием оправдал его опасения.

– Калеб-сан, – вкрадчиво начал он. – Вам что-нибудь говорит имя Зинаиды Юлисовны Кривицкой?

– Щщибаль! – На инструментальном столе негодующе звякнули инструменты. – Такэда-доно, пожалуйста, скажите мне, что она…

– На борту, – закончил Такэда. – В связи с чем я решил, что ваши таланты всё же достаточно хороши, чтобы заслуживать некоторого служебного повышения.

– Нет. – Дворецкий попытался отойти на шаг и встретил на полдороге верстак. Снова негодующе звякнули инструменты. – Пожалуйста, Такэда-доно. Айвен Иванович… Девой озёрной… Аримасэн… хранительницей нашей…

– Поздравляю, – Айвен демонстративно похлопал дворецкого по рукаву матросской робы. – С этого дня вы ударной полусотни особого материального обеспечения урядник. А ваша единственная подлинная боевая задача доведена лично командиром, то есть мной, и в устном порядке. То есть сейчас. Вы сведёте последствия от пребывания лучшей журналистки «Москвы сбоку» на судне к абсолютному допустимому минимуму для борта и экипажа.

– Я могу поторговаться, Такэда-доно? – осторожно спросил дворецкий.

– Списки на экипаж не утверждены, – согласился Такэда. – В моих полномочиях назначить близняшек Тояма с временным повышением головами красного и чёрного стационарных отрядов. Хотите вывести их сейчас из-под удара – я приму и пойму ваше решение.

– Благодарю вас, Такэда-доно, – Калеб улыбнулся. – Но в этом случае юные госпожи сами меня сожрут. Без соли. Признаться, я куда больше думал о травматических несчастных случаях без летального исхода, которые помогли бы сделать невозможной дееспособность нашей общей проблемы на борту.

– Исключено, – с явным сожалением произнёс Такэда. – У неё слишком много должников в золотой сотне.

– Похоже, это будет интересная работа, Такэда-доно, – согласился Калеб Эффиндопуло.

– Я уже видел, как вы завариваете чай и меняете прожжённые стволы, – Такэда улыбнулся. – Но если бы вы умели только лишь одно это, вы бы не стали дворецким золотой сотни. Покажите мне свои настоящие таланты, Калеб-сан. Боги мне свидетелями, для этого самое время!

Глава 6

Он направил револьвер в сторону моря и нажал собачку. Последовал оглушительный выстрел, и одновременно механизм выбросил горячий дымящийся патрон вбок, вдоль палубы.

Перевод одной классической книги о южных морях

Подводник и экзотическая кулинария

На «малом вперед», в режиме подзарядки, да еще с дифферентом на корму, «Имперец» в надводном положении выдавал даже не паспортные пять узлов, а ближе к трем. Но и в таком режиме мощности громадных дизелей вполне хватало, чтобы при закрытых люках и заслонке «хобота» обеспечить качественный сквозняк через всю подводную лодку – начиная от верхней пары носовых торпедных аппаратов, сквозь трубы которых свежий воздух сейчас и поступал.

Фон Хартманн отлично понимал, что изрядно рискует – находясь в глубине вражеских вод, всплыл в надводное положение, да еще выгнал на палубу почти весь личный состав, оставив на постах лишь минимальную вахту. Но, во-первых, носовой отсек действительно нуждался в радикальном проветривании. А во-вторых, дать личному составу хоть немного расслабиться перед обратной дорогой тоже стоило – в этом пункте они с доктором в кои-то веки совпали мнениями.

Тем не менее спокойствия фрегат-капитану это понимание не добавляло. Как и завистливые взгляды, которыми дежурная вахта периодически награждала резвящуюся на палубе толпу. Поймав очередной такой взгляд, Ярослав не выдержал.

– Старший матрос Тимохина!

– Командир?! – От испуга девчонка чуть не выронила тяжеленный бинокль, и Ярослав почти устыдился своего «педагогического порыва». Но именно что «почти». Отправить эту испуганную девчушку с веснушками и двумя косичками в настоящую школу на другом берегу океана он все равно не мог. Только помочь выжить здесь и сейчас.

– Старший матрос Тимохина, расскажите, что, по-вашему, – фрегат-капитан поднял палец, – делает у нас над головами эта странная решетчатая штука?

– Это радиолокатор, фрегат-капитан! – не задумываясь, отрапортовала Тимохина и, увидев, что фон Хартманн продолжает молчать, начала заученно барабанить: – Поисковый радиолокатор «тип два-дробь-два» предназначен для обнаружения наводных и воздушных целей, а также…

– У нас «тип два-дробь-четыре». – Покосившись на комиссара, Ярослав решил не уточнять лишний раз, что в основе «не имеющей аналогов разработки лучших умов Империи» был поисковый радар конфедератского эсминца, захваченного в начале войны. – Но я про другое. Он сейчас работает?

– Никак нет, командир.

– А почему?

Этот простой с виду вопрос поверг Тимохину в глубокую задумчивость. Женская интуиция подсказывала, что наиболее очевидный ответ «потому что вы так приказали!» является не тем, который желал бы услышать командир.

– Мм-м… Потому что пост оператора радара в боевой рубке, а не центральном?

– Это говорит о том, что проектировщики являлись идиотами… – Увы, но избежать возмущенного взгляда комиссара Сакамото у Ярослава не получилось. – И распихивали новые боевые посты не «как надо», а «куда получится». Но я сейчас несколько про другое. Как вам всем известно, импульсы радиолокатора можно принять дальше, чем его дальность обнаружения. Именно на этом основана работа нашего радарного детектора. Ну а дальше, – фон Хартманн выставил перед собой руки, пытаясь изобразить двух спорящих кукол в «театре одного ящика», – начинается игра «я знаю, что ты знаешь, что я знаю». Патрульный самолет может быть оборудован каким-то новым радаром, который наш детектор не уловит. Или выключить радар, чтобы не давать знать о своем приближении. Наконец, он может вообще быть без радара, как тот палубник, что атаковал нас в прошлый раз. Помните?

– Д-да… то есть так точно, командир, помню!

– Три ваших боевых то… подруги, – поправился в последний момент фон Хартманн, – погибли как раз потому, что надеялись на радарный детектор. А если бы вражеский летчик оказался чуть более умелым или удачливым, мы бы все там на грунт легли. Надеюсь, – повысил голос командир, – теперь вам стало понятнее, зачем при всех этих радиоштучках нам нужно визуальное наблюдение?

– Так точно, командир! – вскинулась Тимохина. – Разрешите продолжить наблюдать?

Фрегат-капитан молча кивнул, и старший матрос, крутанувшись на каблуках, приникла к биноклю… и уже через пару секунд совершенно неуставным образом ойкнула.

– Командир… там… эти!

– Что значит «эти»? – Спускавшаяся на палубу Анна-Мария пропустила большую часть лекции фон Хартманна, но услышанного хвоста ей вполне хватило. – Старший матрос, доложите по форме!

– Виновата, лейтенант… эти, в смысле местные…

– Правильный доклад, – Ярослав уже успел взглянуть в собственный бинокль, с облегчением убедившись, что речь не идет о низколетящем вражеском самолете или выскочившем на полном ходу торпедном катере, – звучит следующим образом: на курсовом угле таком-то вижу трехкорпусную пирогу аборигенов, скорее всего, вечерних…

Причина замешательства Тимохиной была, в общем-то, понятна – пока она выслушивала завуалированный разнос командира, тримаран оказался достаточно близко… достаточно, чтобы в высококлассную флотскую оптику можно было разглядеть не только само суденышко, но и его экипаж в подробностях, включая анатомические. А идея верхней и прочей одежды аборигенами до сих пор воспринималась как глупая придумка пришельцев из-за Большой Воды, непонятно зачем нужная в здешнем климате.

– Разрешите начать подготовку к встрече, командир? – Лейтенант глубоко вдохнула и, едва дождавшись «разрешаю», закричала, почти срываясь в отчаянный визг: – Боевая тревога! Всем с палубы! Расчетам орудия и зенитных автоматов занять места! Абордажную группу с ручным пулеметом – к рубке! Приготовиться к срочному погружению!

На взгляд фон Хартманна, разумной была лишь последняя команда – захоти местные атаковать подводную лодку, остановить их у девчонок вряд ли бы получилось.

– Главное, не подстрелите с перепугу какого-нибудь самца, – буркнул он, – а то без консервов останемся.

– Самца?

– Ну, гребца… – тоном ниже пояснил Ярослав, решив, что для еще одной лекции, на этот раз об особенностях местного матриархата, он сегодня не в настроении.

Тримаран уже подошел настолько близко, что те самые анатомические подробности сидевших на боковых поплавках гребцов можно было рассмотреть и без бинокля… Хотя, как не без легкого превосходства отметил фон Хартманн, спускаясь вниз, микроскоп тоже был бы уместен. Три чернокожие и беловолосые дамы, с комфортом расположившиеся на центральном поплавке, в этом смысле выглядели куда более… выпукло в нужных местах, учитывая, что их наряды были лишь чуть менее символичны. В отличие от двух «йорк-петерсенов». Чем, кроме жемчуга и прочей бижутерии, были щедро украшены самозарядки местных амазонок, фрегат-капитан постарался не задумываться. Также в состав бортового вооружения тримарана входили штык-ножи, сапёрное мачете, складная десантная лопатка и «выкидыш безумного сварщика» с перемотанной обрывком лианы спаркой магазинов.

– Хай, ныряющие! – К удивлению Ярослава, на подходе к борту встала самая юная из подплывших аборигенш, а не одна из более фигуристых дам. – Сегодня хороший день, чтобы умереть!

Прежде чем фрегат-капитан опомнился и нашелся с ответом, беловолосая уже подхватила с циновки набитый портфель, закинула на плечо ремень «сварщика»… и в два прыжка оказалась возле фон Хартманна, заставив абордажную группу испуганно шарахнуться в стороны, словно коралловые рыбки при виде барракуды. Впрочем, старшина честно попыталась навести на гостью ручник, даже не обращая внимания, что на линии огня при этом оказались командир «Имперца» и доктор Харуми.

– Пулемет – хороший! – Чернокожая дикарка попыталась сунуть палец в раструб пламегасителя, но не сумела угадать амплитуду выписываемых им восьмерок. – Сколько хочешь за тра-та-та, капитан? Платим золотом, конфедератские пиастры довоенной чеканки, тяжелые…

Говорила она с жутким прищелкивающим акцентом, но убедительно – по крайней мере, Ярослав живо представил себе дождик из полновесных золотых монет, который тут же заслонило видение комиссара Сакамото, деловито строчащей очередную кляузу. Конечно, особых последствий бы это не имело. В боевой обстановке на «утеряно в море» списывались вещи куда покруче ручного пулемета. С одной подводной лодки штормом даже аккуратно скрутило с креплений орудие главного калибра, которое затем тем же чудесным штормом выбросило на берег свежеотбитого у конфедератов острова, где бравые десантники оную пушку быстро приспособили для нужд береговой обороны. С острова при этом штормовыми волнами смыло два десятка ящиков трофейного бухла, трех свиней, ну и еще кой-чего по мелочи. А уж о том, что лодочная торпеда «двадцать – двадцать пять», это не только почти четыре тысячи фунтов дефицитной взрывчатки, но и целая куча полезных в хозяйстве ништяков, одних только медных трубок на полдюжины самогонных аппаратов хватит, на островах знали даже дети малые.

– Не выйдет? – Туземка правильно считала сожаление во взгляде фрегат-капитана. – Печалька…

Развернувшись, она выдала длинную тираду из «ы», «а» и «ё» с редкими вкраплениями согласных, выслушала в ответ аналогичное пожелание. Гребцы на поплавках тем временем привычно развернулись на пятых точках, дружно взмахнули веслами – и пирога рванула к берегу, бодро рассекая волны бывшей кормой, ставшей носом.

– Каи-каи? – вновь обернувшись к фрегат-капитану, осведомилась беловолосая. – Жрать хочу.

– Ужин примерно через сорок минут. Пока вы можете спуститься в каюту, доктор Харуми вас проводит. Она как раз решила воспользоваться возможностью и… – тут Ярослав запнулся, потому что на языке упорно вертелось «убедиться, что у вас там не поперек!» – поближе познакомиться с коренными жителями архипелага.

Островитянка, чуть наклонив голову, с интересом оглядела доктора, явно успевшую пожалеть о своем решении не менее трех раз и сейчас тщетно пытавшуюся вжаться в легкий корпус «Имперца».

– Доктор хорошая! – объявила она. – Большая… и вкусная.

Фон Хартманн закашлялся.

– Надеюсь, вы все же сумеете сохранить аппетит до ужина, – выдавил он. – Наш кок замечательно готовит.

Глава 7

Исаак Стиллман откинулся на кожаную обивку кресла и мечтательно произнес:

– Там, где сегодня высится Янтарный трон, будет огромное море. Я слышу плеск его волн. Оно навсегда скроет от цивилизованного демократического мира имперскую столицу. Пан Устиненкович позаботится об этом… Но сначала его нужно разрушить. Это сделаете вы. Любая форма капитуляции войск и населения будет отвергнута. Всё пойдёт на дно.

«Тэйкоку но Юнге»: «LK-426 держит строй»

Такэда. Сила юности

На второй час бездумного перелистывания нескольких имперских газет Такэда отчаялся настолько, что взял карандаш и решил судоку в «Спутнике имперского каботажника».

Вздохнул. Перелистал его в обратную сторону. Полюбовался на пару мелких рацух по работе с металлическими тросами под нагрузкой. Для его палубного хозяйства смотрелись те как совершенно бесполезные, а вот на гражданском трёхкилотоннике с ручной механизацией, наскоро переделанном для океана, – самое о-то-то. Насладился иллюстрированными приёмами защиты в абордажном бою зюзьгой, явно в исполнении безработного карикатуриста. Попытался себе представить, как на мирного имперского рыболова прут через борт прямо из воды с кривыми польскими саблями в зубах кровавые абордажники Конфедерации, возжелавшие откушать суси. Воображение предсказуемо отказало. Пролистал невероятно пафосное и столь же бессмысленное описание флотского сражения невесть где и не понять за что. Так и не смог привязать текст ни к одному известному бою последних месяцев, ни из сводок штаба флота, ни из рабочих документов. Судя по градусу явного вранья, кто-то вроде прямых кармических родственников щщибаль Кривицкой высосал поток имперского сознания из стакана контушовки и полукартонки дешёвых конопляных сигарет.

Только на скучнейшем описании кадровых перестановок в управлении каботажного пароходства Янтарного Земноморска до Такэды дошло. Коварная вертихвостка подшутила над капитаном и заставила искать то, чего в газетах и близко не было.

Или всё-таки было?

Такэда задумался, взял сероватый лист дешёвой бумаги и начал одну за другой выписывать из газет фамилии. Должности. Звания. Борты. Регионы. Затем добрался к недоброй памяти описанию баталии, и пришлось добавить ещё и пометки достоверности у каждой фамилии.

Занятие оказалось куда веселее, чем не самые простые, но всё же хорошо знакомые ещё по флотской академии имперские судоку. Такэда с удивлением понял, что только по скудным обрывкам данных, вроде бы уже после многократной цензуры, упрямо видно, как транспортная полуэскадра внутреннего имперского моря по каналам переползает за месяц на побережье – и берёт на себя каботаж. После чего как минимум четырнадцать быстроходных корыт 88-метрового класса, новенькие, последних дней предвоенной достройки, наскоро модернизируются для океана и уходят неизвестно куда. Ну, то есть и так понятно куда, на архипелаг, разумеется, чтобы взять на себя тыловое снабжение… кого?

– Да чтоб тебя… – Такэда замер. Шутка журналистки внезапно оказалась куда больше, чем шуткой.

Он схватился за газеты с двойным пылом и час спустя болезненно осознал, что ему просто не хватает специализированных знаний. В своей области компетенции Такэда мог вспомнить почти всех, кто чего-то стоил в Империи. Даже всех трёх ещё живых фон Розенблюмов дер Вассенов, из которых двое, позор семьи, пошли один в двигателисты, второй – и сказать лишний раз стыдно – в чертёжники, а летал за них всего один… пусть и на такой должности, что сразу за пятерых считать можно. Увы, всякий раз, когда приходилось держать в голове ещё и канувших с радара за горизонт имперских флотоводцев, эрудиция командира ВАС-61 пасовала.

Такэда уже всерьёз намеревался отправиться со всей этой макулатурой и бутылкой рома к секретчикам, когда его мысли прервал негромкий стук.

«Кому ещё под хвостом горит в полпервого ночи?» – Такэда в недоумении покосился на часы.

– Да?

– Такэда-сан. – Первыми на глаза попались две стройные ножки в лёгких сандалиях и тонких полупрозрачных зелёных чулках. Затем командир ВАС-61 поднял взгляд повыше – и ему очень захотелось грязно выругаться.

* * *

В столовой лётного состава перед отбоем играли в нани о… – популярную салонную забаву. Россыпь украшенных триграммами сувенирных, на заказ, серебряных пиастров закрывала дно столовского жестяного подноса.

Не участвовали в игре только двое – в один угол забилась больным зверьком Марыся Пшешешенко, в другом, под забранной в стальную обрешётку лампой, что-то увлечённо чертила в лётном планшете Верзохина-Джурай. Обе почти не реагировали на шум вокруг. Подавленную угрозой Такэды Рысь не могла расшевелить даже её бортстрелок, в любых других условиях пробивная и настойчивая Яська Пщола. Что же до принцессы легендарных «В-Д», она всё же снисходила до подруг, но очень сильно через раз.

– Восьмёрка Земли! – вытянула монету Анна Тояма. – Работа вручную, целеустремлённость, уникальный дар. Хм-м…

Её взгляд скользнул по креслам у стен и замер в углу.

– Нани о кангаэттэ иру но?.. Джура-сан! – Ритуальный вопрос канул в пустоту бесследно. Нанами-Джура полностью забыла о любых приличиях и столь увлечённо возила карандашом по бумаге лётного планшета на коленях, что попросту не расслышала вопроса.

– Джура-а-са-ан? – Отклика добиться получилось только со второго раза. – Пиастр за твои мысли!

– А какой был вопрос? – растерянно спросила Верзохина-Джурай. – Я не расслышала.

Кубрик затрясся от смеха.

– Вопрос отменяется! – решила за всех Сашенька Прибылова. – Джура-сан, что ты уже столько времени рисуешь?

Вместо ответа Верзохина-Джурай развернула планшет к ней лицевой стороной.

– Flugnavigationgehimesgerat, – запинаясь прочитала Сашенька. Идеально ровный устав высокого имперского готика тянулся через верхнюю часть листа целиком. Судя по количеству завитушек, новую букву Джура украшала и дорисовывала каждый раз, как её мысль заходила в тупик. Случалось это часто – под надписью громоздилась многократно правленая и перечёркнутая схема непонятно чего из множества значков и соединительных линий. Тут и там её дополнял скупой курсив примечаний. В углу планшета болталась на скрепке перетянутая резиночкой стопка перфорированных фотографий страниц неизвестного документа, зато под шифром geheim и со влёт узнаваемой имперской янтарной хризантемой в углу.

– Сдаюсь. – Монета с подноса улетела в подставленную руку Верзохиной-Джурай.

– Правосудие. – Нанами-Джура отложила планшет на колени и считала монету. – Благовещение. Дух. Высшая точка напряжения. Хм… Рыся?

– А то вы сами не знаете. – Пшешешенко забилась в кресло с ногами, обхватила колени руками и уткнулась в них головой. – У-у-у, ку-урва-а… с такими подругами без врагов можно обойтись! Мало просто каблук в спину воткнуть, ещё обязательно попрыгать, да?

– Да какая тебе разница? – спросила Юнона Тояма. – Ну отдохнёшь на атолле пару недель. Командир же говорил, что смена борт – суша всё равно будет. У всех, чтобы форму не теряли.

– Это тебе никакой, – простонала Марыся. – А у меня дед, если узнает, что к армейским списали, лучше сразу головой в колодец. У него же тут наверняка шпионы, у-у-у…

– Дай взятку, – посоветовала ей Джура. Все звуки в столовой на мгновение затихли. Настолько короткого и практичного совета от неприступной принцессы не ожидал никто. Она полюбовалась ошарашенными лицами подруг и невозмутимо добавила: – А что такого? Все боярские роды это рано или поздно делают. Вопрос больше в том, как не продешевить. Или вы думаете, мне вот это вот имперское добро развлекаться за красивые глаза отжалели? Нет, пришлось нести… скажем так, посильные расходы.

– Это тебе они посильные, – мрачно простонала Марыся.

– Ну ты же не знаешь, чем закончится официальная часть расследования, – невозмутимо ответила Нанами-Джура. – Всё-таки не каждый день пилотка обстреливает капитанский балкон «острова». Поверь, без официальной бумаги, только на словах, тебя никто…

Её прервал настойчивый стук в переборку. Через комингс переступил вестовой с белоснежным конвертом в руках. Печать командира борта и личную родовую печать Морского Ястреба Такэда разглядели все.

– Марыся Пшешешенко… сан? – Обычные матросы рядом с золотой полусотней изрядно робели, но сейчас за вестовым стоял авторитет командира ВАС-61, так что конверт лёг в дрожащие руки, словно приговор Владыки Неба.

Вестовой развернулся и, чеканя шаг, ушёл.

– Ну всё, – театральным шёпотом разнеслось на весь отсек. – Отлеталась.

– Kiedy wszystko stracone… – Пшешешенко восстала, мёртвой хваткой держась за смятый пополам конверт, и походкой ожившего вдруг оловянного солдатика ушла, всё больше переходя на бег.

Столовая лётного состава проводила её гробовым молчанием.

– …nadal mam swoje ciało, duszę i honor[3], – закончила в абсолютной тишине Верзохина-Джурай ей вслед старую шляхетскую поговорку. – Знаете, мне кажется, что наша подруга только что отправилась делать отменную глупость.

– Я могу попробовать растолкать Газель, – негромко предложила из своего угла Сабурова-Сакаенко. – Меня она сразу за это не убьёт. Наверное.

– А давай ты в полный рост на пулемёты как-нибудь в другой раз сходишь и не здесь? – ехидно фыркнула в ответ Анна Тояма. – Нет уж. Пусть себе дурит. Заодно узнаем, наконец, действительно ли у нашего командира есть чувство юмора.

– Две гинеи золотом, что Рысь вернётся красная до ушей и будто шпицрутен проглотила, но даже борта не покинет. – Верзохина-Джурай сняла перстень с полированным имперским янтарём, в котором на глаз только золота было раза в два побольше, и метнула в подставленные руки тамады за подносом.

– Двадцать пиастров! – тут же последовал отклик. – Вылетит, быстрей поросячьего визга!

– Квид! – О дно подноса глухо застучали ставки.

* * *

– Айвен Иванович! Я решила! Лучше так, чем позор! – Из одежды на полуночной гостье командира ВАС-61 присутствовало нижнее бельё, шёлковая накидка, многострадальный конверт с печатями за поясом чулок и обнажённый шляхетский танто гоноровый без малейшей видимости ножен.

Пшешешенко деревянной походкой подошла к столу, шлёпнула конверт на столешницу, прижала его сверху рукой и занесла клинок чести.

– Я перед вами очень виновата, – начала она, и где-то тут её заготовка иссякла. – Очень… виновата… я…

Марыся не могла даже выбрать, мизинец она собралась отрезать, как принято у родов восхода, или залить печать кровью из вскрытой вены, как принято у родов заката.

Такэда поднялся, одним плавным движением – сам от себя не ожидал такой прыти – обогнул стол по стороне руки с ножом и заученным намертво ещё с академии движением ткнул неадекватную подчинённую в этот стол лицом.

С размаху.

– Капитан, что вы делаете! – задушенно пискнула она.

– Капитан на гражданке! – Такэда воздел карающую десницу. – А я тебе командир!

Тишину каюты нарушил оглушительно звонкий шлепок.

– Мои пилоты могут быть кем угодно. Хулиганами, задирами, позёрами, дочками золотых семей Конфедерации, мне всё равно. У них только одного права нет – быть идиотками! – рявкнул Такэда. – Вскрыла конверт! Немедленно!

– Я… – Попытку дёрнуться прервал следующий шлепок по алой уже ягодице. – Хаи, Такэда-доно-о!

– Теперь читай! – потребовал Такэда.

– Рапорт, – начала с подвыванием она, – технической оружейной наладки урядника… ай! Да читаю я, читаю! Гиллиама Фойл-Престиновича, о причинах… нештатного срабатывания… электроспуска… пулемётной батареи… Айвен Иванович! Что вы делаете! Правого крыла… борта ноль тринадцать чёрный…

Техническое описание проблемы, к глубочайшей боли и разочарованию Марыси Пшешешенко оказалось длинным, занудно дотошным и очень-очень щедрым на знаки препинания.

Из каюты она вышла почти час спустя, красная до кончиков ушей, деревянной походкой, шипя себе под нос буквально на каждом шагу. Забитое полуграмотным матросом стиллмановского призыва в крыло вверх ногами с нарушением монтажной схемы оружейное реле электроспуска после этого вечера явно потеснило в списке личных страхов Рыси даже легендарного Черного Йежа, питающегося исключительно родовитой шляхтой, только живьём и только в годы войн и потрясений.

Такэда молча смотрел ей вслед на закрытый люк и снова и снова думал, что из этого всего получилась бы отменная байка для легендарных салонных монологов Даллена МакХэмилла. Затем он перебрался в койку, накрылся подушкой с головой и уснул мертвецким сном.

О напрочь забытом ребусе щщибаль Кривицкой он вспомнил, только когда проснулся. И с наслаждением произнёс в подволок девиз нового рабочего дня:

– Кур-р-рва!

Глава 8

Я доложил о вероятном потоплении подводной лодки, и, поскольку в течение следующих нескольких дней не поступало никаких донесений о действии лодок противника в этом районе, склоняюсь к мысли, что та лодка, за которой мы охотились, была все-таки потоплена.

Тамеичи Хара. Одиссея самурая

Подводник на охоте

– Садитесь, командир. Ваш кок действительно хорошо готовит. – Ярослав сел. Моргнул. С трудом подавил желание протереть глаза. Мозг упорно не хотел смириться с мыслью, что существо в повседневно-парад ной форме «тропический номер два» и с погонами шлюп-лейтенанта, говорящее на имперском практически без акцента, является реальностью. Ему доводилось слышать легенды дикарей, что их жрицы умеют обращаться в акул или пантер, но трансформация полуголой аборигенши в офицера Императорского флота была чем-то новым… и неправильным. Хотя белые волосы, черная, как душа интенданта, кожа остались на месте, и даже длинные уши совершенно неуставным образом высовывались из-под каскетки.

– А вы неплохо говорите на имперском…

– Анга, – гостья протянула руку через стол, и фон Хартманн осторожно пожал на удивление горячую узкую ладонь, – мое настоящее имя вам лучше не пытаться произносить: команда решит, что вы демона призываете. Ваш язык выучить проще… Я еще в миссионерской школе отличницей была, ну а на первом курсе университета акцент пропал окончательно. Большая практика творит чудеса…

– Университета…

– Императорский Девяти Праведников, дважды опора Янтарного трона, ну и далее насчет святой благодати и прочего, – пренебрежительно взмахнула ложкой Анга. – Этнографический факультет. Правда, закончить так и не успела: началась эта дурацкая война и меня со второго курса… как это правильно сказать… А, загребла военно-морская разведка. У Империи традиционно плохо налажена работа с нами, коренными жителями архипелага. Собственно, вас выручает лишь то, что у Конфедерации с этим еще более отвратительно.

Ярослав сделал вид, что поглощен розысками кусочков мяса в лапше. По его личным впечатлениям, в мирное время работа Империи с островитянами заключалась в скупке у матрон рабочей силы для шахт и плантаций, а во время войны – вербовке в «силы самообороны», обычно посылаемые в места, куда и штрафников отправлять считалось нерациональным расходом кое-как обученного боевого мяса. При этом остроухие в имперском «молитвеннике интенданта» проходили как «подразделения четвертой категории снабжения», то есть получающие оружие позапрошлой войны, боеприпасы со сроками хранения, просроченными в прошлую войну, и какую-то еду. Разумеется, если система снабжения не оказывалась перегружена более срочными запросами.

Судя по тому, как худосочная с виду аборигенша выскребала свою миску, в занятой Конфедерацией части архипелага её близкие и дальние сородичи тоже особо не жировали.

– Перед большой охотой трюм надо набить доверху. – Анга, наклонив голову, чуть развернула ухо. – Лопай быстрее, командир, потом не получится. Звери приближаются, твои жрицы воды уже слышат их топот.

Прежде чем фон Хартманн сумел переварить сказанное остроухой, из-за переборки выглянула голова в мятом берете.

– Командир… Рио-Рита просит подойти.

– Сейчас. – Ярослав с нарочитым сожалением отставил полупустую миску. На самом деле он был рад поводу совершить маневр отхода. Фрегат-капитан ранее не причислял себя к сторонникам расового превосходства, но сейчас находиться в одном отсеке… да что там, на одной подводной лодке с островитянкой было… неуютно. Анга, хотя и наряженная в форму офицера флота, оставалась чужой, а от её странного, чуть пряного запаха в голову поневоле лезли всякие мысли, что эта хрупкая с виду девушка может алюминиевой ложкой перебить весь экипаж «Имперца» с той же легкостью, как выскребла ею миску. Просто потому, что ей вдруг вбредет в голову принести жертву своим языческим божкам, которые здесь, на архипелаге, совсем не выглядят полузабытыми страшными сказками.

С другой стороны, зло подумал Ярослав, принести нас в жертву Великому Осьминогу или Праматери Акуле нас может практически любая из экипажа. Полсотни человек равно полусотне способов подохнуть.

– Что случилось?

Вопреки более «легкомысленному» прозвищу, из двух девушек-акустиков как раз Рио-Рита всегда казалась фон Хартманну не по годам серьезной и обстоятельной. Вот и сейчас, прежде чем ответить, она закончила вращать верньер подстройки, секунд пять сосредоточенно вслушивалась в звуки океана и лишь затем оглянулась на Ярослава.

– Множественные шумы по правому борту, командир. Пеленг три-ноль, три-пять, дистанция пока не берется…

– Принял. – Фон Хартманн сделал шаг назад и оглянулся на Верзохину. – Навигатор, мы где?

– Два тридцать три южной широты, сто тридцать двенадцать восточной долготы, – отчеканила мичман… – По данным штаба, здесь может проходить один из маршрутов местного каботажа конфедератов.

– Значит, конвой, а не боевая эскадра. – Ярослав даже не заметил, что произнес это вслух. – Так… Боевая тревога. Дизелям стоп, погружаемся на пятнадцать саженей.

Он посмотрел на замершую возле торпедного вычислителя Герду Неринг. По-хорошему, обеих лейтенантш надо бы уже натаскивать не только вахты стоять, но и атаковать. Но… пока что у них опыта шиш да ёрш, две атаки… вернее, полторы, потому что торпедирование берегового сортира и считать-то стыдно. А на конвой они вообще в первый раз идут. И к тому же…

– Старшего торпедиста в центральный пост!

Если «тренировочное» пребывание в задраенном отсеке и сказалось на Эмилии Сюзанне фон Браун, то внешне это почти не проявилось. Разве что косички в этот раз ялик-мичман заплела не лентами, а более практичными резинками.

– Прибыла по вашему прика…

– Дорогая фон Браун. – В голове у Ярослава уже начал тикать хронометр, и от этого фрегат-капитан, зная за собой привычку частить «на нервах», сейчас говорил даже медленней, чем обычно. – Сейчас мы выйдем в атаку на вражеский конвой. И в этот раз я хочу точно знать, с какой скоростью и куда отправятся торпеды. Мои торпеды. Если этого не случится… и если мы выйдем из этой атаки живыми, то даю вам слово офицера Глубинного флота, я добьюсь не просто вашего списания на берег… я сделаю все, чтобы вы никогда не подошли к торпедам ближе, чем на милю. Вам понятно?

Красная, словно после хорошей бани, Эмилия молча кивнула.

– Что с заряженными сейчас торпедами? Вы в них ковырялись?

– Я их… – фон Браун сглотнула и шепотом закончила фразу, – проверяла.

– Проверяла, – так же тихо повторил Ярослав. – Хорошо. Какие же результаты вашей… проверки?

– Вот! – Ялик-мичман протянула листок. Обычный, в мелкую клеточку, из школьной тетрадки, с шестью строчками неровной карандашной скорописи.

И вот в этот момент нарочитое спокойствие фрегат-капитана дало сбой.

– Шестьдесят четыре узла?!

– Командир… – Эмилия сняла очки, – я готова ответить за каждую цифру на этом листе. Головой. Торпеда в четвертом аппарате даст шестьдесят четыре узла на пятнадцать верст. Если этого не будет, можете хоть расстрелять меня перед строем сразу после атаки.

– Сразу после атаки нас всех будет кому расстреливать. – Фон Хартманн вернул бумажку торпедистке. – Передайте лейтенанту Неринг, пусть введет эти данные вместо штатных. И… молитесь.

– Я не умею, – вздохнула Эмилия, – у нас в семье было как-то не принято…

– Значит, самое время научиться. Под глубинными бомбами атеистов не бывает.

Спустя несколько минут уже сам Ярослав испытывал острую потребность обратиться то ли к богам, то ли к противоположному лагерю. Качающийся между волн сторожевик хоть и напоминал силуэтом хорошо знакомый тип «Войсковый старшина», но явно был длиннее и больше. Наверняка он читал про него… В училище данные о конфедератских новинках приходили вполне регулярно, но все же одно дело просто проглядеть рассылку, а другое – намертво забить в память, так, чтобы безошибочно узнавать в заливаемый волной перископ с любого ракурса.

– Будем действовать по учебнику! – объявил он, отодвигаясь от перископа. – Герда, приготовьте информационные листы по эскортникам Конфедерации. Задача – идентифицировать идущий впереди конвоя корабль охранения, определить по нему скорость и угол цели.

Искомый корабль нашелся уже на втором листе – эскортный корвет класса «Надпоручник», он же «Войсковый старшина улучшенный», то бишь удлиненный на десять саженей и слегка перекособоченный для улучшения мореходности. А вот на диск атаки Герда взглянула с таким диким ужасом, словно фрегат-капитан подсунул ей пентаграмму для вызова демона. Кое-как она сумела выбрать курс цели, правда, сначала перепутав борта, а затем и вовсе впала в ступор.

– Ну что вы, в самом деле… все же просто. Выставляем пеленг на цель, – фон Хартманн крутанул прозрачную накладку, – дистанцию вы уже замерили по высоте мачты, скорость тоже… Или еще нет?

– Н-нет.

– Так замеряй! Секундомер в руку, засекаешь две минуты – и вперед!

Неужели я сам был таким же тупым и неуклюжим, подумал фрегат-капитан, глядя на Герду Неринг. Или я был еще хуже?

– Переворачиваешь диск, – вслух произнес он, – выставляешь дистанцию до цели. Смотришь разницу между пеленгами… сколько там получается?

– Шесть и еще полтора.

– Полтора – это твоя ошибка в измерениях, – пояснил Ярослав. – Не подпрыгивай так, для беглого замера через перископ результат отличный. Все, основные данные получены, можешь вводить. Эти ребята настолько самоуверенны, что даже зигзаг не делают, прут с постоянным курсом и скоростью… А на войне, – почти ласково закончил он, берясь за рукоятки перископа, – так нельзя, за это больно наказывают.

Сейчас конвой и ползущая в режиме подкрадывания подводная лодка шли курсом схождения под углом сорок градусов. К радости Герды Неринг и самого фрегат-капитана, решение торпедного треугольника с учетом кучи поправок брал на свои реле хитрый электромеханический агрегат. И сейчас фон Хартманн собирался в полной мере использовать его возможности, раздав всем сёстрам по серьгам.

– Всем торпедам углубление три фута! Аппараты на товсь. Первая цель… дистанция четыре двести… четвёртый аппарат пли! Вторая цель… три девятьсот… – В перископе неуклюже перевалилось главное судно конвоя, танкер водоизмещением на восемь-девять тысяч. – Первый и третий… пли! Третья цель… две семьсот… второй и пятый… – Это был тот самый «Надпоручник», и Ярослав рассчитывал, что даже от одной торпеды ему резко станет не до преследования атаковавшей конвой лодки. – Пли! Четвертая цель… три двести… шестой… пли! Перископ опустить, курс лево сорок, погружаемся на тридцать саженей!

Конечно, было бы здорово всплыть после атаки, дав девчушкам полюбоваться на гибнущий танкер. Если издалека, это не страшно, это красиво – огонь на воде и уходящий в небеса громадный столб дыма. Главное, не подходить настолько близко, чтобы видеть мечущиеся среди языков пламени фигурки…

…и слышать, как они кричат.

И снова секундная стрелка ползла по циферблату, на этот раз еще медленней, чем обычно. Минута, минута двадцать… На ста восьми секундах «Имперец» вздрогнул от первого взрыва. Одного – значит, вторая про эскортнику промахнулась. Зато следующий взрыв был сдвоенным, в тушу танкера пришли обе торпеды. Через пять секунд один за другим громыхнули еще два взрыва… И в центральном посту вновь стало очень-очень тихо.

Интерлюдия: Опасный груз

– Разве вы не знаете, что идет война?

Ответ капитану Нейсмиту в доках Карачи при загрузке парохода хлопком и горюче-смазочными материалами. 1944 год

Конфедерация, город и порт Новый Константинополь

– Летит!

– Да не, опять засветка!

– А я говорю – летит! Курс, высота, скорость… ну летит же!

– А это что за пятно тогда?

– А это стая чаек, наверное…

– Так, может, и это баклан какой-нибудь?!

– На двадцати девяти ангелах?!

Диалог двух бойцов радиолокаторного фронта имел довольно глубокую психологическую основу. Младший специалист, он же рядовой второго класса Миша Гофман, только недавно был зачислен в ряды доблестных защитников оплота свободы и демократии, а потому еще не успел до конца расстаться с остатками юношеского идеализма и ура-патриотической шелухой. Напротив, капрал Франклин Тарановский слабо верил в идеалы свободы, зато был твердо уверен, что их радиолокатор – старый и ломучий аппарат, уже три года как списанный столичным корпусом ПВО в учебно-боевые подразделения, а начальница поста, лейтенант Димитреску – кто угодно, но совершенно точно не образец кроткости.

К большому сожалению капрала, в данный момент их радар действительно работал, что было скорее исключением, чем правилом, а метка на экранах по всем параметрам действительно была больше похожа на одиночный имперский дальний бомбовоз, чем на мираж. Пронаблюдав за ней еще две минуты, Тарановский тяжело вздохнул и снял трубку полевого телефона.

– Пани лейтенант, у нас «янтарный рыбак» на экране.

До последнего времени Ново-Константиновка была известна главным образом продукцией консервного завода «Феодоракис и Василидадис». И хотя шпроты в масле официально входили в армейский рацион питания (флотские интенданты подобными изделиями пока еще брезговали, предпочитая тушеную говядину), имперские стратеги не торопились включать город в список приоритетных целей. Ситуация изменилась лишь после прибытия, точнее, приползания в порт мегалинкора «Гетман Кобаяси». Из-за острой нехватки сухих доков дыру от авиационной торпеды было решено заделывать «на плаву», методом подводки кессона и осушения прилегающей части борта.

Хотя угроза воздушного нападения на порт справедливо расценивалась как маловероятная, бюрократические шестеренки, провернувшись, выдали приказ о необходимости «срочного усиления противовоздушной и противолодочной обороны Нового Константинополя». Вторая часть указания местным флотским командованием была решена путем банальной мобилизации нескольких десятков пароходиков и яхт в «добровольный патруль», с указанием «отправиться в море и доложить об обнаружении вражеских субмарин». Разумеется, обнаружить хоть кого-то «патрульные» могли только визуально, а учитывая, что вооружение мобилизованных суденышек состояло в лучшем случае из дробовика, а в обычном – из рыболовных сетей, вопрос о потоплении обнаруженных подлодок не ставился. Впрочем, даже «доложить» выглядело достаточно сомнительным – радиостанций у «патрульных» тоже не было.

Армия, на долю которой выпала задача по усилению ПВО, подошла к вопросу более ответственно. В Новый Константинополь перебросили две зенитные батареи среднего калибра, эскадрилью перехватчиков и передвижной радар – тот самый, в одной из кабин которого спорили Гофман и Тарановский. Впрочем, несмотря на моральную устарелость и общую изношенность агрегатов, радиолокатор свое дело сделал – засёк приближающийся имперский сверхдальний бомбовоз еще за сорок верст, и даже препирательства расчета сократили подлётное время лишь на пять минут.

Вопреки опасениям капрала, лейтенант Димитреску отнеслась к его сообщению серьезно и не только передала сообщение в штаб ПВО, но и лично перезвонила зенитчикам и лётчикам. Это позволило выиграть еще четыре-пять драгоценных минут, но…

Попытка дежурного по штабу объявить в городе воздушную тревогу закончилась почти сразу, так и не начавшись. Из-за проявившихся во время недавней учебной тревоги неполадок система оказалась разобранной для ремонта… который не проводился, потому что мэрия отозвала ремонтников для еще более срочной починки линии освещения в порту. На взлетном поле из трех перехватчиков дежурного звена в готовности к взлету оказались только два. Третья машина по невыясненной причине оказалась не заправленной вовсе, хотя по документам числилась залитой под горловину. Впрочем, и взлетевшие самолеты были заправлены «восемьдесят третьим» авиабензином вместо полагавшейся по штату частям ПВО «сотки», и карабкаться на девять верст рабочей высоты «янтарного рыбака» им предстояло до-олго.

Расчеты двух зенитных батарей честно попытались обнаружить подлетающий бомбовоз визуальным наблюдением. Затем командир первой батареи вспомнил о наличии в батарейном имуществе звуколокаторной станции – она же «Прибор Большие Уши», – и, после недолгих выяснений, у кого из зенитчиков лучший слух и вообще кто тут крайний, батарея открыла огонь. Как выяснилось впоследствии, ошибка по направлению составила примерно тридцать градусов. Про высоту и дальность говорить оказалось и вовсе бессмысленно, поскольку дострелить на высоту бомбовоза старые зенитки в любом случае могли только при пальбе строго вверх над собой. Чуть позже огонь открыла и вторая батарея – там засекли подъём на перехват одного из двух истребителей. Правда, и этот огонь оказался настолько неточным, что летчики даже не поняли, что стреляют по ним.

Наибольший вклад в дело воздушной обороны порта по плану должна была внести зенитная и универсальная артиллерия мегалинкора – в сумме почти шесть десятков разнокалиберных орудий и пулеметов. Правда, составители плана как-то упустили из виду, что, согласно действующим инструкциям флота, на время ремонта боезапас оказался выгружен с корабля. За отсутствием в Новом Константинополе складов нужного типа патроны и снаряды складировали в штабели прямо на соседнем пирсе, но в любом случае поднять их обратно на корабль было делом отнюдь не минутным.

Вся эта лихорадочная суета ничуть не помешала «Грозовому кабану» майора Ямадзаки привычно уже зайти на цель и вывалить доставленные бомбы, все четыре. Две обычные зажигательные «тип ноль восемь» с корпусом бумажного литья и огнесмесью из бензина, загущенного нафтонатом алюминия, отработали штатно – одна выжгла заросли чертополоха на пустыре возле шиномонтажной мастерской Аргиропуло, а вторая полыхнула огненным пятном на воде у пятого причала. Еще две бомбы оказались новейшими – «тип четырнадцать». При корректном выставлении дистанционного подрыва они разбрасывали термитные шары так, что на площади в полсотни гектар возникало порядка трех сотен очагов пожара. Правда, за время полета одна из бомб замёрзла, при сбросе не раскрылась и попросту ухнула в землю бесследно. Зато вторая сработала над северной частью порта. Сработала за двоих.

Уже через десять минут телефон в кабинете начальника порта раскалился докрасна.

– Почему на тушении пожара только четыре машины?! – Начальник порта орал в трубу так, что вылетавшую изо рта пену вполне получилось бы использовать для борьбы с огнем. – Что значит «мэр опять урезал нормы»?! Я этого сраного демократа в… Короче, гони все машины, какие только есть. Нет бензина – руками толкайте! Все!

Бросив трубку на рычаг, он вытер пот и глянул на временно притихшую толпу в кабинете словно бык, уже прикинувший, на котором из рогов матадор будет смотреться лучше.

– Что там у вас?

– На «Герцогине» возгорание боль-менее локализовали. – Помятый и слегка закопченный бригадир такелажников явно предпочёл бы снова оказаться рядом с огнем, чем напротив красных от крови глаз высокого начальства. – Хреновее всего с этой бандурой недостроенной… как его… илювата…

– Элеватор, – подсказал кто-то из-за спины.

– Короче, там же леса деревянные, на них всякой херни… разносит ветром на половину порта. На подъездных путях уже одна цистерна с керосином полыхнула, хорошо, успели отцепить и в тупик затолкать. А еще…

– Пустите! – донесся вопль из коридора. – Да пропустите же, твари, вперехлест вас через якорь!

Шум и ругательства поневоле наводили на мысли о здоровяке-боцмане, косая сажень в плечах, который прокладывает себе путь ударами пудовых кулаков вперемешку с большим командирским загибом. Однако в щель между спинами, едва толпа расступилась под яростным натиском, кое-как пропихнулся человечек в мятой капитанской фуражке, верх которой с трудом доставал большинству присутствующих до плеча.

– Какого тухлого краба тут у вас творится?!

– У нас?! – Начальник порта демонстративно поковырял в ухе. – А… у нас тут, изволите ли видеть, мил-сударь, пожар. Так, небольшой…

– Пожар?! Да вы идиоты с протухшими мозгами! У вас категория «А»! Телефонов понаставили… Я пять минут дозвониться пытался…

– Да кто вы такой вообще?!

– Я – капитан «Фор Стикина»! – Ворвавшийся махнул рукой в сторону распахнутого настежь окна и столбов дыма за ним. – А это, – на стол начальника порта упал лист, тут же припечатанный сверху ладонью, – список генерального груза.

– А, капитан Косиган, – понимающе кивнул начальник порта, – это ваша калоша четвертой в ряду полыхает? Что там у вас… кипы хлопка и скипидар в бочках?! Твою ж… Какой кретин вам это загрузил вперемешку?!

– Вы дальше читайте! – процедил Косиган. – Про трюмы.

– Военное имущество: торпеды, снаряды, авиабомбы, глубинные бомбы, сигнальные ракеты… – Начальник порта развернулся к окну и, глядя на столб густо-черного дыма, с чувством выдохнул:

– Б…дь!!

Сделать что-то большее уже никто не успел.

Глава 9

…Величественна наша цель – победа сил прогресса и демократии. Каждый боевой успех, каждый год новых героических свершений, каждая неделя войны приближают нас к этой цели. С этой точки зрения сейм оценивает и предстоящее начинание. Дел предстоит много. Боевые задачи надо решить большие, сложные, но мы решим их, и решим обязательно!

Исаак Стиллман. Выступление на отчётном докладе сейма

Юнона Тояма. Воздушный патруль

– Командир, а ты как думаешь, это вообще правда? – спросила Вероника Питерзон. – Ну, что Кривицкая сказала?

– В нормальных условиях, – вздохнула Юнона Тояма, – даже если наша Йулисовна скажет, что за окном дождь, я сначала в окно сама посмотрю, а потом дворецкого на парадное отправлю – проверить. Но сейчас… Какой ей смысл врать?

Патрульная двойка Тоямы – Питерзон и Пшешешенко – Пщолы уже почти час шла над морской гладью. Ещё немного – и пора загибать лепесток. На полдороге между архипелагом и родиной шанс повстречать врага околонулевой. Тем не менее Такэда упрямо гонял своих подчинённых на патрулирование с обязательным требованием к сильным экипажам натаскивать слабые. Флотские ограничения дисциплины связи тоже никуда так и не делись, поэтому разговаривать в долгом патруле над пустой океанской гладью пилот и бортстрелок могли только между собой. Все решения исчисления координат и прокладки курса обучаемого экипажа подтверждали визуально – моргалкой, жестами и манёвром. Но до этого момента оставалось ещё вполне достаточно времени, чтобы в каждом самолёте могли вдоволь наговориться. Печально известная журналистка принесла на борт столько новостей, что пищи для разговоров хватило надолго. Устареть темы ещё не успели.

– Мегаконвой, – с наслаждением покатала слово на языке Питерзон. – Два мегаконвоя. Интересно, в стране остался на плаву хоть один мегатранспорт? Хотя бы импортный?

– В стране есть мегабеспорядок. Национальный, – ехидно откликнулась Тояма. – Два. Один зовут Армия, второй зовут Флот. Поэтому теперь мы прёмся за тридевять морей под чужую руку, хотя могли бы заниматься делом. Имперцы, говорят, новый мегалинкор в архипелаг притащили. Считай, плюс один у них, минус один у нас. Старые все на учёте, значит, из новья. Тёмная лошадка. И вместо того чтобы в три десятка только своих патрулей искать, куда этого поганца на стоянку воткнули, заняты мы полной ерундой.

– Так наш «Гетман» же не утонул? – скептически переспросила бортстрелок.

– Там порт снесло, – напомнила Юнона. – Весь. Дед рассказывал, когда в его годы обычная селитра долбанула, и то в миле от причала обрушилось всё, по крыши подвалов включительно. У «Гетмана» под боком одних боеприпасов на два корабля насыпали, взрывайся – не хочу! Плюс горючка. Плюс уголь. Плюс всё остальное. Пузырь из пыли и газа до подрыва наверняка выше мачт стоял. Так что можешь не сомневаться, на дне утюг наш сидит прочно. Другой вопрос, что с осадкой мегалинкора это почти не заметно. Но всё равно – пока старый экипаж из брандспойтов на корм рыбам отмоют, пока новый соберут, пока сам корабль от дна оторвут и осушат. Потом ремонт от года. Это если повезёт. Вот и считай.

– А хорошо бы так самим, – мечтательно сказала Питерзон. – Только представь: бросить семисоточку угольной крошки в бамбуковом корпусе с предподрывом, чтобы начинку в пузырь надуло шире линкора в миделе, и над самой палубой – бздыщь! Где мегалинкор? Какой мегалинкор? Нет, слушай, да?

– Пробовали, – оборвала Тояма на взлёте мечты напарницы. – Ещё до войны. Хотели для тяжёлого оркестра пятидюймовых длинностволок ПВО область гарантированного уничтожения миля на милю на тысячу футов рожать. Тётка у меня на синхронных радиозапалах какие-то невменяемые деньги тогда распилила. Государству по семнадцать пиастров штука уходили, тех ещё, почти без инфляции. Прикинь?

– И что? – жадно спросила Вероника Питерзон.

– И всё! – фыркнула Тояма. – Или угольную крошку распыляло так, что не взрывается, или она спрессована так, что разлетается кусками с палец размером – и всё равно не взрывается. Хотели на рвачку переходить с угля или на термит хотя бы, так у бухгалтеров получается, что при нынешних ценах на азот с алюминием самолётами-таранами с вертикальным ракетным стартом и то дешевле.

– Ну можно же, наверное. – Питерзон задумалась. – Как-то.

– Знаешь как – Стиллмановская премия твоя! – щедро пообещала Тояма. – Но пока что ни у кого без корабля селитры повторить ещё не получилось.

Вероника поморщилась. Жуткая передовица «Москвы сбоку» до сих пор легко вставала у неё перед глазами. Фотографию чудовищного, выше самых высоких домов, грибообразного облака дыма и хорошо заметной волны спрессованных обломков сопровождал ожидаемый заголовок: «Мирный порт уничтожен одной имперской бомбой!» В правом нижнем углу фотографии отчаянно держалась за голову растрёпанная, уже без лент, вуали и банта невеста – с безумными глазами и распахнутым в безмолвном крике ртом.

Запечатлевший чудовищный взрыв фотограф Эйтан Мунк, таки да, имел сомнительное еврейское счастье фотографировать свадьбу как раз в момент взрыва. Стоит отдать ему должное, после своего гениального кадра под откос моста он так и кувыркался в обнимку с камерой, так что некоторую часть свидетельства торжества для заказчиков всё же сохранил. Насколько любящая пара могла этому порадоваться с любовным гнёздышком в полосе тяжёлых разрушений – вопрос, конечно, пикантный.

В любом случае имперский новый мегалинкор на архипелаг вроде как пришёл. А вот конфедераты не дождались и старого. На каком этапе работ находились последние доделки в Белый флот, последнее время предпочитали даже по углам не шептаться. Ходили самые дикие слухи, что попытка замены оптических директоров огня гипотетически круглосуточными радарными имела в практической реализации такой ворох неожиданных проблем, что после выхода на огневые испытания борты к третьему залпу остались без любых средств управления огнём вообще.

– Три минуты до манёвра, – напомнила Вероника. Несмотря на болтливость, приборы она из поля зрения не выпускала, как и свою полусферу ответственности. Не то чтобы это имело особое значение настолько глубоко посреди бесполезной нейтральной океанской территории. Но пока над полусотней стояла Газель Стиллман, забыть о последствиях ошибки не получалось ни у кого. Слишком уж охотно и безжалостно к себе командир напоминала всем и каждому, что за такое бывает.

– Есть три минуты до манёвра. – Тояма вынула моргалку из креплений. – Ну-ка, где там наша кошка драная снова отстала? Про своё домашнее задание по навигации помнит ещё?

Вероника хихикнула. Да, в каюте Такэды в ту ночь присутствовали всего двое, да ни он сам, ни Пшешешенко ничего вслух не рассказали, но что именно произошло той ночью между командиром и его импульсивной подчинённой, знали все.

– А она что-то уже передаёт. – Вероника Питерзон всмотрелась за остекление фонаря. – …Восемь узлов. Курс два-пять-ноль. Атакую первой. Запрашиваю поддержку атаки по готовности. Да ладно?

– Лодка! – поняла Тояма. – Здесь «имперец»! На перегоне караулит, зараза, самую малость промахнулся!

Её «Казачок» послушно движению ручки управления скользнул вбок. Юнона торопливо завела его на хвост борту напарниц, вслед почуявшей добычу Рыси. В праве формально младшей подчинённой на первый удар и обеление репутации ни сама Тояма, ни её бортстрелок в этот момент даже не сомневались.

– Идём за тобой, удаление две тысячи, – отбила с моргалки Юнона. Самолёт Пшешешенко – Пщолы откликнулся коротким подтверждением с места бортстрелка, покачнулся и плавно сменил курс.

Заход на курс атаки в исполнении Рыси оказался настолько же идеальным, как и на тренировочные плавучие мишени на родине, над Семью озёрами. Теперь оба экипажа отлично видели цель внизу. Хищное вытянутое тело с двойным уступом рубки, передняя часть выше задней. От непогоды корпус потемнел чуть ли не до конфедератского «флотского синего». Здоровенная крейсерская лодка нагло рассекала на дизелях так, будто этот кусок океана находился в коронном наделе Янтарного трона.

– Стрелок готов! – доложила Вероника Питерзон, едва закончила с пулемётом.

– Рысь тоже готова, ждём. – Юнона следила за тем, как самолёт впереди чуть заметно менял курс. Две металлические капли под крыльями, на таком расстоянии крохотные, уже наверняка пришли в полную готовность.

Наконец самолёт подруг зашёл в пике. Юнона выждала свои бесконечно долгие секунды на курсе и бросила свой «Казачок» вслед.

– На удачу! – Она провела рукой по фотографии с автографом на приборной доске. Легендарный Гийом Нетрэба в свои двадцать семь был трёхкратным обладателем титула «Золотая длань Конфедерации». Лишь Вероника Питерзон знала, насколько искренне и безответно её боевая подруга мучается от скандальной и непозволительной страсти к чернокожему белопоморскому атлету, сумевшему на гарнизонной службе пережить даже кровавую мясорубку трёх имперских десантов на острова Сапека. – Забьём пару мячей в лунки!

От самолёта Пшешешенко – Пщолы отделились бомбы. Струи пулемётного огня разбрызгались о рубку цели и почти моментально смолкли. Первый самолёт выходил из пике. Внимание Тоямы целиком поглотила работа с курсом, высотой и скоростью. Куда и как упали бомбы подруг, она даже не разглядела.

– Тридцать сотен! – отсчитывала за спиной Питерзон. – Двадцать пять! Готовность! Пятнадцать!

На высоте сброса подтверждение бортстрелка Юнона Тояма даже не услышала. Просто самолёт дрогнул, будто сам по себе, и несколько сотен фунтов стали и взрывчатки отправились вниз. Толком проштурмовать цель у Юноны не вышло, машина упрямо ползла вбок, да и высоты уже осталось всего ничего. Оставалось лишь надеяться, что бомбы легли хоть немного лучше.

– Достали курву, Ю! – отчиталась за спиной Вероника Питерзон, едва окончилась перегрузка. – Вторая точно в рубку! Н-на! Первая – накрытие без срабатывания.

– Да ладно? – Юнона Тояма чуть поменяла курс и вывернула голову. – Она что, тонет?

Лодка на глазах зарывалась носом в белую пену. Корма ещё торчала над водой, а нос уже захлестнули по самую рубку первые волны.

– Тонет! – радостно подтвердила бортстрелок. – Она тонет! Мы её сделали!

– Жаль, конечно, что первая не сработала, – вздохнула Тояма. – Ну да и так неплохо получилось.

– Неплохо? – Вероника Питерзон хихикнула. – Неплохо? Да мы их по уши в говно макнули, курва!

Два экипажа вернулись на курс и яростно перемигивались оптическими сигналками. Теперь позорная утеря ВАС-61 статуса отдельной таск-группы и низведение до патрульного судна под чужим командованием больше не казались им грандиозным армейским оскорблением.

Экипаж наконец-то записал на свой боевой счёт значимую флотскую цель. Всё наконец-то стало так, как и должно быть. Так, как они ждали перед началом боёв.

И только уже на подходе к ВАС-61 и при предпосадочном облёте до экипажей патрульной двойки наконец дошло, что никто из четверых девчонок в кокпитах двух самолётов даже не подумал согласно действующим флотским приказам доложить ни о точном времени, ни о координатах встречи с противником.

Глава 10

– А что мне делать с этими пукалками, если подводная лодка всплывет?

Шкипер мобилизованного траулера «Моржовый бивень»

Подводник под угрозой

Очередная серия трех глубинных бомб взорвалась по правому борту. Далеко – повисшую на девяноста саженях подводную лодку едва тряхнуло. Впрочем, фон Хартманн понимал, что их и не пытались накрыть. Просто давили на нервы не хуже забортной воды, напоминая: «мы ещё здесь, мы вцепились в глотку и не собираемся отпускать».

– Почему они не уходят?

На миг Ярославу показалось, что эти слова произнес он сам. Нет, голос был другой, женский… хотя и неузнаваемо хриплый. Кто-то из рулевых…

– У них есть видящий, – к удивлению фрегат-капитана, ответила на вопрос островитянка. – Очень слабый… не может сказать, где вы, просто чувствует, что ваша стальная рыба еще не ушла…

– Вот дерьмо…

По мнению имперской разведки, такого просто не могло быть. Даже самые слабые видящие были слишком ценным ресурсом, чтобы разменивать их на какие-то там жалкие противолодочники. Но сейчас фон Хартманн куда больше верил сидящей перед ним чернокожей девушке, чем глубокомысленным выводам аналитиков за полмира от архипелага.

По крайней мере, её слова объясняли, почему их так упорно и долго гоняют. Очень долго.

Ярослав зевнул. В глаза насыпали по фунту песка. Когда он спал последний раз? И когда последний раз спал этот клятый видящий над ними? Вряд ли его разбудили к моменту начала охоты. А если он и так слабый, то чем дальше, тем больше способности будут уменьшаться от недосыпа и усталости.

– Три часа! – произнес он вслух. – На три часа всем стоп! Прекратить любое хождение… Всем, кроме вахтенных, лечь… и экономить кислород. Лейтенант Неринг, принимайте командование.

Главное – не пошатнуться, когда встаешь, мышцы ног после нескольких часов сидения в одной позе предательски затекли. Но командир не может шататься, его фигура должна одним обликом своим излучать суровую непреклонность и твердую уверенность в скором триумфе Империи… Что за бред в голову лезет! Этих бы писак сюда, под воду! А еще лучше сразу в торпедный аппарат, пусть демонстрируют эту твердую уверенность, прошибая головой вражеский борт в районе бронепояса!

Подушка была теплой и с темными шерстинками. Завхоз хоть и перестал совсем уж дичиться прочего экипажа, по-прежнему часто спал в командирской каюте. Но сейчас кота рядом не было. И сна тоже, как ни убеждай себя, что нужно хоть немного передремать. Стрелки наручных часов – личный подарок Большого Папы, легендарная «адмиральская» серия – словно приклеились от пота к циферблату, насмешливо светясь тускло-зеленым в одной и той же позиции. Хотя, будучи приложенным к уху, механизм издавал вполне бодрое «тик-так», но время при этом никуда не двигалось.

А потом вдруг что-то изменилось. Вроде бы та же темнота, тот же спертый воздух, но фон Хартманн совершенно четко понял, что в крохотной каюте он уже не один. И этот «второй» отнюдь не кот. Хотя что-то общее в манере нагло влезать на кровать у них определённо имелось…

– Что…

– Мне страшно, глубинник.

Хотя никакой ошибки быть не могло, этот голос Ярослав просто не мог спутать, он в первый миг не поверил своим ушам. И окончательно убедился в реальности происходящего, лишь нащупав уши незваной визитерши – длинные и с острым кончиком.

– Анга?!

– Мне очень страшно, – повторила прижавшаяся к фрегат-капитану островитянка. – Вокруг темнота, холод и смерть. Давит. В самых глубоких пещерах такого не было. Хочу согреться.

Последнюю фразу остроухая произнесла очень решительным тоном и сопроводила ничуть не менее решительными действиями. То ли века матриархата дали о себе знать, то ли Анга уже в Империи набралась новомодных феминистических идеек, причем в радикальном формате.

– А… правда, что жрицы вашей богини убивают своих партнеров после… спаривания?

– Конечно! Отгрызают… – Ярослав ощутил прикосновение острых зубок и замер… – то, чем вы, мужчины, все время пользуетесь вместо головы.

В голове у фон Хартманна роилась примерно дюжина вопросов схожей глупости и уместности, но все же остатков разума хватило, чтобы не озвучивать их. А потом все довольно быстро стало не важно. Потом остались только мужчина и женщина, пусть довольно экзотическая, но зато умелая и удивительно гибкая – в условиях ограниченности пространства очень важный фактор.

Сколько времени они провели вместе, фрегат-капитан вряд ли бы смог сказать. Когда островитянка исчезла из каюты, оставив лишь едва заметный терпко-пряный запах – то ли каких-то джунглевых притираний, то ли пота. – Ярослав еще долго лежал, опустошенно глядя в потолок. Точнее, в темное пятно перед собой. Удивительно, но мышцы не болели, да и вообще в теле ощущалась какая-то необычная легкость. Особая тантрическая магия, не иначе, должны же хоть какие-то слухи про этих островных ведьм быть капельку правдивы…

Привычно нашарив рычажок у изголовья, он включил светильник. Сел на кровати, потер лицо, уколовшись о щетину, глянул в зеркальце над столиком. М-да, понятно, почему Анга предпочла темноту – такой рожей разве что икотку лечить. Краса и гордость Глубинного флота…

– Что-то не так с этой подводной лодкой! – доверительно сообщил фон Хартманн своему отражению. – Ладно, что тут экипаж из баб! Но что меня уже второй раз… никуда не годится! Стану первым глубинником, списанным на берег из-за комплекса половой неполноценности!

Без ущерба все же не обошлось – пытаясь застегнуть китель, Ярослав обнаружил, что три верхние пуговицы не расстегнуты, а выдраны «с мясом». Ну да, начала она снизу, а потом… потом немного поторопилась. И ведь простой штопкой тут не отделаться, нужно будет сдать портному и надеяться, что все обойдется ремонтом, а не новым кителем.

Технически можно было натянуть поверх майки свитер, но фон Хартманн, подумав, достал из шкафчика парадку. Для воодушевления экипажа снежно-белое с золотом шитье подходило лучше, жаль, грязь и смазку тоже притягивало к себе словно магнитом.

И конечно, первой, кого Ярослав увидел, выйдя из каюты, была главмех.

– Проблема, командир.

– Мичман ван Аллен… – Фрегат-капитан сумел в последний момент прикусить язык, не доведя дело до классического «не виноватый я, она сама пришла».

– Смотри… – Сильвия чиркнула спичкой и начала медленно приседать. Примерно в пяти вершках от палубы огонёк погас, выпустив напоследок тонкую струйку дыма.

– Твою ж…

– К аккумуляторам без дыхательного аппарата уже не сунешься. – Главмех аккуратно спрятала горелую спичку в один из боковых карманов и выпрямилась. – Похоже, регенеративные патроны у нас протухшие.

– Они же новые…

– Может, перемаркированные, может, просто бракованные, – ван Аллен развела руками, насколько это было возможно в тесном коридоре. – Но факт, что времени у нас меньше, чем ты рассчитывал. Надо всплывать, командир.

– Всплывать или нет, это будет мое решение, мичман ван Аллен. – Пафос фразы немного подпортила сползшая на глаза пилотка. – А ваша задача – обеспечить… Короче, сделай что угодно и как угодно, но воздух должен быть.

Что ему ответила главмех, он почему-то не услышал. Коридор вдруг покачнулся, Ярославу пришлось упереться ладонью в стену, чтобы не упасть. Но привычного уже грохота не было, а значит, это был не близкий разрыв глубинной бомбы, а… головокружение? Что еще там было в списке признаков отравления углекислым газом?

Частично эти признаки демонстрировали почти все находившиеся в центральном посту. Герда Неринг дышала часто и тяжело, на лбу выступили капельки пота, навигатор, болезненно морщась, пыталась массировать виски. Еще капитану показалось, что в воздухе присутствовал характерный кисловатый запах, но видимых следов рвоты не было. Успели прибраться или показалось?

Одна только Кантата выглядела как обычно. Глядя на неё, фон Хартманн вдруг подумал, что и в самый последний момент, когда в отсеках мертвых будет уже больше, чем живых, эта девчушка с короткой, чтобы не мешала наушникам, стрижкой и большими серыми глазами будет все так же вслушиваться в звуки моря.

– Что наверху?

– Один, – даже не оглянувшись на командира, быстро сказала Кантата, – четверо ушли на северо-восток.

– Далеко от нас? – Акустик непонимающе взглянула на Ярослава. – Этот оставшийся далеко?

– Точно сказать не могу, он лег в дрейф, иногда только подрабатывает на малом ходу. С левого борта, сектор тридцать-сорок, примерно полмили. Вроде бы небольшой, но…

– Понятно. Продолжай слушать… и спасибо!

Сейчас фон Хартманн отдал бы левую руку в придачу с правой ногой, чтобы оценка «вроде бы небольшой» оказалась правдой. В конце концов, перископ можно крутить и одной рукой, а ходить по лодке много не требуется. Но подходящего демона, чтобы предложить ему сделку, под рукой не имелось, а значит, оставалось лишь рискнуть, азартно поставив свою и чужие жизни на одну-единственную карту.

– Командир, я…

Взмах руки заставил Герду Неринг замолчать на полуслове.

– Приготовиться к всплытию! Расчетам зенитных автоматов занять посты дистанционного управления, быть готовыми к переходу на ручную стрельбу. Расчету орудия приготовиться к выходу! Цель – надводная, тридцать пять по левому борту.

У тех, наверху, могло не быть гидролокатора, но шумопеленгатор наверняка был, и пропустить звук продуваемых балластных цистерн они не могли. Просто не сразу догадались, что нужно делать – для океанской лодки сорок седьмая серия всплывала быстро. А как только белая рубка показалась над волнами, в дело вступила математика.

Штатная «имперская металлорезка» выплевывала полную, на двести пятьдесят снарядов ленту за четверть минуты. Четыре ствола в двух башнях с минимального угла возвышения отстрелялись без единой задержки. Небольшая качка размазала эллипс рассеивания от носа до кормы с центром в надстройке и превратила её в рыбацкую сеть с ячейками разного размера – аккуратно круглыми от бронебойно-зажигательно-трассирующих и большими, с неровными краями, от фугасных.

К моменту, когда на мостик «Имперца» поднялся сам фон Хартманн, конфедератский сторожевик слегка осел на корму, чадил вяло разгоравшимся пожаром… и не подавал никаких признаков наличия живых существ, различимых в десятикратный бинокль.

– Добьем артиллерией, командир?! Или торпедой долбанем.

Сейчас лейтенант Неринг отлично смотрелась бы на патриотическом плакате. Правда, штатный головной убор она где-то потеряла, волосы растрепались, а верхние пуговицы кителя она так и забыла застегнуть. Впрочем, нижние чины непобедимой Имперской армии и дважды непобедимого Имперского флота такой образ наверняка бы одобрили еще более горячо, чем уставной.

– Тратить торпеду на это? – Тут Ярослав увидел, как наводчица, прильнув к прицелу, азартно крутит маховики, а остальной расчет «помогает» ей советами… и чем-то вроде танца. Да они же пьяные от свежего воздуха, понял он, а если снаряд уронят?

– Хотя… давайте продолжим вашу тренировку, лейтенант флота. Цель неподвижная, дистанция минимальная… проведите атаку с мостика!

Восторженный азарт в глазах Герды тут же сменился на жалобно-задумчивый взгляд школьницы, которая за ночь перед экзаменом выучила лишь половину билетов.

– А может… – начала она, и тут со стороны вражеского корабля донесся раскатистый грохот. Обернувшись, фон Хартманн успел увидеть, как опадает вниз громадный столб пены вперемешку с черным дымом.

Глава 11

Лётчик на отдыхе подобен катастрофе на борту. Только на отдыхе.

Айвен Иванович Такэда, философ

Пилотки на курорте

Улицы штабных кварталов Белого флота на военную базу походили слабо. Порт и критические для его работы службы остались за холмистой грядой и административным центром города. По другую его сторону, да ещё и за бамбуковой рощей, нашлись бы и пляжи не сильно хуже, чем в хвалёном армейском Нагасаки, и кофейни с пирогами-квише, достойными лучших французских кулинаров.

Тихая улица тут и там пестрела зелёными изгородями уличных кафе, цветными витражами кондитерских, мастерскими часовщиков, букинистическими лавками и фотоателье. Любое движение по ней, даже офицеров с тяжёлыми звёздами на эполетах, выглядело неторопливой, полной достоинства прогулкой. Тем неожиданнее стал почти боевой порядок восьми девушек в лихо приталенных мундирах флайт-станичниц.

Что ещё удивительнее, двигались они в хорошо знакомом абсолютному большинству местных по учебкам «пешем лётном» строю. Цели атаки – пара флотских чуть впереди – даже не подозревали о том, какой успели нацеплять хвост. Слишком уж их поглотил разговор.

– Войду, значит, на дорожку к парадному, – оживлённо махал руками парень со знаками различия дежурного головы бортовой радиочасти. – Весь стройный от флотской кормёжки, но зато во флотском синем, обязательно с золотым шнуром. Калеб, дворецкий наш, уже стоит как статуя, и хотя даже не улыбается, всё равно тоже рад меня видеть…

– Девчонки, подвижную четвёрку, в пешем строю, немедленно! – полушёпотом объявила Анна Тояма. – Мы ведём.

Половина улицы, затаив дыхание, наблюдала, как невесть откуда взявшиеся флайт-станичницы расходятся в узнаваемый боевой порядок. До объекта их внимания так пока ничего и не дошло. Его спутник, молодой смуглокожий кшатрий с куцей, будто и не индус вовсе, бородкой, оказался настолько поглощён монологом собеседника, что тоже не замечал ничего вокруг.

– А от дверей, – тем временем продолжал замечтавшийся флотский офицер, – навстречу бегут уже и кричат…

– А-ни-ки! – Юнона и Анна Тояма с диким визгом кинулись на радиста. Кшатрий нервно шарахнулся в сторону от боевого товарища. В его руках на рефлексе полыхнул на четырёх опорных точках противоосколочный щит.

Близняшки тем временем исполняли вокруг своей растерянной цели что-то среднее между взятием руки на залом и ритуальным брачным танцем матриархов каннибальских племён архипелага.

– Отлезь, пума бешеная! – Радист всё же сумел вывернуть руку из нечёткого захвата и перехватил одну из близняшек уже сам. Та немедленно заверещала на половину улицы, повисла на его шее и задрыгала на весу ногами. – Ты откуда здесь взялась? Это штаб базы флота, за вторую проходную гражданским вообще нельзя!

– А меньшой отрядной голове флайт-станицы ВАС-61 «Кайзер-бэй» можно? – ехидно поинтересовалась вторая. – Бу-ни, мы тебе писали вообще-то.

– Флайт-станичница? Да ладно? – Тояма отступил на шаг, уставился на мундир второй близняшки и удивлённо перевёл взгляд на своего товарища. – Скажи мне, ты это тоже видишь?

– Как наяву. – Кшатрий развеял щит и ехидно подмигнул: – Бу-ни.

– Et tu, Brutus? – театрально вопросил Тояма. – Но всё же. Девчонки. Я всё понимаю. Но как так-то?

– И это мы тоже писали, – столь же театрально вздохнула другая близняшка. – Буаку. Тояма. Аники. Сан.

– Буаку, мой тебе совет. – Кшатрий стряхнул первоначальную растерянность и совершенно искренне улыбался. – Не превращай моральное изнасилование в моральное же убийство. Не слезут.

– Да почту на борт сегодня обещали только завтра после обеда привезти! – начал оправдываться Тояма. – Я уже который месяц берег не видел! В порт на убитой турбине доползли, так из-за какого-то эскортного корыта нам трое суток приоритета сняли! Гонор в реестре заявлен такой, будто там лично Стиллман на борту!

Близняшки синхронно переглянулись.

– Сестра, – начали они в унисон. – Ему ты скажешь или я?

– Да-а ладно? – настолько же голос в голос протянули оба флотских. – Сам?

– Сама, – на восемь голосов ответил весь отряд флайт-станичниц разом. Близняшки полюбовались на обалделые лица собеседников и, уже ни капли не стесняясь, бессовестно заржали на всю улицу.

* * *

В «Бамбуковых далях» – банкетном зале офицерского состава – их, разумеется, ждали. Но вот от того, кто именно, Буаку Тояма испытал совершенно искреннее удивление.

– Молодой господин, пожалуйста, следуйте за мной, – невозмутимо произнёс дворецкий семейства Тояма. – Я взял на себя инициативу зарезервировать удобный столик у стены зала заранее.

– Что? – выпалил Тояма. – Калеб? Вот это здорово! Но как? Откуда? Ты же… Тётя бы никогда тебя не отпустила!

– Согласно приказанию командира ВАС-61 «Кайзер-бэй» Айвена Ивановича Такэды, разумеется, – невозмутимо ответил дворецкий. – Так получилось, что мои прямые обязанности на флоте именно здесь и сейчас почти соответствуют моим основным профессиональным обязанностям. И я тоже рад вас тут видеть, молодой господин, хотя для меня ваше присутствие и не сюрприз.

– Мама его сама и навязала, Бу-ни, – вполголоса пояснила Анна Тояма, пока дворецкий, словно лоцман в порту, вёл за собой небольшой строй из молодого поколения Тояма с их друзьями и спутницами. – Сказала, что без присмотра мы обязательно убьёмся или сами убьём кого-нибудь не того, и ей придётся за нас всех краснеть. А с Калебом она хотя бы спокойна.

– Калеб-сан, – поинтересовался Буаку, – один вопрос напоследок. Я всё понимаю. Но как так вышло, что для вас моё присутствие тут – не сюрприз?

– Некий командир неназванного лёгкого крейсера дальней инструментальной разведки, отчаявшись получить свой приоритет на ремонт гидроакустической системы, – Калеб понизил голос и совершенно хулигански подмигнул, – обратился в присутствии конкурента за док и монтаж к геральдических вопросов реестра гонорового набольшему Белого флота портовому голове. Особый упор в аргументах прозвучал на то, что на его борту проходит службу – и на очень хорошем счету – сам дежурной смены радиочасти голова Тояма-младший. Лично.

– Да ладно? – Буаку посмотрел на уже откровенно веселящихся близняшек. – И что, в ответ Старику…

– И в ответ вашему уважаемому командиру Айвен Иванович Такэда заявил, что удваивает эту ставку, поскольку на его борту проходят службу сами бортовой флайт-станицы меньшие отрядные головы Тоямы-младшие. – Калеб изобразил пальцами воздушные кавычки и совершенно невозмутимо прибавил: – Два экземпляра.

– И что примечательно, оказался совершенно прав, – хихикнула Анна Тояма. – Хотя мне со званием нагло польстил, не выслужила я пока отряда.

– Можете спокойно наслаждаться береговой увольнительной, молодой господин, – в потрясённой тишине закончил Калеб Эффиндопуло. – Я совершенно точно знаю, что вас и заслуженный отдых в ближайшие трое суток не разлучит никто и ничто. Не по гонору.

Развернулся и неторопливо, с достоинством, удалился.

– Мне порой кажется, – остолбенело сказал ему вслед Буаку Тояма, – что, если кровососущие двумозги с третьей планеты начнут обстреливать нас межпланетными ломами-убийцами, Калеб достанет из шкафа противометеоритные стальные зонтики. Каждому.

– И лучевые ружья, – в тон ему закончила Юнона Тояма. – В коробке чёрного дерева, на алом бархате. Парные с ракетной хаудой, для отстрела межпланетных хитиноциклопов-слоновампироидов.

– Слушайте, вы, черви книжные, – не выдержала Анна Тояма. – Мы сюда гулять пришли или что? Пошли за стол уже, Калеб обещал карри девяти тысяч специй! Как дома! Твоему другу точно понравится!

Блюдо оценили. Кшатрий, Анкур Шивам, был просто в слезах. Не то от знакомого ещё с детства вкуса домашней кухни, не то с того количества сортов разного перца, что традиционно клали в карри фамильные повара семейства Тояма. Но даже так оставить блюдо он не смог. Это попросту оказалось не в его силах.

– Шивам-сан, просветите нас, – сказала Юнона Тояма, когда подали вино. – Мы все, к своему искреннему разочарованию, очень плохо разбираемся в родах войск. Где раджанов заставляют настолько коротко бриться? Вы же подводник, да?

– Пророк говорил, – перед началом ответа кшатрий демонстративно извлёк каплю вина из бокала, отбросил на пол и растоптал ногой, – руби ту бороду, что не даёт закрыть рыцарский шлем. Мой рыцарский шлем зовётся дыхательный аппарат. Мой рыцарский конь – торпеда с нулевой плавучестью. Моя крепость идёт на девяти узлах подводного хода.

Его пафосную речь прервал какой-то странный звук.

– Извини, но я сейчас представила, как вы на этих торпедах выныриваете с коловоротами в руках и быстро-быстро дырявите имперскому мегалинкору днище прямо на портовой стоянке, – демонстративно виновато начала Анна Тояма. – А дальше моя фантазия как-то и вовсе отказывает.

Анкур Шивам запрокинул голову и громогласно захохотал.

– Всё гораздо прозаичнее, – отсмеявшись, пояснил он. – Мы выходим с борта «Морской пчелы» ночью под водой к рифу. Осматриваем его. Составляем карту. Бьём шурфы. Соединяем заряды в сеть. А потом, когда отговорят большие калибры – пхх! – там, где была преграда, остаётся пролом в несколько десантных плоскодонок шириной. Если бы не спецподготовка, мы бы считались обычными строителями.

– А стоит подготовка их спеца таких затрат, что они сами даже не воюют, ни борт, ни люди, – добавил Буаку. – Почти.

– Почти, – согласился Анкур Шивам. – Имперские патрули – неизбежная в море случайность.

– Вот! – Анна Тояма воздела палец к небу. – Скажи мне как подводник! Сколько у меня есть времени, чтобы с трёх с половиной тысяч футов уделать подлодку, которая уже начала погружаться на десяти узлах надводного хода?

– Один боевой заход, тут и думать нечего, – отрезал кшатрий. – Что у вас под крыльями, двухсоточки? Пока уронила, пока в горизонталь вышла, имперец уже рубкой море пилит. Они ж на рулях под тягой ныряют. Это быстро.

– А, ну да, – согласилась Тояма. – А если у меня примерно сто футов запаса по глубине поражения и скорость маневренного боеприпаса на входе в циркуляцию в один кабельтов примерно равна скорости пикирования? И ронять на полуавтомате с перекрытием циркуляции в две трети диаметра?

– Это что же за дрянь такая? – не поверил Анкур Шивам.

– Бетонно-бамбуковая свободнопадающая противолодочная спиральная торпеда М2! – торжествующе объявила Тояма.

– У имперцев есть? – первым делом спросил кшатрий.

– Пока нет и вряд ли появится, – ответила Юнона Тояма. – Там же ни сложных детонаторов, ни своего хода. Просто заклиненные бамбучины вместо рулей. Автомат сброса простейший, сводит альтиметр и спидометр на электроспуск, вкладыш к прицелу – и всё. Дай её какому-нибудь фон Брауну, не успокоится же, пока ракетный двигатель и магнитный детонатор не впихнёт. По цене адмиралтейского катера.

– Юнона Тояма-сан, вы меня пугаете, – совершенно искренне заявил кшатрий.

– Сестрёнка совершенно без всей этой ерунды не далее как пару суток назад отправила на дно лодку почти у берегов части архипелага Конфедерации, – жизнерадостно пояснила ему Анна Тояма. – Ну как, «у берегов», на последней трети маршрута где-то.

– Какую лодку? – Анкур Шивам запнулся.

– А не опознали, – развела в театральном жесте руками Тояма. – Где-то на пару тысяч длинных тонн водоизмещения, плюс-минус. По определителю смотрели, не то сорок шестая крейсерская, не то сорок вторая улучшенная. Не поймёшь даже, чего они с рубкой сделали, а спросить не у кого. Но кого мы тут, по-твоему, сегодня отмечаем? Как ни крути, а первый боевой выход дочерей лучших семей Конфедерации.

– Ну, если так, оно, конечно же, да, – согласился кшатрий. – Повод веский.

– Минутку внимания, – его оборвал голос тамады, – на сцену офицерского зала приглашается меньшая отрядная голова флайт-станицы ВАС-61 «Кайзер-бэй» Юнона Тояма! Оркестр, урежьте гимн Конфедерации!

Оркестр урезал. Как-то лихо и даже, пожалуй, чересчур истерично. Но подогретый вином и деликатесами зал принял такую игру с благосклонностью.

– Юнона Тояма, находясь в боевом вылете, обнаружила и нанесла результативный воздушный бомбовый удар по субмарине класса «Бальбоа». – Тамада взял Юнону за руку и боксёрским жестом воздел над головой. – В знак признательности её заслуг перед флотом Конфедерации ей вручается этот скромный запоминающийся подарок!

На сцену под всё те же залихватские импровизации гимна Конфедерации выкатили узнаваемую аэродромную тележку. Загадочный предмет на тележке накрывал плотный алый шёлк.

Тамада на публику, одним резким жестом, сдёрнул покрывало.

– Наша героиня совершенно забыла взвести эту бомбу! За спасение шестидесяти человеческих жизней от неминуемой гибели на дне морском, все шестьдесят членов экипажа «Морской пчелы» выгравировали свои имена на серебряной памятной табличке на корпусе так никого и не погубившего боеприпаса! Разумеется, после того, как выковыряли его из рубки, выкрутили детонатор и вытопили заряд!

В гробовой тишине полыхнула яркая вспышка.

Юнона Тояма обречённо подняла голову в зал – и, разумеется, увидела Кривицкую с фотоаппаратом в руках. За столом, прижав руки к лицу, молча тряслись от беззвучного хохота багровые до кончиков ушей Анна и Буаку Тояма.

– Щщибаль, – обречённо выдохнула она.

Глава 12

Отличное место, если бы не жара и япошки.

Неизвестный рядовой корпуса морской пехоты, 1943

Подводник. Игра с мячом

Огромный серебристый шар медленно летел над пляжем. Смотреть на него было больно – шар пылал едва ли не ярче, чем солнце над ним. Но множество глаз, хоть и сквозь слезы, все равно следили за его полётом… или хотя бы пытались.

– Бей!

– Лови!

– Давай-давай-давай…

– Правее… его ветром сносит!

– Кха-кхм!

Последнее – и явно неодобрительное – покашливание донеслось из-за спины фрегат-капитана. Вздохнув, Ярослав опустил бинокль и обернулся.

– О, комиссар-тян! Вам, гм… не жарко в форме?!

– Настоящий воин Империи должен стойко переносить все тяготы и лишения службы! – отчеканила Татьяна Сакамото. – Особенно это касается офицеров, которые своим видом должны укреплять сердца подчиненных.

– А-а, ну да.

Фон Хартманн посмотрел вниз, на собственные ноги. Вид неровно срезанных ногтей с грязной каемкой вряд ли мог кого-то укрепить, равно как и популярные на архипелаге самодельные шлепанцы из автомобильных покрышек. Из формы же в данный момент на командире «Имперца» наличествовали пилотка и шорты. Почти выцветшие от многочисленных стирок, это, тем не менее, были уставные шорты из комплекта тропической формы Имперского флота. Весь остальной экипаж не получил из этих комплектов даже носовых платков.

– Полагаю, вы совершенно правы, комиссар, – подчёркнуто серьёзно заявил он. – Более того, я уверен, что демонстрируемой вами стойкости хватит на экипажи двух, а то и трех подводных лодок.

– То есть, – совершенно правильно расшифровала его слова комиссар, – вы не собираетесь прекращать это, – Сакамото обвиняющее указала ножнами в сторону берега, – безобразие?!

– А что именно я должен прекращать? – удивился фрегат-капитан. – Мне казалось, занятия спортом на свежем воздухе политкомиссариат одобряет. В здоровом теле здоровый дух и все такое. Или вы про использование метеозонда в качестве мяча? Так он вполне официально списан. Там из-за неправильного хранения такие потертости, что при штатном наддуве этот пузырь на старте по швам лопнет.

– Я про неподобающий внешний вид личного состава! На который вы ещё и в бинокль пялитесь! Как вы могли… как вы допустили, чтобы они бегали по пляжу в одних… одних…

– …трусах! – закончил фразу Ярослав. – Это команда главмеха, вторая команда, доктора Харуми, еще и в маечках. Вы за которых болеете?

– Я… подам на вас рапорт!

– Десятый или уже двенадцатый? – с любопытством спросил фон Хартманн и, не дождавшись ответа, задал следующий, тоже заранее приготовленный вопрос: – Комиссар-сама, вы никогда не пробовали задуматься, почему в нашем хранимом богами отечестве всё, кроме анального секса, происходит через жопу?

Стоявшая ближе других сигнальщица сдавленно хихикнула, едва не уронив бинокль. Татьяна вспыхнула, по цвету лица почти уравнявшись с комиссарским кушаком, но хвататься за меч или кобуру все же не стала. Просто медленно сняла очки и начала их протирать.

Только сейчас фрегат-капитан сообразил, почему этот её жест кажется до странности знакомым. Ровно так же реагировал на подначки бывалых глубинников один юный мичман… Юрка Юсимура.

Это было… как пробоина в прочном корпусе, сквозь которую сразу же хлынул поток воспоминаний. Вот их первая атака… и Ю-ю начинает протирать свои очочки при каждом разрыве, не замечая ухмылок за спиной, ведь разрывы бомб идут далеко в стороне, почти не встряхивая лодку. Вот он пытается рассчитать углы торпедного треугольника… Ну да, тогда у них еще не было умных машин с непрерывным отслеживанием цели. Вот они с Гансом Варензой, обнявшись, «штормят» зигзагами по дороге из «Пьяной чайки». Ганс только что получил корвет-капитана, через полгода его переведут командиром на новую субмарину «тридцать девятой» серии… на ней он и уйдет в свой последний поход. А вот Ю-ю уже и сам с новенькими погонами корвет-капитана… отстраненный медкомиссией от выхода в море из-за подозрения на чахотку.

Тогда было проще, с горечью подумал фон Хартманн. Люди менялись, но экипаж оставался целым. Новички рано или поздно вливались в него… или отторгались, такое тоже случалось, хотя и редко. А сейчас я сам в роли чужака, не понимаю толком этих пигалиц, и времени, чтобы спокойно разобраться, что творится в голове каждой юной дуры, катастрофически не хватает. И вот это, сейчас… тоже твой просчет, командир. Раньше надо было с ней поговорить! Но ты откладывал «на потом»… пока мы не подошли к черте, за которой уже никакого «потом» не будет.

– Следуйте за мной, комиссар.

Через палубный настил перекатывались ленивые теплые волны. Позиционное положение, над водой сейчас возвышалась только рубка. Вероятность появления здесь вражеского патрульного Ярослав оценивал как ничтожную, его больше волновала банальная жара. Даже под слоем пресловутой «унтерзее-широй нидзю ичи тайпу» под лучами тропического солнца любой металл очень быстро доходил до состояния «можно жарить яичницу». Рубка и нагрелась, вся жаром пышет… прямо хоть ныряй, чтобы остыть. Ну и да… если на горизонте что-то мелькнет, у них будут лишние секунды.

Он шагнул было в сторону носа, разбрызгивая воду… спохватился и развернулся в сторону кормы. За спиной коротко плеснуло. Значит, комиссар все же пошла за ним. И хорошо.

Шлёп, шлёп, шлёп… На полпути пришлось остановиться, пережидая, пока волны перетащат через палубу сдувшуюся медузу – студенистый комок с пучком черно-красных нитей из купола. Остановился, глядя в сторону берега. Без бинокля крохотный остров казался сплошной стеной зелени, вырастающей прямо из океанской голубизны. И нарушал это зеленое буйство небольшой желтый лоскут пляжа… с фигурками, азартно прыгающими за искрой мяча-метеозонда. Когда-то давным-давно, еще до войны, один юный курсант с учебного парусника видел почти такую же картину. Только в тот раз купальники у девчонок были разноцветные, и мяч тоже – огромный воздушный арбуз в красную и белую полоску.

Давным-давно… еще до войны.

– Итак, фрегат-капитан фон Хартманн, что вы хотели мне сообщить?

– Я спросить хотел, Та… политический комиссар третьего ранга. Вы планируете стать нормальным глубинником или будете дальше изображать комического персонажа?

Сейчас он специально не смотрел в сторону Татьяны, хотя и точно знал, где она стоит – по плеску волн… и дыханию. Все-таки шинель в такую жару – это перебор.

– Я собираюсь выполнять свой долг воина Империи!

– Долг… – повторил Ярослав. – Танечка-сан, вы же читали последнюю шифровку, ваш допуск позволяет, это не «только для командира». Нам приказывают еще глубже забраться во вражеский тыл, нашу драгоценную чернокожую подругу в ходе рандеву передать на «свиноматку», а взамен загрузиться топливом и торпедами под завязку… Вас это не настораживает? Только честно, без пафосной глупости в стиле «дело воина – заботиться об остроте своего меча, а не рассуждать о приказах начальствующих!».

– Выглядит немного странно. Но если оперативная обстановка требует…

– Танечка-сан! Если я скажу: комиссар, оперативная обстановка требует, чтобы вы прямо здесь и сейчас разделись до… трусиков и отправились на берег воодушевлять личный состав, вы как поступите? А ведь это будет чистая, как вода в здешней лагуне, правда…

Ответа со стороны комиссара не последовало, и фон Хартманн решил продолжить, повысив голос:

– Мы на войне, Танечка-сан, здесь почти всегда есть «оперативная обстановка», которая требует, чтобы мы, выпрыгнув из трусов, совершили чудо. Желательно еще вчера. Потому что график уже полетел к морским демонам, кто-то там в штабах опять чего-то недоучел или просто парни «с того берега» оказались малость хитрее. Нас посылают прямиком в преисподнюю, Танечка-сан, на коммуникации между архипелагом и собственно Конфедерацией. Если повезет, в составе тактической группы, хоть и не сплаванной. Если не повезет – будем воевать одни. В зоне воздушных патрулей противника даже ночью рискованно всплывать, нам придется неделями жить под «хоботом», комиссар. Этот несчастный пляж – последняя земля, последний кусок солнечного дня и голубого неба надолго… может, и навсегда. Статистика играет против нас, шанс не вернуться из первого похода на «слоновью тропу» – шестьдесят два процента.

Ярослав замолчал, переводя дух. Сейчас ему до безумия хотелось бы отхлебнуть из фляжки, но та лежала даже не в каюте – в углу комнаты, поверх стопки книг, за полмира от него.

– Будет хреново, – спокойно-будничным тоном подытожил он. – На «том берегу» в штабах тоже не дураки… не только дураки. Они знают, что мы придём, не можем не прийти, они будут ждать. Наверняка добавив к обычным напастям кучу новых сюрпризов. Нас будут очень старательно убивать, а мы будем пытаться убить их… а еще – не сойти с ума в этой консервной банке. И в этом, Танечка-сан, мне… нам всем пригодился бы хороший комиссар. Только настоящий, а не пародия на лубок о Себастьяне Гаунте, который… которая будет напоминать этим девочкам не про долг перед Империей и прочие абстракции, которые на ста тридцати саженях под градом глубинных бомб плохо воспринимаются, а… хотя бы вот про этот пляж. На который нам всем надо будет вернуться. Примерно так. А теперь можешь попытаться расстрелять меня за паникёрство и мысленную измену.

Он резко повернулся, вполне готовый увидеть направленный в голову ствол пистолета, но вместо этого увидел алую полосу. Даже не сразу понял, что это комиссарский кушак, который Сакамото сняла и зачем-то протягивает ему.

– Э-э… вы что делаете?

– Ваши справедливые упрёки глубоко ранили мое сердце, фрегат-капитан фон Хартманн, – звенящим от волнения голом начала комиссар, снимая очки. – С прискорбием признаю, что я оказалась недостойной возложенного на меня высо… – Тут голос у Татьяны сорвался, и девушка… рассмеялась.

– Ох, извини… те. Или мы все-таки перешли на «ты», командир?

– А?..

– На самом деле, – поверх кушака лег вакидзаси в ножнах и еще более увесистая кобура «фидерлеуса», а следом шинель и фуражка, – я просто собираюсь последовать твоему совету.

– К-которому? – ошеломленно пробулькал Ярослав, глядя, как Сакамото расстёгивает китель.

– Главному.

Китель, штаны и сапоги легли в общую кучу. Затем девушка с неожиданной силой схватила фрегат-капитана за шею, заставив пригнуться, и впилась – другое слово подобрать было сложно – в его губы долгим… и очень даже чувственным поцелуем.

– Давно уже хотела, но все случая не было! Спасибо, что наконец поговорил как с человеком, Ярик! – И прежде чем фон Хартманн смог выдавать в ответ хоть что-нибудь, Татьяна легко шагнула и рыбкой ушла в воду.

– Ярик? – пробормотал фрегат-капитан, глядя, как уверенно рассекает волны комиссар «Имперца». – Нет, боги, смилуйтесь, только не Ярик…

Затем он обернулся к рубке. Разумеется, вся дежурная вахта столпилась у ограждения и дружно глазела в их сторону.

Глава 13

…Или действие, или простые человеческие радости; одно исключает другое; лётному составу должно сознательно уйти от мягкого света лампы над белой скатертью кают-компании во тьму ночного моря. Там, над безразличным и беспросветным океаном, можно полагаться только на себя и кровь предков.

Боевые действия морской авиации в тёмное время суток, предисловие Мориса Ваксмахера

Рысь. Ночная охота

Океан под крылом самолёта уже фосфоресцировал в ожидании скорого рассвета. Гребни волн тлели жемчужным внутренним светом; на этих широтах они расточали свою внутреннюю белизну с той же щедростью, с какой после наступления рассвета разливали под солнечными лучами аквамарин.

Флайт-станичница Марыся Пшешешенко, уроженка дальних – заходние кресы – границ Конфедерации, вела лёгкий морской бомбардировщик в учебно-боевой вылет. О приближении рассвета она узнавала по тем же приметам, по каким узнают про это в гавани Белого флота: по волнению, по лёгким складкам, что едва вырисовываются на постепенно наливающихся светом облаках. С каждой милей под крылом Марыся всё больше выходила на бескрайний азимут искренней огненной ярости.

Порой гул двигателя в ушах и вибрация самолёта будто стихали, расточались в белом калении искреннего бешенства, когда снедаемая внутренним пламенем stacja neba чересчур болезненно понимала, что в очередной раз упустила все сроки, и от неминуемого провала её отделяют последние судорожные движения стрелки на циферблате часов.

А как хорошо всё начиналось!

Взлетали ночные ведьмы по темноте. Упражнение полностью исключало любой свет. Именно поэтому Айвен Иванович Такэда пошёл на небывалый шаг – прогнал с палубы обычных людей и вывел на запуск четыре – всего четыре – целых четыре – ночных экипажа их же подруг, флайт-станичниц.

Нерасторопные и косорукие, по меркам будничной работы «цветного балета», высокородные помощницы готовили самолёт к запуску гораздо дольше, чем следовало. То их одёргивали головы «цветных команд», то сами девчонки одёргивали не в меру разошедшегося палубного. Но вместе они же обладали главным достоинством – «видели» без помощи глаз достаточно хорошо, чтобы не угодить под невидимые в ночи безжалостные тесаки пропеллера и не дать оказаться под ним труднозаменимому специалисту.

О том, что именно сказал Такэда о тыловых нормах травм личного состава при действиях в условиях светомаскировки, ходили самые разные слухи. Дежурная смена мостика вроде бы из командирского монолога даже что-то законспектировать успела, и вестовые теперь всерьёз прикидывали, как бы не продешевить с продажей крамольной стенограммы по рукам экипажа.

В любом случае, ВАС-61 «Кайзер-бэй» директивой Белого флота обязали выйти на маршрут с хотя бы одной четвёркой ночных экипажей на борту. Времени на столь необходимую тренировку оставалось всего ничего. Жалкая пара ночей, пока борт не ушёл слишком далеко от архипелага и лёгкие судёнышки учебных мишеней хоть как-то поспевали в назначенные им квадраты.

Морской ястреб Такэда сделал ровно те два послабления своим экипажам, которые мог. Да, им всем предстояло лететь в свои квадраты, в разных направлениях. Да, все они должны были отыскать и поразить учебную цель – или хотя бы провести саму атаку в одиночестве. Да, всё это в условиях радиомолчания, а подача сигнала засчитывалась как провал в любом случае, кроме реального боевого контакта с противником. Очень маловероятного на таком удалении от имперской части архипелага боевого контакта.

Но зато и экипажи готовили к вылету настолько старательно, насколько могли. Разворот на обратный курс запланировали самую малость позже астрономического рассвета. Отрабатывать нормативы «тёмной», на одних родовых чкарах, посадки Такэда собирался уже на перегоне, в десятимильной коробочке вокруг борта, когда получится сделать это столько раз, сколько понадобится.

Для экипажа Пшешешенко – Пщолы по тем же причинам времени на облёт квадрата и поиск и вовсе почти не осталось. Две неудачи с ложным обнаружением цели хорошему настроению экипажа тоже не особо способствовали.

– Есть цель! – Яська Пщола взволнованно дёрнулась на своей металлической табуретке. – Справа на час!

– Ты и в прошлый раз говорила, – раздражённо начала Марыся и осеклась. Внизу действительно что-то темнело. Бесформенный силуэт тяжёлого сампана – насколько это слово вообще применимо к едва стотонному деревянному судёнышку – полз на шести узлах в более или менее указанном квадрате. В паре кабельтовых за ним колыхался на волнах плот с парой метеозондов на символической мачте. Означала вся эта утлая конструкция из бамбука и конопли рубку имперской подлодки.

– Не попадаем, – сказала Яська. – Поздно вышли, угол не тот.

– Будет тебе угол, – пообещала ей Марыся и положила самолёт в широкий вираж. Лимит времени над целью в упражнение не включили. Только отстреляйся раньше, чем наступит рассвет. На это времени теперь осталось с запасом.

Щёлкнула тусклая лампочка подсветки чек-листа.

– Есть прицельный угол. – Кокпит заполнили негромкие подтверждения. – Есть контакт тестового срабатывания вкладыша прицела. Есть перевод контактов прицела в боевое положение. Высота тридцать пять. Скорость двести. Шаг винта установлен. Воздушный тормоз раскрыт.

«Казачок» покачнулся и клюнул носом.

– Рысь, мы же плот должны атаковать! – пискнула в последний момент Яська.

– Ку-урва… – Поправка оказалась как нельзя своевременной. Курс ещё получилось исправить.

– Тумблер автомата сброса включён, торпеды взведены. – Бортстрелок следила за контрольными приборами. – Медленнее десять. Медленнее семь. Держи… ещё держи…

Самолёт вздрогнул. Первая, а за ней через несколько секунд и вторая торпеды ушли в тщательно спланированную «на кончике пера» спираль.

Рысь щедро накинула подачу и под торжествующий рёв двигателя повела самолёт в горизонтальный облёт сампана. Минутой позже тот откликнулся частыми вспышками моргалки.

– Поражение цели подтверждено. – Яська уверенно считывала код. – Есть рывки на сетях. Есть замыкание контрольных цепей. Двойное попадание в подводный силуэт условной мишени. Оценка высшая.

– Ятта! – Совершенно искренний вопль из глубины души экипажа прозвенел в кабине громче рёва двигателя.

– Удачного возвращения! – блеснул напоследок фонарь и погас.

– Кто лучшие флайт-станичницы? – демонстративно спросила Марыся Пшешешенко.

– Мы лучшие флайт-станичницы! – на два голоса грохнуло в кокпите.

«Казачок» уносился в небеса. Выше и выше. К облакам и звёздам. Клубящееся серое марево наливалось светом. Ещё совсем немного – и самолёт, прорвав облака, выскочил под яркие переливы авроры. Над архипелагом бушевала очень ранняя и очень слабая, но всё же магнитная буря.

– Ку-урва, мать, ну ты посмотри, какая тут красота! – выдохнула Яська Пщола. Над её головой на полнеба разливались разноцветные переливы эфемерных бастионов тропического сияния.

– Да, Ясь, красиво, – согласилась Пшешешенко. – Так что там с курсом?

– Ой. – Бортстрелок как-то нехорошо завозилась на своём рабочем месте.

– Что ой? – требовательно уточнила Рысь.

– Аврора же, – растерянно откликнулась её напарница. – Ориентиров почти не видно. Я не все звёзды учила, только самые удобные…

– Ну хотя бы с листа? – мрачно вздохнула Пшешешенко!

– Я сейчас пересчитаю всё! – клятвенно пообещала ей Пщола.

– Это хорошо, что ты пересчитаешь, но рулить-то мне сейчас куда? – отчаянно спросила Рысь. Чувствовала она себя при этом так, будто ей на шумном боярском журфиксе за шиворот вывернули мятно-медовое ледяное месиво коктейля «Елена Глинская» и теперь оно неторопливо расползалось по всей спине. – Ты хотя бы помнишь, откуда мы на цель заходили?

– Слева, – немедленно откликнулась Пщола голосом отличницы. – В руководстве требуют всегда заходить слева!

– Да это понятно, что на деревяшку слева заходили, курсом она каким при этом шла? – требовательно уточнила Рысь.

– Наверно… ой. Я сейчас, – Пщола снова повела рукой по линейкам навигационного компьютера. – Две минуты!

– Две минуты, – вздохнула Пшешешенко. Задание, почти выполненное, снова нанесло подлый удар в самооценку и компетентность экипажа. Две минуты превратились в пять. Затем в семь.

– Три-один-пять! – голосом наконец-то справившейся троечницы радостно выпалила Пщола. – Держи курс три-один-пять!

– Поправку учла? – требовательно спросила Пшешешенко. – Я держала курс триста, десять минут плюс ветер.

– Да, – подтвердила ей подруга. – Три-один-пять. Точно.

Чем ближе самолёт подбирался к ожидаемому сроку прибытия, тем сильнее росло напряжение Рыси. Она буквально не могла найти себе места.

– Рыся, а Рыся, – несмело начала из-за её спины Яська Пщола. – Чисто гипотетически. Как наш командир. Скажи, нам только радиомолчание соблюдать нужно, так? Дорогу спрашивать не запрещал никто? Просто не подумали, что мы найдём у кого спросить, верно?

– Это ты к чему? – нервно спросила Пшешешенко у напарницы.

– Давай у армейца уточним? – отчаянно решилась та. – Он же даже если посмеётся, так у своих, а наши-то и не узнают никто!

– У какого ещё армей… – Рысь осеклась. На сходящемся курсе в нескольких милях ползла хорошо различимая мошка армейского гидроплана тактической морской разведки. – Ку-урва!

Самолёт накренился и послушно двинулся на сближение.

– Смотри, какой хорошенький! – выпалила Яська, когда до гидроплана оставались последние десятки метров. – Молоденький! Красивый! Почти как девчонка!

– Такое счастье, и не для нас. – Рысь вздохнула и старательно нацепила самое жалобное выражение лица, которое могла себе представить.

Армейский пилот – действительно очень молодой, совершенно безусый и с такими женственными чертами лица, будто всю жизнь готовился играть в театре развратных гоморян и споспешествующих их проискам коварных содомитов, осмотрел пару девчонок в кабине, задержал взгляд на исчерканном лётном планшете и невозмутимо отбил курсовой угол в три приёма на пальцах.

Марыся изобразила самый искренний поклон, на который только хватило места в кабине в плену ремней пилотского кресла, и сменила курс. При минимальных настройках обогащения смеси и шага винта экипаж Пшешешенко – Пщолы даже успевал вернуться вовремя.

* * *

На палубе их уже ждали.

– Ну! – требовательно спросила за всех Анна Тоя-ма. – Как?

– Двойное в силуэт! – торжествующе отчиталась Пшешешенко. – Оценка высшая.

Полыхнула вспышка.

– Этот кадр я назову, – мурлыкнула Кривицкая, – «Радость встречи». Минна-сан, вас не затруднит обнять подруг на камеру?

– Ни капли. – При всей неприязни к вольной журналистике, волшебство момента пересилило. Флайт-станичницы послушно заняли многократно отрепетированные ещё в семейных особняках на занятиях по этикету позы стойки «неформально радостно».

– И вот ещё что, – продолжила Кривицкая. – С меня эти кадры. Для каждой. А с вас – полная ерунда. Изобразить то же самое для последнего борта на сегодня.

– Это для кого ещё? – с подозрением в голосе поинтересовалась Газель Стиллман. – Наши все здесь.

– Пока вас не было, приняли шифровку, – заговорщицки понизила голос журналистка. – Только для командного состава, но это вряд ли большой секрет. Нам приписали объективный контроль от союзников.

– Да ладно? – не выдержала Анна Тояма. – Армеец на борту?

– То-то они так разлетались, – задумчиво сказала Пшешешенко.

– Пожалуйста! – настойчиво повторила Кривицкая. – Сами же понимаете, кавалергард-лейтенант максимум обличать и карать прибыл, а ему на самой встрече такой цветник на палубу! Дружба родов войск! Сила юности! Дух взаимовыручки!

– Тираж полтора миллиона, – в такт ей добавила Стиллман.

– Вообще-то, уже миллион семьсот, – застенчиво уточнила Кривицкая. – Ну так что?

– Ладно, уговорила, – согласилась за всех Стиллман. – Ждём.

Что-то подозревать Марыся Пшешешенко начала, когда точка на горизонте выросла до игрушечного самолётика и на глазах превратилась в знакомый ей уже армейский гидроплан. Всё то время, что он выравнивал надводную скорость и заходил в крепежи штатной кран-балки, она нервно металась по краю палубы чуть в стороне от разноцветной команды и пыталась заглянуть в кабину – тот или не тот.

Тот.

Уже на весу пилот разглядел её, расплылся в искренней улыбке и старательно повторил в кабине всё тот же сидячий галантный поклон, что полчаса назад подарила ему Рысь.

Наконец клацнули стояночные замки. Фонарь кабины пришёл в движение.

– Юхии, – простонал каким-то уж совсем женственным голосом армеец, выпутался из ремней и распрямился в полный рост. Лётная куртка тут же набухла двумя увесистыми – как боеголовки торпед – полусферами.

– А?.. – Рысь вытянула к ней палец. Тот неиллюзорно дрожал. – А-а?..

– Привет, девчонки! Вижу, обогнали-таки? – Совсем недавняя, как оказалось, всё же знакомая, непринуждённо спрыгнула на палубу и демонстративно поклонилась. – Антонина Мифунэ, кавалергард-лейтенант. Ёрошику онэгай шимас!

Полыхнула вспышка фотоаппарата.

Ни Рысь, ни Яська так и не поняли, кто из них первой сказал «б…ь!».

Глава 14

Эта дрянная погода хороша одним. По крайней мере, у нас над головой нет вражеских самолетов.

Генрих Леманн-Вилленброк

Подводник. Музыка шторма

– Потрясающий вид, правда?!

Восторг фон Хартманна был вполне искренним. В шторм, ночью, с мостика даже крейсерской подводной лодки обычно видно лишь часть палубы, которая то и дело пропадает в потоке бурлящей воды и очередную волну, которая пытается смыть всё, что не прикручено дюймовыми болтами. Но в этот раз буря в океане шла в паре с бурей в эфире, и где-то в небесах развернулись полотна экваториального сияния. Лишь малая часть его пробивалась сквозь облака, но и этого вполне хватало подсветить призрачно-синим не только изнанку туч, но и бешеную мешанину волн – сколько хватало глаз.

– Удивительное зрелище.

– У-у-ика… – Анна-Мария запнулась и, согнувшись, опустилась на колени. Учитывая, что почти весь экипаж «Имперца» уже четвертые сутки вынужденно придерживался диеты «две кружки воды и полкорочки хлеба», блевать ей было нечем. Увы, приступы тошноты не обращали внимания на мелочи вроде пустоты в желудке.

– Ничего не получается, командир!

Каким образом Верзохина в штормовую погоду сохраняла в относительном порядке свои кудряшки, стало величайшей загадкой не только для фон Хартманна, но и большей части вахтенных, спускавшихся вниз промокшими до нитки. Наиболее популярной, насколько Ярослав понял из услышанного шушуканья, считалась версия, что сохранность прически обеспечивают некие тайные фамильные заклятия.

К большому сожалению фрегат-капитана, магия старинного аристократического рода и современная наука, даже объединившись в лице навигатора «Имперца», никак не могли дать ответ на простой вопрос: в какой точке океана сейчас находится подводная лодка? Сделанная той же Верзохиной – и втайне от неё пересчитанная командиром – прокладка по счислению с поправкой на снос «два пальца к носу» давала точность «где-то посреди океана, наверное, чуть ближе к архипелагу, чем к материку». За последнее, впрочем, ни Алиса-Ксения, ни сам фон Хартманн поручиться бы не рискнули, слишком уж часто менял направление ветер…

– Жаль, но что поделать…

– Погрузимся? – Анна-Мария сумела выпрямиться, но «аристократичной бледности» её лица хватило бы на три боярских рода, даже с поправкой на экваториальное сияние. – Или…

Ярослав ответил не сразу. «Нырнуть» значило дать экипажу очередную желанную передышку от изматывающей качки. И сэкономить драгоценное во вражеских водах топливо – сейчас они даже не могли точно сказать, получается идти к назначенному квадрату или нет. Впрочем, остальные подводные лодки тактической группы тоже почти беспомощно бултыхались в той же самой «кастрюле морских демонов», и собрать их вместе, прежде чем шторм пройдет, вряд ли удастся.

А еще в этой мешанине ветра и волн где-то были враги. Каким-то чудом сквозь вой и треск статики радистка «Имперца» сумела поймать пару обрывков радиограмм, открытым текстом. То ли один конвой, разбросанный штормом, то ли два разных… Конечно, при таком волнении торпедная атака превращается в цирковой трюк, но и с охранением куда проще.

Только радар, даже решись фон Хартманн его задействовать, смог бы показать разве что полный экран засветок, а на глаза вахтенных надежды было еще меньше. Когда огромные валы то и дело перехлестывали через мостик, шансы разглядеть вражеское судно вовремя были самую малость больше, чем протаранить его.

– Придется нырнуть, – неохотно решил Ярослав. – Лейтенант, командуйте погружение. Идем на полста пять саженей вниз.

Он выждал, пока через мостик прокатится очередная волна, и схватился за люк. Почти акробатический номер – успеть спуститься и захлопнуть люк, прежде чем налетит следующий вал. Удавалось это далеко не всем. Впрочем, спускавшиеся с мостика и так приносили на себе по паре ведер воды, а попытки хоть как-то просушить одежду между вахтами, по выражению главмеха, уже «превратили своими трусиками дизельный отсек в логово сраного фетишиста».

Девчонки…

– Верхний люк задраен!

– Погружение!

Вахта центрального поста выглядела не особо лучше дежуривших на мостике. Разница лишь в оттенке болезненной бледности – у стоявших наверху он был синеватый, из-за сияния, а здесь, внизу, почему-то ушёл в зелень. Хотя освещение…

Додумать эту мысль он так и не успел. Сразу после ревуна «Имперец» стремительно повалился на бок. Фрегат-капитан отлетел к борту, на вершок разминулся с гироскопом, приложился спиной о трубы и едва успел прикрыть лицо, как тут же получил удар в живот чем-то тяжелым и твердым – судя по сдавленному писку, чьей-то головой. Откуда-то спереди, от каюты акустиков, донесся странный протяжно-воющий звук, распознать который Ярослав не сумел. Еще через пару очень долгих секунд подводную лодку сотряс чудовищный удар. Свет разом погас, в кромешной темноте кто-то тоненько завизжал. Лениво, словно нехотя, принялись разгораться лампы аварийного освещения. В его свете стала видна стрелка кренометра, застывшая рядом с отметкой «шестьдесят градусов». Вечность спустя она дрогнула и сначала медленно, а затем все быстрее и быстрее пошла обратно.

Затем сквозь лязг, скрежет, стоны и прочую какофонию пробился еще один, самый страшный для глубинника звук – врывающейся в подлодку воды. Сердце на миг замерло, пропустив удар, затем с удвоенной скоростью принялось разгонять по артериям насыщенную адреналином кровь. Пробоина?! Нет, звук все же чуть другой, это наполняются балластные цистерны…

– Прекратить заполнение! – Фон Хартманн выкрикнул приказ, даже не зная, остался ли кто-то из вахтенных в сознании. Но чудо все же случилось – сидевшая на управлении клапанами девчушка осталась на месте и услышала приказ. Шум поступающей воды прервался, «Юный имперец» завис, с креном на левый борт и дифферентом на корму, на глубине пятнадцати саженей. Волнение наверху здесь еще ощущалось, но по сравнению с последним пинком разгневанного шторма выглядело нежным покачиванием колыбели.

– Выровнять лодку!

– К-командир. М-мы… – В проеме наверху показалось испуганное личико Анны-Марии. Сосульки мокрых волос в сочетании с красным отблеском в глазах делали её очень похожей на утопленницу из популярной оперетты о несчастной любви.

– Лейтенант флота Тер-Симонян! Провести опрос отсеков, доложить о повреждениях!

Кто-то догадался вновь подключить основное освещение. Проявившийся из сумрака погром хоть и выглядел чуть получше, чем опасался Ярослав, но… больше всего фрегат-капитана поразили затянутые сквозняком перья – белые, пушистые, словно крупные снежинки. Кажется, у кого-то из торпедисток подушка… была…

– Что это было?

– Волна-убийца…

Штатно положенная флотская майка Герде была явно мала. Даже несмотря на прорезанное в ней импровизированное декольте, с обметанными черной нитью краями.

– Отец рассказывал про такую. Бывает и в двадцать, и в тридцать саженей, идет не по ветру, сама по себе. Они тогда чудом спаслись… мачту и рубку снесло за борт.

– Но в училище, – возразила Анна-Мария, – говорили, что волн такой высоты не бывает.

– Моряки знают об этом больше…

О волнах-убийцах фон Хартманн имел собственное мнение, но сейчас предпочел удержать его при себе. Хватило и ощущения, что смерть в который раз прошла рядом, впритирку, как торпеда вдоль борта. Ударь волна чуть раньше, пока люк ещё открыт… А так отделались на удивление легко. Даже без переломов и сотрясений вроде бы обошлось, как доложила после переклички лейтенант Тер-Симонян, хотя со своего места он видел: очередь к доктору Харуми выстроилась изрядная.

– Остаемся на глубине два с половиной часа. Вахта сокращенная, всем свободным – спать!

Последнюю фразу, наверное, можно было и не говорить. Короткие периоды погружения на глубину, без воя ветра, грохота волн и вымывающей остатки сил качки остались единственной возможностью забыться. Для всех, включая самого фрегат-капитана.

Предыдущие дни он вырубался, едва коснувшись головой койки. Но сегодня… сон упорно не шёл. В гудящую от недосыпа голову настырно лезла всякая чушь вроде схемы атаки конвоя одновременно пятью субмаринами тактической группы, записи в журнале таким кривым почерком, что хоть переписывай, а под правым боком на койке теплое пятно – опять Завхоз приходил спать, наглая черная морда, чем его только кок подкармливает…

– …!

Это был не тот давешний протяжно-воющий звук, но что-то у них общее было. Фрегат-капитан вскочил, едва не сломав откидной столик, схватился за брюки… замер, когда звук повторился снова, уже более долгий, растянутый… и узнаваемый. Похоже, что спасать субмарину от очередной почти неминуемой гибели не требовалось. Но вот кое с кем из её экипажа в самое ближайшее время могло приключиться всякое.

– Что! Это! Было?!

Поскольку вопрос лейтенанта Неринг выглядел явно риторическим, виновница переполоха шмыгнула носом и попыталась еще глубже спрятаться за орудие преступления – темное лакированное чудище с рядами белых и черных клавиш, с надписью «Ухов и Муромаси».

– Что! Это! Было?!

– Я просто хотела его проверить, – не поднимая головы, тихо пробормотала Рио-Рита. – Чехол порвался, и я испугалась… Он расстроенный.

– Да как тебе вообще пришла в голову мысль принести на подводную лодку баян?!

– Он – все, что у меня есть… – Акустик вскинула голову и с вызовом глянула на Герду. – Все, что у меня осталось.

Выдохнув эту фразу, Рио-Рита еще крепче обняла свое сокровище, и баян, словно желая поддержать хозяйку, издал жалобный стон.

– М-да… – Ярослав услышал позади сдавленное хихиканье, но, когда он оглянулся, Татьяна Сакамото уже совершенно невозмутимо протирала очки. – Уровень падения боевого духа и морали на борту достиг новых, невиданных прежде глубин. Верно, комиссар?

– Не надо её наказывать! – Смирно сидевшая до этого в углу своей койки Кантата вскочила, заслоняя напарницу. Даже попыталась растопырить руки, насколько это было возможно на пороге крохотной каюты. – Она глупая, конечно, баян этот дурацкий, да и вообще она играть на нём толком не умеет… но, командир…

– Все я умею! – всхлипнула из-за её спины Рио-Рита. – Лучше тебя и твоей трубы!

– Это саксофон! Запомни, наконец!

– А давайте мы прямо здесь и сейчас проверим, кто из вас лучше играет.

Теперь на комиссара оглянулся не только Ярослав, но и все остальные – Герда, прервавшие спор акустики, высунувшаяся из своей каюты Верзохина… и еще примерно семь человек, до этого момента старательно делавших вид, что происходящее их не касается.

– Я правильно понимаю, – уточнил фон Хартманн, – что вы предлагаете устроить эту… как её… музыкальную битву?

– Именно, – ничуть не смутившись, кивнула Татьяна. – Все равно никто уже не спит.

Глава 15

Ба дем трамвай се штейт а очередь ци штерн

Трамвай кимт ун оле hейбн он ци квелн

Ин моментальне верт а гройсер квичерай

Ой, вэй! Театр из дер кёниграйх трамвай!

ВИА Боро-но-дачи. Имперский трамвай

Музыка шторма. Качает

– Ну что, пришли! – Тоня Мифунэ хлопнула по крылу гидроплана. – Прошу в гости! К армейскому, так сказать, пайку.

Марыся Пшешешенко нерешительно ухватилась за плоскость, встала на центральное каноэ одной ногой, толкнулась в протёртое добела пятно на полусложенном балансире под крылом второй ногой, подтянулась и оказалась на крыле.

Оказалась только затем, чтобы с жалобным писком распластаться плашмя. ВАС-61 «Кайзер-бэй» мучительно долго, как на «имперских горках» провалился куда-то вниз и вбок под грохот шторма и гул напряжённого металла.

– Непривычно, да? – Кавалергард-лейтенант оказалась рядом с ней как раз вовремя, чтобы подхватить. – Это ничего. Достигается упражнением.

Она подняла новую знакомую и на противоходе, всё под тот же гул шторма и поскрипывание металлических тросов на креплениях гидроплана, то ли помогла забраться, то ли закинула в просторную кабину армейского воздушного разведчика.

– Гостевую. – Пока Рысь приходила в себя, её спутница времени зря не теряла. Под нос шибанул запах бренди. – «Антуановка», чернил на спирту не держим, не по гонору. И вот, на закусь.

Из чего бы ни гнали загадочную «Антуановку», пахла она так, как не всякий боярский спецзаказ. А вот слегка неправильной формы кубик загадочной субстанции в дополнение к нему больше всего походил на кусок оконной замазки, щедро присыпанный морской солью и мелкой ржавчиной.

– Что это? – с подозрением в голосе осведомилась Рысь.

– Армейский пайковый шоколад для офицерского состава. По-лётному. Перенагретый с молотой курагой и черносливом, в обсыпке из кристаллической соли под сушёным порошком чили. Первое дело по нынешней погоде. Давай, по-нашему, по-лётному. Глоток на укус. Ап!

Оказалось неожиданно вкусно.

– Юхии! – Тоня Мифунэ отобрала у новой знакомой флягу, повторила уже сама и демонстративно простонала от удовольствия. – А жизнь-то налаживается!

– У кого-то, может, и налаживается, – мрачно сказала Рысь. – А я хочу сдохнуть.

– Первый шторм, и сразу по-взрослому? – догадалась Тоня Мифунэ. – Ну да, тут кто угодно взвоет. Что со мной было, когда первый раз сорок пять узлов с воды повидала, и вспоминать стыдно.

– Я боёв своих настоящих так не боялась, как этого всего, – призналась Рысь. – Мы вон после стоянки загрузились по уши, кто фруктами, кто ещё чем, так шмотки старые в кубрике теперь девать некуда, снаружи на крюках вывесили. Посдувало в дупу. У меня ладно ещё, проживу, а у Верзохиной-Джурай саквояж гербовой улетел. От самой Жени Танаки, платиновая коллекция двенадцатого года, прикинь?

– Погоди, вы на военном судне, в морском походе, – не поверила Мифунэ, – а барахло своё на барашки иллюминаторов снаружи намотали? Только потому, что место под койкой занято жратвой? Саквояж ценой в хорошую фотокамеру? Вот так запросто?

– Ну да, а чего им там было? Погода-то хорошая. Курва.

– Действительно, – хихикнула Мифунэ. – Ну, за упокой!

Накатили за упокой.

– Не люблю качку, – продолжила Рысь. – Ненавижу, курва мать, качку. Жаловалась командиру: на посадку заходить сложно. Качает, говорю. Ну, пока на архипелаг шли ещё. Так он меня, когда вся эта холера началась, на мостик вызвал, к иллюминатору подтащил, там «Ветерок» армейцев на боку лежит градусов под тридцать. Вот это, говорит, называется «качает»!

Мифунэ рассмеялась.

– А ты? – спросила наконец она.

– А что я? – возмутилась Рысь. – Была пристыжена. Два раза. Один раз изливала стыд на переборку, второй, осознав и раскаявшись от содеянного, – на обувь командира.

– Унцию за субординацию, – немедленно предложила Мифунэ.

Выпили за субординацию.

– А вообще хорошо у вас тут, – призналась Мифунэ. – Даже матросы как на человека смотрят, а не это наше всё.

– А что, ты не из какой-то армейской программы в пику флотским родам? – удивилась Рысь. – У вас там разве не так?

– Да ну, какое там, – фыркнула Тоня Мифунэ. – «Родам!» Обычная голоногая. Отец так, деловарил по мелочи. Даже без гражданских чинов. Фотолавка у нас своя. Товар вроде и дорогой, но берут по нашим временам, сама догадываешься, как. А потом Свин мой как-то поутру вытолкал меня из койки, заявил, что тян, которая не умеет держать палку хотя бы пяти ангелам – это просто тян, и поволок учиться летать. Я тогда в школе доучивалась ещё. Там же и в кружок фотографии ходила.

– А Свин – это кто? – осторожно уточнила Рысь.

– Кавалергард-лейтенант Порко дель Акаино. – Тоня вздохнула. – Как всё это началось, сначала в действующие, а там в первые же недели пропал без вести над архипелагом. Как на вынужденную шёл – видели, а дальше не знает никто, остров за имперцами с начала войны остался. Ну, может хоть у них похудел.

– Брат у меня, – сказала Рысь, – тоже. Но там видели. И как падал, и как всё остальное. Ты б знала, как на меня дед орал, когда я сказала, что тоже летать буду.

– Я когда над архипелагом летать начала, всё думала, что вот, может, разгляжу его сверху как-нибудь. Прикидывала даже, как бы на вынужденную успеть нырнуть и тут же подскочить с пассажиром на борту. – Тоня запила слова щедрым глотком. – Скажи, глупо, да?

– Чего уж глупого, – мрачно вздохнула Рысь. – Ты его хотя бы в теории дождаться можешь.

И немедленно запила мрачные слова из фляги.

– Ну и вот жила-была одна тян, – продолжила Мифунэ. – И была она бака не потому, что бака, а потому, что пошла воевать единственной тян на кавалерийскую воздушную баталию фотографической разведки.

– Прям вот сама пошла? – не поверила Рысь. – И взяли? Наша до папы с петицией ходила. Официальной, через секретариат. За всех сразу.

– Выставка у меня школьная, – ответила Тоня. – Была. Ну, армеец какой-то заглянул, дочка у него лет на пару младше у нас училась. А там мой «город с высоты» на отдельном стенде вывешен. На широкоугольник арендованный, через отца выпросили с возвратом и страховкой. Ну и приходят в школу наутро две повестки. Одна на пилота, одна на фотографа. У военкома же нормального в голове не поместится никогда, что девка семнадцати лет может ногами палку облезлого гидроплана держать, а с рук бандурой этой в двадцать фунтов весом на ремнях снимать. В одно рыло упоротое. А я тогда мордой в подушку лежу в соплях и слезах, кулаки о стену все отбила уже, похрен мне та выставка, я треугольник с печатью и получила уже, и развернула. Ну что я могла тут ответить, когда у меня не один билет на войну, а сразу два, какой хочешь, тот и выбирай?

Она замолкла ровно на один глоток и продолжила:

– Ну и определили меня в армейскую фоторазведку. Ладно б ещё нормальные военные, так нет, по тому же школьному набору фотографы, мальчики-из-хороших-семей, чтоб им соплёй до колена с червя толщиной висел. – Кавалергард-лейтенант грязно выругалась. – Поголовно скорострелы, хуже разболтанного М2 авиационного. Мамкину титьку забыли уже, подружкиной за всю жизнь и не видели. Матросят как на флоте, две минуты на всю любовь, одно название, что кавалеристы.

Рысь подавилась глотком и начала медленно заливаться краской.

– Антуан вот из них всех единственный мужик, но он дядька уже взрослый, у него семья, дети почти моего возраста, имение хоть на машине объезжай, дом в столице. Так он смотрит через меня насквозь, как просто на пилота с титьками, и не подкатишь. Ещё и жалеет, как чумную…. – тем временем безжалостно продолжа ла Тоня Мифунэ. – Командир-то ваш как? Холостой?

– Не знаю… – выдавила Рысь.

– Что «не знаю»? – потребовала уточнений Мифунэ. – Ты к нему сама подходить хоть раз пробовала?

– Пробовала, – ответила Пшешешенко, искренне надеясь, что ответ утонет в грохоте шторма.

– Ну и? – жадно повернулась к ней кавалергард-лейтенант. – Ты же красная вся, у тебя что, с ним первый раз, что ли? Ну рассказывай, чего было-то?

– На столе рабочем выдрал, – Рысь окончательно сдалась под армейским натиском. – И прогнал.

– Шиматта, – обалдела Мифунэ. – Вот он у вас деспот. Ну пришла, ну даже нарушила, так что, просто выгнать не мог, что ли, как все нормальные мужики? У наших до рукоприкладства только раз дошло, когда один йуный гений на посадке с запитанным спуском пулемётной батареи козла дал и диспетчерскую вышку обстрелял.

Рысь потупилась и засопела.

– Погоди. – Мифунэ привстала на коленях в пилотском кресле и подалась к собеседнице в попытке заглянуть ей в лицо. – Ты что? Правда? Из всех стволов?

– Из трёх, – жалобно пролепетала Рысь себе под нос. – Электроспуск в крыло на сборке вверх ногами забили…

– Мва-ха-ха! – Тоня Мифунэ запрокинула голову и без малейшего стеснения загоготала в голос. – Ну ты крута, мать!

Возле перекрытий ангара что-то нехорошо щёлкнуло. Сквозь гул шторма и хрип статики пробились звуки, которые тут, казалось бы, звучать не могли в принципе.

– А это ещё что за?.. – Тоня Мифунэ подняла фляжку к глазам и опасливо принюхалась, – Вроде б и выпили совсем ничего?

– Ну, мы же не могли до музыки допиться? – испугалась Рысь. – Ведь не могли, да? Ку-урва, ну только не опять!

– А кто нас знает, – забулькала остатками бренди Мифунэ. – Допивать будешь?

– Допивать… – Пшешешенко мрачно задумалась, мотнула головой и протянула руку. – Буду!

* * *

– Ну что же, минна-сан, у меня для вас плохие известия. – Такэда недовольно рассматривал шифровку. – Ветер до семидесяти узлов. Командованием флотского конвоя принято решение бороться за живучесть отдельных бортов в рассыпном строю, на усмотрение командиров и капитанов, по наблюдаемым обстоятельствам. То есть когда всё это хоть немного закончится, нам придётся не только и не столько заниматься тем, ради чего нас отправили в сторону конвоя, сколько, прежде всего, искать отдельные суда и помогать им вернуться к общему строю. На лёгких кораблях эскорта и судах гражданской постройки ожидаются людские потери и повреждения, эквивалентные боевым. Магнитная буря скорей всего продолжится и сделает любую радарную навигацию крайне стеснённой.

– Айвен Иванович, – Збых Кащенюк поднял руку, словно прилежный ученик на экзамене. – При некоторой калибровке…

– Флотского радарного поста Марк IX? – усмехнулся Такэда. – Там даже на тридцатитысячнике едва четвёрку отжалели, и то ввиду того, что у командования Белого флота своих танкеров этого тоннажа – на пальцах можно посчитать. А всю мелочь нам придётся собирать на глазок… Ну что ещё такое?

– У нас отклик на сонаре, командир. – Вестовой испытывал вполне явную неловкость. – Но… Айвен Иванович, акустик говорит, что это проще дать послушать.

– В трансляцию, – мрачно приказал Такэда.

– …dem dunklen Wald von Paganowo, brach er ein bei Tag ach bei Nacht, – под лёгкий гул помех отчётливо раздалось из динамиков. – Bis er dann den frechen Rauberburschen, eines Tages zur strecke hat gebracht…

– Аккордеон, – опознал Збых Кащенюк.

– И хор, – добавил Харальд Катори. – Детский. Песня разве что выбивается.

– Und der Rauber, ja, der trug ein Holzbein, war ein richt ger Morder ja sogar… – классическая имперская легенда о противостоянии обедневшего, но честного лейтенанта Нагеля и бандитского владыки лесов Паганово тем временем продолжалась. На много голосов и совершенно точно вживую.

– Так вот как звучит сумасшествие, – когда голоса начали старательно выводить припев, Такэда не выдержал. – Мне кто-нибудь может объяснить, что имперский детский женский хор делает под моим судном в шторм глубоким вечером посреди нигде?

– Движется параллельным курсом на глубине около двухсот футов, Айвен Иванович! – отрапортовал Збых Кащенюк.

ВАС-61 «Кайзер-бэй» дрогнул и пошёл в крен. Где-то за переборками застонал металл. Мучительно долгую минуту сопромат и ярость стихии боролись друг с другом, и наконец корабельная сталь и человеческий гений одержали победу.

– В бортовую сеть вещания, – приказал Такэда.

– Айвен Иванович? – удивился Збых Кащенюк, но приказ исполнил. На смену аккордеону тем временем пришёл саксофон.

– Надо же, – меланхолично заметил Харальд Катори. – «Серенада лунного света». Клубная переделка оригинала девяносто второго года.

– It’s in my dream I find the right moment. – Спутать гремевшую на всю Конфедерацию главную тему ленты с легендарным Тоби Фуруя оказалось решительно невозможно. – It is the night that brings me the moonlight. And though I know it’s too late to call you, your shadow always right by my side…

Саксофон и голос переплелись и теперь резонировали из точек вещания по всему авианосцу.

– Not all the tears I cry are made of sorrow. – Кем бы ни была неизвестная исполнительница, в паре с ней саксофон мастерски пел без слов на два голоса. – Reflected pools that will never dry!

Судя по шквалу аплодисментов по окончании песни, слушала ту вся лодка без исключения. А если верить металлическим отзвукам, кто-то столь же упорно транслировал весь музыкальный шабаш по системе бортового оповещения, будто задавшись целью заглушить шторм на поверхности.

– Интересно, чем занят их акустик? – задумчиво спросил в пустоту Такэда. – И вообще, жив ли он после такого издевательства…

– Ко-мис-сар! – неслось тем временем из-под воды. – Ко-мис-сар!

После небольшой паузы аккордеон и сакс урезали такое, чего сам Такэда слышал разве что в портовых кабаках. И то далеко не всяких.

– Ах, Ярик, шёб ви сдохли, ви мне нравитесь! Прожить без вас совсем я не могу! – голос новой исполнительницы совершенно точно оказался женским. – Ах, Ярик, ми поженимся, поправитес! Не нужно будет плавать вам в Баку!

– Комиссар, – обалдело произнёс Харальд Катори.

– Строго, – в такт ему откликнулся Збых Кащенюк. – Имперско.

– Айфэн бойдэм ваксн кнышес, инэм тухэс мэдалэм, – продолжала совершенно искренне и явно столь же адресно выводить нецензурный клейзмерский припев неведомая имперская комиссар. – Ин дер тохэ тренди момэн, киндер махэн зах алейн!

– Кто-нибудь, пожалуйста, скажите мне, что «Ярик» – это не тот, кого я вслух лишний раз на вахте поминать боюсь? – демонстративно попросил Харальд Катори.

– Насколько можно верить Кривицкой, именно он, – раскрыл всплывший наружу секрет Полишинеля Такэда. – Наши секретчики убедительных аргументов против не отыскали. И вот что ещё, Харальд-сан…

– Да, Айвен Иванович? – обречённо вздохнул Катори.

– Зная образ нашего вероятного противника в Империи, это совершенно в духе прочих его поступков на публику, – добил командир подчинённого. – За прошлые Ярослава фон Хартмана даже на берег отправить без участия личных врачей Янтарного трона не смогли.

– Девочки! Красивенько танцуем! Гоп-гоп-гоп! – утробно, как из пучин унитаза, донеслось напоследок сквозь помехи с акустической станции. К глубокому облегчению Такэды, курсы борта и случайной подводной встречи неумолимо расходились.

По молчаливому жесту Такэды передачу отключили. Он взял микрофон в руки, выдохнул и начал свою речь:

– Внимание экипажу. С вами говорит командир судна. Музыка, которую вы только что прослушали, звучала на борту имперской субмарины на параллельном курсе. Я надеюсь, теперь все вы поняли, что наш враг отважен, хорошо оснащён и совершенно безумен. На любое наше действие он запросто ответит своей непредсказуемостью. Именно с таким противником нам предстоит столкнуться в самое ближайшее время. – Такэда сделал небольшую паузу. – Так что вспоминайте, куда вы подевали свои дисциплину, профессионализм и самоконтроль. Пригодятся.

* * *

– Эй, – произнесла Тоня Мифунэ. – А ваш-то – интересный чудак.

– Угу, – односложно согласилась Рысь. После дюжины унций бренди практически натощак в кресле фоторазведчика ей стало хорошо, тепло и невероятно уютно.

– Слушай, – опасливо продолжила кавалергард-лейтенант, – А вообще часто у вас такое?

– Да знаешь, – Рысь мстительно улыбнулась, – как-то вот регулярно.

– Долгое получится дежурство, – вздохнула Мифунэ.

– Ой, ну, может, самолётом придавит ещё, – утешила её Рысь. – Или на работе сгоришь.

Лётчицы переглянулись и совершенно истерически, со всхлипываниями и всхрюкиваниями, заржали.

* * *

– Айвен Иванович… – Вестовой снова запнулся. – Шифровка с «Ветерка».

– А у них-то что не так? – вздохнул Такэда.

– Лейтенант Ямамото докладывает о массовом помешательстве дежурной смены акустиков эсминца и слуховых галлюцинациях. – Вестовой растерянно посмотрел на командира. – Айвен Иванович…

Такэда взвыл и закрыл лицо руками.

Интерлюдия: Реквием конвою РГ-263

Где-то между архипелагом и Конфедерацией.

Легкий крейсер «Грозовая туча», флагман охранения обратного конвоя РГ-263

– «Сирано» вызывает…

– Ну что там опять эти мокрицы придумали… – Старший офицер крейсера Роберт Эддингтон наклонился вперед, к смотровым щелям рубки, пытаясь разглядеть силуэт беспокойного эсминца. Он тут же пожалел об этом, но было уже поздно. Солнце еще не успело толком подняться над горизонтом, и концевая часть конвоя почти растворилась в ослепительном сиянии. Вдвойне болезненно для уставших перед концом вахты глаз.

– Слушаю…

– Эй, на «Туче»? – Командир армейского эсминца, пан Рыборзнич, не счел нужным тратить время на пустые расшаркивания. – У нас на радаре уже четверть часа на юго-востоке маячит что-то здоровое. Мои божатся, шо то не привидение, но для корабля оно больно здоровое. Мож айсберг теченьем занесло…

– Сейчас уточним. – Старший офицер, не глядя, вернул трубку вестовому и взялся за внутрикорабельный интерком. – Радарный пост… что у вас на зюйд-ост?

Он был почти уверен, что ответ «ничего, сэр» будет получен сразу, но секунды текли, а ответа все не было.

– Мы не совсем уверены, сэр, судя по всему, это засветка, уж больно здоровая, но…

«Радарный мальчик» бормотал из зарешеченной мембраны еще что-то, но Эддингтон уже не слышал его слов. В ушах гулко стучала подхлёстнутая адреналином кровь, что-то противно-липкое и холодное поползло вдоль хребта. Роберт мало что понимал в сложной и капризной кухне локаторщиков, но в одном был уверен твёрдо: две установки на разных кораблях не могут видеть один и тот же электронный мираж, а значит…

– Боевая тревога! Капитана в рубку! Всему экипажу занять посты! Машинное, дать самый полный…

Его приказ лишь на мгновение опередил крик сигнальщика: «Корабль на горизонте!»

Эддингтон прекрасно знал, что силовая установка их крейсера, как и большинство паровых машин, обладает определённой спецификой. Хотя легкие крейсера «погодной» серии считались неплохими ходоками, переход от экономических двенадцати узлов к полным тридцати пяти требовал времени. Сейчас же Эддингтону казалось, что последние полторы минуты стрелка часов не шевелилась особенно медленно…

– Итак, Роберт, что заставило вас потревожить утренний сон вашего старого доброго капитана?

Вид «нашего старины Сэмми», как иногда позволяли себе обозначить капитана «Тучи» более молодые офицеры, находился в полном противоречии с его словами. Сэмюэл Вахпекуте-Стюарт в своем тщательно выглаженном мундире выглядел даже бодрее обычного, даже не беря в расчет, что лишь начатая война отложила его давно уже выслуженную отставку по возрастному цензу. Конечно, тщательно лелеемые усы и бакенбарды позволяли «старине Сэмми» обойтись без утреннего бритья, но ведь ему надо было не только встать и одеться, но еще и подняться в рубку, не будучи сбитым с ног разбегающейся по боевым постам толпой.

– К-корабль на горизонте… на позывные не отвечает… вражеский.

– Да, наших тут быть не может, – задумчиво, словно разговаривая сам с собой, произнес Вахпекуте-Стюарт. – Что ж… выходит, слухи о новом имперском рейдере оказались чем-то большим, чем просто слухами…

«Намного большими», – подумал Эддингтон. Имперский корабль уже можно было разглядеть и без бинокля, пусть и в виде расплывающегося в зеркальном сиянии темного силуэта. А чтобы быть видимым уже сейчас, имперец должен быть чертовски большой.

– Передайте старшине «купцов» приказ: конвою рассеяться! – Теперь «старина Сэмми» говорил коротко и четко, словно стреляя фразами. – Радио продублировать флажным сигналом. Затем на «Сирано»: держаться позади нас, в готовности к торпедной атаке. Прочие калоши охранения брать не будем, они, – Вахпекуте-Стюарт провел ногтем большого пальца по бороде, – даже краску ему не поцарапают. И… для меня было честью служить со всеми вами.

Роберт, щурясь, посмотрел на неровный строй «купцов», затем в сторону вражеского корабля, почти растворившегося в порции солнечных бликов. РГ-263 был обратным конвоем, транспортники шли порожняком, лишь танкер в середине строя был залит «белой» нефтью, да в один из сухогрузов засыпали фосфоритовую руду с Ана-Тиангу. Крейсер стоил дороже любого из них, и, дав полный ход, они наверняка бы ушли от рейдера.

Но уйти они не могли.

– Для меня тоже, капитан. И…

Окончание фразы стерлось пронзительным воющим звуком. Три столба выросли за кормой крейсера, и, прежде чем поднятые взрывами тонны воды рухнули обратно в океан, все повторилось еще раз – вой, грохот и три взметнувшихся вверх причудливых «дерева» из воды и пены.

– Неплохо, неплохо! Дистанцию нащупали верно, а вот скорость недоучли, да-с! – «Старина Сэмми» по-прежнему выглядел спокойным, словно комментировал стрельбу собственных комендоров, а не вражеский огонь по его крейсеру. – Пожалуй, еще через пару залпов могут и накрыть. А мы до него пока не добиваем, что представляется весьма обидным… Право руля! – вновь повысил голос Вахпекуте-Стюарт. – Курс один-пять-ноль, идем на сближение. Передайте старшему артиллеристу, стрелять по готовности.

Первый ответный залп крейсера лег с заметным недолетом. «Старина Сэмми» вздохнул, но передавать «свое неудовольствие», как он обычно делал в подобных случаях, не стал. И так было понятно, что в экономии боезапаса нет ни малейшего смысла: успеть бы расстрелять хотя бы часть.

Накрытия удалось добиться лишь четвертым залпом. Впрочем, и этот залп и два следующих попадания так ничего и не дали – слишком уж велико получилось накрытие. Тем не менее определенный эффект они произвели.

– Он… отворачивает от нас?

– Он хочет ввести в действие кормовые башни, – не отрываясь от бинокля, пояснил Вахпекуте-Стюарт.

Эддингтон почти собрался спросить зачем, но получил ответ прежде, чем успел озвучить вопрос. Вражеский корабль имел два главных калибра, и, судя по пламени вспышек, кормовые башни значительно превосходили носовые.

Уже второй залп чудовищных башен имперского мегалинкора дал накрытие – столбы воды, перемешанные с грязно-розовым дымом, поднялись выше мачт крейсера. Приказ «положить руль вправо» запоздал – один из снарядов следующего залпа угодил точно во вторую носовую башню. Будь это старая «модель два» с противоосколочным бронированием, возможно, дюйма брони и не хватило бы, чтобы взвести тугой взрыватель полубронебойного снаряда. Но «Грозовую тучу» строили с учетом опыта предыдущих боев, и носовые башни получили полноценную пятидюймовую броневую защиту. Против снарядов имперских легких крейсеров на средней дистанции вполне бы хватило, но главный калибр мегалинкора пробил её, словно тонкий лист рисовой бумаги. В следующий миг башня исчезла в ослепительной вспышке.

Удар тяжелый, но сам по себе не смертельный. Потерю одной башни крейсер мог бы пережить. Снарядный погреб должны были спасти заслонки погрузочных элеваторов. Однако взрыв наверху оказался куда мощнее, чем создатели защиты могли представить даже в кошмарном сне. Раскалённые газы выбили заслонки, словно пробки от шампанского, а следом за ними в артпогреб влетели уже воспламенившиеся полузаряды. Вся передняя часть крейсера скрылась в облаке огня и дыма. Вырвавшийся из неё обрубок почти сразу же лег на левый борт и через полминуты скрылся под водой.

Глава 16

Destroyer officer: [Examining the bra

fished out of the water]

The Japs don’t have anything like these!

[turns to the depth charge crew]

Cease fire!

Operation Petticoat (1959)

Подводник. Ловля трофея

– Командир, срочная радиограмма с двадцать-двенадцать!

Сообщение радистки застало фрегат-капитана в момент чрезвычайно сложного мыслительного процесса. Глядя в миску с едой, фон Хартманн пытался понять, являются ли черные и продолговатые вкрапления в рисе какой-то незнакомой ему прежде разновидностью чернослива или же интенданты решили, что в военное время будет непростительной роскошью пренебрегать источником белка и калорий в виде тараканов.

– Код капитанский?

– Нет, обычный шифр.

Перегнувшись над столом, Ярослав забрал розово-серый бланк «особо растворимой» бумаги, глянул… с большим трудом сдержал желание шарахнуть по чему-нибудь кулаком. Например, по миске с непонятным содержимым, раз уж аппетит все равно пропал напрочь.

– Все плохо, командир?

– На, читай, – фон Хартманн перебросил шифровку Анне-Марии. – Можно вслух, расколоть наш код конфедератам будет явно проще, чем подслушать в надводном положении, когда мы грохочем дизелями на пол-океана.

– Течь в ангаре… больше тут ничего нет.

– А больше и не надо.

– Ярик!

Фрегат-капитана в очередной раз передернуло. Увы, политический комиссар третьего ранга Сакамото, нащупав чтением ауры слабое место командира, явно настроилась сполна рассчитаться за «Танечку-сан», «комиссар-сама» и все остальные подколки. Не самая дорогая цена за то, что вместо болванчика с патриотического лубка за офицерским столом появился… появилась еще одна почти нормальная девушка.

– Расшифруй эту шифровку для простых смертных. В какую лужу нас окунули на этот раз?

– Подводная лодка ИА-2012 – ответ «Пяти крыш», сиречь нашего любимого Адмиралтейства, на вопрос: «Какого хрена великий и могучий Имперский военно-морской флот уже столько лет не может наладить нормальное взаимодействие с Имперским же воздушным флотом?» Сейчас вроде с этим получше, в смысле, мы получаем данные от бомбовозов «длинного прыжка» не через декаду, а малость пораньше, а вот в начале войны… В общем, это переделка транспортно-грузовой субмарины катамаранного типа в носитель ракетных гидропланеров «Ушастый баклан». Кажется, тоже на основе работ дедушки нашей Эмилии. Пилот ложится в маленький личный гробик, возносится на десять верст, раскрывает крылья и оборзева… тьфу, обозревает водное пространство. Для подводных лодок на океанских коммуникациях поиск сил противника – одна из главных проблем, так что участие «двадцать-двенадцать» в тактической группе должно было поднять эффективность до невиданных высот. Ну а теперь, – мрачно подытожил фон Хартманн, – мы по-прежнему слепошарые котята. Радист… передай этим везунчикам, пусть катятся домой, к мамочке, она им сопли подотрёт.

– Следуйте на базу для проведения необходимых ремонтных операций, – «перевела» за командира лейтенант Тер-Симонян. – Удачной дороги.

– Вроде того. – Ярослав снова заглянул в миску. Её содержимое за последние минуты привлекательности не прибавило. – Я…

– Командира на мостик!

Ураган взболтал океан, словно посудину для коктейлей, но уже сместился дальше к архипелагу. Хотя юго-восточную часть горизонта скрывала тёмная пелена дождевых шквалов, здесь и сейчас над «Имперцем» сияло солнце, а волнение в один-два балла воспринималось почти как штиль.

По-хорошему, стоило нырнуть «под хобот» – лодка шла во враждебных водах, и фон Хартманн отлично знал о привычке конфедератов прочёсывать центральный сектор тяжелыми гидросамолетами. Но желание устроить нормальную продувку отсеков и зарядить батареи перевесило. Все же у них был радарный детектор, зоркие глаза вахтенных и слабая надежда, что вражеские адмиралы не рискнут отправлять дорогие многомоторные машины в патруль раньше, чем ураган сдвинется еще на пару-тройку сотен вёрст.

– Разрешите изменить курс, командир?! – Герда смотрела на Ярослава с таким умоляющим видом, словно тот прятал за спиной корзинку с куклами и котятами. – На пять минут, потом ляжем на прежний!

– Да что случилось-то?

– Старшина Зента, – лейтенант указала на стоящую рядом сигнальщицу, – видела какой-то предмет… похожий на портфель.

– Портфель? – переспросил фрегат-капитан. – А может, это был персональный сейф Стиллмана для особо секретных антиимперских замыслов?

– Командир… – подозрительно хлюпнула носом сигнальщица, – клянусь могилами предков до седьмого колена, я видела…

– Ну вот, – фон Хартманн вытянул из кармана носовой платок и вручил его сигнальщице, – целая старшина, и нате, чуть что, глаза на мокром месте. Лейтенант Неринг, командуйте смену курса. Посмотрим, что там плавает.

В успех поиска Ярослав особо не верил и потому изрядно удивился, когда меньше чем через минуту еще одна наблюдательница засекла в носовом секторе «что-то блестящее», а вскоре он и сам разглядел гордо переваливающийся с волны на волну предмет… действительно напоминающий портфель. Только пузатый, туго набитый. Вроде бы, припомнил фрегат-капитан, данный подвид сумчатых имел какое-то собственное название, что-то там насчет ковров…

– Вот видите… я же говорила…

– Видим, видим… – пробормотал фрегат-капитан, опуская бинокль. – Надо его чем-то подцепить… и лучше бы не багром. А то мало ли, возьмет, сволочь, и развалится… а мне уже самому интересно, что там… внутри.

Ярослав не особо удивился бы, найдись поблизости от загадочного портфеля утопленник в парадке штаб-офицера, в целях большей секретности пристёгнутый к портфелю цепью. Однако портфель все же путешествовал по волнам в гордом одиночестве.

– Большой…

– И кожаный…

– Разве это кожа?

– И еще какая, – с восторженным придыханием произнёс кто-то за спиной Ярослава, – черная саламандра с архипелага. Их почти не осталось, разве что на крупных островах, в джунглях. Отца как-то вызывали в отель, каблук на сапожке чинить, ну и я с инструментами, так управляющий семь раз повторил, чтобы и дышать в ту сторону лишний раз не смели, чтобы не осквернить, значит. Мол, он дороже, чем наша лавка… и вся наша улица.

– Гм, – только и смог произнести фрегат-капитан и осторожно потрогал небольшую и почему-то смутно знакомую монограмму из серебристо-белого металла в мелких прозрачных камешках. Фамильные сокровища фон Хартманнов передавались уже несколько поколений в небольшой деревянной шкатулке, да и ту заполняли примерно на треть, но что-то упорно нашёптывало Ярославу, что сделана монограмма отнюдь не из мельхиора, да и украшена совершенно не стекляшками.

– А может, не стоит открывать? – Герда Неринг, присев на корточки, тоже изучала находку со всевозрастающим почтением. – В смысле здесь и сейчас. Если там в самом деле секретные документы, может быть и ловушка. Термитный заряд, чтобы спалить всё, или даже граната.

– И что нам теперь, сапёров для разминирования вызывать спецрейсом? – Ярослав осторожно приподнял портфель за ручку. Для своих размеров находка казалась легкой. Конечно, не будь у неё запас плавучести, давно бы на дне лежала. Неужели в самом деле бумаги?

– Ну-ка, отошли все на… Вообще, – повысил голос Ярослав, – ушли все лишние с мостика!

Оглядываться, чтобы проконтролировать приказ, он уже не стал. Впрочем, судя по звукам, лишними себя посчитали далеко не все.

– Может, хотя бы торпедисток позвать?! – предложила Герда, теперь уже с тихим ужасом глядя, как фон Хартманн пытается разобраться с защелками. – Или главмеха?

– А чего меня звать? Я уже…

Именно этот момент загадочная находка выбрала, чтобы звонко щелкнуть, раскрыться и явить людям на мостике «Юного имперца» свое темное и на удивление приятно пахнущее нутро.

– Ну что там?!!

– Там… – Ярослав осторожно потянул оказавшийся верхним предмет… еще потянул… выпрямился, по-прежнему продолжая вытягивать свой трофей из портфельных недр. Трофей отлично тянулся, да и был весьма длинным изначально.

– Капроновые, – прокомментировала Сильвия ван Аллен. – Во дает аристократия. Стратегический материал высшей категории на колготки пустили.

– Угу. – Фон Хартманн опустил первую добычу обратно и так же осторожно, двумя пальцами, выудил следующую «дохлую медузу». Нечто столь же бесформенное, маленькое и прозрачное. – А…

– Наверное, это трусики, – неуверенно предположила Герда. – Хотя…

– …а почему аристократия? – договорил фрегат-капитан.

– Так вот же логотип вэдэ, – главмех указала на давешнюю монограмму, – Верзохина-Джурай. Конфедератские родственнички нашей фарфоровой девочки, чтоб их вперехлест через колено.

В голове у Ярослава прощелкал каскад реле и шестеренок.

– Навигатор на вахте?

Свежеиспеченный шлюп-лейтенант Имперского глубинного флота Алиса-Ксения Верзохина была на вахте. То есть скромно сидела в отведенном ей углу центрального поста и творила великое пространственно-временное колдунство – пыталась совместить показания курсопрокладчика с результатами собственных вычислений местоположения. Когда прямо на рабочей карте перед ней материализовалось нечто портфелеобразное, она очень удивилась. Еще больше она удивилась, подняв голову и увидев перед собой командира «Имперца», большую часть офицерского состава… и тех из экипажа, кто сумел хоть как-то протиснуться следом.

– Лейтенант. Верзохина. – Фрегат-капитан очень старался сдержать хихиканье, пусть и ценой пауз между словами. – Вам. Посылка. От родственников.

Алиса-Ксения моргнула. Открыла рот. Закрыла рот и для верности зажала его ладонями. А потом начала стремительно краснеть, потому что комиссар Сакамото решительно сдвинула командира в сторону и принялась выкладывать содержимое портфеля на карту, четко и подробно расписывая каждый появляющийся из «посылки» предмет. Если, конечно, вообще могла их опознать точнее, чем «какая-то прозрачная тряпочка в ладонь шириной». Фантазия конфедератских модельеров нижнего белья заметно превосходила таковую что у политкомиссара, что у остальных присутствующих.

– Что ж, – Ярослав, чуть наклонив голову, с очень задумчивым видом уставился на получившуюся горку разноцветного тряпья, – музыкальная битва у нас уже была, почему бы показ мод не устроить?

Навигатор, по-прежнему зажимавшая себе рот, сдавленно пискнула и отчаянно замотала головой.

– Не получится, – главмех выдернула из середины кучи черные кружевные трусы и попыталась их растянуть, – тощие они там какие-то… у нашей Верзохиной жопа на полтора размера больше.

Отреагировать на это заявление никто не успел. Едва Сильвия закончила фразу, взвыл ревун боевой тревоги.

– Самолёт по левому борту. Три версты, идёт прямо на нас!

Глава 17

Подлодка замечена, потоплена.

Дональд Фрэнсис Мэйсон, 28 января 1942 года

Газель Стиллман. На боевом курсе

– Этот наш. – Церес Формайл, новый бортстрелок Газели Стиллман, вглядывалась через борт в длинную калошу транспортника внизу под розовым самолётом. – Интересно, кто его так?

На палубе лежал вывернутый с креплений подъёмный кран. Если судить по следам, то здоровенная металлическая штуковина от души погуляла от борта до борта, прежде чем матросы всё же сумели заново прихватить её найтовами.

– Шторм, Цера, – коротко ответила Газель. – Его так шторм. Это не боевые повреждения.

Патрульная двойка, второй самолёт под управлением Анны Тоямы, всё же обнаружила свой первый транспортник разбросанного непогодой конвоя. Занесло его куда-то совсем не туда, и теперь с надстройки отчаянно блестели моргалкой.

– П-р-о-ш-у, – озвучила бортрстрелок. – У-к-а-з-а-т-ь к-у-р-с…

Газель посмотрела в лётный планшет. Теперь она разбиралась в нём куда лучше, чем в позорных ранних вылетах.

– Отправляй на Бейкер, – наконец решила она. – Им отсюда проще будет. Нечего через полосу шторма лишний раз с разбитой палубой гонять.

Самолёты покачнули крыльями, заложили широкий круг над транспортом и, когда экипажи получили с воды подтверждение, вернулись на курс патрулирования.

До возвращения оставалось меньше сотни миль, когда в лётном шлеме Газели раздались подозрительные сопение и нерешительные вздохи.

– Цера, ты что-то хотела? – дожидаться, когда её напарница всё же наберётся смелости на вопрос явно не по теме, Газель не стала.

– А как они тут оказались-то? – явно вместо того, что хотела спросить на самом деле, рубанула Церес Формайл. – Где мы – и где маршрут!

– Да как и мы. – Газель покосилась на тёмный бастион далёкого шторма высотой от воды до неба. – Если наши восемь с половиной тысяч ластов водоизмещения так несёт, подумай, что с торговцем будет. Тут скорее удивляться нужно, что он целый.

– Ну, почти, – несмело вставила Церес.

– Почти, – согласилась Газель. – Ты чего на самом деле спросить-то хотела? Давай, не стесняйся. Здесь только я, ты и небо.

– Белая, – невпопад ответила Церес Формайл.

– Что? – нервно дёрнулась Газель.

– Белая субмарина! – почти выкрикнула её бортстрелок. – На час и ниже, в надводном!

В другой обстановке Газель, может, и пошутила бы о малых шансах лодки, даже самой имперской, оказаться на час и выше. Но только не в этот раз. Внизу и впереди по курсу под самолётами патрульной двойки и впрямь шла имперская крейсерская лодка характерного белёсого цвета.

До лодки оставалось всего ничего. Мили две. Розовый «Казачок» послушно клюнул носом и полого скользнул вперёд.

– Анна, бери её слева, – отрывисто бросила Газель Стиллман в радиоканал. Таиться уже не имело никакого смысла. До удара по лодке на такой скорости оставалось секунд двадцать. Много – полминуты. А дальше как повезёт. – Цера, отбой молчанки! Отчёт базе!

– Обнаружена лодка противника, – торопливой скороговоркой послушно начала у неё за спиной по дальней связи Церес Формайл. – Курсом один-пять-ноль, двенадцать узлов, надводный. Координаты…

С поверхности ударили цветные дуги трассеров. Экипаж лодки запоздало опомнился. Длинные зелёные высверки тянулись навстречу самолёту и всё не могли его достать. В нескольких кабельтовых впереди снаряды начинали упрямо проигрывать силе земного притяжения.

Газель пропустила огненную дугу под самолётом, кинула его вбок, и тут огонь вовсе прекратился. Сначала заткнулась одна пушка, несколькими мгновениями позже – вторая. Вокруг рубки субмарины бурлила гладь океана. Что бы ни подвело экипаж, из всех действий им оставалось лишь срочное погружение.

– Цера, держись! – Газель крутнула самолёт вокруг оси и завалила в крутое пике. Вражеские пушки молчали, и самоубийственный в любых других условиях трюк прошёл безнаказанным. Розовый «Казачок» растерял весь остаток высоты за какие-то мгновения и перешёл в горизонтальный полёт над морем на минимальной высоте.

Рубка и залитый пеной корпус вражеской субмарины маячили впереди и немного сбоку, градусов под десять. Газель качнула самолёт, выровняла точно по длинной оси противника, дала отрывистый пулемётный залп и на полном ходу пронеслась над белёсой тушей подводного крейсера имперцев. Бомбы послушно зарылись под воду где-то в районе цели.

Грохнуло.

За розовым «Казачком» поднялись два водяных столба. Звуки взрывов почти слились в один. Часто застучал пулемёт. Одна длинная серия, вторая… Церес нервно расстреляла верных полбанки.

– Что с бомбами, Цера? – только вопрос Газели вывел её из транса. – Не жги патроны зря!

– Обе накрытие в районе кормы, меньше двадцати футов от корпуса! – очнулась Церес Формайл. – Ой.

– Что? – Газель положила самолёт на крыло с набором высоты и тоже увидела, как белая туша имперского подводного крейсера возвращается обратно на поверхность.

Но возвращалась та неправильно. С каждым новым мгновением неправильность становилась всё заметнее. Рубка на глазах заваливалась назад и влево. Сначала понемногу, но цена этого «понемногу» явила себя незамедлительно. Острый клин носа прорвал волны далеко впереди перед рубкой и пошёл выше и выше – пока из воды не показались крышки торпедных аппаратов.

Очарование момента разрушили только длинные струи трассеров в рубку и новый стремительный крылатый росчерк над субмариной: Анна Тояма сбросила противолодочные торпеды.

У борта лодки встал столб нового взрыва.

Субмарина легла на бок и канула под воду. Какое-то время из морских пучин ещё всплывали бесформенные клочья мусора, пятна горючки и масла, но скоро в небытие канули и они.

Два самолёта остались над океаном в гордом одиночестве.

– Мы её сделали? – недоверчиво спросила по радио Анна Тояма. – Газель, мы её сделали!

– Прекрасная работа, – согласилась Газель Стиллман.

– А всё-таки жаль немного, да, командир? – спросила Анна Тояма.

– Кого тебе жаль? – резко отреагировала Газель. – Имперца, что ли?

– Да я не об этом. – Анна Тояма хихикнула. – Два крутых фотографа на борту. С наградами. С гидропланом фоторазведки, армейским. Камеры – хоть корпоративный праздник в один кадр снимай. А привезём серое мыло с фотофиксаторов пулемёта, да ещё и не в фокусе.

– Хороший бы кадр получился, – согласилась Газель. – Как в кино. Ладно, набираем высоту и возвращаемся на курс. Цера, отчёт Чёрной базе.

– Что мне им сказать? – Церес Формайл замерла в ожидании.

– Замеченная лодка потоплена, – отрезала Газель Стиллман. – Потерь нет. Возвращаемся.

Глава 18

– Плохой день, – сказал он. – Может быть, результат был бы другим, если бы мы стреляли из пушки. Я не могу винить персонал базы или наших людей. Эти торпеды изготавливают… – Он назвал две фирмы, известные своими бытовыми приборами. – Что тут поделаешь.

Д. Гибсон. Над нами темные воды

Подводник. Курс на схождение

На светло-голубой поверхности штурманской карты черный пунктир, обрывающийся крестиком в круге, выглядел обыденно. Просто курсовая прокладка, одна из множества. Просто еще одна имперская подводная лодка пропустила уже третье окно связи. А значит, с вероятностью процентов девяносто уже лежит на дне океана вместе с экипажем.

Фон Хартманн попытался вспомнить лицо её командира – не смог. Они виделись всего раз, на совещании у адмирала. Тогда предполагалось, что у них будут две или даже три недели для сколачивания тактической группы. В которой теперь, когда подводный авианосец ушёл на ремонт, а молчание ещё одной субмарины затянулось, остались всего три подводные лодки.

– Сколько еще они могли пройти с последнего сеанса?

– Если шли под хоботом, то пятьдесят миль. В надводном положении – семьдесят. – Верзохина говорила тише обычного и старалась при этом не смотреть в лицо Ярославу. – Но я думаю, не больше тридцати. Квадрат АП-75 или АР-75.

– Почему?

– Длина светового дня. В сумерках подводную лодку сложнее обнаружить с воздуха. Да и в темноте… у новых лодок бурун менее заметный.

«Это если считать, что их накрыли самолеты, причем визуально», – подумал фрегат-капитан. Вслух он говорить ничего не стал. И так понятно, что есть уйма вариантов, многие из которых даже не относятся к противнику. И в мирное время подводные лодки уходили на глубину – и не возвращались на поверхность. Море людей не любит, оно их всего лишь терпит. До поры.

Ярослав еще раз посмотрел на карту. Перечисленные Верзохиной квадраты были южнее их нынешнего позиционного района, в нижней трети «слоновой тропы» – участка океана, где сходились в тугой жгут нити маршрутов от побережья Конфедерации к архипелагу. Но ураган разбросал их тактическую группу…

…И не только её.

АР-75, АР-75…

Фон Хартманн отошёл от навигаторской выгородки, погладил нагло развалившегося на пуфике Завхоза – кот дёрнул ухом, но сделать вид, что проснулся, не соизволил – и прошёл во второй отсек. Как обычно, дверь в радиорубку, в нарушение всех и всяческих правил и уставов, была приоткрыта. Как обычно же, в щель просачивался сухой и теплый воздух: в рамках борьбы с плесенью и ржавчиной «госпожи эфирных волн» соорудили осушитель воздуха – с запахом свежих булочек, озона и канифоли.

– Командир?

Вахтенная радистка отложила дымящийся паяльник и поправила сползшие на нос очки. Её напарница что-то пискнула сквозь сон, сбросила с лица косичку и перевернулась носом к переборке.

– Надо что-то передать? Я как раз собралась выходной контур немного подпаять, но если надо…

– Во-первых, надо докладывать на вахту, что рация неработоспособна, – шепотом, чтобы не разбудить спящую, произнес фрегат-капитан.

– Так это же передатчик, а так я слушаю…

– …а во-вторых, старший матрос Циля, дай журнал входящих.

Заполучив толстую тетрадь, Ярослав перебрался в свою каюту и принялся пролистывать добычу в обратном порядке. Несмотря на убористый – не очень-то разборчивый – почерк радисток, заполнялась тетрадь быстро. Фрегат-капитану потребовалось четверть часа, чтобы выловить из эфирной мути нужные крупицы и выписать их на отдельный листок:

Обнаружен самолет. Радарный контакт на детекторе. Обнаружен самолет в разрыве облаков, тип не определен. Сигнал бедствия с транспорта. Обнаружен самолет, срочно погрузились. Акустический контакт на пределе дальности обнаружения…

Всего их набралось одиннадцать строчек. Важнее всего, конечно же, были цифры. Широта, долгота и дата. Именно так Ярослав и сказал Верзохиной, передавая ей листок.

– А почему часть синие, а остальные красные?

– У синего карандаша грифель сломался.

Еще через пару минут утомительного ожидания фрегат-капитана и присоединившихся к нему – насколько позволяло условно-свободное пространство в отсеке – лейтенанта Неринг и комиссара составленный Ярославом список превратился в неровную цепочку крестиков на карте. И завершал её давешний крестик в круге – место последнего выхода на связь имперской субмарины из их группы.

– Что скажешь?

– Там точно что-то есть! – От волнения навигатор принялась накручивать кудряшки на указательный палец. – И оно перемещается.

– Боевая эскадра с авианосцем. – Герда Неринг рубанула ладонью воздух. – Отличная добыча.

– Или конвой, – возразила Верзохина, – генеральная скорость примерно десять узлов. Экономический ход современных боевых кораблей обычно выше.

– Скорее конвой, – согласно кивнул фон Хартманн. – Впрочем, не суть важно. Ялик-мичман, рассчитайте наш курс для перехода в ШТ-75. Лейтенант Неринг, передайте радистке в следующий сеанс мой приказ по группе: переходим в новый позиционный район. Дубль в штаб флота.

– Но… командир, у нас же нет приказа.

В первый момент Ярослав даже не понял, что так смутило Герду. Для него решение на переход выглядело естественным и единственно возможным. Сейчас же, глядя на удивленную девушку, он вдруг осознал, что и офицер Глубинного флота может считать иначе. И даже приди кому-то вроде лейтенанта Неринг идея вычислить по контактам предполагаемый вражеский конвой, она не решилась бы сама отправиться за ним. В лучшем случае попыталась бы донести свои мысли до штаба, засоряя эфир длинными посланиями. А скорее всего, просто продолжила бы патрулировать пустой, как храмовый ящик для пожертвований, квадрат океана.

Так мы и проиграем войну!

* * *

– Я бы хотела поговорить с вами по крайне важному вопросу. Деликатному, но…

– Доктор, – устало вздохнул Ярослав, – учитывая, как старательно вы меня избегаете большую часть времени, я ничуть не сомневаюсь: чтобы самой напроситься на разговор, у вас должен быть просто экстраординарный повод. Давайте, выкладывайте, что еще плохого готовит нам грядущее? Дизентерию? Туберкулез? Бубонную чуму?

– Нет-нет, – быстро возразила Харуми. – Это… – тут доктор запнулась, – связано с моей врачебной специализацией.

– Лейтенант, – Ярослав перешел на доверительный шёпот, – вы очаровательно краснеете. Так бы вами любовался до скончания дня, молча, под луной. Но увы, как подсказывают ваши милые часики, – фон Хартманн кивнул в сторону стоявшей на краю полки клепсидры, – время до начала моей вахты скоро истечет. Поэтому давайте обойдемся без долгой прелюдии.

Он с трудом сдержался, чтобы не добавить: «Вы чертовски привлекательны, я чертовски привлекателен». А вот за руку взял, точнее – накрыл её ладонь своей. Словно птичку поймал, маленькую и горячую. Харуми от его прикосновения вздрогнула, словно её ударило током, но убрать руку не попыталась.

Искра проскочила… кажется, так это называется. Между ними проскочила искра.

– Критические дни.

– Что? – растерянно переспросил Ярослав. – У тебя?

– Да при чем тут я? У твоего экипажа!

– А при чем тут мой экипаж? – искренне удивился фрегат-капитан.

– Да пр…

Это получилось, в общем, само собой. Просто доктор порывисто качнулась вперед, а шальная волна заставила фон Хартманна наклониться ей навстречу.

Будь это мелодраматическое кино, наверняка они бы сошлись губами, а на следующие двадцать минут слились в любовном поцелуе. Но стукнулись они лбами, больно, так что между ними проскочил теперь уже целый пучок искр… и двадцати минут у них тоже не было.

А еще нужно было хотя бы пытаться делать все тихо, поэтому Харуми прокусила себе губу.

– Ты… доволен?

– Не знаю, – честно сказал Ярослав. – Да, наверное. Скорее опустошен… во всех смыслах. Я… не ожидал, что все будет… так.

– Да уж, в женщинах ты разбираешься намного хуже, чем в торпедах, я это заметила. – Доктор открыла шкафчик и достала пару остро пахнувших спиртом салфеток. – На, руки протри… уверенный пользователь торпедного вооружения. И ширинку застегни.

– Угу. Кстати, что ты там начала говорить, до того как мы…

– Ох… я же… В общем, они смещаются.

– Ничего не понял, – признался фон Хартманн. – Кто и куда смещается?

– Ну… – Харуми вновь начала краснеть, – месячные. У всего экипажа… Понимаешь, есть теория… только теория и вроде бы даже опровергнутая… что у женского коллектива, находящегося в одном помещении в течение длительного периода месячные ритмы начинают синхронизироваться.

– То есть вы все будете… в одно и то же время?!

Ярослав живо представил, как он будет раз в месяц рапортовать в штаб, что его подводная лодка небоеспособна по причине… причине… Закончить мысленное составление радиограммы, после которой Хана Глубины наверняка прозвали бы как-то иначе, помешал ревун боевой тревоги.

– Командира в центральный!

На бегу фон Хартманн попытался убедиться, что все пуговицы хотя бы на брюках застегнуты в правильном порядке. С кителем было хуже. Впрочем, на встрепанный вид командира никто внимания не обратил: по боевым постам разбегались и более экзотично – или эротично – выглядящие девчонки.

– Ну что у вас опять стряслось?

– Акустический контакт! – Хотя Рио-Рита говорила вполне нормальным тоном, в наступившей после ревуна тишине казалось, что акустик почти кричит. – Дистанция девять миль. Одиночный, крупнотоннажный, быстроходный. Курсовой триста – триста десять, идет на сближение.

– На перископную. Малый ход. Приготовить аппараты с первого по четвертый. Рио-Рита, что со скоростью?

– Восемнадцать-двадцать узлов. Цель приближается. Поправка – цель двойная, большой корабль и эсминец. Курс прежний.

– Такой большой, а не на зигзаге, – почти ласково прошептал Ярослав, берясь за рукоятки перископа. – Лейтенант Тер-Симонян, введите данные для стрельбы. Четырехторпедный залп, угол три градуса.

До района, где фрегат-капитан ожидал встретить вражеский конвой, оставалось еще почти десять часов хода. И, похоже, в штабе кто-то пришел к тем же выводам, что и он, только сутками позже – судя по последним приказам, к «пузырю пустоты», как обозвал перемещающее по карте нечто фон Хартманн, стягивались еще четыре тактические группы, все, что нашлось у Империи в этом углу посреди океана. Несущийся напролом куда-то северней одиночный корабль в эту схему не вписывался, но размышлять об этом Ярослав даже не пытался. Раз уж боги решили подвести кого-то под его торпеды…

– Дистанция семь, угол прежний.

– Поднять перископ.

Там, наверху, опять было серо и облачно, даже линию горизонта толком не различить. Несколько секунд он напрасно крутил перископ, пытаясь разглядеть хоть что-то в пляске волн и теней. А затем вдруг четкая, словно на старой фреске, световая колонна наискось пробилась через тучи, высветив кусок океана… и корабль. Авианосец. Где-то когда-то давным-давно, тысячу лет назад он уже видел этот силуэт… Или не видел? Не важно.

– Дистанция шесть четыреста, курс триста десять.

– Данные введены, – эхом отозвалась от вычислителя Анна-Мария. – Цель на сопровождении, к стрельбе готовы.

– Рано… – прошептал фрегат-капитан. – Пусть чуть ближе подойдет.

Глава 19

Охренела рыба камбала,

В изумленье пучила глаза селёдка:

На район дежурства шла

Крашенная в белый цвет подлодка!

С. О. Рокдевятый «Белая субмарина»

Такэда. Фишки на карте

Отметки контактов патрулей с целями щедро пятнали тактическую карту. После шторма и сообщений о действиях имперского рейдера конвой походил на любовно расставленные на паркете для военной игры фигурки, в которые два пьяных мичмана долго швырялись книгами по военной истории после трудного экзамена. Вторая сторона от шторма пострадала заметно меньше. Да, совсем недавно получилось записать на боевой счёт имперскую подлодку. Но лишь одну – из куда большего их числа. Если верить недостоверным отметкам и неудачным перехватам, к району проводки конвоя неумолимо сползался противник. Обнаруживать его с воздуха у экипажей получалось довольно плохо, успевать ещё и выйти на боевой заход – и того реже.

– А всё-таки интересно, почему они белые, – подумал вслух Збых Кащенюк. – Ну полная же ерунда. Белая подлодка! Что дальше? Розовый самолёт?

– Збых-сан, у нас есть розовый самолёт, – напомнил Харальд Катори. – Его даже можно замаскировать. Ну, при некотором старании. На рассвете, например, при заходе от солнца.

– Так, может, и лодка… тоже? – Збых мотнул головой на южный обрез карты. – Для маскировки в далёком Заполярье?

– Что можно делать на подлодке в Заполярье, тем более далёком? – риторически спросил Харальд Катори. – Второстепенную базу флота строить? Так это полная ерунда. Толку от неё мало. Замаскировать доставку такого количества людей и материала тем более невозможно. Подобное транспортное плечо для Империи само по себе нежизнеспособно.

– Командир на мостике!

Через комингс переступил Такэда и тут же отмахнулся в приветствии.

– Вольно, минна-сан.

– Айвен Иванович, а вы что думаете? – спросил Збых Кащенюк. – Для чего Империи белые подводные лодки?

– Для маскировки, тут и думать нечего, – откликнулся Такэда.

– Но… они же белые? – удивился Збых. – Айвен Иванович, вы что, тоже верите, что имперцы хотят отыскать Врата Прибытия на полюсах?

– Простите, Збых-сан, что хотят отыскать? – удивился Такэда.

– Врата Прибытия, – с явно различимой заглавной буквы выговорил Збых Кащенюк. – Ну, через которые мы все тут… Ну, то есть наши уважаемые предки…

– Согласно данным современной археологии, – улыбнулся Такэда, – феномен Прибытия имел стихийный, единомоментный и абсолютно лишённый привязки к любым искусственным центрам характер. Достоверные ранние стоянки и раскопанные поля брани гипотезу скорее подтверждают.

– Но, – Збых взмахнул руками. – От чего же тогда маскировка?

– А белая маскировочная краска с многоэтажным бессмысленным имперским названием, – вздохнул Такэда, – защищает их лодки от феноменов неинструментального восприятия.

– Ано-о, эт-тоо в смысле… – Збых Кащенюк воткнул два пальца в голову в районе висков, демонстративно выпучил глаза, покрутил ими в орбитах, некстати вспомнил, что его командир сам не последний видящий, и незамедлительно покраснел.

– Это в смысле какая-то хитрая имперская сволочь придумала, как скрывать капитальные единицы флота от видящих. Как это относится к цвету, почему именно белый – неизвестно. Зато совершенно точно, что и Стиллман, и Тояма должны чувствовать на рабочей высоте угрозу на глубине до ста футов под уровнем моря. Ну, если не отвлекаются на ерунду, как мы сейчас, – не удержался от подколки Такэда, – а работают. Они в этом деле чуть ли не лучше меня. Только вот белую субмарину оба раза упорно замечали строго бортстрелки, и строго же визуально. Таких дел.

– Таких дел, – эхом повторил Збых Кащенюк.

– Что с перехватом, Збых-сан? – перешёл к делу Такэда.

– Ожидаемо, – тот помрачнел. – Обратный конвой рассыпался. Строя больше нет. Корабли прикрытия в бою потоплены. Успели радировать о рейдерском суперлинкоре противника, что бы это ни значило. С транспортов передавали о контактах с гидропланами-разведчиками. Одно судно уже перехвачено и тоже потоплено. Имперец где-то на севере от нас. Боевая скорость высокая. Тридцать четыре узла. Тридцать пять. Как-то так.

– Одиночный. Рейдерский. Суперлинкор, – покатал на языке Такэда. – Что ж, строго. Минималистично. Имперски. Но всё же медленнее наших самолётов.

– Так что, это из-за него мы бросили курс на конвой и так срочно понеслись в компании единственного эсминца в пустой квадрат на карте? – спросил Харальд Катори.

– Каким бы он быстрым ни был, – Такэда обвёл рукой северную часть карты, – а через несколько часов окажется всяко медленнее наших самолётов. Хочу напомнить, что нам совсем не обязательно его топить, чтобы сорвать выполнение боевой задачи.

– Думаете, наши девчонки осилят разворотить ему противоторпедку и замедлить, командир? – предположил Харальд Катори.

– Хорошо бы, – согласился Такэда. – Но сорвать выполнение боевой задачи противника нашим экипажам гораздо проще.

– Гидропланы! – догадался Збых Кащенюк.

– Именно, – подтвердил Такэда. – Единичные гидропланы морской разведки. Без которых он просто слеп. Что толку в самом лучшем корабле, если он больше не может искать уязвимые цели, чтобы добивать их по одной?

– Его могут выводить на цель чем-то ещё, командир? – сдаваться просто так Харальд Катори не собирался.

– Могут, – согласился Такэда. – Но возможности этого всего сильно ограничены. И тратить их будут, скорей всего, на основной конвой до архипелага. Там найдётся чем ответить даже на самые тяжёлые калибры. Наша задача не в том, чтобы топить всё, что мы хотим видеть на дне. Наша задача в том, чтобы противник не смог утопить всё, что он хочет видеть на дне.

Подчинённые Такэды уставились на карту так, будто лишь от их воли посреди совершенно пустой разметки мог сам по себе появиться символ эскадрона тяжёлых армейских крейсеров с усиленной походной свитой. Но видели они там вместо этого всё те же унылые отметки разбросанного штормом и атакой обратного конвоя, отдельные патрульные эскадроны разнокалиберной флотской и армейской мелочи и россыпь недостоверных контактов воздушных патрулей с имперскими подлодками.

– А главная боевая задача имперца неумолимо движется курсом на архипелаг, – Харальд Катори постучал одним пальцем рядом с обрезом карты. – Айвен Иванович. Имперцам достаточно подать сигнал хотя бы с одной лодки, чтобы наша возня с гидропланами утеряла смысл. Даже в электромагнитной каше после шторма они всё равно могут вполне успешно работать на прослушке. Збых может – значит, и они могут. Сколько их там вообще окажется?

– В первые года два в одной тактической группе имперцев было шесть-восемь штук, – подтвердил Такэда. – Сейчас – как получится.

– Так что же, – не выдержал Збых Кащенюк. – Мы идём на суперлинкор, от которого в случае ошибки не сможем даже толком убежать, а имперцы ждут конвой? И как бы мы ни крутились, а просто не можем оказаться в двух местах одновременно?

– А нам и незачем. – Такэда выложил на карту несколько цветных фишек. – Лёгкие крейсера с эсминцами в охранении конвоя расходятся вот так. И у конвоя – свои поисково-ударные группы противолодочного охранения. Все заняты своим делом. А у нас есть шанс.

– Айвен Иванович… – Збых Кащенюк запнулся. – Насчёт Хана… вы же тогда не шутили?

– Ни в коем случае, – вздохнул Такэда. – Есть подтверждения, которые приказано считать достоверными. Он тоже на архипелаге.

– Может оказаться так, что, пока мы идём на поиск суперлинкора, его подлодки ждут нас? – Збых Кащенюк нерешительно прикоснулся рукой к области на карте между вероятными отметками противника и курсом ВАС-61 «Кайзер-бэй». – Восемь штук. Они засекут наш полный ход. Миль на восемь, наверное, в обе стороны. А если они исходно сопровождают линкор в расчёте на этот наш манёвр? Тут достаточно прикрыть единичные квадраты.

– Исключено, – отрезал Такэда. – Чтобы нас перехватить, Хану требуется оказаться точно в нужной точке строго в нужный момент времени. Да ещё и на выгодном курсе для атаки. Мы же не в очередной серии бесконечного «Водного пути», Збых-сан. Торпед с волшебными шестьюдесятью узлами хода у имперцев нет.

– Командир, но мы же прямым курсом идём! – отчаянно выпалил Збых Кащенюк. – Тут и на двадцати попасть можно. Наверное…

Такэда хотел что-то возразить, но смолчал.

– Харальд-сан. – Он задумчиво отбил пальцами дробь на обрезе карты и продолжил: – В самом деле. Мы уже достаточно близко. Смените курс на противолодочный зигзаг. Не стоит игнорировать устав.

Восемь с половиной тысяч ластов водоизмещения дрогнули и пришли в движение. ВАС-61 «Кайзер-бэй» слегка накренился и пошёл всё больше и больше в сторону.

– Дублируйте приказ о противолодочном зигзаге лейтенанту Ямамото, – распорядился Такэда. – Мы уже достаточно близко к цели, чтобы позволить себе не слишком торопиться. Экипажам готовность к вылету. Первую восьмёрку на поиске я хочу видеть через два часа.

Командный центр наполнился приглушёнными отрывистыми репликами.

– Поймать тигра очень легко, – задумчиво произнёс над картой Такэда. – Всего-то и нужно, что выследить его, после чего смело и решительно насыпать соли прямо на хвост!

Глава 20

18.27. Всплытие.

18.33. Тревога. К погружению.

18.50. Всплытие.

18.53. Тревога.

19.04. Всплытие.

19.08. Тревога.

Записи из журнала U-617

Подводник на пределе

– Две серии по пять и одна по три. – Кантата сняла наушники. – Потом они ушли на юго-восток.

– Они?

– Судя по противному визгу, это конфедератские армейские эсминцы типа «Подчаший великий». У них что-то с винтами не то: как выходят за двадцать узлов, звук такой, словно волны тупой циркуляркой пилят.

– А еще у них штатно двадцать восемь глубинных бомб. – Ярослав поставил на блокнотный листик последние три черточки, полюбовался на результат… и смял бумажку. – То есть полсотни шесть на двоих. Из которых сейчас накидали тридцать две штуки, больше половины. Чтобы просто кого-то прочь отогнать – как-то чересчур щедро. Даже для конфедератов.

– Может, у них есть возможность пополнять запасы.

– Может…

Фон Хартманн постоял еще несколько минут, но вновь надевшая наушники акустик на его присутствие больше не реагировала. Да и вряд ли она могла бы добавить что-то еще. Просто где-то там случился еще один бой, кому-то выпало выжить или навсегда опуститься на дно в стальном гробу.

Накрыло его уже в каюте, на койке. Почти без предупреждения… словно в солнечный день плескаешься в теплой водичке у берега, а потом вдруг темнеет и, обернувшись, еще успеваешь заметить стену воды, заслонившую солнце. А дальше только холод и мрак, со всех сторон давит глубина и нет даже намёка на свет наверху… да и где он, этот верх…

С ним уже бывало такое несколько раз, еще в той, прошлой, жизни. Однажды, заранее почувствовав приближение «волны», он выпросил у доктора упаковку таблеток «для бодрости», но результат вышел как бы не хуже – полночи кошмаров напополам с бредовыми видениями, все убедительно-яркое, и выхода нет, хоть вой, хоть стучись головой о переборку. Тогда он смог отлежаться, сказавшись больным, но это был его экипаж, и старшему офицеру фон Хартманн верил едва ли не больше, чем себе. Сейчас этот номер не пройдет: ни Герда, ни Анна-Мария к самостоятельному командованию и близко не готовы. Плыть кое-как могут, воевать – нет.

А следом за этой мыслью тихо прокралась еще одна – темная, горько-кислая. Воевать? На большой лодке уйма больших и малых вещей, без которых она еще будет в состоянии доползти до базы, а вот решение уйти будет иметь железобетонное основание размером с фундамент береговой бронебашни. Время от времени такие вещи случаются… Иногда проверяющая комиссия даже ловит неумех-саботажников за руку, и в штрафных частях появляются новые герои для первой волны десанта. Но это для неумех; человек, изучивший свою лодку от носа до кормы, легко найдет тысячу и один способ сделать так, что никто ничего не заподозрит. Да и кто посмеет заподозрить Хана Глубины в попытке уклониться от боя? А девчонки останутся живы…

Месяц, два? Успеть дать им чуть больше опыта, чуть больше шансов на выживание в этой взбесившейся мясорубке. Глупость, конечно… ничего это не решит, в этом казино не выиграть, можно только задержаться у стола на лишний круг рулетки. Но все равно… в их возрасте даже месяц – это целая вечность. И чтобы подарить его, надо сделать так немного. Хватит крохотной трещины на одном из бесчисленных трубопроводов. Дело насквозь обычное: где тонко, там и рвется…

– Где тонко, там и рвется, – повторил Ярослав уже вслух. Чернота схлынула, отступая, как волна, и та, темная, мысль тоже пропала, растворилась почти без остатка. Сейчас на койке снова лежал Хан Глубины, пытаясь ухватить за хвост найденное решение тактической задачи. Рискованное, на грани фола… вполне в его духе.

– Командир!

Как оказалось, отпустило его не до конца – при попытке встать голову буквально прострелило болью. Все, на что хватило фон Хартманна, – оставить её внутри, не впустить наружу стоном или гримасой… и дождаться, пока мотающиеся в глазах россыпи алых пятен сложатся в нечто, напоминающее силуэт навигатора «Имперца».

– Я их вычислила. Их там двое!

…двое, ое, е-е-е… – отозвалось эхо в черепной коробке.

– Во-первых, не надо вопить так, чтобы на поверхности слышали.

– Да я же тихо…

– А во-вторых, доложите о вашем открытии нормально. Кто такие «их» и почему так важно, что их двое?

– Слушаюсь, командир! – Верзохина дернула край юбки, попытавшись распрямить пару особенно наглых складок. – Их – это конвои. Мы с Рио-Ритой проанализировали сообщения… особенно те, что открытым текстом, но и по нерасшифрованным кое-что можно понять, по типам используемых кодов. Очень часто используется армейский код номер три, а также флотский номер пятнадцать, это характерно для кораблей эскорта. Значит, и конвоев два. Один медленный, второй быстрее. Медленный стартовал раньше, второй его догоняет… Ну и шторм им добавил проблем. Сейчас они в одном районе, идут параллельными курсами. Плюс большая активность перед ними, очень много переговоров.

– Группы расчистки. – Ярослав снова попытался встать, и на этот раз ему даже удалось принять вертикальное положение… но только сидя на койке. – Охотники-убийцы. Чистят дорогу перед конвоем.

– Там не меньше трех разных тактических единиц, – подтвердила Верзохина. – Скорее пять или шесть.

А каждая группа «охотников» – это три-пять кораблей, напомнил себе фон Хартманн. С опытными командирами, уже из тех, кто сумел отличиться в обычной эскортной работе, вроде легендарного Джеймса «Белая лошадь» Логана.

Задать следующий вопрос он уже не успел – дверь в каюту распахнулась. Такое обычно – хотя какое там «обычно», всего-то два раза – позволяла себе лишь Сильвия ван Аллен. Поэтому сейчас Ярослав изрядно удивился, увидев на пороге всего лишь Кантату, правда, заметно более встрепанную, чем обычно: волосы дыбом, полдюжины свежих дырок на форме и легкий дымок…

– Командир, молния!

– В смысле, тебя током ударило?!

– Нет… то есть да, – тут же поправилась Кантата, – ударило, но это я случайно за провод схватилась. А вам из штаба «срочно, лично в руки!».

– Угу. Может, сразу скажешь, что там?

– Командир! – возмутилась радистка, пятясь и таща за собой упирающуюся Верзохину, – там же ваш личный шифр…

– Угу.

После ухода девушек Ярослав еще некоторое время сидел, тупо разглядывая выщербины на двери, а заодно пытаясь понять, что за странный запах остался в каюте. Однозначно классифицировать его как «радистка подгорелая» не получалось. «Трофейные» из давешнего саквояжа конфедератские духи в гамме присутствовали в следовых количествах. Лишь серия приглушенных проклятий со стороны камбуза дала фон Хартманну подсказку – очередная попытка сделать дораяки закончилась… ну, продукт будет на любителя… кучкой угольков. Обидно, яиц-то осталось немного, а мёда вообще последняя банка.

Зато с шифровкой все оказалось просто и понятно.

«Сверхсрочно… особо секретно… фрегат-капитану фон Хартманну… принять командование над остатками состава тактических групп „Ронин”, „Пфальцграф”, „Шиш” и „Тать”. Атаковать и уничтожить… конвой противника».

Остатками! Ах вы, сволочи…

Ярослав отложил сломанный карандаш, посмотрел на ладонь – вроде обошлось без щепок под кожу. Щёлкнул зажигалкой, задумчиво глядя, как огненный язычок жадно пожирает сначала шифровку, а затем и листок из его блокнота. Как там было в довоенном шлягере? «Мы летим сквозь вечность, как осенний лист, в пламя костра». Песня была так себе, а вот певичка ничего так…

Потом он снова взял блокнот и принялся писать – торопливо и размашисто, словно боясь куда-то не успеть.

* * *

Кантата положила руку на ключ и, развернувшись к Ярославу, недоуменно спросила:

– А что мне передавать?

– Да что угодно, – пожал плечами фон Хартманн. – Главное, чтобы их радисты поверили, что у нас вышёл из строя «почтовый голубь» и они успевают нас зацепить своим пеленгатором… «гаф-гаф» или как он там. Хоть музыку.

– А что, это идея, – хихикнула Рио-Рита. – Такую передачу они будут расшифровывать до-олго…

Кантата молча кивнула, закрыв глаза… затем улыбнулась – и ключ в её руке словно бы ожил, выводя хоть и непривычную, но вполне узнаваемую мелодию. «Strawberries, cherries and an angel’s kiss in spring…»

– Если кто и опознает, – прошептала стоящая рядом комиссар Сакамото, – то решат, что мы тут окончательно рехнулись.

– Нет-нет, – так же шепотом возразил Ярослав, – наоборот, заподозрят еще более хитрый и коварный план имперцев и будут ломать головы, в чем же он заключался… Двадцать секунд, стоп!

Когда-то давным-давно… в начале войны молодой фон Хартманн искренне восхищался секретными имперскими гениями, придумавшими «Библию глубины» – кодовую книгу для коротких сообщений, позволявшую укладывать длинные рапорты в шифровку из пары десятков символов. Но те времена давно прошли – когда на эскортниках Конфедерации начали массово ставить «гаф-гафы», передавать в эфир целых два десятка секунд означало выкинуть над поверхностью большой и яркий транспарант «мы здесь!». Ответом на них стали «почтовые голуби», сжимавшие сообщения в цепочку миллисекундных импульсов. По-хорошему, ломаться там было нечему – в потрохах «голубя» прятался барабан с набором стержней, устанавливаемых в два положения и магнитный датчик. Но все же «голуби» время от времени ломались, и поэтому Ярослав был уверен, что конфедераты держат свои «гаф-гафы» наготове.

И если это не так, ему придется изобретать что-то еще! Вплоть до того самого транспаранта.

А пока оставалось только ждать.

– Есть сигнал от радарного детектора!

– Воздушный или корабельный? – быстро спросил фон Хартманн.

– Сейчас… – Кантата медленно провернула колёсико подстройки на несколько делений. – Сильный отклик… сигнал мощный… если самолет, то уже близко. Скорее корабль.

Ярослав с трудом удержался от улыбки. Наживка сработала, любопытная рыбка сунулась к червяку.

– А давайте проверим, – вслух произнес он. – Лейтенант Неринг, передайте в рубку, пусть включат радар.

Девы тумана: адвектива

Всё, что произошло в тумане, останется в тумане.

В. Рокин, комиссар

Одинокий самолёт вывалился из тумана без любых предупреждений. Молочная пелена словно раздалась в стороны, и к палубе ВАС-61 «Кайзер-бэй» скользнул хорошо знакомый силуэт. Один-единственный, уже без торпеды под корпусом… и совершенно не вовремя.

В кабине часто засверкал сигнальный фонарь.

– Кто? – бесстрастно спросил Такэда.

– Пшешешенко – Пщола, неполадки двигателя, – незамедлительно донеслось в ответ.

Такэда помолчал. Нужно отдать командиру должное, в лице он даже не изменился.

– Ну хотя бы курс прокладывать научилась, – вроде бы негромко произнёс он, но услышали все. – Сажайте, чего уж теперь.

На доске боевого вылета расторопно отметили первую, ещё до встречи с врагом, потерю. Остальные пятнадцать машин продолжали свой полёт в явно нелётной погоде.

Вели их только чутьё экипажей и неточные данные радиоперехвата и триангуляции от разведки флота. Где-то в пасмурной манной каше воздушные отряды поджидал уверенный в собственной безопасности имперец. Слепой, глухой, не способный поднять гидропланы… и уязвимый.

Такэда на короткое – считаные часы до исправления погоды – время оказался единственным, кто имел абсолютное преимущество над противником. Каждый второй экипаж из шестнадцати (без Рыси – пятнадцати) самолётов мог почувствовать цель на дальности чуть ли не в пару миль. Лучшие – дальше. Зенитчики противника стрелять не в молоко смогли бы футов на тысячу – при условии, что кто-то предупредил их вовремя. Давать им такую роскошь никто, разумеется, не собирался.

Теперь всё зависело только лишь от самих экипажей.

Тяжёлый адвективный туман скрывал море сплошным пологом. Если верить метеорологам, на один вылет его хватало с гарантией. Отыскать в такой каше что-то без радара могли только достаточно сильные видящие. Те, кто в любой флотской группе наперечёт. В любой… кроме одного-единственного вспомогательного авианесущего судна, по воле случая наличного именно здесь и сейчас. Там, где из него можно выжать максимум пользы с минимальными усилиями.

В примерный квадрат цели Такэду выводили лично из штаба флота. С помощью какой магии доступные борты инструментальной разведки превратили данные перехвата в квадраты пребывания и курс цели, никто бы не сказал. Но курс указали однозначно и с полной уверенностью, что цель окажется именно там.

Вне зависимости от личного мнения экипажей, в такой ситуации оставалось только подчиняться. К счастью, в этот раз цель действительно отыскали «примерно там» – пусть и на пару десятков миль ближе, чем обещали в шифровках командования.

Неявное шевеление на пределе восприятия лучших видящих ударной группы с каждой новой милей полёта всё более явно превращалось в конкретное предчувствие большого одиночного корабля.

– Розовый лидер, есть уверенный контакт с целью, – нарушила радиомолчание Газель Стиллман, когда расплывчатые ощущения превратились в исполинский тёмный силуэт впереди и внизу, на дальней границе уверенного восприятия.

– Синий лидер, контакт подтверждаю, расходимся, – максимально бесстрастно откликнулась командиру Сабурова-Сакаенко. Если она и волновалась из-за настолько грубого пренебрежения аристократическими традициями, все переживания остались глубоко внутри.

Такэда проигнорировал любые родовитость и гонор. Единичными машинами суперлинкор просто не топят. Никто и никогда. Если что-то здесь и могло помочь, командир ВАС-61 «Кайзер-бэй» намеревался выжать любое своё преимущество до последнего. И если этому мешают аристократические традиции, значит, тем хуже для традиций. Розалинда-Антуанетта возглавила Синий отряд.

Самолёты разошлись в широкие клещи вокруг цели. На пределе чувствительности до той оставались единичные минуты полёта. Даже без прямого визуального контакта с целью привычный и заученный ещё дома, над Озёрами манёвр проблемой не стал.

– Розовый лидер, готовность, – напряжённо сообщила Газель Стиллман. Где-то на границах восприятия маячили остальные семь машин её отряда. Туша суперлинкора внизу, не такого уж и большого, как оказалось, неторопливо ползла крейсерским ходом. Узлов двадцать, вряд ли больше.

«Повезёт, так он и полный ход дать не успеет», – поду мала Газель Стиллман.

– Курс триста десять, высота три, сто восемьдесят узлов, – скороговоркой зачитала тем временем бортстрелок Сабуровой-Сакаенко.

– Курс пятьдесят, высота три, сто восемьдесят узлов, – той же скороговоркой продублировала Церес Формайл за спиной Газели Стиллман. – Двухминутная готовность.

– Ведущим зажечь огни, – приказала Газель. – Ведомым – следовать за лидерами. Манёвр. Три. Два. Один…

В зеркале кокпита полыхнули отблески сигнальных огней. Тащить за собой ведомых через непроглядную кашу в районе цели только на основе родового чутья не собирался никто.

Примитивная модернизация себя оправдала – ведомые держались в строю отряда как приклеенные. Возможно, яркое пламя химических сигнальных горелок и заметят снизу, но это уже не имело никакого значения.

– Розовый лидер, атакую! – Газель решилась. Обороты двигателя послушно упали. Решётки воздушных тормозов поднялись над крыльями. Самолёт дрогнул и сквозь непроглядную молочную кашу пошёл вниз, к пока ещё неразличимой стальной громаде.

Из мутного варева нелётной погоды угрюмое серое море и стальная туша посреди него буквально выпрыгнули. Две башни на корме, в носу две, а не «предположительно три», как сообщил штаб в шифровке, заломленные назад трубы, хорошо заметные кран-балки гидропланов по бокам от промежуточной надстройки… Туман висел над кораблём так низко, что верхушки мачт в нём попросту терялись.

– Это он! – выкрикнул кто-то в эфире. – Узлов двадцать идёт!

– Даже не стреляет, – злорадно сказала Газель Стиллман.

Если на палубе цели какое-то движение и началось, в боевую готовность оно превращаться не спешило. Зенитки молчали. Вспыхнул и тут же погас сигнальный фонарь. Корабль оказался действительно удивительно компактным. Вроде бы и батарея на четыре башни, и ангары для гидропланов, но хищно вытянутая стальная громада упрямо не воспринималась как суперлинкор на десятки тысяч ластов корабельной стали и брони. На крейсерском ходу все они медленно, плавно и обречённо шли в последний свой противоторпедный манёвр.

Слишком медленно.

Слишком медленно и слишком поздно.

– Красный лидер, торпеды сброшены! – Самолёты скользили над водой на малой высоте.

– Синий лидер! Торпеды сброшены!

Над водой промелькнули характерного вида продолговатые цилиндры с нелепыми деревянными коробками стабилизаторов и серыми лентами тормозных парашютиков. Капоты самолётов полыхнули огнём из выхлопных труб.

Экипажи торопились увести машины за дальность поражения зениток противника. Те молчали – атака оказалась слишком внезапной. Самолёты тоже не стреляли – в такой плохой видимости любой промах мог оказаться фатальным.

– Контакт! – выкрикнул кто-то из бортстрелков. – Есть поражение!

Пенная дорожка торпеды уткнулась в силуэт врага.

– Нет подрыва! – отчаянно подтвердила кто-то из бортстрелков. – Промах! Ещё промах! Нет подрыва!

– Да что за дерьмо здесь творится? – раздражённо прорычала Газель Стиллман. – Сколько поражений цели?

– О… – Церес Формайл запнулась. – Одиннадцать.

– Срабатываний? – потребовала Газель так, будто от вопроса могло что-то измениться.

– Зеро, – безжалостно подтвердила бортстрелок.

– Возвращаемся, – мрачно приказала Стиллман. – Набрать высоту, принять строй. Кодовую шифрограмму по дальней связи. Разбираться, что это за диверсия, станем по возвращении.

Внизу под стремительно разлетающимся в стороны ударным строем растворялся в тумане силуэт огромного боевого корабля. Делал он это бесстрастно и совершенно безразлично к любым потугам конфедератской флотской мошкары.

– Командир нас убьёт, – угрюмо пробубнила Церес Формайл.

– Цера, – вздохнула Газель Стиллман. – Когда мы узнаем, из-за кого это произошло, этого кого-то мой папа убьёт. Из гаубицы. Перед строем. Залпом патефонных иголок. С гетманом-профосом и верховым конным оркестром!

– Папа далеко, – опасливо произнесла Церес Формайл. – Такэда рядом.

– Если это диверсия, то ему и без нас отыщется кого под килем волочить, – успокоила Газель бортстрелка. – Но всё-таки. Знать бы, какая сволочь нам это всё подстроила…

* * *

В тишине командного поста ВАС-61 «Кайзер-бэй» сорванная торпедная атака свелась к будничной перестановке цифр и знаков на главном позиционном индикаторе под негромкое дублирование голосом с ленты.

– Цель найдена, поражена. Одиннадцать попаданий. – Расшифрованные кодовые группы превращались в неприглядные факты. – Видимых повреждений нет. Потерь нет. Возвращаемся.

– Не понял, – от удивления признался вслух Такэда.

Абсурдный доклад послушно зачитали повторно. Цель найдена, поражена. Одиннадцать торпед. Повреждений нет. Потерь нет.

– Да как так-то? – не выдержал Такэда. – Что может всосать одиннадцать торпед без последствий?

– Может, – несмело начал Збых Кащенюк. – Глубина хода торпед…

– Двадцать один фут, трижды проверена, – отрезал Такэда. – Да ему весь борт разворотить должно было в одиннадцать попаданий!

– Айвен Иванович, передача… – Вестовой запнулся. – Союзным кодом второго собственного армейского. ТКР «Кинугаса» атакован с воздуха торпедоносцами противника. Потерь нет.

– Координаты? – обречённо просипел Такэда.

– Совпадают, – безжалостно подтвердил вестовой.

В командном отсеке повисла давящая предынфарктная тишина.

Глава 21

I wouldn’t need to tale this risk if

I’d been smarter yesterday.

Ernest Krause, captain USS Keeling DD-548, radio call sign «Greyhound»

Подводник на изломе

– Есть отметка на радаре! – донеслось из рубки. – Поправка, две отметки! Ноль-шесть-четыре, дистанция шестнадцать миль!

На такой дистанции они нас точно увидят, решил фон Хартманн. Конечно, рубка субмарины для радара более сложный объект, чем эсминец, но все равно дольше оставаться наверху нельзя. Промедлить еще – и даже самый тупой и распаленный видом добычи охотник начнет что-то подозревать. Два охотника. Конечно, с одним было бы проще, но рассчитывать на такое везение было бы глупо. А вот для парной работы у них отработано много всякого… неприятного, вроде «ползучей атаки».

– Погружаемся на тридцать! Средний вперед, курс прежний.

Если там не дураки – а таковыми они быть не должны! – то смогут рассчитать курс по разнице между радарной засечкой и точкой пеленгации. Да и в любом случае самый вероятный и опасный для них курс – на конвой.

Ярослав сделал шаг к «норе» акустиков, одернул сам себя – дистанция была заведомо велика для хоть какого-то, даже на грани слышимости, контакта. Рано, рано… сейчас надо просто ждать.

Он снова опустился на пуфик, оглядел рубку. Да уж, лучше не стало, лица у девчушек заставляли вспомнить об актерах кабуки с их слоем белил.

– Лейтенант Неринг.

– Да, командир!

– Передайте на камбуз, чтобы сделали мне кофе и два бутерброда с тамагояки.

– Два бутер… брода?

До этого момента вне обеденного времени и столов на «Имперце» в ходу были только термосы для «мокрой» вахты. Конечно, без многочисленных печенюшек и прочих онигири с таким экипажем не обходилось. Но чем перекусывают матросы или даже старшины вдали… ну, через переборку от начальственного взгляда, одно дело, а вот пресловутые «аристократические замашки» – совсем другое. Легенду, как облитый горячим чаем глубинник нечаянно схватился за вентиль балластной цистерны, слышали многие. А некоторые даже знали, что на самом деле там приключился вовсе и не чай…

– Кофе и два бутерброда с тамагояки.

– Да, командир. Сейчас все будет.

Воздух вдруг стал неожиданно густым и вязким, словно подлодка болталась под водой уже сутки, а не погрузилась несколько минут назад. Червяк на крючке… Та еще работёнка, но поручить её кому-то еще фон Хартманн просто не мог. Знай он командиров своей новой группы хоть немного… хотя нет, все равно не доверил бы. Не смог.

Жаль только, что этот риск приходится делить с девчушками. А хорошо, что посчитать свои шансы выжить под атакой они вряд ли сумеют. Им сейчас остается только верить в своего командира и немного – в чудо.

– Ваш кофе и бутерброды, командир.

– Спасибо, Герда. – Кок продолжала стоять с подносом и через пару секунд Ярослав понял причину её замешательства. – Можно прямо на пол поставить.

Кофе был натуральный, хоть и похуже того, что у Ю-ю. А вот омлет из яичного порошка, это никаким соусом не исправить. На миг фон Хартманн живо представил, как там, наверху, конфедератскому капитану вестовой с грацией потомственного слуги подает в рубке второй завтрак: сверкающий кофейник, чашку с тонким золотым ободком, бисквит на отдельном блюдце или даже мороженое. А может, он предпочитает чай? На часах почти одиннадцать, самое время для бранча. Как там у них, бояр, говорят: война войной, а файф-о-клок – дело святое.

Интересно, получится ли у него внушить хотя бы находящимся в центральном немного спокойствия и уверенности? Или хотя бы они ошалеют от вопиющего нарушения традиций и меньше будут думать о приближающейся смерти.

– Отличная мысль, Ярик! Я тоже возьму чай с парой булочек, пока есть время. Девчата, вы тоже не стесняйтесь.

Насчет времени комиссар могла ошибаться, но поправлять её Ярослав не стал. Когда им на голову полетят глубинные бомбы, всем в любом случае станет не до пончиков…

– Акустик – командиру: есть слабый контакт на ноль-девять-два.

Фон Хартманн очень медленно поставил опустевшую чашку на поднос.

– Дистанция?

– Пока не определяется… на пределе слышимости… не меньше десяти миль.

Радарный пеленг был ноль-шесть-четыре, вспомнил Ярослав. Верзохина уже начала что-то считать на планшете, но грубо можно прикинуть и так. Если это те же цели, что были на радаре, скорость порядка тринадцати-семнадцати узлов. Учитывая, что к месту обнаружения подводной лодки они наверняка шли полным ходом, это не эсминцы, а что-то классом поменьше. Конфедераты с начала войны наклепали кучу всяких эскортных посудин. Плюс – как и у нас, лучших выгребают на боевые корабли «первой линии», конвойная служба – фи и фуфу-фу, отстойник для неудачников. Минус – эти ребята не мечтают ходить в лихие торпедные атаки всей хоругвью, они специализируются как раз на борьбе с подводными лодками.

– Акустик – командиру: подтверждаю два контакта, девять с четвертью.

– Увеличить ход до полного.

На глухой «бум», сопровождавшийся шуршанием, все среагировали словно на разрыв глубинной бомбы прямо над рубкой – сначала испуганно вздрогнули, вжимая голову в плечи, а затем уже оглядываясь на источник непонятного шума.

– Извините. – Анна-Мария, присев на корточки, начала собирать разлетевшуюся стопку информационных листов. – Я просто хотела…

– Шлюп типа «Розовый фламинго», – неожиданно сообщила Верзохина.

– У тебя снова дар прорезался? – заинтересованно уточнила комиссар.

– Нет-нет, – навигатор мотнула головой, – я… посчитала немного.

– Посчитала?!

– Быстрее корвета, медленней эсминца, мореходности хватает на оперирование в океанской зоне, на одиночную подлодку послали пару, – воспроизвел собственные прикидки Ярослав, – на выходе имеем шлюп, а самый массовый у конфедератов тип – это как раз «Розовый фламинго», уже пятую серию с начала войны клепают. Верзохина, после боя можешь взять на камбузе плюшку.

– Командир, она худеть собралась, чтобы в трофейные шмотки влезть.

– Что, серьезно?! – не поверил Ярослав. По его мнению, почти весь экипаж «Имперца» нуждался скорее в особой диете, превосходящей по калорийности обычные флотские пайки. Конечно, до войны девушек-подростков на флот не брали, но в отношении парней подобный вид в медицинских отчетах проходил как «лёгкая дистрофичность личного состава». И хотя навигатор приятно выделялась на фоне некоторых существ не очень-то пока определяемого пола из костей, суставов и натянутой кожи тем, что уже вполне себе круглилась в некоторых местах, вес ей стоило скорее набирать, чем пытаться сбросить.

– Акустик – командиру: два контакта, восемь с половиной, один-два-шесть.

«Ты знаешь, что я знаю, что ты знаешь… а знаешь ли ты? Пока охотники курс не меняли… ну или меняли совсем незначительно. Впрочем, пока им это и не особо нужно, даже если они нас слышат, мы на встречно-сходящихся курсах».

– Дистанция семь, – доложила Рио-Рита, – скорость прежняя.

Пора реагировать, дальше тянуть будет уже подозрительно.

– Лево двадцать, ход уменьшить до среднего.

Чтобы отвлечься, фон Хартманн позволил себе помечтать – о волшебном далеком будущем, когда на подводных лодках появятся чудо-экраны, отображающие боевую обстановку в реальном времени. По слухам, на больших кораблях что-то подобное уже имелось, но глубинникам пока требовалось держать всю картинку в голове. Именно поэтому при отборе в училище особое внимание уделялось оценкам по геометрии. А дальше уже шло разделение на тех, кто хорошо может оперировать многомерной задачей в аудитории на берегу, и на тех, у кого получалось хоть как-то, но делать это на глубине, под вражеской атакой. Когда звук гидролокатора заставляет натянутые нервы…

– Акустик – командиру: дистанция две тысячи.

Вот и пошёл отсчет в ярдах.

– Лево двадцать пять, приготовить к сбросу «трикстер».

Фон Хартманн снова попробовал представить себе вражеского командира. На этот раз уже серьезней – не лощеного аристократа, какое там. Помятый морем и жизнью мужик, под, а то и за сорок, «вечный старпом»; по выслуге уже давно должен был получить собственный корабль, но все время находился кто-то более родовитый или наделенный даром, так что еще пару лет – и отставка; на пенсию в большом порту толком не прожить, а в глушь неохота, хочется ближе к морю, чтобы хоть гулять вдоль берега, пока остатков здоровья хватит. Но не было счастья, да война помогла, тянуть лямку на эскортных посудинах желающих мало, а для тебя самое то, шанс показать, что ты чего-то стоишь, пусть и обделен талантами. Сейчас вы идете уступом, бомбометная команда на корме уже подготовилась к атаке. Есть у тебя носовая многостволка? Даже если есть, ты её не любишь, обычными бомбами привычнее, да и надежнее.

– Дистанция – тысяча!

– Сброс «трикстера»! Погружение на шестьдесят, лево сорок.

Опытный оператор гидролокатора, скорее всего, сможет отличить облако пузырей обманки от эха подводной лодки, особенно если ждет этого. А сброс «трикстера» в последний момент, когда лодка вот-вот окажется в мертвой зоне для гидролокатора, это распространённый прием. Среди глубинников ходили упорные слухи про имитатор на базе торпеды, способный не просто выдавать обманку для гидролокатора, но и самостоятельно маневрировать, дразня вражеских акустиков шумом винтов удирающей подлодки. Увы, это целое торпедоместо, а за них командование готово удавиться – в гальюн бы впихнули, если бы смогли. Так что старый добрый «трикстер». Сброс и поворот под его прикрытием. Большинство людей инстинктивно поворачивают вправо, в сторону сильной руки, снова «я знаю, что ты знаешь, что я знаю». Вас двое, два корабля даже обычными бомбами накрывают за проход широкую полосу.

Но в этот раз есть еще одна штука, про которую ты не знаешь.

– Акустик – командиру: дистанция четыреста ярдов.

А в следующий миг субмарину с размаху пнуло ударной волной. Сила взрыва потрясала во всех смыслах. Ярослав ждал его, готовился – и все равно едва устоял на ногах.

– Лево шестьдесят, выплываем на десять. Перископ поднять.

Судя по имевшемуся в училище макету акустической торпеды, боевая часть в ней была стандартная. Конечно, бравые имперские химики могли в опытном порядке сварганить особо гадскую гадость, повышающую мощность раза в полтора… ну в два. Но чтобы так встряхнуло на глубине… Скорее там их собственные бомбы детонировали. Если торпеда пришла на шум винтов точно в корму…

– Акустик, что слышно?

– Один сохранил ход… разворачивается… дистанция шестьсот.

– Носовой торпедный… первый-второй аппараты на товсь. Глубина хода три фута.

Море наверху горело. Фон Хартманн двинул перископ вдоль дымной полосы, пока не увидел еще торчащую из воды носовую часть вражеского корабля. Второй «фламинго» нашелся правее. Как и сказала Рио-Рита, он разворачивался на полном ходу.

– Вот так мы тебя и обманули, – прошептал Ярослав, вжимаясь лбом в жесткий каучук. – Нас тоже… было двое.

Глава 22

Это какой-то бред…

Мирай Ходзё, командир ТКР «Кинугаса»

Лучший экипаж Конфедерации

Погода испортилась. Там, где совсем недавно стоял густой полог непроглядного тумана, осталось только чистое, до горизонта, небо. Нормальные моряки такому бы порадовались. Все, кому предстояло снова идти в бой с имперским суперлинкором, испытывали по тому же поводу совсем иные чувства.

На первый боевой вылет ушло достаточно много времени. Посадка, обслуживание и перевооружение самолётов неминуемо забирали свою долю рабочих часов. Окончательно сроки вылета нарушил отказ торпед. Ни один дорогущий магнитный дуплекс в боеголовках не сработал вовремя под уязвимым дном цели. Всех причастных к бортовому вооружению этот факт повергал в искренний ужас.

Конечно, где-то потом должны были последовать и рабочая переписка, и скандалы, и комиссии сейма и разбирательства, но это всё потом. Сейчас проблема свелась к более сиюминутным и прагматичным решениям.

Хитрые магнитные взрыватели могли превратить близкий промах в срабатывание. В теории. На практике они не сработали вовсе – ни один. К счастью или нет – так просто и не скажешь. Потопи экипажи самолётов ВАС-61 «Кинугасу» или даже просто серьёзно повреди, они угодили бы на чудовищно громкое разбирательство.

Армейское командование вряд ли спустило бы на тормозах потери от давнего уважаемого врага – совершенно вне зависимости от значимости сиюминутного противника, с которым и перепутали столь ценную армейскую посуду.

О масштабах вероятного политического скандала Такэда не хотел даже лишний раз и думать. Впрочем, здесь и сейчас его прямая боевая задача перевешивала напрочь любые фантазии и страхи о несбывшемся.

По направлению куда-то в сторону конвоя шёл имперский суперлинкор. Погода стремительно исправлялась. Уже ранним утром имперец сможет раскинуть поисковую сеть гидропланов, после чего боевой контакт с конвоем станет попросту неминуем.

Флот и армия несогласованно и бестолково тянули в квадраты вероятного перехвата всё, что могли. Суперлинкор для хоть каких-то гарантий требовалось если не потопить, то хотя бы повредить и отпугнуть. Делать это предстояло немедленно, в скудные часы перед неминуемым пересечением курса «имперца» с внешним охранением конвоя.

Тягаться с ним по скорости – предположительно тридцать пять узлов – могло довольно много бортов. По скорости и весу ожидаемого бортового залпа сразу – никто. Последним асимметричным ответом в распоряжении сил Конфедерации оставались самолёты Такэды, но именно они только что показали себя не самым лучшим образом.

Единственное, что осталось делать в такой обстановке, – ввернуть на место обычные контактные взрыватели. К ним у командира ВАС-61 «Кайзер-бэй» осталось хоть какое-то доверие. Но для экипажей это всё значило дополнительный риск.

Впрочем, это совершенно не значило, что командир и экипажи отказывались его принять.

* * *

На этот раз обнаружить «имперца» удалось по-настоящему. Один гидроплан воздушной разведки и сразу восемь машин отряда прикрытия Юноны Тоямы вышли к нему почти точно.

Они бы и в прошлый раз вполне могли нашарить «имперца» – судя по квадрату встречи, ни курс, ни скорость тот даже не менял. Просто в первый раз «Кинугаса» попался экипажам гораздо раньше.

Суперлинкор действительно оказался удивительно похож на злосчастный крейсер армейцев – обводы скоростного дальнего хождения, две тяжёлые башни на корме, три, чуть полегче, в носовой пирамиде, ангарная надстройка с катапультами ближе к корме и пушечная батарея зенитных счетверёнок и противоминного калибра в подножии центральной надстройки.

Крупные буквы названия при некотором старании уже получилось бы разглядеть в достаточно сильный морской бинокль.

– Ну что пишут? – спросила Тоня Мифунэ.

– Адмирал, – прочитала Марыся Пшешешенко, – Адмирал, э… Хорнблязер.

– Вот и познакомились, – прокомментировала Тоня Мифунэ. – Отдавай по связи. Командир уже, наверное, заждался.

– Tak jest, – откликнулась Пшешешенко и склонилась над радиостанцией. Предложение новой знакомой стало для неё единственным шансом принять участие в атаке на суперлинкор без исправного самолёта. Давать невезучей подчинённой резервную исправную машину Такэда попросту отказался.

Внизу тем временем началась вполне ожидаемая суета. Имперец торопился убрать гидропланы. Отправлять два самолёта против девяти явно не имело никакого смысла. Но для экипажей Конфедерации те выглядели беспомощными неподвижными мишенями.

– Штурмуем катапульты, – приказала Тояма. – Рысь, с тебя фотки!

Самолёты скользнули на крыло и с переворотом ушли в пике. Дома, над Семью озёрами, экипажи укладывали бомбы и пулемётный залп в крохотный, футов сто, круг. Разумеется, дома и в спокойной обстановке, но здесь на стороне «Казачков» играла уязвимость доступных им целей. Оба гидроплана защититься от града крупнокалиберных и винтовочных пуль не могли никак.

Из «фанерных чудовищ» полетели хорошо заметные клочья. Палубные команды «имперца» только и успели, что броситься врассыпную. Один из гидропланов чадно полыхнул и превратился в бензиновый костёр.

А к борту суперлинкора уже выходила главная ударная сила ВАС-61 «Кайзер-бэй». Розовый и синий торпедные отряды.

– Идём низко, – приказала Газель. – Над самой водой. Сейчас закат. Пусть они слепнут!

Пушечная батарея суперлинкора ответила частым огнём. Яркие зелёные струи выгибались дугой в попытке нашарить юркие цели. Что-то в них тревожило Газель Стиллман, но она не могла понять что именно.

Совсем такие же, как на белой подводной лодке, только собранные по четыре в легкобронированных зенитных башнях автоматические пушки яростно плевались трассерами от подножия надстройки вражеского суперлинкора.

– Абунай! – истошно взвизгнул кто-то из девчонок. От разлохмаченного крыла полетели клочья обшивки. Самолёт дёрнулся и провалился на десяток футов ниже. Струя трассеров метнулась за ним, почти впритирку к остеклению кокпита, и тут до Газели дошло.

– Ниже! – приказала она. – Ещё ниже! Ещё медленнее! Сбросить скорость до чуть выше посадочной!

– Командир? – удивлённо откликнулась Анна Тояма, но приказ выполнили все.

– Не достают! – подтвердила Газель. – Борт слишком высокий!

Кто бы ни спроектировал корпус «Адмирала Хорнблязера», он допустил фатальную ошибку. Частокол зенитных башен в принципе не предназначался для ведения огня по целям, которые почти срывали винтами барашки морских волн. Прикрывай имперца хоть какие-то эсминцы, это не имело бы значения. Но самонадеянный командир суперлинкора пришёл один.

Кто-то несмело хихикнул.

– Разойдитесь шире, – нарушила их веселье Сабурова-Сакаенко. – Берегитесь водяных столбов.

– Каких ещё водяных… – Договорить её собеседница не успела. Противоминный калибр «Адмирала Хорнблязера» шустро крутнулся на электроприводах вспомогательных башен и над водой поднялись колонны воды и пены. На такой скорости выброшенная снарядом вода становилась пусть и недолговечным, зато действительно смертельным препятствием.

Два экипажа ближе всего к разрывам не смогли удержать в себе позорный взвизг.

– Держать вектор атаки! – приказала Газель. – Маневрируйте как хотите, но ваша торпеда должна угодить в имперского ублюдка, а не под хвост царя морского!

Надо отдать должное командиру имперского суперлинкора: хотя тот и управлял стальной махиной размером и населением с фермерский посёлок, соображал он удивительно расторопно.

Рули переложили круто на борт. Исполинская махина легла в циркуляцию. Палуба накренилась, и трассеры вновь потянулись к столь уязвимым на малой дистанции целям.

Скорость, даже посадочная, всё равно оставалась на стороне авиации. Скорость – и чудовищная инерция суперлинкора. Махина такого размера попросту не могла крутнуться на пятке и при всём желании. Там, где эсминец лёг бы хоть бортом на воду, суперлинкор мог только величаво и с достоинством крениться.

– Сброс! – Торпеда отправилась к цели. Газель торопливо добавила тяги. Самолёт, почти касаясь волн крылом, взревел мотором и пошёл вбок, прочь от массивной цели.

За спиной отрывисто рявкнул пулемёт. Бортстрелок Газели нашла себе цель: одинокий имперский комиссар, хорошо различимый по алому кушаку, заложив руку за спину, палил с балкона командной пагоды суперлинкора как в тире, с одной руки. Пули разбрызгались вокруг него цветными рикошетами, но в следующее мгновение человек уже пропал из сектора обстрела.

– Анна горит! – выкрикнул кто-то. – Ей весь капот разворотило!

Газель яростно сжала руки на ручке управления.

– Есть попадание! – У борта имперца поднялся водяной столб.

– Чья? – спросила Газель.

– Тоямы, – откликнулась Рысь. – Пошла на аварийную. Наблюдаем ещё промахи. Три… пять… везучий имперский ублюдок!

Самолёты веером разлетелись вокруг имперца.

– Набрать высоту! Принять строй! – приказала Газель. – Итог атаки?

– Три попадания в штирборт, – доложила Пшешешенко. – Два сразу за миделем, одно в корму. Пожар на катапульте потушен.

– Доклад о повреждениях. – Газель мрачно смотрела вслед имперцу. Тот уходил, как будто и не принял в себя ни одной торпеды.

– Анна села на воду, горит и тонет, – откликнулась Сабурова-Сакаенко. – В синем отряде средние повреждения двух бортов, машины пока что лётнопригодны.

– Отряд прикрытия, средние повреждения один-девять чёрного, лётнопригоден, – голос Юноны Тоямы оставался всё таким же бесстрастным, как и до аварийной посадки сестры на воду. – Готовы продолжить выполнение любой задачи.

– Фотоконтроль атаки проведён, – откликнулась Антонина Мифунэ. – Подтверждаю, видимых повреждений цель не имеет. Уходит прежним курсом на полном ходу.

– Эй, – сказала Рысь. – Тоня. Похоже, нас все игнорируют.

– Угу, – откликнулась та. «Имперец» и впрямь стремительно, на полном ходу, шёл дальше. Если торпедные попадания и сказались на его скорости, на глаз этого даже не получалось заметить.

– Ну и чего ты ждёшь? – спросила у неё Пшешешенко. – Давай. Покажи класс. Девочки прикроют.

– Класс? – удивилась Мифунэ. – Подруга, ты о чём?

– Спасения на водах, как в ангаре хвасталась. – Рысь указала ей на крохотный плотик возле горящего и тонущего самолёта. Яркий бензиновый костёр пока что закрывал его от мстительных имперских комендоров, но вряд ли надолго. – Давай. Сделай мечты реальностью. Несколько минут у нас точно есть.

– Ха, – Антонина Мифунэ усмехнулась. – Фотик мой подержи?

Глава 23

The Germans never came so near to disrupting communications between the New World and the Old as in the first 20 days of March 1943.

Captain Stephen Wentworth Roskill

Подводник в бою

О чём может думать командир имперской подводной лодки накануне решающего сражения? На этот вопрос работники пера и печатного станка давно уже дали пару десятков ответов, где различается лишь соотношение пафосности и сентиментальности. Рекомендованное «сверху», по слухам, составляло три к одному. То есть на каждую мысль о родной сакуре или берёзе требовалось не меньше трёх раз подумать о Янтарном троне, радости отдать жизнь за императора и приумножении славы дважды Непобедимого Имперского флота.

Фон Хартманн уже почти час думал о лопнувшей резинке трусов. Проблема совершенно дурацкая, когда ты дома, рядом со шкафом, в котором нижний ящик забит этими самыми трусами-носками. И горе, если шкаф за полмира, вторые трусы брошены в стирку, а еще одни на прошлой неделе упокоились в мусоре… и при этом ткань форменных брюк замечательно умеет впитывать пот и натирать кожу.

Конечно, оставался вариант соорудить что-то из бинтов, но…

– Море шумит…

– Шта, прастите?

– Виновата, комиссар, – поправилась Кантата. – Множественные шумы прямо по курсу. Очень множественные. И взрывы глубинных бомб.

– Контрольное бомбометание, – вслух предположил Ярослав. – А может, и гоняют кого-то. Ладно. Приготовиться к погружению. Средний вперед, рули вниз на полную.

– На сколько ныряем?

– Не знаю.

– Но…

– Вы почувствуете нужную глубину, – пообещал фон Хартманн. – Или увидите. Сейчас для нас главным будет вот этот прибор, – Ярослав указал на градусник, отвечавший за температуру забортной воды. – Кто знает хоть какие-то молитвы – молитесь!

– А… о чем?

– О чем? – переспросил фрегат-капитан. – Можно, к примеру, о даровании победы имперскому оружию. Вроде в той карманной книжице, что комиссар выдавала, такие молитвы были. Да, ещё… если кто-то придумает молитву, чтобы глубина термоклина оказалась меньше, чем наша глубина разрушения, будет ну просто замечательно.

– Знаешь, Ярик, – после долгой паузы отозвалась Татьяна Сакамото, – я чувствую, что ты хотел нас тут как-то подбодрить… но, честно говоря, получилось у тебя не очень.

– Думаешь?

– Уверена! – Татьяна, приподнявшись на носках, выщелкнула из держателя бакелитовую грушу микрофона. – Слушать в отсеках! Говорит комиссар. Девчонки… мы идем на вражеский конвой. Империя ждет, что каждая исполнит свой долг… и мы с командиром тоже на вас надеемся. Не подведите нас.

По мнению фон Хартманна, для увеличения градуса пафоса лучше бы подошла знаменитая фраза маршала Тоца – про сорок веков, глядящих… ну, например, с верхушки перископа. Хотя подлинный возраст обнаруженных на ируканской равнине неизвестно чьих древних руин до сих пор служил предметом постоянных споров между археологами.

– Девяносто саженей. Сто. Сто двадцать.

Треск пришёл откуда-то с кормы. Вроде бы негромкий металлический звук, заставляющий позвонки ледяным крошевом осыпаться вниз. Крик боли металла под чудовищным давлением океанской толщи. Вот он повторился, став громче.

– Корпус выдержит, – с нарочитой уверенностью заявила комиссар. – Должен выдержать. Новые стали позволяют и на триста нырять. А все швы автомат делает и потом их на рентгеновском аппарате проверяют. Выдержим…

– Сто пятьдесят.

«Должны проверять», – тоскливо подумал Ярослав. Только и в экипажах должны быть нормально, по полному циклу подготовки натасканные парни, а не худосочные пигалицы. Что бы там ни орало министерство лжи и дезинформации, даже самая патриотически настроенная баба не сможет с ходу заменить у станка мобилизованного токаря шестого разряда. Вал по плану и план по валу, а сейчас мы на своей шкуре проверим всю эту хрень предельным давлением.

– Сто семьдесят.

В анамнезе у рода фон Хартманнов числились довольно сильные способности к чтению ауры и даже ближним пророчествам. Правда, у самого фрегат-капитана многочисленные проверки не выявили даже зачатка дара, но сейчас момент входа «Имперца» в термоклин он скорее предвидел, чем ощутил.

– Сто девяносто.

– Выравниваемся. Вперёд в режиме подкрадывания.

Градусник еще не успел отреагировать, но осторожное, кончиками пальцев касание борта подтвердило – все сделано верно, более плотный слой воды принял субмарину в свои объятья, словно пуховая перина. Чуть покачавшись, подводная лодка замерла на полпути между черной бездной… и смертью. Они успели, теперь оставалось лишь ждать и…

Со стороны кормы донесся грохот, затем… Поначалу Ярослав даже не понял, что именно может издавать подобные звуки – то ли лопнувшая магистраль воздуха высокого давления, то ли пока еще тонкая струя воды. Лишь когда после звонкого хлопка звук оборвался полувсхлипом, фрегат-капитан сообразил, что это был визг. Женский, вернее, девчоночий.

– Доктора в дизельный… – хрипло выплюнул динамик.

Фон Хартманн махнул рукой комиссару и взял микрофон.

– Главмех, доложите обстановку. Потери, повреждения…

– В железе потерь пока нет. – Ван Аллен сделала паузу, и Ярослав живо представил, как Сильвия откидывает со лба непослушную прядь, оставляя на лице очередную темную полосу. – Сальники текут как последняя с… ну и к рулям наверняка будут вопросы, но пока вроде все держится. В потерях Атёна… то есть оберматрос Мартенс. Мы её кое-как скрутили, но… Надеюсь, доктор сможет как-то помочь.

Она замолчала, и фрегат-капитан сумел разобрать звучащее фоном плачущее бормотание. Не-хочу-умирать-не-хочу-умирать-не-хочу-вонючая-гремящая-жестянка-не-хочу-не-хочу-не-хочу…

– Вас понял.

– Мы держимся, командир, – тихо сказала главмех. – И лодка держится.

С запахами на «Имперце» ещё довольно пристойно, подумал фон Хартманн. Девочка просто не была на старых подлодках, там уже через месяц плесень везде, а уж ароматы…

Пинг. Пинг. Пинг.

Постоянные импульсы гидролокаторов, хоть и ослабленные, царапали нервы не хуже когтей Завхоза. На их фоне редкие глухие удары глубинных бомб воспринимались как облегчение. Далеко… значит, не по нам… значит, не видят и не слышат…

Если верить часам, длилось это не очень долго. Ярослав часам не верил: по его личным ощущениям, прошла примерно вечность, прежде чем перезвон импульсов перестал частить, сменившись другим ощущением – словно где-то над ними шёл длинный эшелон, тяжело переваливаясь на стыках груженными с верхом вагонами.

– Всплываем! Акустик, что слышно?!

– Конвой над нами, командир! Сильные шумы… со всех сторон. Их… много. Десятки кораблей, – не дожидаясь реплики комиссара поправилась Кантата, – или даже сотни.

– Выводи нас между колоннами.

– Поняла… надо принять влево, справа шумы сильнее.

– Курс тридцать влево. Поднять перископ.

Наверху… была ночь. Редкостно темная для этих широт, должно быть, небо затянуто тучами… Но тут темноту на миг расколола далекая вспышка, знак чей-то удачной атаки, и на сетчатке фон Хартманна отпечатались темные силуэты транспортников. Три колонны или четыре? И это только с одного борта. Как там было в старой шутке? Двадцать стволов и все небо в попугаях?!

– Всплываем! Мы с лейтенантом Тер-Симонян выходим наверх. Атака из надводного, по наведению с мостика! Торпедному приготовиться! Лейтенант Неринг – к вычислителю!

– Командир… – начал кто-то, но Ярослав уже карабкался вверх по трапу.

«Вот за такие фокусы тебя в итоге и списали на берег!» – отстранённо подумал он. Можно отстреляться по ночному перископу… или даже по данным гидролокатора. Радар включить, наконец. И к черту эту старую школу, сейчас так уже никто не воюет. Времена, когда подводная лодка могла в надводном положении атаковать конвой, давно уже канули в Лету вместе с легендами Глубинного флота. И уж точно никто всплывал посреди конвоя «весь в белом». У транспортников уйма стволов, зенитных и побольше, а стоит им получить хоть пару снарядов под рубку…

А потом все лишние мысли ушли, осталась только длинная туша, едва вмещающаяся между дальномерными полосками. Танкер, не меньше пятнадцати килотонн, скорее восемнадцать-двадцать, и, как бы ни хотелось экономить «рыбки», на эту сволочь надо всяко не меньше двух.

– Дистанция четыре двести! Первый пли! Четвертый пли!

– Торпеды вышли!

– Дистанция три семьсот!

Три мачты, две трубы, квадратная настройка… Сухогруз типа «пан Юлиуш Фиксик», семь триста полного водоизмещения. Низко сидит, значит, загружен доверху. Когда-то, вечность назад, лейтенант фон Хартманн в своем первом походе сорок минут считал по нему торпедный треугольник, и все равно в залпе из четырех торпед попала лишь одна.

– Второй – пли!

Еще одна вспышка и далекий грохот, на этот раз на левом фланге конвоя. Высоко в небе прошла нить красных трассеров. Кто стрелял, зачем? Три взрыва за кормой – эскорт кого-то гоняет, но поздно, мы уже здесь.

– Дистанция пять четыреста! Пятый – пли!

Четыре вышли, две остались. Ну, кто хочет сегодня на дно? Ты? Или ты? Наел себе корму, поперек себя шире… н-на! А это у нас кто такой красивый, со скошенной трубой? Давай-ка тебе в машинное пропишем!

– Погружение на перископную! Торпедные аппараты перезарядить!

Усталость навалилась внезапно, как одиночная волна. Резкая тяжесть, дрожь в руках… К счастью, он уже спустился вниз, а что командир внезапно побледнел и странно согнулся, цепляясь за трап – этого никто не заметил.

– Пятьдесят секунд! – объявила Герда Неринг.

А перезарядка торпедами первой очереди длится десять минут, напомнил себе фон Хартманн. И это даже с гидравлическим приводом.

Следующая мысль, пришедшая ему в голову, была даже более безумна, чем обычно. Но… чем дальше, тем более привлекательной она казалась. И ведь все просто… достаточно лишь протянуть руку и взять микрофон из держателя.

– Командир – радиорубке. Частота переговоров конвоя известна?

– Да.

– Выходи на неё и переключи на меня.

– Пять секунд, командир.

– Что еще за… – вскинулась комиссар, но Ярослав оборвал её резким взмахом руки, сработал не хуже, чем чары подавления. В отсеке стало тихо, так, что фрегат-капитан расслышал стремительное так-так-так-так – то ли секундомер в руке у Герды, то ли просто кровь в виске.

…две, одна… В динамике звонко щелкнуло.

– Это Хан Глубины! – Фон Хартманн повысил голос, перекрывая трескотню чужих переговоров. – Я пришёл к вам… и отправлю вас на дно!

Грохот сдвоенного взрыва, качнувшего лодку, пришел почти сразу за его словами. Почти что идеальное сочетание, рассчитать бы такое вряд ли вышло, а так…

– Поднять перископ!

Горящий танкер он увидел почти сразу, лишь чуть довернув на свет. Огромный корабль уже полыхал почти по всей длине, превратившись в огромный плавучий костёр. Так редко бывает даже с танкерами, фрегат-капитан отлично знал, насколько живучи бывают эти корабли, но тут огонь распространился почти сразу после попаданий. Что же они тащили такое? Авиационный бензин?

Ярослав развернул перископ, ловя в перекрестье силуэт транспорта, и зажмурился, когда из линз брызнуло почти дневным сиянием. Первая мысль была о прожекторе, нащупавшем перископ, но… И тут он понял – у кого-то из «купцов» не выдержали нервы, и они пальнули осветительной ракетой, в отчаянной надежде увидеть прячущуюся во мраке подлодку. Идиоты несчастные… наверняка их свои же расстреляют, если доживут до рассвета.

– Командир, аппараты перезаряжены!

– Аппараты на товсь! Глубина хода пять футов, угол цели прежний, скорость прежняя, наведение с командирского перископа. Атакуем!

Глава 24

Даже самая ядовитая змея проиграет достаточно большому рою муравьёв.

Адмирал Исороку Ямамото

Ударная полусотня. Всё или ничего?

Противников у «Адмирала Хорнблязера» за ночь собралось не так уж и много. Крейсер «Перун», эскадрон кавалерийских эсминцев типа «Блискавица» и… да и всё. Ни чудом переживший союзную торпедную атаку «Кинугаса», ни кто-то ещё, кто должен был вот-вот подойти в квадрат перехвата на расстояние хотя бы дальнего артиллерийского выстрела, так и не успели это сделать.

Зато «имперец» в полной мере пользовался своим преимуществом в длине артиллерийской руки и весе залпа. Без работы эсминцев крейсер даже толком подойти к нему вряд ли бы смог, а так – ухитрялся что-то отвечать при чудовищной разнице калибров, и вроде бы даже пару раз куда-то попал. Дымы, конечно, защищали, но работали в обе стороны. Новомодные и жутко секретные радарные директоры артиллерийского огня, судя по всему, и в этот раз показали себя отменной дрянью.

А вот «имперец» обходился вовсе без них. Даже после вечерней атаки у него всё ещё оставался последний гидроплан. И как раз он и стал козырем в рукаве командира суперлинкора в бою со вроде бы превосходящим численно противником.

Цветные столбы разрывов главного калибра «Адмирала Хорнблязера» то и дело вздымались совсем рядом с «Перуном». Наглый крейсер мог противопоставить им только манёвр.

Вялый пожар на полубаке наглядно свидетельствовал: главному калибру суперлинкора уже один раз повезло достать «Перуна». Не пройди тяжёлый снаряд от борта до борта навылет, повреждения оказались бы куда серьёзнее.

Тошнотно-розовые, как плоть демона с храмовых фресок, столбы цветного дыма разрывов вставали почти вплотную к бортам корабля.

Имперский пилот давно забыл про любые шифры и тараторил не умолкая, как спортивный комментатор на игре в петанк на кубок Прованса. Всей разницы, что делал он это по дохлому радиоканалу ближней связи. Под его непрерывным присмотром дымы эсминцев значительно потеряли в эффективности.

Подвела его одноместная кабина.

«Имперец» просто физически не мог одновременно контролировать море и небо вокруг себя. А вот у двухместного гидроплана армейской разведки Конфедерации таких проблем не было в принципе.

– Дави его, Тося! – приказала Рысь, едва завидев цель в паре тысяч футов ниже. – С пролёта, на пикировании! Немедленно, пока он подставился!

– Мы, вообще-то, разведка, – вздохнула Антонина Мифунэ, но послушно толкнула гидроплан вниз. Возражать новой знакомой, куда более высокородной, чем она сама, и уж совершенно точно куда более нахальной, она попросту не могла.

– Считай это разведкой боем! – откликнулась Пшешешенко и торопливо принялась за турельную спарку пулемётов, не прекращая докладывать по дальней связи. – Контакт! Цель воздушная, одиночная, имперский гидроплан артиллерийской разведки, курс… а-а-а, курва, уйдёт же!

– Пикирую. – Мифунэ приникла к прицелу. Часто и как-то совершенно несерьёзно затрещали носовые пулемёты. Армейский разведчик предназначался для полётов на большие расстояния, так что о пулемётной батарее «Казачка» с весом залпа в фунтах свинца в секунду оставалось только мечтать.

– Подержи мне его! – выкрикнула Пшешешенко, и Мифунэ послушно выровняла полёт. Ненадолго, всего на какие-то секунды, но её напарнице этого хватило. Она довернула пулемёты и с двух стволов от всей души влепила добрых полбанки с каждого в уязвимое брюхо вражеского гидроплана.

– Pierdol się, pedale! – выкрикнула Рысь, когда из маслорадиатора под брюхом имперца под ударом сдвоенной плети трассеров полетели жирные чёрные клочья.

Тоня издала какой-то странный звук, чётко различимый даже через рёв мотора на форсаже.

– Куда-куда ты его послала? – отдышавшись, переспросила она.

– Ну а хрен ли он? – Пшешешенко разжала по одному пальцы на рукоятках пулемётов. Руки почему-то трясло.

– Ну так не по дальней же связи? – уточнила Мифунэ.

– Курва! – Только в этот момент до Рыси дошло. – Командир! – торжествующе объявила она. – Мы сбили корректировщика противника!

На доске полётного контроля в командном отсеке ВАС-61 «Кайзер-бэй» расторопно поставили отметку боевой победы экипажа и время огневого контакта.

– Збых-сан, что со временем прибытия сил флота? – Нечленораздельное хрюканье операторов почти бесполезного сейчас радара Такэда невозмутимо проигнорировал.

– «Триумф Демократии», «МакГиз» и «МакКейн» на тридцати шести узлах хода выйдут на дистанцию уверенного огневого контакта через пятнадцать минут, – откликнулся подчинённый. – Айвен Иванович, у девочек подлётное десять.

– У них до бинго по горючке тридцать семь, пусть ждут, – приказал Такэда. – «Имперец» должен увязнуть в бою.

* * *

К моменту прибытия всех трёх отрядов морской ударной полусотни изменилось не так уж и много. Марыся Пшешешенко крайне эмоционально, но почти бесполезно выкрикивала поправки к накрытиям. Теперь, когда роли поменялись, огонь крейсера стал гораздо эффективнее. Будь на месте аристократки настоящий корректировщик огня, «имперцу» пришлось бы худо. Но Рысь на корректировщика тянула крайне условно. Даже свой бинокль она просто у подруги в гидроплане нашла.

Строй «Казачков» с розовой машиной во главе заложил плавный длинный овал вокруг «имперца». На этот раз под крыльями несли смешанное вооружение. Торпедам после вечернего позора особого доверия не осталось.

Такэда ещё на утренний инструктаж перед вылетом притащил фотографии разведчика Мифунэ. Влажные и ещё пахнущие химией. Нужно отдать должное мастерству фотографа, водяной столб в кормовой оконечности «Адмирала Хорнблязера» удался.

Ещё два подрыва на соседних кадрах выглядели не так впечатляюще, но в том, что это именно подрывы, не оставалось ни малейших сомнений.

И на проклятого «имперца» на первый взгляд это попросту не оказало никакого воздействия!

На второй, уже после короткого предрассветного артиллерийского боя с «Перуном» – тоже.

Поэтому самолёты получили и торпеды, и тяжёлые бомбы, и даже – вот как их только оружейники Белого флота вообще согласились выдать? – пузатые бочонки химических бомб.

В любом случае до неминуемого контакта с конвоем попыток оставалось, как мрачно пошутил на предполётном инструктаже Такэда, всего две – первая, она же последняя.

– Нравится вам это или нет, вторая попытка случится уже чуть ли не в строю конвоя. Всего, что от него осталось. Если эта тварь сожжёт второй танкер, с нашей горючкой, мы просто не сможем летать. И… есть другая проблема. – Такэда решительным жестом отчеркнул часть карты. – Предельная дальность имперской тяжёлой авиации. Ракетный удар по надстройкам, пушечная штурмовка из всех стволов – любой торгаш превращается в костёр. Воевать одновременно с имперским суперлинкором и морской авиацией мы попросту не сможем. Девчонки, ещё пара вылетов полным составом – и вас можно будет вывешивать сушиться. На верёвочку. Как бельё.

– А неполным? – мрачно поинтересовалась Газель Стиллман.

– А идти равным количеством машин на перехват «кайсаров» или, пуще того, ввязываться с ними в дуэли при численно меньшем составе я категорически запрещаю, – отрезал Такэда. – И вы, патент-лейтенант, отлично знаете почему. На собственном опыте.

По рядам пронёсся тихий ропот, но вслух озвучить возражения никто так и не рискнул.

– «Имперец» держит курс на перехват, – Такэда указал на почти идеальную прямую на карте. – Тридцать пять узлов хода. Ещё несколько часов, и он сможет выбирать себе любые беззащитные цели, какие только захочет. Имперские подводники резали конвой всю ночь. Фон Хартманн лично обратился к ним с угрозой всех перетопить… и что хуже всего, обещание своё исполнил. Я очень удивлюсь, если на его лодке осталась хоть одна торпеда. Сейчас только от вас зависит, чем это всё закончится. Постарайтесь не подвести меня… и фамилии своих родителей. Вольно… и удачи в небе!

К моменту прибытия в район цели Газель Стиллман всерьёз задумалась, что предпочла бы любой удаче запас терпения. И чем больше тот оказался бы, тем лучше. Минуты едва ползли. Секунды утекали тошнотворно-медленно и, полное на то впечатление, лишь когда Газель не смотрела на часы.

Затем к месту боя подошёл «МакКейн», и всё окончательно отправилось коту царя морского под хвост.

* * *

Нельзя сказать, чем именно думал командир «МакКейна» и думал ли он что-то вообще. Но к противнику он вышел почти с юга, на чистой воде и в полном одиночестве. После замены турбин его ходовая давала тридцать семь узлов хода, и не в меру дерзкий крейсер заметно вырвался из строя несколько более медлительных боевых товарищей.

«Адмирал Хорнблязер» на первый взгляд даже курс не поменял. Он просто медленно и плавно – очень медленно и очень плавно! – довернул чуть восточнее и в два приёма накрыл «МакКейн» носовыми орудиями, после чего почти сразу поразил кормовыми.

Удар был страшен.

Газель Стиллман в ужасе смотрела, как в море улетает, кувыркаясь, носовая башня, из пустого барбета хлещет высокий столб огня и дыма, а крейсер, на глазах деформируясь, зарывается теперь уже бесформенным носом в море.

– Командир, – её транс нарушила Сабурова-Сакаенко. – Мы его ослепим. Бейте торпедами. Он не увернётся.

– Что? – не поняла Газель Стиллман.

– Наша вечерняя атака, – терпеливо пояснила ей Сабурова-Сакаенко. – Она удалась. Мы ему рули выбили. Он до сих пор идёт только на работе винтами. Видела, как он сейчас поворачивал? Мог бы круче на борт положить, а не башнями крутить. Если бы кавалеристы это вовремя поняли, они бы уже третью смену торпед в аппаратах ему в борт доколачивали, а не в артиллерийские салочки играли.

– А если нет? – возразила Газель.

– А вот если нет, первыми всё равно идём мы, химики, – откликнулась Сабурова-Сакаенко. – Полминуты облако с воздушным подрывом точно продержится. Если сумеем на палубу уложить, то и дольше. Решайся, командир.

– Розовый лидер – всем бортам! – после короткой, очень короткой паузы объявила Газель Стиллман. – Комбинированная атака. Химики, торпеды, пикировщики. Готовность!

– Есть готовность! – «Имперца» внизу снова окатили брызги от близких накрытий. «Перун» всё так же упорно давал почти точные залпы без единого поражения цели.

– Отряд! – вроде бы и негромко объявила Сабурова-Сакаенко. – Держать строй на меня. Курс встречный! Поехали!

Химические бомбы предназначались в основном для работы по охране аэродромов. Ядрёная смесь из белого фосфора, загустителя, металлической пудры и только военные химики знают, чего ещё, прекрасно выжигала имперских зенитчиков даже в окопах. Тех, кто мог забиться в щель, по щелям же и душила. По стальной громаде суперлинкора, где открытых боевых постов не было в принципе, её эффективность оставляла желать лучшего… с одним-единственным исключением.

Имперский флот слишком полагался на оптические директоры артиллерийского огня.

Причудливые белые хризантемы, каждая с хороший дом размером, вспухли на месте каждого пузатого бочонка химической бомбы и обманчиво медленно сели на палубу суперлинкора. На какое-то время над водой повисло молочно-белое плотное облако, из которого выдавались только нос и верхушки мачт имперца. Один из бочонков с ударным подрывом размазался точно между первыми двумя башнями, и теперь плотный столб непроглядного белого дыма хлестал по передней надстройке и средней части корпуса цели.

Из облака ударили струи трассеров, но вразнобой. Да и повторить свой манёвр с креном «имперец» не мог при всём желании. Разве что затопить отсеки по угрожаемому борту, но при их размере времени на это требовалось столько, что торпедоносцы Розового лидера успевали в любом случае раньше.

– Попадание! – голосом спортивного комментатора выкрикнула Рысь в кабине гидроплана высоко над целью. – Попадание! Достали его! Пять торпед в один борт!

Из неуклонно рассеивающегося дымного облака медленно, с хорошо заметным креном, показались обводы суперлинкора.

– Чёрный лидер, атакую. – Юнона Тояма отправила самолёт в пике. Сквозь облако дыма оказалось не так-то легко целиться, но одна бомба всё же нашарила свою цель. У кормы «имперца» полыхнула вспышка разрыва.

– Убавили мы ему прыти, – довольным тоном сказала Газель Стиллман. – Раза в два скорость упала.

– Армейцы идут в торпедную атаку, командир! – предупредила Марыся Пшешешенко.

Теперь, когда суперлинкор потерял ход и наполовину ослеп, манёвр кавалерийских эсминцев больше не выглядел самоубийством. Неуверенные залпы, по одной башне за раз, ещё успели поднять брызги на пути окутанных дымом завесы эсминцев, но затем каждый из них по очереди заложил крутой поворот и канул обратно в дым – уже без торпед в аппаратах.

– Смотрите! – выкрикнул кто-то.

На корме суперлинкора, там, куда Тояма положила свою бомбу, поднялся исполинский столб пламени. Корму, чуть дальше первой тяжёлой башни, попросту оторвало. Корабль осел и тяжело завалился назад. Следы торпед – идеальный веер! – один за другим проходили всё ближе и ближе к стремительно уходящему в зенит носу. И всё так же, один за другим, проскальзывали в ничем более не занятой пустоте, ниже воздетого к небесам алого киля.

«Адмирал Хорнблязер» (всё, что от него осталось) так и ушёл на дно – под тридцать градусов к горизонту, без единого торпедного попадания… и без единого заметного выжившего на грязной морской глади в пятнах мазута и лужицах дымящейся огненной смеси.

Далеко внизу, зарывшись носом в океан, покачивался на волнах без хода и вроде бы даже совершенно раздумал тонуть искалеченный «МакКейн». Самолёты, один за другим, в плавном вираже набирали высоту – виток за витком.

– Командир. – Церес Формайл отключила связь, чтобы её слышала только напарница, и несмело обратилась к Газели: – Направленная моргалка с «Блискавицы». Только нам. «МГ-ГС: 225». И на повтор.

Газель Стиллман издала звук провалившегося в щель между стеной и диваном котёнка, но всё же нашла в себе достаточно сил, чтобы качнуть в ответ крыльями. Моргалка погасла.

– Командир? – Церес Формайл почувствовала, что пилоту не так-то легко удерживать самолёт на курсе. – Что-то случилось?

– Я… – выдавила Газель. – Я тебе потом расскажу. Наверное… Вот помирать лягу от старости – и сразу же расскажу!

Последняя интерлюдия

База Четвёртого Имперского глубинного флота «Разящая сталь», остров Удот, лагуна атолла Фийчуук

Бело-жёлтый «парадный» лимузин от поставщика двора его императорского величества мастера Команосукэ Утиямы офицеры штаба – да и сам адмирал – без всякой должной почтительности обычно именовали «великим имперским рыдваном». Действительно, здоровенная прямоугольная кабина заставляла вспомнить старинные кареты. Скорость же передвижения наводила на мысль, что восьмицилиндровый мотор – это, конечно, хорошо, но восьмёрка лошадей могла бы тянуть данное чудо техники даже чуть быстрее…

Не удивительно, что адмирал Берсень предпочитал использовать для поездок либо трофейный «Джурай-Эсквайр», либо амфибийный «сапожок», тем более что оправляться в дальние поездки на Удоте было некуда. Однако сейчас мероприятие предстояло насквозь официальное и даже странным образом совмещавшее строжайшую секретность с присутствием нескольких «прилипал» от комиссариата, считай, от министерства пропаганды. А значит, надо соответствовать – с этих дармоедов станется кинохронику начать снимать, и спаси духи предков, если в кадр чего лишнее попадёт.

Все это адмирал прекрасно знал, но все равно злился. Знание не могло компенсировать отсутствие в рыдване кондиционера, без которого и встроенный бар был не в радость: надраться все равно нельзя, речь еще толкать, а прихлёбывать пиво – теплое! чтоб его морские демоны изблевали! опять забыли лёд положить! – ни малейшей тени удовольствия не доставляло.

И наружу не высунуться – там еще хуже. Хоть и вечер уже, солнце почти зашло…

Словно чтобы окончательно утвердить адмирала в последней мысли, дверца распахнулась, и в салон рыдвана вместе с жарким и влажным воздухом просочился адъютант.

– Последняя сводка от летунов, Арнольд Павлович. Вы приказали, чтобы сразу к вам на стол, но…

– Ты стол тут видишь, Николай? – выразительно развел руками адмирал. – Вот и я не вижу. Ладно… буквами скажи, что там.

– Заявили еще пять потопленных транспортов.

– Наших подранков добирают, – недовольно проворчал Берсень. – На конвой-то с прикрытием лезть больно, а вот недобитков одиночных топить – совсем другой расклад. Ладно… скоро там герой наш? Сил уже нет в этой жестянке париться.

– Передавали «на подходе!».

– Они уже полчаса как «на подходе!».

– Прикажете запросить еще раз?

– Нет, – решительно мотнул головой адмирал. – Чего их зря дергать, они там и так все… дёрганые. Вот что… сбегай к прожектористам, договорись, чтобы, если совсем задержатся, подсветили. Но аккуратно, а то с их дур вблизи таких зайчиков поймать можно…

Сам он чуть помедлил – очень уж не хотелось покидать дававший хоть иллюзию прохлады салон, – однако все же вылез следом за адъютантом. Идти было недалеко, саженей полста, но и этого хватило, чтобы взмокнуть, как после хорошего купания. Эх… окунуться-то сейчас бы хорошо, самое то, да нельзя. Впрочем, здесь и не поплаваешь, вся бухта в мазутных разводах, даром что недавно шторм прошёл.

К счастью, над импровизированной трибуной из укупорок от донных мин кто-то догадался растянуть защитный тент. Понятно, что с воздуха камуфляжный прямоугольник на бетоне смотрелся дико, но тень давал исправно. Даже сейчас, когда алый круг уже наполовину погрузился в океан.

В тропиках темнота после захода солнца наступает быстро, но все-таки не моментально. Командир «Юного имперца» – или его навигатор – идеально рассчитал момент подхода своей подводной лодки, попав ровно в тот короткий промежуток времени, когда день сменялся быстро густеющими сумерками.

Едва узкий белый корпус показался из-за волнолома, на пирсе грянул медью выстроенный для приветствия оркестр, а в руках «прилипал» застрекотали сразу две кинокамеры. Но подводная лодка приближалась быстро, и уже через полминуты в торжественности марша даже лишённый музыкального слуха Берсень уловил явную фальшь, а еще через несколько секунд оркестр умолк, запоздало и вразнобой хлопнув напоследок кимвалами.

Нет, вроде всё было в порядке, на мостике виднелись офицеры в парадной форме, а внизу, вдоль рубки выстроился экипаж… за исключением четвёрки, виртуозно жонглировавшей горящими факелами, огненными шарами, а также иными ярко полыхающими предметами в носовой части субмарины. Наряд жонглёрш составляли довольно куцая юбчонка и еще более нахальные топы. Не то чтобы они давали возможность так уж много рассмотреть, но в половой принадлежности танцовщиц места для сомнений не оставляли точно.

– Что за сигнал у него поднят? – вполголоса осведомился адмирал у стоящего рядом начальника разведотдела флота. На зрение Берсень пока особо не жаловался, но протянутая от мостика до кормы комбинация флагов была, мягко говоря, непривычной.

– Арнольд Павлович, я не уверен…

– Давай уже, не тяни.

– Огненное приветствие кружка любителей цирка! – решившись, на одном дыхании выпалил разведчик.

– Вот, значит, как, – задумчиво произнес командующий Четвёртым Имперским глубинным флотом. «Юный имперец» подошел уже совсем близко к пирсу, так что можно было различить даже лица стоящих на мостике: все строго-серьёзные, одна только комиссар улыбалась во всю ширь. – Решил, значит, отжечь Хан Глубины. Ну-ну… будут вам ещё игры с огнем.

Примечания

1

Немецкая подводная лодка, затонувшая из-за неудачной попытки торпедиста починить носовой гальюн.

2

После Второй угольной войны крылатая фраза каллиграфически отлита золотом в гранитную облицовку стойки бара клуба.

3

Когда всё потеряно, у меня всё ещё есть мои тело, душа и честь (польск.)

Content

Михаил Лапиков, Андрей Уланов
Глубокая охота

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Интерлюдия: Чёрные квадраты

Глава 13

Часть вторая

Интерлюдия: К посадке непригодно

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Интерлюдия: Опасный груз

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Интерлюдия: Реквием конвою РГ-263

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Девы тумана: адвектива

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Последняя интерлюдия

Примечания