Виктор Точинов

Дороги авантюристов

или

Загадочная яхта лорда Гленарвана

Посвящается Эрис, натолкнувшей автора на мысль об этой книге. А еще дороге из Умбеля в Лос-Ахнелес, дороге избранных, дороге авантюристов.

Предисловие

В раннем детстве, лет в шесть-семь, я любил книги, но крайне не любил их читать. Умел, но не любил. Предпочитал, чтобы занимательные истории, напечатанные на бумаге, читали мне взрослые. Аудиоверсии на виниловых пластинках тоже уважал, мог часами сидеть у проигрывателя, слушая о приключениях Незнайки или Буратино. А самостоятельное чтение было для меня тяжким трудом, интерес к истории тут же исчезал, если приходилось самостоятельно продираться к ней сквозь разбросанные по бумаге закорючки.

Родителей, разумеется, такое положение дел не устраивало. Большой уже парень, в школу пошел, и при том постоянно канючит: почитай да почитай…

Метод борьбы с такой напастью известен один. Надо прочитать чаду начало очень увлекательной книги, а затем прервать чтение на самом интересном месте, когда заинтригованный маленький слушатель буквально разрывается от нетерпения: что же случилось дальше? А ему: всё, продолжение завтра, сейчас много дел… И никуда слушателю не деться, волей-неволей становится читателем, нет ведь никакой мочи ждать до завтра, чтобы узнать, что случилось дальше. А потом навык прокачается, процесс самостоятельного превращения букв в захватывающую историю будет происходить все легче и легче.

Способ проверенный, но в моем случае поначалу дал осечку: неправильно была выбрана книга, какие-то сказки, а я их к тому времени перерос. Зато вторая книга сработала идеально. Это был потрепанный, читанный-перечитанный, лишившийся корешка толстый том: Жюль Верн, «Дети капитана Гранта». Именно за штудированием этого тома процесс чтения превратился для меня из тяжкого труда в удовольствие, книга была перечитана в детстве не один раз (и не два, и не три), она до сих пор стоит в моем шкафу на память о тех давних временах.

Годы шли. У самого появились дети. Пришла пора приобщать их к чтению. И старый томик был извлечен из шкафа. Но сначала сам полистал с ностальгическим чувством, зацепился за какой-то эпизод, вчитался…

Это был совсем другой роман. Кто-то его подменил. Подделал. Ну как так можно писать-то? Сплошные натяжки и логические провалы, постоянные косяки в матчасти и непроходимая, зашкаливающая тупость главного персонажа.

Томик вернулся в шкаф. Дочь и старший сын учились читать на других книгах.

А вот младшему сыну я «Детей капитана Гранта» все-таки дал. Но это было своеобразное чтение. После каждой прочитанной главы мы с Артемом обсуждали ее, разбирали по косточкам. Выясняли, что из описанного никак не могло происходить в реальном мире, лишь в антинаучно-фантастической вселенной мсье Жюля Верна. Что могло произойти, но немного иначе. Чем в действительности мотивированы действия персонажей, на первый взгляд тупые и нелогичные.

Потихоньку складывался альтернативный роман «Дети капитана Гранта»: сюжет тот же, но развивается в реальном мире. История не слишком связная, обрывочная, и сильно отличалась от той, что изложена в этой книге. Но началось все именно с нее.

Впрочем, истории о том, как появляются на свет истории, — не самое увлекательное чтение. Давайте лучше откроем старый томик с ломкими пожелтевшими страницами. И я вам расскажу, как всё было на самом деле.

Часть первая

На волю, в пампасы!

— На волю! — продолжал кричать географ. — В пампасы!

Он лучше всех на свете знал, что такое воля. Он был географ, и ему были известны такие просторы, о которых обыкновенные, занятые скучными делами люди даже и не подозревают. Ему хотелось на волю, хотелось скакать на потном мустанге сквозь заросли.

И. Ильф, Е. Петров «Золотой теленок»

Глава 1

Большая рыбалка в Северном проливе

или

Сколько в Шотландии герцогов

«26 июля 1864 года при сильном северо-восточном ветре мчалась на всех парах вдоль Северного пролива великолепная яхта. На верхушке ее бизань-мачты развевался английский флаг, а на голубом вымпеле грот-мачты виднелись расшитые золотом, увенчанные герцогской короной инициалы "Э.Г.". Яхта носила название "Дункан". Она принадлежала лорду Эдуарду Гленарвану, одному из шестнадцати шотландских пэров, заседающих в палате лордов, почетному члену известного во всем Соединенном Королевстве Темзинского яхт-клуба».

Так начинает свою историю о детях и поисках капитана Гранта мсье Жюль Верн, и уже первый абзац вызывает вопросы. О яхте «Дункан» сказано в нем очень мало, но сказанного достаточно, чтобы понять: судно весьма странное. Да и владелец яхты не так уж прост.

Первое, что режет глаз — вымпел с инициалами и герцогской короной. С буквами «Э.Г.» всё понятно, но вот корона… К чему бы она здесь?

В Англии все без исключений лорды носили один из четырех возможных титулов (или барона, или маркиза, или графа, или герцога), именовались при этом примерно так: лорд Имярек, четвертый маркиз Такой-то. Существовал еще титул баронета, но он был введен относительно недавно королем Яковом Первым, и баронеты в палате лордов не заседали.

В Шотландии дело обстояло схожим образом, но имелось одно отличие: лорды, не имеющие титула, т.н. «лорды парламента». Не герцоги, не графы, не бароны и не маркизы, но владельцы обширных земель, дающих им право заседать в палате. Соответственно, представлялись они проще: лорд Имярек, — именно так, «лорд Гленарван», представляет нам Жюль Верн одного из центральных персонажей на всем протяжении весьма объемистого романа. Ни единого слова о наличии у Гленарвана герцогского или иного титула. Только упоминание о герцогской короне на вымпеле.

Может быть, корона была вышита там просто так, для красоты? Ну-ну… С тем же успехом можно представить генерал-майора, для красоты надевшего маршальскую звезду на шею. Долго не покрасуешься, живо спросят: а по какому-такому праву у тебя эта звезда или эта корона?

Можно предположить, что вымпел подняли на флагшток ненадолго, чтобы затем спустить и спрятать в кладовой. Позже, в дальних краях и странах пригодится: там, дескать, народ не сильно разбирается в британских титулах, а с короной как-то оно солиднее будет, больше почтения местные проявят.

Но и такое предположение не проходит. Да, и в Европе, и в других частях света хватало людей, самочинно присваивавших себе высшие дворянские титулы (и один такой авантюрист еще появится на страницах нашего расследования). Но обычно самозванцы выдавали себя за немецких баронов (фрайгеров), те в раздробленной на малые и большие государства Германии расплодились во множестве, и проверить: настоящий барон или поддельный? — было достаточно трудно. За восточноевропейскую титулованную особу тоже было модно себя выдать, — за какого-нибудь молдавского или черногорского князя.

Но прикинуться шотландским герцогом? Не в этой жизни. Герцогских родов в Шотландии всего семь, причем седьмой можно не учитывать: по давней традиции титул герцога Эдинбургского носил наследник престола Соединенного Королевства параллельно с титулом принца Уэльского. То есть шотландские герцоги не германские бароны и не молдавские князья, они известны наперечет и поименно. И не стоило надеяться, что жители дальних стран и континентов не знакомы с этими тонкостями. Британия в те годы была «владычицей морей» и мировым гегемоном, и интересы имела в буквальном смысле во всех без исключения регионах земного шара. В любом мало-мальски крупном городе сидел если не британский консул, то по меньшей мере резидент, представляющий интересы Британии. Нашлось бы кому спросить: а по какому праву, дорогой друг, ты произвел себя в герцоги? Ну, а у побережий диких, где британских представителей не сыскать, поднимать герцогский вымпел вообще смысла нет — все равно туземцы не поймут, что он означает.

Вымпел не единственная странность яхты «Дункан». Соседствующий с ним британский флаг на самом деле вызывает вопросов ничуть не меньше. Но они возникают не после прочтения первого абзаца, а позже, когда Жюль Верн детально описывает судно. Мы еще вспомним об этом британском флаге, но пока отвлечемся от странностей «Дункана» — на борту яхты назревает большая рыбалка.

* * *

«…Вдруг вахтенный матрос доложил, что за кормой "Дункана" плывет какая-то огромная рыба. Капитан Джон Мангльс немедленно приказал сообщить об этом лорду Эдуарду, и тот в сопровождении майора Мак-Наббса не замедлил подняться на ют».

Майор, поднявшийся вместе с владельцем судна на ют, личность весьма примечательная и загадочная, причем загадки начинаются буквально с первого о нем упоминания: не совсем ясна степень его родства с лордом Гленарваном. В одних вариантах перевода (например, в переводе И. Петрова, использованном в книге 1951 года издания) майора представляют как двоюродного брата жены Гленарвана, леди Элен. В других (перевод А. Бекетовой в издании 1985 года) Мак-Наббс становится двоюродным братом уже самого лорда. Казалось бы, невелика разница, но все же принципиальное различие здесь есть: своего кузена, надо полагать, Гленарван знал бы давно, будучи знаком с ним с детства. А вот с кузеном жены он познакомился бы совсем недавно, ибо женился лорд всего лишь три месяца назад.

Уточним спорный момент, заглянув в оригинал. «Lord Edward Glenarvan se trouvait à bord avec sa jeune femme, lady Helena, et l’un de ses cousins, le major Mac Nabbs» — написал Жюль Верн, и дело сразу проясняется: майор был-таки родственником самого Гленарвана, при этом не единственным кузеном, а «одним из его двоюродных братьев».

Итак, родственники оценили с юта изрядные размеры плывущей за яхтой рыбины, опознали ее как рыбу-молот, — и, посовещавшись с капитаном, решили, что недурно бы истребить этого одного из самых опасных представителей семейства акул. Заодно и леди Элен развлечется, полюбовавшись на зрелище грандиозной рыбалки.

Ну, да, такие уж были времена… Моряки зачастую вылавливали и убивали акул просто так, развлечения ради. «Гринписа» даже в проекте нет, попрекнуть некому, — и пойманным морским хищницам вспарывали брюхо, а затем возвращали их в родную стихию, потроха бросали туда же. Болевой порог у акул очень высокий, а жадностью и прожорливостью с ними мало кто может сравниться, — отпущенная хищница глотала и глотала собственную требуху, а та снова и снова выпадала из вспоротого брюха. Моряков это зрелище весьма забавляло, и отчасти их можно понять: у каждого имелись шансы, и немаленькие, закончить свой жизненный путь в акульем желудке после кораблекрушения или будучи смытым волной за борт.

Решено — сделано. Леди Элен поднялась на палубу, матросы сладили импровизированную снасть из крюка и толстого троса, насадили в качестве приманки большой кусок сала, забросили…

Акула сало учуяла мгновенно. А мсье Жюль Верн занялся тем, чем с успехом будет и далее заниматься на всем протяжении романа: начал смешить и зоологов, и простых читателей, обладающих хоть какими-то познаниями о животном мире.

«Прожорливая акула, хотя и находилась ярдах в пятидесяти от "Дункана", но, учуяв приманку, стрелой понеслась догонять яхту. Теперь отчетливо можно было видеть, как ее плавники, серые на концах и черные у основания, мощно рассекали волны, в то время как ее хвост служил рулем, не позволяя отклониться в сторону».

М-да… смешнее всего, что эту антинаучную ахинею написал человек, считающийся основоположником НАУЧНОЙ фантастики. Жюль Верн, похоже, всерьез считал, что рыбы плавают на манер лодок: плавники выполняют роль весел, а хвост — руля. На деле, разумеется, все происходит с точностью до наоборот: хвост — рыбий движитель, а плавники помогают маневрировать.

Нетипичный способ передвижения не помог акуле, попалась на крючок и была вытащена на палубу. Пришло время потрошения, леди Элен вновь удалилась, «не пожелав присутствовать при столь отталкивающем зрелище». Двоюродные братья, лорд и майор, задержались — в желудках пойманных акул обнаруживались порой неожиданные находки.

Ожидания оправдались: производившие вскрытие матросы нашли какой-то бесформенный, обросший слизью предмет, явно несъедобный и опознанный помощником капитана Томом Остином (на ощупь?) как винная бутылка.

Гленарван немедленно предположил, что в бутылке может находиться важный документ. Заинтригованные кузены спустились в кают-компанию вместе с присоединившимся к ним капитаном, приказав помощнику Тому Остину хорошенько отмыть бутылку и доставить туда же.

А пока они дожидаются, когда бутылку приведут в пригодный для осмотра вид, мы попробуем понять и оценить, что же нам сообщил Жюль Верн о майоре Мак-Наббсе и лорде Гленарване чуть позже, в третьей главе романа. Забежать вперед имеет смысл: предстоят важные события и стоит заранее познакомиться с их участниками.

* * *

Описывая Гленарвана, мсье Жюль Верн не жалеет светлых красок. Лорд молод (тридцать два года), весьма богат, но при этом щедр и отзывчив к чужому горю. Человек он смелый, мужественный, но без жестокости, и прочая, и прочая… Короче говоря, портрет без теней и полутонов, — протагонист, положительный во всем.

И лишь когда речь заходит о политических взглядах Эдуарда Гленарвана, возникают вопросы и закрадываются сомнения. Он, оказывается, большой патриот Шотландии и сторонник ее независимости. Более того, он якобит, сторонник свергнутой династии Стюартов.

За полтора века до описываемых событий никого бы не удивил шотландский лорд, придерживающийся якобитских взглядов. Якобиты тогда были весьма серьезной военно-политической силой, и пару раз им удалось-таки пошатнуть власть Ганноверской династии, правившей Британией.

Но дело происходит в 1864 году, а к тому времени якобиты выродились, превратились в маргинальное движение, и всерьез их никто не воспринимал. Дело в том, что у них не осталось реального претендента на британский престол от дома Стюартов. Красавчик принц Чарли, он же Молодой Претендент, он же Карл Эдуард Стюарт, — после провала якобитского восстания 1745-46 годов спился в эмиграции и умер, не оставив законных наследников. Его родной брат, кардинал Стюарт, был связан узами целибата и тоже законных детей иметь не мог.

Прямая мужская линия дома Стюартов пресеклась, движение быстро пошло на спад, многие влиятельные якобиты в Шотландии признали-таки Ганноверскую династию. Эмигранты частично вернулись на родину и помирились с королем Георгом. В якобитском строю осталось упертое непримиримое меньшинство, но претендента у них не было. Вернее, претендентов они сами себе придумали: три династии европейских монархов состояли в родстве со Стюартами по женской линии (и среди упоротых, и без того немногочисленных, произошел раскол, они так и не смогли определиться и прийти единому мнению, какой же кандидат на престол правильный). Беда в том, что новые виртуальные претенденты никаких дел с якобитами иметь не желали и оспаривать британский престол у Ганноверов не планировали.

В общем, называть себя якобитом в Шотландии 1864 года можно было смело, не рискуя угодить на виселицу или в ссылку. Однако репутации, без сомнения, был бы нанесен определенный ущерб: что за радость, если тебя будут считать фриком, политическим клоуном?

Однако лорд Гленарван пошел на моральные издержки и якобитом себя объявил. Интересно, зачем? Ответ будет дан, но сначала разберемся с одним любопытным фактом из биографии майора Мак-Наббса, — тот, как пишет Жюль Верн, в политических вопросах был полным единомышленником своего двоюродного брата.

Факт состоит вот в чем: чин майора Мак-Наббс получил, служа в 42-м шотландском королевском полку. Казалось бы, удивляться тут нечему: элитная часть формировалась исключительно из шотландцев, Мак-Наббс тоже шотландец, отчего бы ему там не служить?

Но все не так просто. В ряды 42-го полка мог попасть далеко не каждый шотландец, а началось все еще во времена якобитских мятежей… Впрочем, обо всем по порядку.

Существует и довольно широко распространено заблуждение, касающееся сражения при Куллодене, — последнего сухопутного сражения, случившегося на Британских островах. Многие считают, что в той битве сошлись с одной стороны англичане, а с другой — шотландцы, поддержанные французской бригадой, переброшенной через Ла-Манш.

На самом деле всё не так. Бригада лишь именовалась «французской» по месту формирования, личный же ее состав — ирландцы-католики. А в противостоящей армии принца Кумберлендского шотландцев было больше, чем англичан.

Дело в том, что кланы горной Шотландии, или Хайленда после свержения Стюартов раскололись на две примерно равных по численности партии — якобитов и лоялистов. После поражения якобитского восстания 1715 года королевские войска оккупировали Хайленд, и каждому английскому полку была придана горно-стрелковая рота, сформированная из шотландцев-лоялистов, привыкших воевать в горных условиях.

Эти роты формировались по клановому принципу и получили от местных жителей прозвище «Черная стража», спустя какое-то время ставшее официальным названием. «Черная стража» воевала на стороне британской короны и под Фонтенуа, и при Куллодене, а в 1751 году стала полком, получившим номер 42, а позже добавление к названию «королевский», что относило полк к элите британской армии.

Вот только давний клановый принцип формирования рот никуда не подевался после сведения их в полк. В 42-м могли служить Кемпбеллы, Фрезеры, Манро, Сазерленды и т.д., — представители кланов, на деле доказавших свою преданность королевской власти и видящих будущее Шотландии лишь в составе Соединенного Королевства. А выходцам из кланов, запятнавших себя сочувствием к Стюартам и уж тем более участием в якобитских мятежах, в 42-й полк ходу не было. И неважно, что якобиты выродились и превратились в маргиналов и политических клоунов, — традиции на Британских островах вещь святая.

Вывод прост: «якобитство» майора Мак-Наббса — фикция. Он мог с какой-то непонятной пока целью объявить себя якобитом и сторонником шотландской независимости, лишь выйдя в отставку, а изначально был самым натуральным лоялистом, иначе не попал бы на службу в 42-й полк.

Жюль Верн пишет о майоре:

«Он одинаково спокойно поднимался как по лестнице в свою спальню, так и на откос обстреливаемой траншеи: не волнуясь, не выходя из себя даже от взрыва бомбы. <…>. Майор Мак-Наббс не только проявлял храбрость на полях сражений и обладал обычной для военных физической мощью, свойственной людям большой мускульной силы, но, что было гораздо важнее, у него было нравственное мужество, сила духа. Его единственной слабостью был неумеренный шотландский патриотизм».

Мы уже разобрались, что «неумеренным патриотом» Мак-Наббс мог стать лишь относительно недавно, и в приведенной цитате интересно другое: а на полях каких именно сражений проявлял майор свою храбрость? Где поднимался по откосу траншеи, обстреливаемой бомбами? (Бомбой в те доавиационные времена назывался снаряд гаубицы большого калибра или т.н. «бомбической пушки».)

В колониальных войнах элитный 42-й полк без крайней нужды не участвовал, да и бомбических орудий у туземцев не было, рыть траншеи для защиты не требовалось. А вот в Крымской войне бравые шотландцы 42-го полка воевали, и по всему получается, что храбрость майор Мак-Наббс проявил под Севастополем, там траншей хватало.

Однако нам пора вернуться на яхту «Дункан», где как раз в кают-компанию доставили бутылку, извлеченную из акульего желудка.

Глава 2

Сколько мачт у брига

или

Немного об истории клана Грантов

Не будем подробно останавливаться на том, как лорд Гленарван, его супруга и кузен расшифровывали вместе с капитаном Джоном Мангльсом три попорченных морской водой документа, действительно оказавшихся в бутылке, история эта хорошо известна.

И не станем акцентировать внимание на том, что смытый водой текст можно было достаточно легко и просто прочитать при помощи сильной лупы (повреждения структуры бумаги, оставленные пером или карандашом, никуда не денутся после контакта с водой). Посчитаем, что подобные методы исследования, хоть и были технически возможны в середине девятнадцатого века, не могли прийти в голову Гленарвану.

Перейдем сразу к результатам расшифровки.

Выяснилось, что три документа (вернее, один документ, написанный на трех языках) — это SOS, сигнал, призывающий на помощь капитану Гарри Гранту, спасшемуся вместе с двумя матросами при крушении судна «Британия».

Точное место крушения выяснить не удалось, морская вода пощадила лишь широту этого места: 37º11' ю.ш. Предположительно, по обрывкам слов, доморощенные криптологи пришли к выводу, что катастрофа случилась в Южной Америке, у берегов Патагонии, где спасшиеся угодили в плен к «жестоким индейцам».

Интересно здесь вот что: узнав, что сигнал о помощи поступил от Гарри Гранта, лорд Гленарван немедленно оживился. Да это же наш человек, шотландец-патриот, сторонник независимости! Майор и капитан Мангльс подтвердили: точно, наш, отплыл на «Британии» искать не занятый остров в Тихом океане с целью основать там независимую шотландскую колонию. Отплыл и вскоре пропал без вести, причем последние известия о «Британии» поступили как раз из Южной Америки, из перуанского порта Кальяо. И собравшиеся приходят к единодушному выводу: надо сделать все возможное и невозможное, но капитана Гранта выручить. Интересно, стали бы они так же радеть о французском, американском, голландском, датском капитане? Или ограничились бы тем, что отправили найденные документы в Адмиралтейство либо схожее по функциям ведомство соответствующей страны?

Чуть позже Жюль Верн не жалеет красок, расписывая патриотизм Гарри Гранта.

«Капитан Грант, подобно Гленарвану, как и ряд других знатных шотландских семейств, считал Англию поработительницей Шотландии. По мнению Гранта, интересы его родины не совпадали с интересами англосаксов, и он решил основать шотландскую колонию на одном из островов Тихого океана».

А вот еще:

«…Английское правительство отказалось содействовать осуществлению его планов. Больше того, оно чинило капитану Гранту всяческие препятствия, которые в любой иной стране сломили бы человека, но он не пал духом, он воззвал к патриотизму соотечественников, построил, отдав свое состояние, судно "Британия" и, подобрав отборную команду, отплыл исследовать крупные острова Тихого океана».

К этому моменту уже ясно: капитан Грант — фальшивый сторонник самостийности Шотландии. Того же поля ягода, что и фальшивые якобиты Гленарван и Мак-Наббс.

Причем мысль о том, что с шотландским патриотизмом капитана Гранта не всё в порядке, посещала не только автора этих строк. Как-то раз Данил Мухин озадачился в сети Фейсбук вопросом: а почему, собственно, Гарри Грант назвал построенное им судно не «Шотландия», не «Каледония», — но «Британия»?! Что за имперское название, куда девался хваленый шотландский патриотизм капитана?

Можно допустить, что в Британской империи «сепарские» названия судов не приветствовались. Но такое допущение не проходит, викторианская Англия была в этом смысле гораздо толерантнее современной Украины. За примерами далеко ходить не надо: в романе Жюль Верн упоминает пассажирское судно «Шотландия», пришвартованное неподалеку от «Дункана» в порту Глазго.

Однако название судна Гранта — лишь косвенное доказательство того факта, что патриотизм капитана фальшив, как купюра в три доллара. И фальшивы все его слова об «Англии-поработительнице». Чтобы прийти к такому выводу, тем, кто знаком с историей Шотландии, достаточно узнать фамилию капитана, принадлежавшего к клану Грантов.

Клан Грантов древний, известный с раннего средневековья, многочисленный и разветвленный: среди ветвей клана известны Гранты из Каррона, Гранты из Баллиндаллоха, Гранты из Кулкабаха и многие другие.

К какой именно ветви принадлежал Гарри Грант, значения не имеет. Потому что все входящие в клан семейства были самыми отъявленными лоялистами и видели будущее Шотландии лишь в тесной унии с Англией, а затем в составе Соединенного Королевства.

Слова у Грантов не расходились с делами. Когда после Славной революции в Шотландии вспыхнула гражданская война, отряды клана присоединились к силам, выступившим на стороне нового короля Вильгельма Оранского и участвовали в сражении при Килликрэнки, которое стало последним для виконта Данди, самого талантливого (и самого жестокого) из якобитских генералов. Во время якобитского мятежа 1715 года Гранты снова сражались на стороне центрального правительства, а позже одна из первых шести рот «Черной стражи» была сформирована как раз из членов этого клана. После высадки Молодого Претендента клан выставил 800 воинов, и оказались они отнюдь не под знаменами принца Чарли, а на стороне его противников.

К 1864 году позиция Грантов не изменилась. Она и к нашему времени не изменилась. В 2014 году клан возглавлял лорд Джеймс Патрик Тревор Грант, 8-й барон Стратспей. Кто угадает, какую позицию занял лорд во время референдума о независимости Шотландии? Правильно, выступил он за единство Соединенного Королевства, и члены клана приняли активное участие в агитационной компании под названием «Вместе лучше!»

Разумеется, не все известные в истории личности с фамилией Грант были убежденными лоялистами и сторонниками единства Великобритании. Например, когда в кают-компании «Дункана» изучали документы из бутылки, за океаном, в Америке, генерал Улисс Грант успешно командовал армией северян в боевых действиях против конфедератов Юга, а позже стал 18-м президентом США. Улисса Гранта британское единство ничуть не заботило, скорее он обрадовался бы распаду Британии, поддерживавшей южан, его противников.

Но тут надо учитывать одну тонкость. В Англии тоже есть род Грантов, и тоже древний, известный со средневековых времен, и многочисленный, расселившийся по многим графствам. Шотландским Грантам они ни разу не родня, случайные однофамильцы. И вот из этих-то английских Грантов, из дорсетской их ветви, происходили предки Улисса Гранта, генерала и президента.

Объяснить схожим образом политические взгляды капитана Гарри Гранта не получится. О нем сказано прямо: мол, капитан Грант шотландец, и никакого отношения к английским Грантам не имеет. Не следует думать, что Гарри Грант мог иметь и публично озвучивать политическую позицию, отличную от позиции клана. То есть он-то мог, и, возможно, отступника даже не убили бы, все-таки времена настали достаточно цивилизованные. Но из клана наверняка бы изгнали, и имя упоминать запретили бы, и жил бы капитан под фамилией, например, Джонс (по имени отца), но никак не Грант.

Однако такого не случилось. Из чего прямо следует непреложный факт: лорд Джон Чарльз Огилви-Грант, 1-й барон Стратспей, глава клана в те годы, имел какую-то свою информацию об истинных целях и задачах экспедиции капитана Гранта. А то, что писали о капитане в газетах, — лишь дымовая завеса, вроде «якобитства» Гленарвана и Мак-Наббса, и на нее лорд внимания не обращал.

Кстати, о Мак-Наббсе… Среди многочисленных грантовских септов (родственных семейств) с давних времен известен род Макнабов. Возможно, имеет место случайное созвучие фамилий, но нельзя исключить, что майор не только Гленарвану приходился родственником, но и капитану Гранту был дальней, седьмая вода на киселе, родней. А шотландцы родство считают скрупулезно, для них даже самые дальние родственники — люди той же крови.

* * *

Итак, едва оказавшись на суше, Гленарван разместил в газетах объявление:

«За справками о судьбе трехмачтового судна "Британия" из Глазго и о капитане Гранте обращаться к лорду Гленарвану, Малькольм-Касл, Люсс, графство Думбартон, Шотландия».

Затем он отправился с расшифрованным документом в Лондон, чтобы убедить лордов Адмиралтейства выслать спасательную экспедицию на поиски капитана Гранта.

А мы, пока он ездит, повнимательнее присмотримся к яхте «Дункан», и обнаружим кое-что странное и удивительное.

Главная странность яхты состоит в том, что она имеет оснастку брига. И сейчас самое время вспомнить самый первый абзац романа и слова «на верхушке ее (яхты "Дункан" — В.Т.) бизань-мачты развевался английский флаг». Это как вообще понимать?!

Поясним для тех, кто совсем не разбирается в парусном флоте: бизань это третья, ближняя к корме мачта судна. Если мачт больше трех, то все равно бизанью называется самая последняя по ходу судна. А нонсенс в том, что бриги двухмачтовые суда: фок-мачта, грот-мачта, и всё. Только шхуны бывают и двухмачтовые, и трехмачтовые, и четырехмачтовые, — и при этом остаются шхунами. Если на корабле с оснасткой брига появится третья мачта, то его следует называть барком, или шлюпом, или как-то еще, но только не бригом. Бриги (и примкнувшие к ним бригантины) — исключительно двухмачтовые суда, и никаких бизаней.

Получается, что виртуальный Юнион Джек был поднят над отсутствующей мачтой. А на деле яхта шла лишь под непонятным вымпелом с непонятной герцогской короной.

Сомнительно, что Жюль Верн понятия не имел, сколько у брига мачт. Это самые азы, которые обязан знать любой, кто пишет о море и парусном флоте. Возможно, тут имеет место завуалированный намек на то, что британским подданным Гленарван считал себя лишь номинально. Но необходимо отметить, что Жюлю Верну было далеко до Стивенсона, и французский писатель не замечен в игре со вторыми и третьими смысловыми слоями… Более вероятно, что мсье Верна подвела память: о флаге на бизань-мачте он упомянул в первой главе, а яхту подробно описал в пятой, — и мог банально позабыть, с чего начал роман.

Однако оснастка брига вызывает удивление не только виртуальной бизанью с виртуальным британским флагом. Поставим вопрос шире: а зачем вообще на яхте, предназначенной для увеселительных морских плаваний, оснастка брига?

Прямое парусное вооружение (а бриг оснащен именно так) хорошо годится для дальних плаваний через океаны, «Дункан» же изначально предназначался совсем для другого. Вот что пишет Жюль Верн по этому поводу:

«Был построен "Дункан", яхта, которая должна была перенести лорда и леди Гленарван в самые дивные уголки земного шара, к островам Архипелага, в воды Средиземного моря. Легко представить себе радость Элен, когда муж передал "Дункан" в ее полное распоряжение. Действительно, есть ли большее блаженство, чем плыть с любимым вдоль прекрасных берегов Греции и переживать медовый месяц у сказочных восточных берегов».

То есть изначально ни о каких трансокеанских плаваниях речь не шла, «Дункан» строился как судно для увеселительных круизов. А пересекать океан, день за днем, неделя за неделей любуясь на одну и ту же водную пустыню, — веселого мало. Совсем иное дело странствовать вдоль живописных греческих берегов, заходить в экзотические порты разных стран Средиземноморья и т.д. Вот только оснастка брига совершенно не нужна для такого образа действий, для круизной яхты гораздо больше подходит оснастка шхуны (т.е. не с прямым, а с косым парусным вооружением). На бриге гораздо труднее совершать маневры вблизи берегов и при заходах в порты, бриг — судно открытого моря.

Есть еще один нюанс: косыми парусами шхуны управлять гораздо легче, и матросов требуется меньше — значит, надо брать меньше припасов для экипажа, можно отвести меньшие площади для проживания матросов, и, соответственно, сделать более просторные и комфортные каюты для владельца яхты и его гостей, либо увеличить их, кают, количество.

На «Дункане» Гленарван был вынужден держать двадцать пять человек экипажа, и половина из них, даже больше, стала бы лишней, если оснастить «Дункан» как шхуну. Для круизов по Средиземному морю с косым парусным вооружением вполне хватило бы десятка матросов.

Хуже того, паруса не главный движитель яхты, вот что пишет Жюль Верн о «Дункане»:

«Главным его двигателем являлась паровая машина в сто шестьдесят лошадиных сил, новейшей системы и снабженная перегревателями, позволяющими поднимать давление пара до очень высокого уровня, и приводившая в движение два винта. Идя на всех парах, "Дункан" развивал наибольшую скорость».

Спору нет, паровая машина штука удобная, но только не для круизной яхты, где во главу угла ставится комфорт пассажиров. В наше время никого не удивит аналогичная по назначению яхта, вообще не имеющая мачт с парусами, — судно приводят в движение электромоторы, запитанные от дизельной силовой установки. А паровая машина, работающая на угле, дает неприятный побочный эффект: густые-прегустые клубы угольного дыма, валящие из трубы. Разумеется, теоретически жирный густой шлейф должен тянуться вверх и назад, уходя за корму судна. На практике же порывы ветра нередко швыряли эти клубы на палубу судна, пятная копотью всё и всех, там находящихся. Ну, и как бы любовалась леди Элен живописными берегами, если при этом ее нарядные туалеты и румяный цвет лица находились бы под постоянной угрозой? Яхта с чисто парусным вооружением гораздо комфортнее для средиземноморских круизов.

Знал ли Жюль Верн все эти нюансы? Да, знал. Он, конечно, писатель кабинетный, в глаза не видевший большую часть дальних стран, описанных в его романах. Но со шхунами и бригами, и со Средиземноморьем, и с путешествиями на круизных яхтах был знаком не понаслышке.

Детство Жюля Верна прошло рядом с гаванью Нанта, на острове Фейдо (сейчас этот район старого Нанта уже не заслуживает названия острова — засыпаны каналы, отделявшие его от материка). Там хватало и небольших судов (рыболовных и совершавших каботажные торговые рейсы), и тех, что отправлялись в трансокеанские плавания, Нант был крупным центром торговли с французскими колониями.

Повзрослев, мсье Верн стал плодовитым и популярным автором, писательские доходы позволили ему купить небольшую (экипаж всего 2 человека) прогулочную яхту «Сен-Мишель», переделанную из рыболовного бота.

Илл.1. Яхта «Сен-Мишель», собственноручный набросок Жюля Верна.

Для дальних переходов по-спартански обустроенная яхта не годилась, и писатель называл ее своим «плавучим кабинетом». Но годы шли, росла известность Жюля Верна, а вместе с ней и тиражи с гонорарами, — и он сменил судно на большее по размерам, специально для него построенное и получившее имя «Сен-Мишель-2». Эта яхта уже отличалась некоторым комфортом и годилась для более дальних походов, пусть и не через океаны, а по омывающим Европу морям, но все же не сравнить с первым прогулочным вариантом.

На том господин писатель не остановился. «Сен-Мишель-3» был уже парусно-паровой яхтой, сравнимой с «Дунканом». Заочное соревнование выиграла бы яхта лорда Гленарвана (тоннаж и размеры больше, паровая машина мощнее: 160 л.с. против 100 л.с. у «Сен-Мишеля-3»). И тем не менее яхта писателя была способна повторить кругосветное плавание, совершенное его персонажами на «Дункане».

Стоит ли говорить, что все три яхты Жюля Верна были оснащены как шхуны? Не стоит, наверное, никто и никогда не оснащал круизные яхты как бриги. Никто, кроме лорда Эдуарда Гленарвана.

Пересекать океан на новой яхте Жюль Верн не рискнул, но по Средиземному и по другим омывающим Европу морям попутешествовал: плавал к Сицилии, к берегам Северной Африки (в Тунис и Алжир), побывал на Мальте. Заплывал и в северные европейские моря, планировал посетить Санкт-Петербург, но не доплыл туда: из-за затяжной непогоды «Сен-Мишель» застрял на две недели в Копенгагене, а потом вернулся обратно во Францию.

Но все же писательские гонорары не сравнить с доходами богатого шотландского лорда, и содержание «Сен-Мишеля-3» обходилось мсье Верну слишком дорого, особенно много денег уходило на жалованье экипажу, насчитывавшему 10 человек. При этом плавания на яхте Жюль Верн совершал даже не каждый год. На один сезон, правда, ему удалось сдать «Сен-Мишель-3» в аренду известному французскому путешественнику и охотнику Левеку, но глобально проблему это не решило.

В конце концов «Сен-Мишель-3» был продан черногорскому князю (настоящему, не самозванцу). Неизвестно, планировал ли 60-летний писатель приобрести еще одну яхту, поскромнее, в любом случае судьба рассудила иначе: через два месяца после продажи «Сен-Мишеля-3» в Жюля Верна стрелял его душевнобольной племянник, и раздробил выстрелом ногу. В результате стрелок отправился в лечебницу для скорбных разумом, а Жюль Верн стал фактически инвалидом и навсегда позабыл о морских путешествиях.

Илл.2. Яхта «Сен-Мишель-3». Примерно так же выглядел бы «Дункан», если бы его на самом деле оснащали как круизную яхту.

Нет, какие бы цели не заявлял Гленарван накануне строительства яхты, но он заказал и получил судно именно для дальних океанских плаваний, причем комфорт пассажиров стал для корабелов второстепенным делом: совсем его не игнорировали, конечно, но и не зацикливались на нем чрезмерно.

И ладно бы сначала в руки лорда Гленарвана попал документ из бутылки, а потом, завершая постройку яхты, ее оснастили бы для океанских плаваний. Но мы видим совсем иную хронологию событий: сначала «Дункан» полностью закончен и оснащен, как бриг, а уж затем, в первом пробном плавании яхты, приключилась встреча с акулой, проглотившей бутылку и находившийся в ней документ.

Однако Гленарван словно знал наперед, что все случится именно так, и что лорды Адмиралтейства ему откажут, что придется самому организовывать спасательную экспедицию и плыть в поисках капитана Гранта через три океана. Может быть, лорд обладал талантом Ванги-провидицы?

А если не обладал, то для чего, для какой цели на самом деле построил Гленарван свою яхту?

Глава 3

Под флагом Конфедерации

или

Кто принял решение о поисках Гранта

Первое, что приходит в голову при размышлениях над истинным предназначением странной яхты лорда Гленарвана: «Дункан» был построен для рейдерства.

Мысль эта закрадывается неспроста, в 1864 году война между США и Конфедерацией южных штатов была в разгаре, в том числе и на море. Причем военно-морской флот южан, значительно уступая противнику и числом вымпелов, и техническим оснащением кораблей, сосредоточился на решении двух задач: на обороне своих блокированных портов и на рейдерских действиях на морских коммуникациях врага.

По странному совпадению, всего за месяц до того, как «Дункан» отправился в свое первое испытательное плавание, совсем неподалеку — в водах омывающего Британию Ла-Манша — произошел один из самых известных эпизодов той войны: последний бой прославленного рейдера южан «Алабама».

Кратко напомним историю вопроса.

Когда в Америке началась гражданская война между северными и южными штатами, могло показаться, что надолго она не затянется. У Союза имелось решительное преимущество над Конфедерацией во всем: в территории, ресурсах, населении, развитии транспортной сети и промышленности, в том числе военной.

Однако получилось иначе, война растянулась на четыре года и стала самым кровопролитным конфликтом в истории Штатов, даже во Второй Мировой потери США были меньше. Одна из причин того (возможно, главная) состоит в том, что на Юге жило значительно большее число людей, умеющих воевать, имеющих боевой опыт.

Так уж сложилось исторически, что в войнах с индейскими племенами и с Мексикой рядовой и офицерский состав армии США комплектовался в основном из уроженцев южных штатов. В первые два года войны армии конфедератов по качеству личного состава значительно превосходили своих врагов, и результаты это приносило соответствующие. Ну, а вооружение, которое неспособна была производить в надлежащих количествах слабая промышленность, Конфедерация докупала за рубежом, в первую очередь в Британии.

Неудивительно, что одной из главных задач для президента Линкольна и его правительства стало удушение Юга в тисках экономической блокады: самые лучшие воины окажутся бессильны, если им станет не из чего и нечем стрелять.

На море началась затяжная игра в кошки-мышки: эскадры северян блокировали подходы к южным портам, торговые суда Конфедерации с большим или меньшим успехом пытались прорываться через блокаду.

Военный флот КША к началу военных действий уступал ровно в три раза ВМФ США по числу боевых кораблей, и не мог снять блокаду, разгромив северян в открытом сражении. В качестве ответной меры южане развернули войну вдали от родных берегов, на океанских коммуникациях противника.

Эпоха приватиров и каперов к тому времени миновала. Международная конвенция 1856 года приравняла их к пиратам. А это значит — при поимке никакого статуса военнопленных, вместо того прямая дорога на виселицу.

Весьма немногочисленные отчаянные головы все же рискнули получить каперские свидетельства КША, но после первых смертных приговоров каперское движение быстро сошло на нет. Рейдерскими операциями занялись не частные суда, а корабли ВМФ Конфедерации. Часть из них переоборудовали из торговых судов на верфях южных штатов, другие были специально построены там же, где и «Дункан», — на британских верфях, и в то же самое время. Причем строились в обстановке секретности, и как гражданские суда, а уже в море происходила метаморфоза: на борт принималось вооружение и над кораблем взвивался военно-морской флаг Конфедерации.

Рейдеры конфедератов были и трехмачтовые, и двухмачтовые (в меньшем числе), с последними наиболее схож «Дункан». Все имели общие черты: прямое парусное вооружение, наиболее мощные для тех времен паровые машины, клиперные обводы корпуса. Всё это вместе взятое позволяло развивать хорошую скорость и опережать те военные корабли северян, что держали блокаду у американского побережья, и те, что выходили в океан для охоты за рейдерами.

Всеми этими качествами обладал «Дункан». Жюль Верн пишет: «Во время пробного плавания в заливе Клайда патент-лаг показал скорость в семнадцать морских миль в час».

Скорости 17 узлов вполне хватало яхте для рейдерских действий, даже с запасом. Для сравнения, знаменитая «Алабама» могла выдать 15 узлов, а по другим данным всего 13, — разнобой в цифрах не должен удивлять, несовершенные паровые машины тех лет быстро изнашивались, скорость падала, а возможностей для серьезного ремонта не было у рейдеров, действующих автономно, в отрыве от своих баз.

Конечно же, вооружение «Дункана» (одна пушка небольшого калибра) для рейдерства никак не годилось. И экипаж был маловат. Ну так и «Алабама» вышла в первый рейс без единого орудия на борту и с уменьшенным экипажем. На одиннадцатый день плавания в заранее оговоренной точке произошла встреча с транспортным барком Конфедерации «Агриппина», и на борт были приняты пушки, винтовки, боеприпасы. Было бы судно с хорошими ходовыми качествами, а вооружить его дело недолгое.

Мы все время сравниваем «Дункан» с «Алабамой», но не только оттого, что знаменитый рейдер отправился на дно незадолго до пробного плавания яхты лорда Гленарвана, и в тех же водах, омывающих Британию.

Илл.3. Знаменитый рейдер «Алабама», самый успешный из боевых кораблей, плававших под флагом Конфедерации.

Чем же так знаменита «Алабама»? Тем, что за два года захватила и потопила около 70 судов, а это примерно треть всех потерь северян в ходе рейдерской войны. Действовала «Алабама» размашисто, появляясь там, где ее не ждали: перемещалась из Северной Атлантики в Южную, и даже в Индийский океан, нигде торговые и китобойные суда под флагом США не чувствовали себя в безопасности. «Алабама» стала самым настоящим кошмаром для северян, только прямые убытки от ее действий составляли многие миллионы, а были еще и косвенные: страховщики Ллойда взвинтили ставки для американских судов, купцы других стран отказывались перевозить на них свои грузы.

Кончилось тем, что американские торговцы начали (беспримерный факт!) плавать под фальшивыми флагами нейтральных стран, а на верфях США были построены специальные корабли, «охотники за рейдерами», — тоже весьма быстроходные и основательно вооруженные.

До поры все эти меры не помогали справиться с неудержимой «Алабамой», продолжавшей дерзкие атаки. Ее капитан Симмс был битым волком, он и до «Алабамы» имел немалый опыт подобных действий, совершив на самом первом рейдере КША «Самтер» достаточно успешный семимесячный рейд.

Вот что интересно: два года рейдерских действий, почти 70 потопленных кораблей, — при этом ни единого убитого на совести Симмса и его экипажа не было. Ни разу «Алабама» не открывала огонь по безоружному купцу или китобойцу, лишь делала предупредительные выстрелы, посылая снаряды в море перед форштевнем настигнутых судов. Джентльмены Юга и на войне оставались джентльменами.

Но все на свете заканчивается, подошло к концу и беспримерное автономное плавание «Алабамы». Машина была сильно изношена, корпус, рангоут и такелаж тоже находились не в лучшем состоянии, а люди устали от долгих скитаний по двум океанам.

6 июня 1864 года Симмс привел «Алабаму» в порт французского Шербура, рассчитывая получить там основательный ремонт, пополнить припасы, дать отдохнуть команде, измученной долгим плаванием.

Не сложилось — спустя несколько дней на внешнем рейде Шербура появился «охотник за рейдерами», паровой шлюп «Кирсарж».

Надо было либо интернироваться в нейтральном порту, либо выходить в море и принимать бой. Капитан Симмс выбрал второе, шансы на победу представлялись ему неплохими. «Кирсарж» несколько превосходил «Алабаму» размерами, численностью экипажа и мощностью паровой машины, но орудий сравнимого калибра у рейдера было даже чуть больше, восемь против семи, а команда имела лучшую выучку.

Однако бой продолжался недолго, чуть больше часа, и закончился потоплением «Алабамы». Подвела конфедератов та же беда, что эскадру адмирала Рожественского в злосчастном Цусимском сражении: отвратительное качество снарядов. Начинка их отсырела за долгое плавание, снаряды и бомбы попросту не взрывались при попаданиях, причиняя минимальный ущерб.

При этом моряки-конфедераты вполне подтвердили свою высокую боевую выучку, произведя почти вдвое больше выстрелов, чем противник, и добившись большего числа попаданий. Но превосходство в матчасти сделало свое дело, новенькие снаряды «Кирсаржа» срабатывали, как надо, разрушая «Алабаму» и убивая ее моряков.

Илл.4. Последний бой «Алабамы», картина Эдуарда Манэ, своими глазами наблюдавшего за баталией. На переднем плане британская яхта «Дирхаунд», чуть позже подобравшая с воды часть моряков погибшего рейдера, в т.ч. капитана.

Ну, и напоследок еще один факт, чтобы закончить разговор о рейдерах Конфедерации.

Считается, что последней прекратила сопротивление после поражения Юга бригада кавалеристов индейского генерала Стенда Уэйти. Это так, лихие кавалеристы-чероки продолжали воевать и после падения Ричмонда, и после капитуляции генерала Ли, и после ареста президента Дэвиса и его министров, — и сложили оружие лишь 23 июня 1865 года, спустя месяц с лишним после падения Конфедерации.

Но это всё происходило на суше. А на Тихом океане рейдер южан «Шенандоа» продолжал свою одинокую войну еще дольше — последняя его операция (потопление китобойной флотилии северян) датируется началом августа. Но и после того, узнав, что всё закончилось, моряки «Шенандоа» не спустили военно-морской флаг Конфедерации, формально оставаясь в состоянии войны. Рейдер совершил под этим флагом длительный переход через два океана, в Британию, где интернировался в порту Ливерпуля, спустив флаг КША 6 ноября 1865 года, — Гражданская война завершилась де-факто и де-юре.

* * *

Лорд Гленарван, вернувшись из Лондона в свой замок Малькольм-Касл, обнаружил прибавление в семействе: в замке поселились дети капитана Гранта, шестнадцатилетняя Мэри и двенадцатилетний Роберт. Прочитали объявление, размещенное лордом в газетах, и приехали из графства Перт, где проживали после пропажи без вести отца. Путь неблизкий, графство Перт расположено на другом конце страны, у восточного побережья Шотландии, в то время как графство Думбартон, где жил Гленарван, у западного, — и добирались дети поездом.

Мэри Грант рассказала: жили они с отцом, без матери, умершей при рождении Роберта. Отправившись в экспедицию, Гарри Грант оставил детей на попечение двоюродной сестры. До мая 1862 от капитана поступали известия из портов, куда заходила «Британия». А затем перестали поступать.

Потом в рассказе Мэри прозвучало нечто весьма странное:

«Сестра Гарри Гранта неожиданно умерла, и дети остались одни. Мэри Грант было в ту пору четырнадцать лет. Мужественная девочка, оказавшись в столь тяжелом положении, не пала духом и всецело посвятила себя воспитанию брата, еще совсем ребенка. Благоразумная и предусмотрительная, ценой жестокой экономии, работая день и ночь, она отказывала себе во всем ради брата и, воспитывая его, сумела заменить ему мать».

Хм… Совершеннолетие в Британии наступало с двадцати одного года. При определенных условиях планка снижалась, например, при вступлении в брак, но не до четырнадцати лет. Мэри могла «работать день и ночь», вот только денег ей не заплатили бы, заработанное девочкой по закону должен был получать ее отец или опекун. (Хуже того, жалованье работавшей взрослой замужней женщины выплачивали не ей, а ее мужу, такие уж законы были в Соединенном Королевстве в то время.)

Ни о какой опеке со стороны дальних родственников Мэри не упомянула. Так что по-хорошему она должна была в тот момент вместе с братом находиться в сиротском приюте, а не по Шотландии в поездах раскатывать.

Вывод прост: рассказу Мэри стоит верить с большой осторожностью. Если она даже ни в чем не солгала, то по меньшей мере о многом умолчала.

А если впасть в параноидальную подозрительность, то можно озадачиться вопросом: кто вообще сказал, что эта парочка действительно дети капитана Гранта? Лишь они сами. Документы не предъявляли, да никто и не спрашивал. Приехали, объявили себя Грантами, — и тут же угодили на иждивение богатого лорда, а позже бесплатно отправились в кругосветное путешествие.

Но мы не будем впадать в паранойю: дети были настоящие, не самозванцы. Что не отменяет недопустимые странности в рассказе Мэри Грант.

О чем она могла умолчать? Едва ли за рамками рассказа осталась полная экшна история о побеге брата и сестры из сиротского приюта. Скорее всего, девушка умолчала об отношениях семьи с кланом Грантов.

Дело в том, что в Шотландии трудно остаться круглым сиротой совсем без родственников, хотя бы дальних, — если учесть, как скрупулезно шотландцы считают родство. Но отношения у семьи Грантов с кланом были, мягко говоря, сложные. Клан, как мы помним, состоял из твердокаменных лоялистов, в то время как Гарри Грант объявил себя, по крайней мере на словах, шотландским сепаратистом. При этом из клана его не изгнали, клановую фамилию оставили. Более того, позаботились о детях (скорее всего, негласно, не афишируя), раз уж те не очутились в приюте, куда непременно бы попали при любом ином развитии событий. И этот факт вновь подтверждает нашу догадку, что сепаратизм капитана лишь маска.

Еще один любопытный момент. Гарри Грант финансировал постройку и плавание «Британии» из собственных средств, но лишь частично. Он, как пишет Жюль Верн, «воззвал к патриотизму соотечественников». Шотландцы тогда славились (да и сейчас славятся) скуповатостью и прижимистостью. Отчасти это стереотип, но все же крупные пожертвования едва ли рекой текли к капитану Гранту. Однако жил в Шотландии весьма богатый и при этом щедрый человек, сочувствующий сепаратистским идеям, — лорд Эдуард Гленарван. О предприятии Гарри Гранта он знал еще до отплытия «Британии». Однако нет нигде и намека, что лорд пожертвовал на эту затею хоть пару фунтов стерлингов. А почему, собственно? Вариантов два: либо Гленарван подозревал, что все свободолюбивые тирады Гранта, — лишь фикция, дымовая завеса. Либо разделял взгляды капитана лишь на словах, а на деле имел другие убеждения.

* * *

Шероховатостей в истории Мэри Грант никто не заметил, — ни сам Гленарван, ни леди Элен, ни майор Мак-Наббс. Последних в тот момент гораздо больше интересовало другое: чем завершилась поездка в Лондон, что решили лорды Адмиралтейства?

Увы, вернулся Гленарван несолоно хлебавши: высшие чины Адмиралтейства, изучив состоящую из обрывков слов записку, решили, что отправлять спасательную экспедицию к берегам Патагонии смысла нет.

Расстроенная Мэри заявила, что сама поедет в столицу, припадет к ногам королевы, авось та разжалобится и своей волей отправит спасательную экспедицию.

И тут выступила леди Элен:

«— Вы, Эдуард, собирались предпринять увеселительную поездку, но какое удовольствие может сравниться со счастьем спасти жизнь обездоленным людям, которых собственная родина бросила на произвол судьбы.

— Элен! — воскликнул Гленарван.

— Вы поняли меня, Эдуард? "Дункан" — прочное судно. Оно смело может плавать в Южных морях. Оно совершит кругосветное путешествие, если понадобится. Едем, Эдуард! Едем на поиски капитана Гранта!»

Любопытно, правда? Гленарван построил судно, мало пригодное для увеселительных круизов, при том «заточенное» под океанские плавания. Немедленно по завершении постройки выловил бутылку с призывом Гранта о помощи. Отыскал своими объявлениями несовершеннолетних детей Гранта. Гневно поведал о черствых сердцем лордах Адмиралтейства (причем все подробности происходившего в Адмиралтействе мы знаем только со слов Гленарвана).

Лишь самый последний шаг, логично вытекавший из всего предшествовавшего, лорд делать не стал. Не озвучил мысль о самостоятельной спасательной экспедиции. Предоставил это право супруге. Вплотную подвел ее к этой мысли и умыл руки. И леди Элен сказала то, что сказала. То, что ожидал от нее супруг.

Причем сцена происходила при многочисленных свидетелях. Присутствовали слуги и управляющий замком Хальбер (хотя стоило бы вести такие разговоры в более узком кругу). И любой из этих свидетелей показал бы хоть в суде под присягой: плыть на поиски капитана Гранта весьма настойчиво предложила леди Элен и никто иной. А лорд не смог отказать молодой жене и согласился.

Глава 4

Стрелок и голуби

или

Загадочная миссис Олбинет

Надо заметить, что Жюль Верн был не совсем чужим для Шотландии человеком. С сословной точки зрения происхождение у писателя было смешанным: отец из третьего сословия, адвокат, мать же происходила из мелкопоместного дворянского рода де Ла Фюи.

А основателем рода в пятнадцатом веке стал шотландец по фамилии Аллот, стрелок из гвардии короля Людовика Одиннадцатого, — этот французский монарх вел постоянные войны с крупными феодалами своего королевства, оттого предпочитал формировать личную охрану из иноземцев.

За какие-то оказанные услуги бравый шотландский стрелок был возведен королем в дворянское достоинство и стал зваться сеньором да Ла Фюи. Но, по семейной легенде, вместо поместья с пастбищами и пашнями стрелок получил право на владение большой голубятней.

Несведущие читатели могут улыбнуться от этакой королевской «щедрости», однако улыбаться тут нечему. В России век назад каждый второй деревенский мальчишка владел голубятней, да и в городах, особенно в небольших, провинциальных, повсеместно держали голубей и подростки, и взрослые, отдающие дань популярному хобби. В средневековой Франции все обстояло совсем иначе. Право разводить породистых голубей предоставлялось именными королевскими указами, причем весьма немногим избранным и доверенным людям. А рискнувшие самочинно заняться этим делом могли серьезно пострадать. Потому что голуби были, что называется, ресурсом стратегическим. До изобретения телеграфа голубиная почта оставалась самым быстрым способом связи. И самым надежным: скачущего с посланием курьера гораздо легче перехватить или подкупить. В общем, монархи не желали, чтобы этим видом связи пользовался кто попало. Соответственно, стоили почтовые голуби немалых денег, — так что стрелок-голубятник де Ла Фюи жил, не бедствуя.

Разумеется, находились люди, склонные к риску и нарушению законов. Одни подпольно разводили голубей, не заморачиваясь получением от короля этой привилегии. Другие специализировались на перехвате посланий при помощи специально натасканных на голубей хищных птиц (еще более рискованное занятие, ведущее прямиком на плаху), добытую важную информацию можно было продать заинтересованным лицам за очень большие деньги.

Жюль Верн знал, чем занимались предки его матери, и использовал тему почтовых голубей в одной из своих книг: в романе «Матиас Шандор» вся интрига завертелась после того, как был перехвачен голубь с секретным посланием. Но это совсем другая история, а нам пора вернуться к яхте «Дункан» — она как раз готовится отплыть из порта Глазго с благородной миссией спасения капитана Гранта.

* * *

Подготовка экспедиции уложилась в неимоверно быстрый срок. Отплытие было назначено на 25 августа, т.е. спустя ровно месяц с того дня, как выловленную акулу начали потрошить на палубе «Дункана». При этом поездка Гленарвана в Лондон сокращает подготовку вообще до трех недель. А ведь предстояло закупить и погрузить всё то, что в увеселительных круизах не требуется, но необходимо в дальнем плавании: увеличенный запас угля и провианта (провизии захватили аж на два года, словно Гленарван заранее знал, что плаванием к патагонским берегам дело не ограничится), оружие, включая пушку, навигационные приборы, подзорные трубы, запасные комплекты парусов и такелажа, и прочая, и прочая.

Мало того, кроме закупки и погрузки предстояли еще переделки судна. Капитан Джон Мангльс распорядился расширить угольные бункера, чтобы принять на борт как можно больше топлива. Кроме того, капитан «не забыл позаботиться о подготовке для дальнего плавания помещений лорда и леди Гленарван. Одновременно он позаботился и о каютах для детей капитана Гранта».

Еще один вид работ Жюль Верн не упоминает, но без него наверняка не обошлось. Ведь «Дункан» повстречался с акулой в своем первом пробном плавании. А в такие плавания и в те времена, и сейчас отправляются с главной целью: выявить мелкие огрехи корабелов и проектировщиков. А по возвращении производят работы по устранению недостатков: этот люк надо расширить, узковат, и число шпигатов надо увеличить, при заливающих палубу волнах вода слишком медленно уходит, и т.д. и т.п.

Список необходимых исправлений может быть длиннее или короче, но он есть всегда. Не спускают на воду идеальных судов, где с самого начала всё работает как надо. Всегда находится, что исправить и переделать.

Наверное, в наше время можно успеть подготовить яхту к дальнему походу за три недели, если заниматься этим плотно, ни на что не отвлекаясь. Но в девятнадцатом веке ритм жизни был иной, куда более медленный.

Двухгодичный запас продовольствия, принятый на борт, предполагает изрядное количество консервов. Их производство освоили за полвека до плавания «Дункана», но в каждом магазине и на каждом продуктовом складе, как сейчас, банки с консервированными овощами, мясом, молоком не лежали. В повседневной жизни люди предпочитали покупать свежие продукты, а консервы использовались в случаях особых, таких, как плавание «Дункана», или другие длительные экспедиции, подготавливаемые с особым тщанием. На обычных судах консервы в те годы практически не употреблялись, были слишком дорогими в сравнении с солониной, привычной матросской пищей.

Современный капитан яхты может снять трубку телефона или сделать заказ в Интернете, — и в тот же день ящики с тушенкой и сгущенкой окажутся на борту. А вот капитану Манглсу пришлось открывать заказ на консервной фабрике, иначе никак. Это предполагает немалый срок исполнения. Например, заказ на консервы для полярной экспедиции Джона Франклина английский фабрикант Голднер исполнял семь недель. Причем выполнил некачественно, именно потому, что все делалось в крайней спешке (руководство экспедиции поздно спохватилось и заказало консервы), — и некоторые исследователи считают, что небрежная и торопливая пайка банок привела к медленному отравлению свинцом, что стало одной из причин гибели моряков с «Эребуса» и «Террора».

А еще предстояло пошить изрядное количество одежды — и для экипажа «Дункана», и для пассажиров. В том числе предназначенной для жаркого тропического климата, ведь яхте предстояло пересечь экватор. Магазины готового платья в то время только-только появились, но пользовались ими люди простые и небогатые, аристократия же и средний класс обшивались по старинке, у портных.

Сколько бы потребовалось времени, чтобы выбрать ткани и пошить необходимое для леди Гленарван количество платьев, плюс дорожные костюмы для Гленарвана и майора? Да и брат с сестрой Гранты приехали в Малькольм-Касл без вещей, в чем были, и их тоже следовало приодеть для путешествия. Знаменитые швейные машинки Зингера к тому времени были известны уже лет десять, количество их продаж приближалось к 20 тысячам в год, — только львиная доля этой техники продавалась в Америке, а консервативные британские портные в подавляющем большинстве шили по-прежнему вручную.

Нет, как ни крути, а три недели — несуразно низкий срок для подготовки экспедиции. Не успеть, хоть разорвись.

Можно предположить, что Гленарван изначально не верил в успех своей лондонской поездки. И отдал распоряжение готовиться к дальнему плаванию еще до нее. Но такое допущение дает выигрыш всего лишь в неделю и ничего принципиально не изменит, срок все равно слишком маленький. Для сравнения: подготовка упоминавшейся выше экспедиции Франклина заняла три с половиной месяца.

Получается, что Гленарван начал готовиться к дальнему плаванию еще в период достройки яхты, иначе никак не успеть. В общем-то логично: яхта, как мы убедились, строилась именно для этого, что бы там ни плел лорд молодой жене о медовом месяце у живописных греческих берегов.

Однако возникает вопрос: а куда Гленарван собирался плыть? Ведь рыба-молот с бутылкой в желудке тогда безмятежно рассекала море и не подозревала, что какое-то время спустя ее соблазнит кусок сала, насаженный на крюк.

* * *

Вот как была устроена та часть яхты «Дункан», что предназначалась для размещения владельца яхты и его гостей:

«Помещения лорда Гленарвана и его жены находились на корме и состояли из двух спален, салона и двух небольших ванных комнат. Затем шла общая зала, куда выходили шесть кают. Пять из них были заняты Мери и Робертом Грант, мистером и миссис Олбинет и майором Мак-Наббсом».

Кто же этот счастливчик Олбинет, которому не пришлось оставлять жену дома и тосковать в длительном странствии по супружеским ласкам? Он стюард яхты, а как выяснится в сухопутном путешествии по Австралии, еще и с обязанностями повара справляется неплохо. Участие Олбинета в экспедиции вопросов не вызывает, в отличие от его супруги. Она заявлена как горничная леди Элен, и на первый взгляд ее присутствие на борту выглядит оправданным, но лишь на первый.

Дело в том, что леди Элен не урожденная аристократка, о чем нам прямо сообщает Жюль Верн: «Элен не принадлежала к дворянскому роду, но она была чистокровной шотландкой, что в глазах лорда Гленарвана было выше всякого дворянства. Он избрал в подруги жизни эту прелестную, мужественную, самоотверженную девушку. Он встретился с ней после смерти ее отца, когда она одиноко жила в Кильпатрике в родительском доме, почти без всяких средств. Гленарван сразу понял, что эта бедная девушка будет преданной женой, и женился на ней».

«Бедная», «почти без всяких средств»… надо полагать, что содержать прислугу девушке было не по карману, и она привыкла обходиться без услуг горничной. Разумеется, после замужества статус леди Элен резко повысился. В частности, одеваться она стала наверняка более роскошно, чем в девичестве. А некоторые платья аристократок той поры были устроены так, что в одиночку с ними попросту не справиться (например, не затянуть расположенную на спине шнуровку), и без помощи горничной не обойтись.

Но вот в чем странность. Зачем во время океанских переходов леди Элен надевать бальные наряды? Перед чайками красоваться? Дельфинов очаровывать? А дорожные платья были устроены попроще, именно с расчетом, чтобы не составило труда одеться-раздеться самостоятельно.

Потребность в пышных туалетах могла возникнуть позже, во время пересечения Австралии по суше. Большая часть маршрута пролегала местами обжитыми и цивилизованными, и леди Элен и Мэри Грант составили компанию мужчинам, — те ехали верхом, а дамы путешествовали в просторном и достаточно комфортабельном фургоне. По пути экспедиция встречалась с официальными лицами и гостила на ранчо миллионеров братьев Патерсонов, которые, хоть и жили в глуши, но дом имели роскошный, вполне аристократический. То есть у леди Элен нашлись поводы надеть драгоценности, уложить волосы в сложную прическу, достать из дорожного сундука какой-нибудь парадный туалет, с каким без помощи не справиться. Вот тогда-то, в Австралии, появилась нужда в горничной. Но… Но помочь было некому. Миссис Олбинет в вояж по Австралии не взяли, хотя места в фургоне хватало. Супруг ее поехал, а она осталась на «Дункане». Зачем она там? Оказывать матросикам услуги горничной? Наставлять рога бедному мистеру Олбинету? Загадка… Когда горничная не особо нужна, она под рукой. Когда появилась в ней потребность — странствует по морю за тысячи миль от хозяйки и не пойми чем занимается. Может быть, горничная не совсем горничная? Может, ее роль и назначение на борту Дункана несколько иные?

Ладно бы миссис Олбинет попала бы на борт «Дункана» исключительно авторским произволом. Нужна была бы Жюлю Верну для построения сюжета, так нужна, что без нее никак не обойтись. Так ведь нет… За весь роман миссис не произносит ни единой реплики. Не совершает ни единого описанного действия. Просто присутствует где-то рядом, в соседней каюте, как молчаливое дружелюбное привидение. Можно полностью вычеркнуть из романа все упоминания о ней (был, дескать, вдовцом или холостяком мистер Олбинет), — и не изменится ровным счетом ничего.

Нужно отметить еще одну странность: чета Олбинетов почему-то обитает на яхте в разных каютах. Отчего так? Или каютки были крохотные, одноместные, коечки в них узенькие, вдвоем не поместиться? Едва ли. Никакого коммерческого груза яхта не несет, места хватает, Жюль Верн не раз упоминает о просторе и комфорте.

Закрадывается подозрение, что горничная миссис Олбинет не только не горничная. Она еще и не совсем жена Олбинету, брак фиктивный, а на деле супружеских отношений нет.

* * *

С размещением на яхте пассажиров мы разобрались, теперь посмотрим, как устроился экипаж. Смотрим и первым делом снова натыкаемся на противоречия в двух переводах.

«Каюты Джона Манглса и Тома Остина были расположены на носу яхты, и двери их выходили на палубу. Команда с большими удобствами была размещена в подпалубном пространстве, ибо на яхте не было иного груза, кроме угля, провианта и оружия», — сообщает нам перевод А. Бекетовой.

Переводчик И. Петров с ним не согласен, и меняет местами жилища матросов и офицеров «Дункана»:

«Каюты Джона Мангльса и Тома Аустина находились в центральной части яхты, и двери их выходили на палубу. Помещение команды находилось на носу. Оно было удобным и просторным, так как "Дункан" не был коммерческим судном, и не имел иного груза, кроме запасов угля, продовольствия и оружия».

А из оригинала выясняется, что оба переводчика внесли отсебятину, каждый свою, и неспроста. Очень уж смутное описание у мсье Жюля Верна, картинка не возникает: дескать, каюты капитана и помощника были «напротив», и всё, и понимай, как знаешь, напротив чего. Бекетова решила, что напротив кормы, занятой пассажирами, т.е. на носу.

Но вполне вероятно, что отправила Манглса и Остина на нос не А. Бекетова, скончавшаяся в 1923 году. Исходный ее перевод сделан еще до революции и сейчас недоступен. А в советских изданиях правили бал редакторы, меняя изначальный текст, как душе угодно, и зачастую допуская дикие ляпсусы.

Перевод Бекетовой, о котором идет речь, редактировала для издания 1985 года Н.Г. Дубровская, и знание морской матчасти у редактора на нуле — капитан, живущий на носу, это нонсенс, попрание флотских устоев и падение капитанского престижа ниже плинтуса.

Эти нюансы редактор г-жа Дубровская знала? Представляла хоть приблизительно?

Ничего она не знала и не представляла, иначе по-другому истолковала бы смутное жюль-верновское «напротив»: каюты Манглса и помощника здесь же, на корме, но напротив пассажирских, и выходы у них не в «салон» (слово «кают-кампания» г-же Дубровской неведомо), а на палубу, что удобнее на случай авралов.

Но, в общем-то, не столь уж принципиально, где находились каюты капитана и его помощника, на корме или в центральной части, как посчитал переводчик Петров.

Важно другое: людей, способных командовать судном и исполнять обязанности вахтенного офицера, на борту всего двое. До поры до времени их хватало, в ходе плавания через Атлантику и Магелланов пролив Манглс и Остин могли чередовать свои четырехчасовые вахты и нормально справляться.

Однако после прибытия к чилийскому берегу случается странное и удивительное. В числе отряда Гленарвана, отправившегося пересекать континент, три члена экипажа. И среди них помощник Том Остин. Джон Мангльс остается единственным на борту моряком, способным командовать яхтой и прокладывать курс. Тоже не смертельно, можно исполнять командирские обязанности днем, а ночью отсыпаться: рулевые будут держать курс по компасу, а обязанности старших по вахте ночью исполнят посменно боцман и боцманмат, имеющие приказ срочно будить капитана при любой нештатной ситуации. Но такая схема хорошо сработает при спокойном переходе через океан, в то время как перед «Дунканом» стояла куда более сложная задача, яхте надлежало совершить переход от тихоокеанского побережья Южной Америки к атлантическому, обогнув при этом мыс Горн, — то есть пройти самыми гиблыми местами, давно заслужившими дурную славу постоянными штормами и частой гибелью судов. Нештатные ситуации там случаются одна за одной, и как справлялся капитан Манглс, непонятно. Совсем, наверное, не спал, бедняга.

По прибытии к берегам Австралии ситуация повторилась, но произошла рокировка: Джон Манглс сошел на берег и отправился пересекать континент вместе с остальными, а ты, Том Остин, командуй в одиночку и выкручивайся, как сумеешь. При этом задачу Остина усложнял тот факт, что идти под парами «Дункан» теперь не мог, был поврежден винт. Яхта из парусно-паровой превратилась просто в парусную, причем с оснасткой брига, а командовать маневрами брига гораздо труднее, чем управлять шхуной или пароходом, — особенно когда приходится двигаться, огибая побережье с его извилистой береговой линией, рифами, мелями (именно так плыла яхта на ремонт в Мельбурнский порт). Так что Тому Остину тоже пришлось намаяться.

Интересно получается: среди пассажиров один явно лишний человек — миссис Олбинет. В экипаже, наоборот, катастрофически человека не хватает — еще одного вахтенного офицера.

Как-то не очень продуманно сформировал лорд Гленарван состав своей экспедиции.

Глава 5

Человек рассеянный с бульвара Сен-Жермен

или

Географы в мундирах и в штатском

А кто командовал «Дунканом»? Не в техническом смысле, с этим всё понятно: отдавал приказания рулевому и машинному отделению капитан Манглс, а при его отсутствии помощник Остин. Но кто определял, так сказать, стратегию? Кто решал: куда, в какие моря и к каким берегам поплывет яхта?

Казалось бы, вопрос странный. Лорд Гленарван, владелец яхты, кто же еще. Он всё решал, а Манглс с Остином воплощали решения.

Ответ очевидный, но неправильный. Большую часть долгого плавания яхта двигалась согласно воле другого человека. Звали его Жак-Элиасен-Франсуа-Мари Паганель.

И в самом деле, не будь на борту яхты «Дункан» Паганеля, ее плавание завершилось бы гораздо раньше. Гленарван осмотрел бы места, где тридцать седьмая параллель пересекается с западным и восточным побережьями Южной Америки, убедился бы: ни малейших следов крушения «Британии» нет, никто из местных жителей ничего не знает, — и всё, поплыли с печальным видом обратно в Европу.

Но Паганель на борту был. Он прибрал к рукам документ капитана Гранта (сводный вариант, скомпонованный из записок на трех языках), начал толковать его на все лады, выдвигая новые версии в самые нужные моменты, — когда экспедиция оказывалась в очередном тупике и вставал насущный вопрос: что же делать дальше?

Убеждать Паганель умел, не отнимешь. Каждый раз его новое толкование документа принимали «на ура», и «Дункан» плыл туда, куда указывал географ. Или высаженный на сушу поисковый отряд двигался по предложенному географом маршруту. Впрочем, не будем забегать вперед. Жак-Элиасен-Франсуа-Мари заслуживает того, чтобы разобрать его роль в событиях во всех подробностях, начав с появления Паганеля на борту яхты.

* * *

Появился Жак Паганель на «Дункане» эффектно. Не было его — и вдруг появился, причем посреди открытого моря, на второй день плавания. Вышел из каюты номер шесть, считавшейся пустой, подготовленной для капитана Гранта. Вышел и немедленно потребовал у стюарда Олбинета завтрак.

Естественно, пассажиры и капитан пришли в изумление, граничившее с шоком (позже мы поймем, что не все изумлялись искренне). На бродягу, пробравшегося на борт в порту и решившего прокатиться «зайцем», объявившейся на яхте человек никоим образом не походил.

Вот как Жюль Верн представляет нам своего любимого персонажа:

«Это был высокий, сухощавый человек лет сорока. Он походил на длинный гвоздь с широкой шляпкой. Голова у него была круглая, крепкая, лоб высокий, нос длинный, рот большой и выдающийся вперед подбородок. Глаза скрывались за огромными круглыми очками и имели какое-то неопределенное выражение, присущее обычно никталопам. Лицо у него было умное и веселое. В нем не было отталкивающего выражения, присущего чопорным людям, которые из принципа никогда не смеются, скрывая свое ничтожество под личиной серьезности. Отнюдь нет. Непринужденность, милая бесцеремонность незнакомца — все говорило о том, что он склонен видеть в людях и вещах лишь хорошее. Хоть он еще не вымолвил ни слова, но видно было, что он говорун и очень рассеянный человек, вроде тех людей, которые смотрят и не замечают, слушают и не слышат. На нем была дорожная фуражка, бархатные коричневые панталоны, той же материи куртка с бесчисленными карманами, которые были туго набиты всевозможными записными книжками, блокнотами, бумажниками, одним словом, множеством ненужных обременительных предметов; обут он был в грубые желтые ботинки и кожаные гетры. Через плечо у него болталась на ремне подзорная труба».

Описание очень подробное. Ни одного другого героя романа Жюль Верн не описывает столь же тщательно. Мы никогда не узнаем, какой формы подбородок у Роберта Гранта, или ботинки какого цвета носил майор Мак-Наббс, или что лежало в карманах лорда Гленарвана. Становится ясно, что Паганель, появившийся на сцене поздно, лишь в шестой главе, тем не менее станет центральным персонажем.

Илл.5. Так представлял облик Паганеля первый иллюстратор романа Эдуард Риу

В последовавшем разговоре Гленарван и его соратники узнали имя негаданного гостя и с удивлением выяснили, что он географ, секретарь Парижского географического общества. Причем уверен географ и секретарь, что плывет сейчас в Индию на борту парохода «Шотландия».

Вскоре всё окончательно прояснилось. Ученый стал жертвой своей рассеянности. Перепутал суда, стоявшие в порту по соседству, сел не на то. И, будучи смертельно уставшим, проспал тридцать шесть часов подряд. И вот он перед вами, просьба любить и жаловать.

Эта история шита белыми нитками и концы в ней не сходятся с концами.

Надо полагать, Паганель не пришел с вокзала пешком, сгибаясь под тяжестью кофров и баулов. Кто-то доставил его в порт и к причалу, помог загрузить на борт багаж. Эти люди тоже поголовно страдали рассеянностью, осложненной сильной близорукостью, — заразились от Паганеля? Они тоже перепутали яхту скромных размеров с громадным пассажирским пароходом? Тоже не смогли прочитать название «Дункан» на борту судна, на ограждении сходней, на спасательных кругах? Извините, но рассеянность не грипп, воздушно-капельным путем не передается. Близорукость тоже.

На все приведенные выше вопросы Паганель нам ответа не дает, изящно огибает в своем рассказе сомнительные моменты.

Хорошо. Допустим маловероятное: извозчику было глубоко плевать, к какому судну доставить пассажира, лишь бы заплатил, сколько положено. А портовые грузчики напились и решили сыграть с Паганелем пьяную шутку: вот смеху-то будет, когда этот лох обнаружит, что плывет не туда!

Но куда смотрели вахтенные «Дункана»? Они тоже решили пошутить, разыграть лорда Гленарвана?

На этот вопрос Жюль Верн отвечает, но как-то совсем не убедительно.

Оказывается, вахтенных в тот вечер на яхте не было. Там вообще никого не было, ни единого человека. Все до одного — и пассажиры, и экипаж — принимали участие в длительной церковной службе.

«До отплытия яхты население Глазго было свидетелем трогательного зрелища. В восемь часов вечера лорд Гленарван и его гости, вся команда от кочегара до капитана включительно, все, кто принимал участие в предстоящей экспедиции, отбыли с яхты и направились в Сен-Мунго, старинный собор в Глазго, который столь живописно рисует Вальтер Скотт. Собор этот, уцелевший среди опустошений, произведенных еще со времен Реформации, принял под свои величественные своды пассажиров и моряков "Дункана". Среди обширного нефа, усеянного, словно кладбище, надгробными плитами, высокопочтенный Мортон призвал благословение божье на путешественников, молясь о даровании им благополучного плавания. И вот в древней церкви зазвучал голос Мэри Грант. Девушка пела и в молитве возносила благодарность и хвалу своим благодетелям и богу.

В одиннадцать часов вечера все собрались на борту яхты».

«Дункан» пустовал три часа — более чем достаточный срок, чтобы расположиться в каюте, разместить там багаж и уснуть мертвым сном. Но как объяснить приступ религиозного рвения у экипажа и пассажиров? Он в корне противоречит всему, что мы узнаем о Гленарване и его спутниках в дальнейшем.

В сухопутной части своего маршрута экспедиция не раз посещала всевозможные городки и даже достаточно крупные города. Наверняка там имелись церкви, кирхи, соборы и т.д. И хоть бы раз, хоть бы кто из спутников Гленарвана заглянул туда помолиться. Не нуждаемся, дескать, — за трехчасовую службу в соборе Сен-Мунго напитались благодатью на два года вперед.

Можно допустить, что путешественникам в Южной Америке храмы попадались на пути исключительно католические, и правоверным протестантам заглядывать в них не комильфо. Но в Австралии, заселенной британцами, такая отмазка не годится. Нет сомнений, что там имелись протестантские храмы на любой вкус, — но и они не интересуют лорда Гленарвана и его сотоварищей.

Более того, путешествие по Австралии выпало на декабрь, и в один из дней Паганель говорит: друзья, а вы не позабыли случайно, что сегодня Рождество? Друзья дружно хлопают себя по лбам — и впрямь запамятовали, спасибо, что напомнил. Оплошность тут же исправляют, велят мистеру Олбинету приготовить праздничную трапезу.

Нет, считать Гленарвана и его спутников религиозно-озабоченными людьми нельзя. Иначе бы они не позабыли об одном из главных христианских праздников.

Остается лишь предположить, что религиозность Гленарвана показная, как и его якобитство, — «трогательное зрелище» коллективного молебна призвано произвести впечатление на стороннюю публику, и не более того. Но такое допущение объясняет лишь посещение Сен-Мунго, а не тот факт, что «Дункан» остался без присмотра. Яхта стоит у причала, на борту ни души, сходни опущены, помещения не заперты (Паганель, надо полагать, не взламывал дверь каюты, чтобы в нее заселиться).

При таких вводных, пожалуй, на борту мог обнаружиться не только прибыток — географ и его багаж. Могла и серьезная убыль случиться: исчезли бы в неизвестном направлении судовая касса, личные вещи пассажиров, драгоценности леди Гленарван. Даже если была не заперта лишь пустующая каюта номер шесть, — недаром ведь говорится, что все запоры от честных людей. Трех часов вполне хватит, чтобы одолеть любой замок, и не один.

Гленарван мог оставить на «Дункане» тех из своих слуг, кто в плавание не отправлялся, — и оттого не нуждался в благословении высокопочтенного Мортона и в его молитве о даровании благополучного плавания. Либо Джон Манглс мог поговорить с Бертоном, капитаном соседней «Шотландии»: пусть одолжит пару матросов, чтобы те за вознаграждение постояли три часа у сходней, не пропуская чужих. Едва ли капитан Бертон отказал бы в такой пустяковой услуге.

Ничего подобного не сделано. Заходите, все желающие, забирайте, что приглянется.

Чтобы вернуть здравый смысл и логику в эту дикую историю, предположим следующее:

— Гленарван, капитан Манглс и майор Мак-Наббс (или по меньшей мере один из этой троицы) прекрасно знали, кто плывет вместе с ними в каюте номер шесть, до поры не показываясь на глаза;

— Паганель тоже знал, на каком судне оказался и куда оно направляется, он именно туда и собирался, в Южную Америку.

Никакой чудовищной рассеянности нет и в помине. Рассеянность географа вообще проявляется как-то своеобразно. В обычной жизни совершенно не заметна: Паганель не теряет по рассеянности вещи, не надевает одежду на левую сторону, не кладет в кофе соль вместо сахара. Вполне адекватный, собранный человек. Но иногда он словно бы вспоминает, что надо поддержать репутацию, — и совершает очередной промах, глобальный и размашистый. Когда речь зайдет об этих эпизодах, мы подробно разберем каждое проявление рассеянности, — и убедимся, что все они столь же фальшивы, как рассмотренный выше случай.

Но зачем разыгрывался для остальных пассажиров и команды спектакль под названием «Появление рассеянного географа на яхте»? В чем его смысл? Неужели Паганель не мог взойти на борт, так сказать, в штатном режиме, как законный пассажир, внесенный в судовую роль?

Взойти-то он мог, но тогда все заинтересованные лица знали бы, куда отправился Жак-Элиасен-Франсуа-Мари. И гадали бы, чем он там собирается заниматься.

А так «Дункан» плывет на запад, «Шотландия» на восток, — и все уверены, что на борту ее находится Паганель, едет в Индию, чтобы обследовать там течение реки Яру-Дзангбо-Чу. Ложная та уверенность продержится несколько месяцев, — пока «Шотландия» не доберется до Калькутты, пока обратно в Глазго не вернется весть, что один из пассажиров не явился на борт.

Хотя Паганель мог разыграть еще одну простенькую комбинацию. Приобрел билет до Индии, но вместо географа на борт «Шотландии» явился посыльный с запиской для капитана, причем непосредственно перед самым отплытием: так, мол, и так, дорогой Бертон, не могу с Вами отплыть ввиду чрезвычайных обстоятельств; примите уверения, навеки Ваш, Паганель.

Тогда капитан Бертон даже не стал бы извещать пароходство о запропавшем пассажире: не смог отплыть, деньги вернуть не требует, ну и ладно.

«Да зачем же мирному географу учинять такую джеймс-бондовщину?! — могут недоуменно воскликнуть читатели. — Что за шпионские страсти?! Или Паганель человек с двойным дном, вовсе не тот, за кого себя выдает?»

Нет, Жак Паганель не был тайным агентом розенкрейцеров или шпионом японского императора. Он был именно тем, кем представлялся: секретарем Парижского географического общества.

Однако имеет смысл основательно разобраться, что это была за организация в те годы. Этим и займемся.

* * *

Парижское географическое общество (позднее переименованное во Французское) — старейшее в Европе и в мире. В других странах подобные организации начали появляться позже, и учредители их брали за образец Парижское общество.

Впервые идею о создании централизованной организации, объединившей бы исследователей и путешественников, финансирующей их изыскания, сводящей воедино получаемую от них информацию, высказал еще в 1785 году Жан-Николя Буаше де Невиль, придворный географ Людовика XVI. Король отнесся к идее благосклонно, но финансы на ее воплощение сразу не выделил.

С финансами у Людовика дела обстояли неважно, на престол он взошел, когда Франция имела громадные внешние и внутренние долги, суммарно достигавшие 400 млн. ливров. И все правление Людовика XVI прошло в условиях перманентного финансового кризиса. Например, в 1788 году дефицит госбюджета составил 126 млн. ливров, то есть государственные долги росли и росли. А тут какие-то географы денег хотят… Подождут.

Чем это кончилось, хорошо известно: грянула Великая французская революция, проблемы и потребности географии сразу потеряли актуальность. Затем последовала длинная череда революционных войн, плавно переросших в наполеоновские, и закончился период пертурбаций лишь четверть века спустя, битвой при Ватерлоо в 1815 году.

Лишь после того, как власть возвратившихся на престол Бурбонов утвердилась, к давней идее де Невиля вернулись, причем не на государственном уровне, а силами энтузиастов.

15 декабря 1821 года в здании Парижской мэрии состоялось учредительное собрание Парижского географического общества (Societe de geographie de Paris). Среди основателей были многие известные ученые с мировыми именами, однако от географии далекие: химик Бертолле, зоолог Кювье, физик Гей-Люссак и другие «свадебные генералы». Президентом общества стал знаменитый астроном Пьер-Симон Лаплас, географическими исследованиями никогда не занимавшийся.

Поначалу общество держалось на голом энтузиазме его участников, бюджет складывался из членских взносов и пожертвований благотворителей. Например, пожертвовал русский меценат граф Орлов (не родственник известных фаворитов Екатерины) обществу 10 тысяч франков — и ПГО тут же объявило, что эти деньги станут наградой первому европейцу, который побывает в таящемся где-то глубине Африканского континента городе Тимбукту, известном своими богатствами.

Все изменилось в 1830 году. Произошла очередная революция, в очередной (и в последний) раз свергнувшая Бурбонов. Новым королем Франции стал Луи-Филипп Орлеанский. Вернее, не так… Луи-Филипп официально титуловался не «королем Франции», как его предшественник, а «королем французов». Казалось бы, невелика разница, но политический смысл за ней скрывался: новый монарх стал выразителем интересов не дворян-землевладельцев, а французской буржуазии, и правление его происходило под лозунгом «Обогащайтесь!».

В области внешней политики у буржуазии имелись к «своему» королю три требования: колонии, колонии и еще раз колонии. Бурно растущая капиталистическая экономика отчаянно нуждалась в колониальном сырье и рынках сбыта.

Только вот колоний у Франции к тому моменту почти не осталось.

От колониальной империи, выстроенной Бурбонами, к 1830 году мало что уцелело. Часть заморских владений Франция потеряла в череде войн восемнадцатого века с Англией и ее союзниками, но окончательно все рухнуло в ходе войн наполеоновских: после Трафальгарского морского сражения британский флот безраздельно господствовал на океанах, и регулярная связь французских колоний с метрополией стала невозможной.

Луизиану в 1804 году пришлось продать Штатам, не дожидаясь, пока сами приберут к рукам (а это была громадная территория, куда больше одноименного американского штата, ее приобретение более чем вдвое увеличило площадь США). Большинство заморских французских земель захватила Англия, но и другие страны подсуетились: португальцы оккупировали Французскую Гвиану, граничившую с их бразильскими владениями, и даже Швеция под шумок отжала Гваделупу. А на Гаити восставшие и изгнавшие колонизаторов рабы строили свое государство. Не осталось ничего. Даже Мартинику не удалось Наполеону отстоять, а к ней он имел не только государственный, но и личный интерес: там находились огромные владения его родственников по жене.

Позже, когда Наполеон отправился в пожизненную ссылку на Святую Елену, а в Париже воцарились Бурбоны, кое-что им вернули решением Венского конгресса, но сущую мелочь в сравнении с канувшим: острова в Вест-Индии (не все) и Индийском океане, клочок земли в устье африканской реки Сенегал. Гвиану тоже вернули, но лишь потому, что о ее подземных богатствах (в частности, о залежах золота) никто тогда не знал, и Кайенна, столица колонии, использовалась в основном как место для ссылки каторжников.

В общем, Луи-Филиппу предстояло практически заново строить колониальную империю. Он надежды буржуазии оправдал: и начал, и продолжил, и углубил…

Уже в 1830 году стартовала и успешно развивалась колониальная экспансия в Алжир. Позже колония в Сенегале была использована как плацдарм для захвата близлежащих африканских земель: Габона и Берега Слоновой Кости (ныне Кот-д'Ивуар). Заодно французы в правление Луи-Филиппа прибрали к рукам ряд бесхозных островов в трех океанах, в том числе Амстердамские острова, где предстоит побывать «Дункану».

Но свободных островов и прибрежных территорий, неплохо изученных, оставалось все меньше. На повестку дня стала экспансия в глубинные районы Африки и Азии, во многом остававшиеся для европейцев Terra incognita.

Изучение неведомых земель стало делом государственным и стратегическим, а Парижское географическое общество угодило под плотную опеку властей. В том же 1830 году его президентом стал морской министр Антуан д’Аргу, и обеспечил щедрое государственное финансирование. Причем награды (золотые медали общества и прилагавшиеся к ним денежные премии) теперь назначались не просто за исследование неизвестных земель, но конкретно тех, на которые положила глаз Франция.

Изменился состав исследователей. Раньше изучением дальних стран занимались либо энтузиасты, сумевшие как-то раздобыть деньжат для своих путешествий, либо священники-миссионеры, либо торговцы-авантюристы, рискующие головой ради слоновой кости, золотого песка и т.д. Причем две последние категории больше заботились о своих непосредственных задачах, сообщаемые ими сведения были неполными, обрывочными.

После 1830 года среди французских географов появляется все больше армейских и флотских офицеров. Это были люди, специально обученные картографировать местность и собирать все те сведения, что интересовали генералов, планирующих колониальные походы, — разведчики, называя вещи своими именами. Или шпионы, можно назвать их и так.

Когда во Франции установился режим Второй империи, милитаризация французской географии лишь усилилась. ПГО все больше и больше становилось подразделением Генерального штаба, его разведывательного отдела.

Илл.6. Заседание Парижского географического общества. Может показаться, что французские географы сплошь люди мирные и гражданские, но это не так.

Если рассматривать рисунки и фотографии заседаний ПГО, людей в военной форме там не видно. Но это ничего не значит, такой уж дресс-код был в особняке на бульваре Сен-Жермен, где располагалась штаб-квартира общества. Если приглядеться к французским географам в индивидуальном порядке, картина совсем иная: в глазах рябит от мундиров, эполетов, шпаг.

Илл.7. Французские путешественники и исследователи. Слева направо: Дудар де Лагре, Франсис Гарнье, Жан Тийо.

Присмотримся к бравым французским офицерам, изображенным на илл. 7.

Эрнест Дудар де Лагре (слева). Исследователь Индокитая, причем не только разведчик, но и успешный дипломат: вел переговоры с камбоджийским королем о принятии протектората Франции. Камбоджа приняла протекторат в 1864 году, а сам де Лагре погиб четыре года спустя, исследуя течение Меконга.

Мари Жозеф Франсис Гарнье (в центре), помощник де Лагре, продолживший и завершивший его дело. По результатам исследований был составлен план кампании, и Гарнье руководил в ней отрядом, захватившим Ханой. Позже взял еще несколько крепостей, но в 1873 году погиб в бою с китайскими бандитами (в те годы север современного Вьетнама контролировали выбитые из Китая остатки повстанцев-тайпинов, промышлявшие контрабандой и откровенным бандитизмом). Было Гарнье всего 34 года.

Жан Огюст Мари Тийо (справа) исследовал Центральную Африку, Сахару, среднее течение р. Нигер. В своих странствиях остался жив и завершил карьеру в звании бригадного генерала. А Нигер стал со временем французской колонией.

Еще один французский офицер, Камиль-Антуан Кальер, получил золотую медаль Парижского географического общества за исследование Ближнего Востока: Ливана, Сирии, района Мертвого моря. Этот географ поднялся по армейской лестнице еще выше, стал дивизионным генералом. И, разумеется, в 1860 году состоялось французское военное вторжение в Сирию, а позже, уже в двадцатом веке, и Сирия, и Ливан стали подмандатными территориями Франции (существовала такая поздняя форма колонизации, когда экспансия производилась с благословения Лиги Наций).

Но самую блестящую военную карьеру сделал французский географ, о котором стоит рассказать чуть подробнее.

* * *

Один из самых почитаемых во Франции героев Первой мировой войны — генерал Жозеф Симон Галлиени. К ее началу он был стар, болен, находился в отставке, — но вернулся в строй и был назначен военным губернатором Парижа.

Пост этот считался почетным, но тыловым, никто не ждал, что немцы прорвутся к Парижу. Однако они прорвались и начали маневр на окружение.

В ходе боев на дальних подступах к столице Галлиени сделал то, что никто до него не делал: конфисковал несколько сотен парижских такси и перебросил на них к фронту дивизию, только что прибывшую из Африки.

Удар свежих полков, к тому же получивших неплохой боевой опыт в колониальных кампаниях, сыграл роль соломинки, ломающей спину верблюда. Случилось так называемое «чудо на Марне»: немцы отступили, Париж был спасен.

Галлиени получил всефранцузскую славу спасителя столицы и крестного отца моторизованных войск. Правительство отметило его заслуги, назначив на пост военного министра. А позже, уже посмертно, генералу было присвоено звание маршала.

Илл.8. Генерал Галлиени, национальный герой Франции.

Но для нашего расследования интересен другой факт из биографии Галлиени: в молодости будущий генерал и министр (в чине лейтенанта, затем капитана) путешествовал по Африке, исследовал территории современных Мали и Чада, чуть не погиб в стычке экспедиции с воинами племени бамбара, сумел склонить короля Сегу к заключению очень выгодного для Франции договора… Наверное, отчеты в Парижское географическое общество отправлял. На бульвар Сен-Жермен, секретарю Паганелю.

Кто угадает, не гугля, колониями какой страны стали позже Мали и Чад?

* * *

Не стоит думать, что только во Франции исследованиями дальних стран занимались географы в погонах в видах грядущей колонизации.

Когда учредили Лондонское Королевское географическое общество, в состав его участников сразу же вошли 93 офицера, из них 50 армейских и 43 морских. А главой британских географов был избран министр по делам колоний лорд Гоудрич.

И в России наблюдалась схожая картина. Наш известнейший географ Пржевальский, член Императорского Русского географического общества (ИРГО) с 1864 года, — кадровый военный, дослужился до генерал-майора.

Не менее известный путешественник и исследователь, не просто член, а даже вице-председатель ИРГО, Семёнов-Тян-Шанский, — состоял на гражданской службе. Однако первое образование получил в школе гвардейских подпрапорщиков и юнкеров, то есть был человеком, армии не чуждым.

Арсеньев, член ИРГО, исследователь Дальнего Востока, прославившийся, кроме научных работ, книгой о Дерсу Узала, — кадровый военный, подполковник.

И это только самые известные наши географы, чьи имена у всех на слуху.

* * *

Можно ли допустить, что и у Жака Паганеля дома в шкафу висел военный мундир с эполетами, например, полковника?

Однозначно такое утверждать нельзя. Да, Парижское географическое общество было весьма военизированной организацией. Но и штатских географов в рядах ПГО числилось немало. Только это ничего не меняло, все равно собранная ими информация попадала в распоряжение Генерального штаба.

Порой копилку знаний человечества о планете пополняли весьма колоритные персонажи.

Например, Жак Брун, также известный как Антуан Ролле. Авантюрист из авантюристов, он скупал у африканских племен верховьев Нила слоновую кость под видом «мусульманского купца Якуба». При этом состоял членом Парижского географического общества, присылал туда отчеты о посещении мест, где ни один европеец не мог появиться без громадного риска быть убитым. И пусть погоны Брун не носил, кем его считать, как не законспирированным разведчиком?

Еще один представитель торговцев-авантюристов, Андреа Дебоно. Тоже нажил состояние на торговле слоновой костью, владел флотилией из нескольких кораблей, организовал небольшую частную армию из негров и белого отребья разных наций, что позволяло ему не притворяться мусульманином, действовать с позиции силы, забираясь в дебри, где одинокие европейцы-путешественники жили недолго и умирали мучительно. Подозревали, что Дебоно грешит работорговлей, однажды британские власти арестовали его по этому обвинению, но в суде доказать вину не смогли и выпустили.

Андреа Дебоно в Парижском обществе не состоял. Отчеты не писал, путевые заметки не вел. Его интересовала лишь прибыль, получаемая в ходе путешествий. Отчеты на бульвар Сен-Жермен отправлял неприметный человек из свиты Дебоно, его личный врач Альфред Пени, — в другой своей ипостаси французский офицер, военный медик. Ну, и член Парижского географического общества, разумеется.

* * *

Наверное, достаточно имен и примеров. Можно считать доказанным, что Жак-Элиасен-Франсуа-Мари Паганель был одним из руководителей организации, активно занимавшейся внешней разведкой.

«Да какой же он шпион?! — могут воскликнуть читатели, выросшие на классической трактовке романа. — Не похож этот милейший человек на рыцарей плаща и кинжала! Пургу какую-то несет г-н Точинов!»

У специалистов по творчеству Жюля Верна тоже не возникают сомнения по поводу обаятельного географа. Вот, например, что написал о нем известный советский жульверновед Евгений Брандис:

«Кто не знает этого рассеянного чудака ученого? Фанатик науки, "ходячая энциклопедия", он всегда перемежает серьезные рассуждения забавными шутками и смешными выходками. Ему свойственно неистребимое чувство юмора. Вместе с тем он привлекает бесстрашием, добротой, справедливостью. Подбадривая своих спутников, Паганель не перестает шутить даже в часы решительных испытаний, когда дело идет о жизни и смерти.

В романе это центральная фигура. Без него распалась бы вся композиция».

Ну, что сказать? Паганель не похож на шпиона, да… это значит, что он хороший шпион, только и всего. Прославленный Джеймс Бонд на самом деле весьма посредственный разведчик. Вечно враги расшифровывают его на счет раз и Бонду приходится заниматься работой не тайного агента, а боевика: бегать, прыгать, стрелять и драться. Настоящие шпионы-асы на такие глупости не размениваются, и мы лишь из их мемуаров, много десятилетий спустя, узнаём о том, что они где-то и когда-то вели разведдеятельность. А если желания написать мемуары у экс-шпиона нет, то вообще никто никогда ничего не узнает.

Маска милого и добродушного человека, не имеющего каких-либо задних мыслей, сидит на лице Паганеля идеально. Но иногда легкие подозрения все же возникают.

Например, географ очень болтлив. Он самый говорливый из спутников Гленарвана. Но во всем потоке слов, что выдает Паганель, ни единого словечка не прозвучало о нем самом, о его прошлом. И Жюль Верн столь же молчалив, ничего не желает поведать о том, как жил его любимый герой до появления на борту «Дункана».

В результате мы, читатели, знаем кое-что о прошлом Гленарвана и майора, Роберта и Мэри, леди Элен и капитана Манглса, — о ком-то больше, о ком-то меньше. У Паганеля прошлого нет. Вообще. Черная дыра. Полное отсутствие информации.

Зато о тех местах, через которые движутся путешественники, Паганель трещит без умолку. Вот только верить ему безоговорочно нельзя: иногда географ кое о чем умалчивает, иногда искажает истину, беззастенчиво эксплуатируя свою репутацию знатока-эрудита. Чуть позже мы отметим эти искажения, создающие у Гленарвана и его спутников не совсем верное представление о происходящем.

А пока попробуем понять, что могло заинтересовать в Южной Америке французского географа в штатском, да не простого, а прочим географам командира и начальника.

В свете всего, изложенного выше, понятно: французская география исследовала не все подряд земли, но лишь интересные с точки зрения возможного присоединения. На первый взгляд Южная Америка в этом аспекте континент бесперспективный. Давно открыта, неплохо изучена (никакого сравнения с глубинными районами Африки, Юго-Восточной и Центральной Азии), а самое главное — континент давно поделен, бесхозных земель нет. Но первый взгляд часто бывает ошибочным.

Если при короле Луи-Филиппе колониальная экспансия сосредоточилась в основном на Африке и океанских островах, то Наполеон Третий, возглавивший Францию в 1848 году (сначала как президент, затем как император), распространил зону французских интересов на весь, без преувеличения, мир. Мы вспоминали исследования на Ближнем Востоке и в Индокитае, предшествовавшие военным вторжениям. К Центральной и Южной Америке Наполеон тоже проявлял большой интерес, ничуть не скрывая этого.

В 1858 году Франция прибрала к рукам остров Клиппертон невдалеке (по океанским меркам невдалеке) от тихоокеанского побережья Мексики. Аборигены там не обитали, и ни одну из великих или не очень держав остров не интересовал, поживиться было нечем: атолл, узенькая полоска суши, обрамляющая обширную, около семи квадратных километров, лагуну.

А вот Франция заинтересовалась… Как представляется, именно из-за лагуны, защищенной от штормов и способной вместить любой флот мира. Идеальный плацдарм для действий против Латинской Америки. Правда, пришлось бы пробивать судоходный канал, лагуна изолирована от океана, — но при наличии взрывчатки больших проблем не возникло бы.

База ВМС никогда не была построена на Клиппертоне. Вскоре в ней отпала нужда. В 1861 году французы вторглись в Мексику, после первых неудач разгромили-таки мексиканскую армию, оккупировали страну. В 1863 году в стране была учреждена империя, трон занял австрийский эрцгерцог Максимилиан, — удерживая власть лишь при активной французской помощи, новоявленный император, разумеется, предоставил бы Наполеону и территорию, и порты для любых целей.

Плацдарм был получен. Пришла пора определяться с направлением главного удара. И в 1864 году в Южную Америку едет французский обер-географ. Или обер-шпион, называйте как удобнее. Удивительное совпадение, не правда ли?

Конечно же, люди, в разных странах мира интересующиеся по долгу службы вопросами шпионажа и контршпионажа, прекрасно понимали, кто такие французские географы, чем занимаются. Если бы Паганель отправился к южноамериканским берегам официально, на судне под французским флагом, это стало бы громким сигналом тревоги, особенно в свете мексиканской экспедиции Наполеона. Но обер-географ едет тайно, весь мир уверен, что Паганель плывет сейчас на «Шотландии» в Калькутту.

Экспедиция же Гленарвана никаких подозрений вызвать не может. Пиар она получила широкий, цель заявлена благородная и человеколюбивая, от политики далекая. Никто и не заметит, что на борту появился лишний человек, к тому же прекрасно говорящий по-английски, ничем не выдающий ни свою национальность, ни род занятий.

Прикрытие Паганель придумал для себя идеальное. Ничем не хуже личины «мусульманского купца Якуба», под которой действовал Жак Брун.

Глава 6

Шоу продолжается

или

Зачем Паганель на самом деле направлялся в Южную Америку

На пути между Глазго и патагонским берегом «Дункан» посетил несколько промежуточных пунктов: Мадейру, Канары, Острова Зеленого Мыса.

И каждый раз Паганель разыгрывал очередной акт шоу под условным названием «Человек рассеянный с улицы Бассейной». Сценарий шоу оригинальными поворотами сюжета не блистал, всякий раз повторялось одно и то же: ах, я здесь сойду, вернусь в Европу на попутном судне, и доберусь-таки до Индии! Чуть позже: нет, пожалуй, не буду высаживаться, попутного судна можно ждать полгода, исследовать тут нечего, свихнусь от скуки… Плывем дальше, сойду на следующей остановке.

Забавно читать диалоги по этому поводу географа с Гленарваном, капитаном Манглсом, майором. Он высаживаться на берег и возвращаться не собирается, и они это знают, а он знает, что они знают… И лишь леди Элен принимает всё за чистую монету и после Островов Зеленого Мыса начинает уговаривать: «Провидение привело вас на борт "Дункана", не покидайте же яхту!»

И географ позволяет себя уговорить. Господь с ней, с Индией, с рекой Яру-Дзангбо-Чу и ее исследованиями, с заданием Парижского географического общества… Плывем в Патагонию, спасать капитана Гранта!

* * *

Конечно же, спасать капитана Гранта и двух его матросов Паганель не собирался. Он прекрасно знал, что капитана нет в Южной Америке (позже этот факт будет доказан со всей очевидностью).

Географические исследования тоже в задачу секретаря географического общества не входили, путь лежал в места достаточно изученные. Паганель упоминает своих коллег д'Орбиньи, де Мюсси и Гинара, вдоль и поперек изучивших те районы южноамериканского континента, по которым проходила тридцать седьмая параллель. Все трое французы, и с отчетами их секретарь ПГО наверняка был знаком.

Поездка обер-географа — инспекционная. Предстояло проверить актуальное положение дел в двух южноамериканских регионах, интересных для французской экспансии, получить самую свежую информацию о том, что в них происходит.

Первый интересующий Паганеля регион: южная оконечность континента. Та ее часть, что расположена восточнее Андского хребта, называлась Патагонией. Та, что западнее — Арауканией. Надо отметить, что нередко Патагонией называли обе эти территории в совокупности.

Араукания и Патагония входили в состав, соответственно, Чили и Аргентины, но лишь номинально, на бумаге. На деле весьма обширные территории контролировались союзом индейских племен, и чужую власть индейцы не признавали. Перспективное место для экспансии, и у Франции уже имелись там кое-какие наработки.

И надо же такому случиться: 37-я параллель, указывающая место крушения «Британии», пересекалась с побережьем в двух местах, в Араукании и Патагонии. Какое удачное совпадение.

Второй интересный для обер-географа регион располагался значительно восточнее. Там на территории Аргентины имелся анклав, в котором жили выходцы из Франции.

Молодые государства Южной Америки, относительно недавно избавившиеся от власти Испании, не были исключительно испаноговорящими. Они широко распахнули двери для иммигрантов из Европы, и туда активно потянулись немцы, шведы, поляки, представители других наций, соблазненные щедрыми земельными наделами, что власти бесплатно раздавали вновь прибывшим, и чаще всего представители диаспор селились компактно, предпочитали в чужом краю держаться рядом со своими.

Интерес к аргентинским районам с франкоговорящим населением подогревался тем фактом, что в регионе назревала большая война между Аргентиной и Бразилией с одной стороны, и Парагваем с другой. Если взглянуть сейчас на политическую карту мира, можно удивиться: как-то мелко и несолидно выглядит Парагвай в сравнении с двумя самыми крупными государствами континента.

В 1864 году всё представлялось иначе. Территория Парагвая тогда в два с лишним раза превышала современную, парагвайская армия была самой многочисленной на континенте, хорошо вооруженной и обученной.

Причем Франция приложила руку к созданию парагвайской военной машины. Президент Парагвая Лопес, он же главнокомандующий, обучался во французской военной академии Сен-Сир,, и обустроил армию по французскому образцу. С вооружениями Франция тоже помогала, — например, когда «Дункан» отплывал из Глазго, на французской верфи полным ходом шла постройка броненосца для Парагвая. А броненосцы были тогда самым совершенным типом боевых кораблей, и новейшим, появившимся только в ходе Гражданской войны в США.

Может быть, Франции стоило пойти до конца и помочь Парагваю открытым военным вмешательством? А потом в качестве компенсации оттяпать франкоговорящие районы Аргентины вкупе с прилегающими испаноговорящими?

Ответ на эти вопросы должна была дать инспекционная поездка Паганеля. Одна беда — второй интересующий географа район лежал примерно на 37 параллели (совпало так уж совпало!), но далеко к востоку от предполагаемого места крушения «Британии», возле атлантического побережья. Следовало что-то придумать, чтобы там очутиться. И Паганель, как мы увидим далее, придумал, не особо даже затруднившись.

Интересный вопрос: а Гленарван знал об истинных целях поездки Паганеля? Представлял все аспекты деятельности обаятельного и рассеянного географа?

Оставим пока этот вопрос без ответа. Вернемся к нему позже, когда характер и личность лорда Эдуарда Гленарвана раскроются полнее.

* * *

Долго ли, коротко ли, но «Дункан» добрался до южноамериканских берегов и сразу же взял курс на Магелланов пролив, чтобы обогнуть континент и оказаться у его тихоокеанского побережья.

Такой маршрут может вызвать удивление. Ведь восстановленный из обрывков документ капитана Гранта версии 1.0 гласил:

«7 июня 1862 года трехмачтовое судно "Британия", из порта Глазго, затонуло у берегов Патагонии в Южном полушарии. Два матроса и капитан Грант попытаются достичь берега, где окажутся в плену у жестоких индейцев. Они бросили этот документ под … градусами долготы и 37º11' широты. Окажите им помощь, или они погибнут».

Да и сами участники экспедиции не раз говорили, что плывут в Патагонию. А вместо того направились в Арауканию.

Однако удивляться не стоит. Гленарван и его спутники явно используют термин «Патагония» в расширенном смысле, включают в этот регион и Арауканию. Ведь последнее известие о «Британии» поступило из перуанского порта Кальяо, судно капитана Гранта покинуло его 30 мая. Кальяо расположен на тихоокеанском побережье, но значительно севернее предполагаемого места крушения, на 12-м градусе южной широты, а не на 37-м. За восемь дней «Британия» никак не успевала добраться до атлантического побережья, обогнув мыс Горн либо пройдя Магеллановым проливом. Так что в первом приближении спасательная экспедиция действует вполне логично и здраво.

Минуло шесть недель после отплытия от шотландских берегов, когда «Дункан» отшвартовался в порту Талькауано. Еще неделя ушла на тщательное обследование побережья и опросы местных жителей, в чем оказал содействие местный британский консул. Выяснилось, что лорды Адмиралтейства были совершенно правы, не желая посылать сюда спасательную экспедицию: никаких следов «Британии» и капитана Гранта не обнаружилось.

Экспедиция Гленарвана в первый раз (но далеко не в последний) оказалась в тупике. Что делать дальше, никто не представлял. Никто, кроме Паганеля, разумеется, — у него-то как раз имелся четкий план действий. Правда, не имевший отношения к спасению капитана Гранта, но это уже нюансы.

И географ, не откладывая, выдал новое толкование документа, версию 2.0.

Она была очень близка к первой, изменились лишь времена и формы глаголов: вместо «попробуют добраться до берега» в версии 2.0 следовало читать «добрались до берега», вместо «попадут в плен к жестоким индейцам» — «попали в плен». Дескать, капитан Грант составил три разноязычных варианта документа не на судне, засевшем на прибрежных рифах и разбиваемом ударами штормовых волн, а уже на берегу, находясь в плену.

Своя сермяжная правда в построениях Паганеля имелась: и в самом деле, как можно с терпящего бедствие судна не только разглядеть собравшихся на берегу индейцев, но и определить, что они жестокие, что возьмут спасшихся в плен? Может быть, наоборот, — помогут, проводят в цивилизованные места. А если индейцы лишили капитана и двух матросов свободы, быстро увели их от побережья (оттого-то никто из местных ничего и не знает), — тогда всё сходится.

Гленарван немедленно задал достаточно очевидный вопрос: да как же умудрился капитан Грант дошвырнуть свою бутылку до океана, если пленников быстро увели в глубь суши?

Паганель не смутился: бутылка была брошена в реку, впадающую в океан. Или в ее приток, в любой, до малого ручья включительно. Географ достал карту, показал, сколько водных потоков пересекает 37-я параллель — набралось их приличное количество. И выдвинул следующий план действий:

«— Я полагаю, что надо начать с того места на Американском материке, где проходит тридцать седьмая параллель, затем следовать вдоль нее, не уклоняясь ни на полградуса, до того пункта, где параллель доходит до Атлантического океана. Таким образом, двигаясь по этому маршруту, нам, может быть, удастся найти потерпевших крушение на "Британии".

— Мало шансов, — заметил майор.

— Как ни мало на это шансов, но мы не имеем права ими пренебречь, — возразил Паганель. — Если мое предположение правильно и бутылка действительно попала в океан, плывя по течению одной из рек материка, то мы должны напасть на следы пленников».

Слабых мест в предложении Паганеля хватало. Ведь с «Британии» спаслось всего трое, остальные члены экипажа погибли, — и можно обоснованно допустить, что эвакуация на берег происходила в условиях жестких. Не на шлюпке (иначе спаслось бы больше людей), а скорее всего вплавь. Либо отплыли на шлюпке, но она разбилась о прибрежные скалы и выплыли только трое.

При этом капитан сумел спасти и как-то сохранить в плену, не отдать «жестоким индейцам» следующие вещи:

— письменный прибор (или по меньшей мере перо и чернильницу);

— писчую бумагу;

— приборы для определения географических координат (секстант и хронометр);

— бутылку шампанского марки «Вдова Клико» (именно такая бутылка была обнаружена в акульем желудке).

Интересный капитан, правда? Почти весь экипаж утопил, но бутылку винишка сберег, надо же отпраздновать спасение. Версию о том, что с борта «Британии» была доставлена пустая бутылка, даже упоминать не будем. Спасать пустую стеклотару, когда на кону стоит жизнь? Не бывает.

Можно, конечно, допустить, что пленители капитана были поголовно грамотные, и найти в их жилищах бумагу и чернила проблемы не составляло. А вожди и шаманы владели секстантами и хронометрами, собирая их с разбившихся у берега кораблей. «Вдова Клико»… ну-у-у… разграбили индейцы накануне склад виноторговца. Никаким законам мироздания такие допущения не противоречат, но рассматривать их всерьез все же не будем.

* * *

План Паганеля немедленно приняли к исполнению. На берег высадился сухопутный отряд, семь человек: Гленарван, майор, Паганель, Роберт Грант и трое моряков с «Дункана», включая помощника капитана Тома Остина.

При определении персонального состава отряда случился любопытный эпизод. Лорд Гленарван вновь продемонстрировал свою нерешительность и неумение принимать важные решения. Мы помним, как ранее он свалил принятие решения о плавании «Дункана» на леди Элен, а теперь делегирует ответственность Паганелю: «А кто, по-вашему, войдет в состав экспедиции?»

Паганель ответственности не страшится и уверенно говорит:

«— Состав экспедиции должен быть немногочисленный. Ведь нам важно разузнать, в каком положении капитан Грант, а не вступать в бой с индейцами. Мне кажется, что Гленарван — наш естественный руководитель, затем майор, который, конечно, никому своего места не уступит, и ваш покорный слуга, Жак Паганель…

— И я! — воскликнул юный Грант.

— Роберт! Роберт! — остановила его сестра.

— А почему нет? — отозвался Паганель. — Путешествия закаляют юношей.

Итак, мы вчетвером и еще трое матросов с "Дункана"…»

Как сказал Паганель, так и стало. Состав отряда целиком и полностью определил географ, Гленарван лишь завизировал его решение, хотя мог и должен был внести коррективы: брать в опасное путешествие двенадцатилетнего мальчишку — безумная авантюра.

Позже мы увидим, сколько хлопот и неприятностей доставил экспедиции юный Грант, но пока остановимся на другом моменте, на выборе троих матросов из экипажа.

Гленарван вновь сам решать ничего не захотел, для начала спросил: есть ли добровольцы? Вперед шагнули все. Ну так и выбери по своему усмотрению, ткни пальцем: едешь ты, ты и ты, точка, вопрос закрыт.

Не ткнул. Жеребьевку устроил, лишь бы не брать ответственность на себя. Пусть судьба решает.

Судьба выбрала матросов Мюльреди, Вильсона и… И помощника капитана Тома Остина. Это как? Помощник — никакой не матрос, это второй по рангу человек на борту «Дункана». С какой радости он участвовал в матросской жеребьевке?

У нормального руководителя Том Остин сразу получил бы отвод. Но то у нормального. Гленарван волю судьбы немедленно завизировал, как до того завизировал решение Паганеля. Не подумал, что Джон Манглс останется единственным судоводителем на борту в трудном и опасном пути вокруг мыса Горн. Туповат бывал лорд Гленарван, надо признать. Тормозил. Не приходили ему в голову очевидные соображения.

* * *

Великолепная семерка была неплохо вооружена, у всех карабины и револьверы Кольта, даже у двенадцатилетнего Роберта. В помощь им был нанят проводник (англичанин, давно живущий в тех местах) и трое его помощников. Итого общая списочная численность достигла одиннадцати человек. Передвигаться отряд должен был на мулах, а еще два мула везли на себе багаж экспедиции, съестные припасы, а также товары, предназначенные для выкупа за капитана Гранта (отрезы тканей).

14 октября экспедиция разделилась: «Дункан» двинулся на юг, намереваясь обогнуть мыс Горн и вернуться к атлантическому побережью, а отряд выступил в путь и через несколько дней прибыл в Арауко.

Жюль Верн пишет:

«Арауко — столица Араукании, государства, имеющего в длину сто пятьдесят лье, а в ширину тридцать. Населяют Арауканию молуче, эти первородные сыны чилийской расы, воспетой поэтом Эрсилья, — гордое и сильное племя, единственное из американских племен, которое никогда не подпадало под иноземное владычество. Если город Арауко был когда-то подчинен испанцам, то население Араукании оставалось всегда независимым. Оно некогда так же сопротивлялось угнетателям, как ныне сопротивляется захватническим попыткам Чили, и его государственный флаг — белая звезда на лазурном фоне — гордо реет на укрепленном холме, защищающем столицу».

М-да… Здесь мы вновь сталкиваемся со случаем так называемого вранья. Или антинаучной фантастики. На сей раз грешит мсье Верн не против науки зоологии, а против истории и географии.

Отчего он называет местных жителей молуче, не ясно (и это не ошибка переводчика, во французском оригинале индейцы названы molouches). На самом деле самоназвание арауканов — мапуче (mapuche).

И уж вовсе не понять, с какого перепугу мсье Жюль Верн приписал Араукании флаг Сомали. Действительно, испанские хроники шестнадцатого века упоминают, что мапуче тогда сражались под синим знаменем с фигурой, отдаленно напоминающей мальтийский восьмиконечный крест или даже восьмиконечную звезду, но к 1864 году старые символы были позабыты, и флагом Араукании стал сине-бело-зеленый триколор.

Город Арауко не был столицей Араукании. Мапуче вели кочевой образ жизни, центрального правительства не имели и в столице не нуждались. Где собрались вожди на очередной совет, там, считай, временная столица. Ненадолго: разъехались, и снова нет столицы. Арауканы вообще городов не строили, все города на их территории были выстроены испанцами, а затем брошены, — колонизаторы поначалу не до конца понимали, с каким воинственным и упорным народом довелось столкнуться, и понастроили укрепленные города до самого крайнего юга, до берега Магелланова пролива.

Лишь во времена Королевства Араукании (о нем речь впереди) мапуче обзавелись столицей, но ей был объявлен не Арауко, а Перкенко. Поздравляем соврамши.

Единственное, что соответствует истине в процитированном абзаце, — свободолюбие арауканов, их долгая, на три с лишним века растянувшаяся борьба за независимость сначала от испанцев, затем от чилийцев. А до того, до прихода европейцев, мапуче успешно отбивались от Империи инков, пытавшейся захватить их земли. Свободолюбивый народ, факт.

Илл.9. Одно из первых сражений испанских конкистадоров с арауканами (мапуче). Видно, что индейцы сражаются пешими и достаточно примитивным оружием. Позже они обзаведутся лошадьми, станут прекрасными наездниками, освоят огнестрельное оружие, — и колонизаторам придется убраться на север, за реку Био-Био, бросив построенные города и форты.

Мапуче-арауканы не только защищали свою землю, но и всегда были не прочь напасть на соседей. Уже после прихода европейцев они перевалили через Анды, в долгой войне победили и ассимилировали местные племена, подчинив себе фактически всю Патагонию. В 1860-е годы между Арауканией и Чили тянулась затяжная, но локальная война: индейцы совершали конные рейды через пограничную реку Био-Био, сжигали фермы белых поселенцев, угоняли скот. Чилийская армия в ответ тоже переходила реку, разоряла селения индейцев, отбирала скот, особо не разбираясь, угнанный он или нет. Но когда чилийцы пытались обосноваться в Араукании всерьез и надолго, закрепиться, построить форты и поселения, — тогда мапуче призывали своих соплеменников с другой стороны Анд и совместными усилиями изгоняли пришельцев. Если же наступление на индейские земли начинали аргентинцы, то индейская подмога двигалась через горы в обратном направлении.

Так они и жили, пока в начале 1870-х аргентинцы и чилийцы не додумались до очевидной, в общем-то, мысли: наступать им надо одновременно и согласованно. Додумались, и начали сразу две масштабных операции: чилийские историки называют свою «Умиротворением Араукании», аргентинские пользуются термином «Завоевание пустыни». Война длилась долго, и многотысячным индейским армиям случалось побеждать захватчиков, сжигать и разрушать возводимые на их землях крепости, однако итог был предрешен: к середине 1880-х годов неподконтрольные территории были полностью захвачены и победители поделили их, проведя границу по Андскому хребту. В результате в наше время народ мапуче живет, разделенный на две части: 1,3 миллиона человек в Чили, 400 тысяч в Аргентине.

Но в 1864 году, когда в Арауко прибыла экспедиция Гленарвана, статус-кво сохранялся и противоборствующие стороны разделяла река Био-Био.

Кстати, с этой рекой связано еще одно прегрешение Жюля Верна против географии: Гленарван и его спутники никак не могли попасть из порта Талькауано в Арауко по суше. Путь преграждала Био-Био, а она в нижнем течении — огромный и широкий эстуарий, глубоко вдающийся в сушу, ширина даже в узких местах составляет 2-3 километра. Переправа через такую водную преграду доставила бы немало проблем отряду Гленарвана. Логичнее было обогнуть препятствие по морю, на «Дункане», благо двинулась яхта в том же направлении, на юг.

Не обогнули. Бодро одолели весь маршрут по суше, словно никакой широченной реки на пути не было. Позже, на пути к Андам, путешественники снова окажутся на берегу Био-Био, круто забиравшей к югу. Но там, в верхнем течении, река скромных размеров, и отыскать в ней брод — дело недолгое.

* * *

Арауко находился ближе всего к предполагаемому месту крушения «Британии», географическая широта города 37º15' — разница с широтой, указанной в документе, четыре минуты, это примерно семь с половиной километров.

Казалось бы, надо опросить как можно больше местных жителей. Неподалеку от города разбилось большое трехмачтовое судно — не может быть, чтобы никто об этом не знал, хотя бы понаслышке. И совершенно не важно, что расспросы уже проводили люди, посланные сюда Гленарваном и британским консулом, — те могли отнестись к задаче спустя рукава, особо не усердствовать.

Но Гленарван и его спутники не могут расспрашивать, не знают почти ни слова по-испански. «Этим языком никто на яхте не владел», — сообщает Жюль Верн. Разумеется, со знатоками арауканского языка дела на «Дункане» обстояли ничуть не лучше.

От беды Паганель во время плавания попытался выучить испанский самостоятельно, чтобы при нужде стать переводчиком экспедиции. Но в Арауко дело у него не заладилось, все попытки Гленарвана пообщаться с аборигенами при посредничестве Паганеля кончились ничем.

Географ что-то им говорил, индейцы отвечали, но он не понимал ни слова, объясняя это тем, что мапуче используют очень искаженную версию языка. Ну, Паганель хотя бы попытался что-то сделать, а вот к лорду Гленарвану вновь возникают вопросы по поводу комплектования экспедиции. Собираясь вести поиски в испаноязычной стране, стоило взять с собой переводчика или хотя бы нанять его на месте.

Хуже того, в распоряжении Гленарвана имелся нанятый проводник, владевший и английским, и испанским, и арауканским языками. Но использовать его как переводчика при расспросах жителей Арауко лорд не додумался. Снова протупил.

Глава 7

Возвращение короля

или

Испанский язык Жака Паганеля

В Арауко Жак-Элиасен-Франсуа-Мари развлек товарищей по путешествию забавным историческим анекдотом:

«…Еще более удивил он своих собеседников, когда заявил, что его сердце француза сильно билось во время прогулки по городу Арауко. Когда майор спросил, что же вызвало столь внезапное сердцебиение, то Паганель ответил, что это волнение вполне понятно, ибо некогда один из его соотечественников занимал престол Араукании. Майор попросил географа назвать имя этого монарха. Жак Паганель с гордостью назвал господина де Тонен, экс-адвоката из Периге, милейшего человека, обладателя, пожалуй, несколько уж слишком пышной бороды, претерпевшего в Араукании то, что развенчанные короли охотно называют "неблагодарностью подданных". Заметив, что майор улыбнулся, представив себе адвоката в роли развенчанного короля, Паганель очень серьезно заявил, что легче адвокату стать справедливым королем, чем королю справедливым адвокатом. Эти слова вызвали всеобщий смех, и было предложено выпить за здоровье бывшего короля Араукании — Орелия Антония Первого. Несколько минут спустя путешественники, завернувшись в пончо, спали крепким сном».

Вот так… Паганель рассказал об арауканском короле в весьма ироничном ключе, все посмеялись, выпили за здоровье экс-монарха маисовой водки и улеглись спать. Всё, больше об этом эпизоде спутники Гленарвана не вспоминали.

В своем рассказе обер-географ не то чтобы прямо обманывал своих спутников, но создал у них превратное впечатление, сместив акценты и не упомянув, что анекдот этот совсем свежий. «Некогда занимал престол», — сказал Паганель, и можно подумать, что всё произошло в далекие былинные годы. Между тем в драматической истории Королевства Араукании и Патагонии последний акт еще не был сыгран, равно как и в истории короля Орели Первого. Но в одном моменте рассказчик занялся-таки прямой дезинформацией: ни о какой «неблагодарности подданных» речь не шла, свергли короля Орели исключительно внешние силы. А подданные своего монарха помнили и любили.

Впрочем, обо всем по порядку.

* * *

В ноябре 1860 года на страницах газет нескольких южноамериканских стран была опубликована декларация о независимости суверенного Королевства Араукания, а королем под именем Орели (Аврелий) Первый провозгласил себя некий Орели Антуан де Тунан, бывший французский адвокат.

Никто новость всерьез не воспринял. Посчитали, что королем себя объявил какой-то авантюрист или сумасшедший. Прочитали и забыли.

Разумеется, де Тунан был авантюристом. Даже отчасти самозванцем — аристократическую частицу «де» присвоил себе сам, имея происхождение самое простое (родился в семье мясника, по другой версии — в семье трактирщика). Но в истории с учреждением королевства Тунан действовал вполне обдуманно, и самозваным королем его считать нельзя.

Илл.10. Орели Антуан де Тунан, первый из монархов Королевства Араукания и Патагония, и единственный, имевший хоть какую-то реальную власть.

В Южную Америку, в Чили Тунан прибыл в 1858 году в возрасте тридцати трех лет. За два последовавших года обжился, осмотрелся, выучил язык. Завел знакомства и среди индейцев, и среди белых поселенцев пограничья, пропагандируя идею свободной Араукании, где и те, и другие смогут жить мирно, земли хватит всем, если избавиться от натиска северных соседей.

В 1860 году Тунан провел ряд встреч с вождями различных племен народа мапуче, убеждая их в достаточно очевидных для него самого истинах: если сопротивляться колонизации так, как это делалось до сих пор, то вскоре все завершится для мапуче очень печально. Наступила новая эпоха, в военном деле произошел коренной переворот: появились нарезные пушки и нарезное стрелковое оружие, скорострельные митральезы, изобретены новые мощные взрывчатые вещества, пироксилин с нитроглицерином, и не за горами их применение в военном деле. Очень скоро ни мужество мапуче, ни закупаемые у торговцев-контрабандистов гладкоствольные ружья, и даже нарезные не помогут отстоять свободу. Что делать? Как избежать неприятных перспектив? Объединяться. Создать настоящее централизованное государство вместо рыхлой конфедерации племен. Строить вооруженные силы современного образца. Добиваться международного признания, искать за границей союзников, способных помочь финансами и новейшими вооружениями.

Убеждать Тунан умел, практика выступлений перед судом присяжных не прошла даром. К тому же вожди сами видели, что времена меняются, что чилийцы и аргентинцы начинают воевать все более совершенным оружием.

16 ноября 1860 года неподалеку от фермы француза-поселенца Дефонтена, разделявшего идеи Тунана, произошел съезд арауканских племен. Большой, так сказать, курултай. Присутствовали не все местные вожди-лонко, но приехали многие из них, и согласились объединиться в единое королевство. Монархом учрежденной державы избрали Тунана.

Илл.11. Тунан на «большом курултае» объявляет декларацию о суверенитете Королевства Араукания.

Едва ли индейцы рассматривали Орели Первого как реального властителя. Скорее он был для них очень толковым советником и дипломатом, способным наладить международные связи. А повеления короля, не подтвержденные вождями, никто бы исполнять не стал. Но те сохраняли хорошие отношения с Тунаном, так что кое-какую реальную власть он все же получил.

Монарх дела в долгий ящик не откладывал. Образовал правительство, назначив министрами индейских вождей и своих приверженцев из белых поселенцев. Учредил гимн, герб и флаг королевства, объявил столицей Перкенко. Написал Конституцию — и читавшие этот документ лестно о нем отзывались: демократические европейские принципы Орели Первый сумел достаточно аккуратно вписать в местные реалии, — так, чтобы не вызвать отторжение у ревнителей древних традиций мапуче.

Из каких доходов складывался бюджет королевства, сведений нет. Но казна Орели Первого не пустовала, у него нашлось достаточно золота, чтобы наладить чеканку монет, валюты непризнанного государства. Золотые россыпи в Араукании имелись, хоть и не особо изобильные — испанцы до своего изгнания разрабатывали там рудники. Возможно, и после их ухода добыча не до конца захирела.

За признание своего королевства король-авантюрист поборолся. Попытался начать переговоры с Чили о признании, о демаркации границы и принципах дальнейших взаимоотношений. Чилийцы инициативу проигнорировали.

Еще один внешнеполитический шаг — объявление о присоединении земель по другую сторону Анд к новому государству, получившему теперь название Королевство Араукания и Патагония. У историков нет единого мнения: действительно ли эмиссары Орели Первого смогли найти поддержку у родственных вождей, кочевавших на востоке, за горами, — или же «присоединение» было полностью виртуальным. Какой профит получил король, добавив Патагонию в свою титулатуру, не ясно. Но отношения с Аргентиной он испортил сразу и окончательно, и впоследствии это ему аукнулось.

Главной целью Тунана во внешней политике было получение признания от Франции и установление французского протектората над новорожденным королевством. Собственно, ради этого всё и затевалось. Даже на монетах королевства была отчеканена надпись не «Араукания и Патагония», а «Новая Франция», — как недвусмысленный сигнал Парижу: придите и возьмите.

Французские дипломаты в Латинской Америке (к ним король обратился в первую очередь) отнеслись к предложению более чем прохладно, предчувствуя, что дело может обернуться войной с двумя не самыми слабыми державами континента.

Король понял, что надо обращаться напрямую в Париж, искать там подходы к императору. Дело в том, что во внешней политике Наполеона Третьего проскальзывали определенно иррациональные нотки. Франко-прусская война, прикончившая Вторую французскую империю, была по большому счету не нужна ни Франции, ни Пруссии, и пруссаки совершенно не хотели ее начинать, — но Наполеон изводил и изводил их ультиматумами с неприемлемыми условиями, и добился, себе на беду, войны. Ранее для участия в Крымской войне у Франции тоже не было объективных причин. Зато имелась субъективная: Наполеону Третьему очень хотелось расквитаться за то разгромное поражение, что потерпел его родной дядюшка в России в 1812 году.

В общем, шанс заинтересовать императора араукано-патагонским проектом был не нулевой. Тунан начал готовить дипломатическую миссию в Париж.

Чилийские власти до поры взирали на самопровозглашенное королевство равнодушно. Считали, что если ничего не делать, то проблема сама собой рассосется. Дескать, не сегодня, так завтра авантюрист-самозванец сбежит, прихватив казну и королевские инсигнии. Или арауканы наконец поймут, с кем связались, и пинками сгонят «короля» с трона.

Но проходил месяц за месяцем, никаких обнадеживающих известий из Араукании не поступало, и равнодушие начало сменяться тревогой. А ну как самозванцу действительно удастся заполучить французскую протекцию? После оккупации Мексики правительства стран Латинской Америки не знали толком, чего еще можно ждать от Наполеона Третьего, — и ожидали на всякий случай самого дурного.

Чилийцы решили сыграть на опережение и подготовили военную экспедицию в Арауканию, куда более масштабную, чем привычные регулярные рейды через границу. Командовавший силами вторжения полковник Родригес среди прочих стоявших перед ним задач получил задание пленить, либо иным способом обезвредить лжекороля.

Противодействие вторжению развивалось по привычному для мапуче сценарию. Мелкие их отряды тревожили чилийские войска беспрерывными партизанскими нападениями, атакуя и тут же отступая. Главные силы во главе с вождями-лонко вышли из-под удара и перебрались через Анды, чтобы в пампасах Патагонии объединиться с восточными собратьями и в удобный момент совместными силами нанести оккупантам, обескровленным партизанской войной, решительное поражение. Такие стратегия и тактика срабатывали не раз и не два, должны были сработать и сейчас, принеся победу.

Тунан в боях 1862 года не участвовал. Мапуче укрыли своего короля в надежном месте, в предгорьях Анд. По другим сведениям, повоевать монарху пришлось-таки, и отступил он в предгорья с малочисленной свитой после того, как арауканский отряд, охранявший Орели Первого, был разбит и рассеян в бою.

Финал у обеих версий один: среди приближенных короля нашелся предатель, чилиец по рождению. Он известил оккупантов, где скрывается монарх, — и те организовали спецоперацию силами небольшого и малозаметного отряда.

Его Величество Орели Первый, милостью Господней король Араукании и Патагонии, был захвачен в плен.

Разумеется, чилийцы с преогромной охотой поставили бы самозванца к стенке, напротив взвода солдат с заряженными ружьями. Но они побаивались непредсказуемого Наполеона — вдруг тот использует казнь французского подданного как повод для вторжения?

Тунана объявили умалишенным и заперли в лечебнице соответствующего профиля, позже депортировали во Францию.

У родины не нашлось юридических претензий к своему блудному сыну. Тунан развил бурную деятельность, пытаясь раздобыть денег и вернуться в Арауканию для продолжения борьбы.

Успеха не достиг.

Написал и издал книгу о своих приключениях, однако гонораров хватало лишь на жизнь во Франции.

Пытался организовать подписку среди соотечественников, сочувствующих идеям арауканской свободы, — но она провалилась. Аргентинское и чилийское посольства не дремали, оплаченные ими публикации французских журналистов изображали экс-короля как безумца, психически больного человека, все статьи о его начинаниях выдерживались в насмешливых тонах.

От отчаяния Тунан даже попытался взять многомиллионный кредит у банкиров лондонского Сити, оформив его как государственный заем Араукании и Патагонии. Банкиры лишь повертели пальцами у висков.

В общем, когда яхта «Дункан» бросила якорь у чилийского побережья, бывший король Араукании сидел на родине без денег, со стойкой репутацией городского сумасшедшего и с примерно нулевыми шансами вернуться на престол.

Но в Араукании побывал секретарь Парижского географического общества Жак-Элиасен-Франсуа-Мари Паганель, — и вскоре в судьбе Орели Первого произошли разительные изменения.

* * *

Паганель вернулся в Европу на борту «Дункана» в мае 1865 года.

А недолгое время спустя у короля Орели появились деньги, причем значительные. Хватило и на возвращение в Южную Америку, и на современное оружие с боеприпасами, и на другие товары, дефицитные в Араукании, и после всех закупок королевская казна отнюдь не опустела.

Источники финансирования монарх держал в секрете. Однако, если бы имелась возможность отследить цепочку трансакций, на другом ее конце вполне могло оказаться государственное казначейство. Потому что отплыл Его Величество в 1866 году к южноамериканским берегам на борту французского военного корабля «Д’Антрекасто». Неплохо для городского сумасшедшего, согласитесь.

Старые знакомые, вожди-лонко, встретили своего короля радушно, хоть и не без удивления. Дело в том, что чилийцы, видя, что популярность арауканского короля среди подданных не идет на убыль, распустили слух, что после суда монарх был расстрелян (не чилийцами, упаси Господь, — французами!). Возвращение короля стало для арауканов приятным сюрпризом.

Нас могут спросить: а как вообще Паганель сумел понять, что Тунан не безумец и не фейковый король, что подданные действительно его до сих пор помнят и любят, — если не знал ни слова по-араукански, а искаженный испанский язык мапуче не понимал?

Встречный вопрос: а кто сказал, что он не понимал арауканов? Ах, он сам сказал… ну-ну…

Со стороны это выглядело так: Паганель беседовал с местными жителями, они что-то ему отвечали, после он жаловался, что ничего не понял в варварском диалекте. Проверить слова географа его спутники не могли, сами совершенно не знали испанского.

Дальнейшие же события показывают: ту информацию, за которой ехал в Арауканию Паганель, он получил. Теперь необходимо было проверить, как обстоят дела в Патагонских пампасах, ведь их тоже населяли подданные Орели Первого, — и для этого предстояло перевалить через Андский хребет.

* * *

Разумеется, Жак Паганель — выдуманный литературный персонаж, и вследствие того никак не мог оказать влияние на судьбу реального арауканского короля.

Однако не подлежит сомнению, что какой-то французский эмиссар негласно посетил Арауканию именно в то время, чтобы отделить реальность от выдумок газетчиков, понять, сколько правды в словах Тунана, заслуживают ли внимания его навязчивые предложения о французском протекторате над Королевством Араукания и Патагония.

Так отчего бы не допустить, что тайный этот эмиссар скрывался под личиной мирного географа и стал прототипом для героя Жюля Верна?

* * *

Коротко расскажем о дальнейшей судьбе первого арауканского монарха.

Свой престол вернувший король занял без проблем, однако королевство переживало не лучшие дни. Старый недруг Родригес стал уже генералом и по-прежнему командовал операциями против Араукании. Он применял теперь тактику «ползучей экспансии», — не пытался захватить всю стану разом, как раньше, а отжимал земли мапуче клочок за клочком. На захваченных территориях интервенты немедленно закреплялись, возводили форты с гарнизонами, ранчо и фермы переселенцев, больше напоминавшие маленькие крепости.

Мапуче сопротивлялись, как могли и умели, наносили контрудары, пытались уничтожать форты и военизированные поселения. Борьба шла с переменным успехом, оружие и деньги, привезенные Тунаном, весьма в ней помогали, но выбить захватчиков обратно за Био-Био не получалось.

Французская подмога (скорее всего, обещанная королю) не пришла. Сначала по техническим причинам: мексиканская авантюра, по большому счету Франции не нужная, вызывала все более резкое неприятие во французском обществе, оппозиция яростно нападала на внешнюю политику Наполеона. В начале 1867 года император был вынужден вывести войска из Мексики. Удобный плацдарм для вторжения в Арауканию был потерян — без мексиканских портов на тихоокеанском побережье армию пришлось бы перебрасывать через два океана. А потом снабжать ее всем необходимым опять-таки через два океана. Война с такими безбожно растянутыми коммуникациями была чрезвычайно рискованным делом.

А позже и желание помочь Араукании пропало. Началась франко-прусская война, сразу же сложившаяся для Франции самым неудачным образом. Потом случились капитуляции при Меце и Седане, пленение императора, революция, оставившая его без трона, в кровавой схватке за власть сошлись Парижская Коммуна и версальское правительство Тьера… Какая уж тут Араукания, какая Патагония, это вообще где и о чем?

Непризнанное королевство боролось в одиночку, пытаясь одновременно построить реальное, а не продекларированное государство. Реформа управления, затеянная королем, удалась лишь частично: ряд племен не желал подчиняться государственному совету, составленному из верховных вождей, поддерживающих Орели Первого. Иные из лидеров мапуче вообще начали склоняться к миру на чилийских условиях: лучше, дескать, жить под чужой властью, но все-таки жить. Пока они составляли явное меньшинство, однако процесс, что называется, пошел.

Военная и образовательная реформы тоже не заладились. Иначе, наверное, и не могло быть в охваченной войной небольшой стране.

При втором своем пришествии Тунан удержался на престоле дольше, чем в первый раз, четыре с лишним года. Но в 1871 году дело обернулось совсем худо, чилийцы перешли ко второму этапу операции «Умиротворение Араукании»: «ползучая экспансия» сменилась тотальным наступлением. Хуже того, одновременно аргентинцы начали «Завоевание пустыни», и тоже начали массированным наступлением, — повторить давний трюк с перебрасыванием индейских войск через горы стало невозможно.

Тунан собрался в Европу, передав все свои полномочия госсовету. Нужны были современные пушки. Нужны были митральезы, и пулеметы Гатлинга, и казнозарядные нарезные винтовки. Нужны были инструкторы-офицеры, способные обучить арауканов обращаться с современным оружием. Шансов выстоять и победить современную армию практически не осталось у конницы, вооруженной лишь ружьями устаревшего образца.

Неизвестно, рассчитывал ли король заинтересовать правительство Третьей республики арауканским проектом, или же больше надеялся на помощь частных лиц, которые должны были отнестись теперь, по расчетам Тунана, более серьезно к королю и его королевству.

Не обломилось ни там, ни тут. Деньги нашлись лишь на закупку крайне ограниченной партии оружия, инструкторов вербовать было уже не на что.

Добирался обратно король через Аргентину, рассчитывая перейти Анды и оказаться в Араукании. Ехал инкогнито, с чужими документами, но уже в порту Буэнос-Айреса был арестован и немедленно депортирован обратно во Францию. Агентура аргентинского посольства в Париже зря хлеб не ела, отслеживала все передвижения короля. Оружие, разумеется, конфисковали.

Больше в Южную Америку Тунан не сумел попасть, умер в полной нищете в 1878 году, и на надгробии его очень уместно смотрелись бы слова, сочиненные десятилетия спустя русским поэтом Есениным: «Был человек тот авантюрист, но самой высокой и лучшей марки…»

Детей у Орели Первого не было, и тем не менее не пойми откуда появился наследник из дальней родни, взошел на престол как Ахиллес Первый, «царствовал» в Париже, в Араукании не появляясь. Династия арауканско-патагонских монархов существует до сих пор. Фрики чистой воды: живут в Европе, именуют себя королями в изгнании, раздают и продают арауканские дворянские титулы, печатают марки и чеканят монеты Араукании для коллекционеров… тьфу.

Глава 8

Умный в гору не пойдет

или

Кое-что о характере лорда Гленарвана

Переход отряда Гленарвана от Арауко к предгорьям Анд интереса для нашего расследования не представляет, никаких значимых событий не произошло.

А вот в предгорьях состоялся любопытный разговор. Встал вопрос, каким путем пересекать Анды. Проводник предложил на выбор два перевала, Арика и Вильярика. Дескать, оба удобные, мулы пройдут легко, высота над уровнем моря небольшая. Перевалите горы и не заметите.

Проводник не преувеличивал. Удобные горные проходы имелись. Мы помним, что в ходе войн большие конные массы индейцев достаточно легко пересекали горы. В мирное время (в относительно мирное, постоянного мира там не бывало никогда) теми же путями перегоняли из патагонских пампасов в Арауканию скот, причем весьма многочисленные стада. Двигались стада и в обратном направлении, но в меньшем количестве.

Не будь в экспедиции Паганеля, Гленарван наверняка согласился бы с проводником. Лорд вообще был достаточно внушаемым человеком, многие эпизоды подтверждают эту мысль.

Однако Паганель оба предложенных варианта забраковал. Дескать, не годятся эти перевалы, один из них южнее 37-й параллели, другой севернее. Двинемся-ка мы, друзья, горным проходом Антуко, это как раз то, что доктор прописал. Почему? А это проход, «идущий по склону вулкана под тридцать седьмым градусом третьей минутой южной широты, то есть приблизительно в полуградусе от нашего пути».

М-да… Можно держать пари на что угодно: если даже в школьные годы мсье Паганель всегда получал по географии «отлично», то арифметика ему явно не давалась. Считать хотя бы до ста Паганель умел плохо. Географическая широта горного прохода отличается от широты, указанной в документе, на восемь минут. Это ни разу не полградуса, и даже не четверть градуса, — это, округляя, одна восьмая. В математике наш географ полный ноль. Даже удивительно, как Паганель стал секретарем Парижского общества с такими пробелами в образовании.

Гленарван грубой арифметической ошибки не заметил. Или заметил, но придираться не стал. Заветная цифра «37», помаленьку становящаяся для лорда фетишем, на месте, а минуты дело десятое. В минуте чуть больше мили, какая ерунда, право.

Проводник попытался объяснить: этот проход менее удобен и куда более опасен, узкая тропа вьется по-над пропастями, и оттого индейцы-скотоводы используют Антуко значительно реже.

Никто его не слушал. Раз решили, что идем по 37-й параллели, то другой, кроме Антуко, дороги у нас нет.

Такая упертость выглядит довольно глупо. Если Гарри Грант писал свою записку во временном лагере индейцев-кочевников и указал его координаты, то сейчас, два года спустя, капитан мог находиться где угодно, хоть за тысячу миль от указанной точки.

Если же пленников держали в оседлом поселении (порой и такие встречались у мапуче), — тогда да, Гранта теоретически можно было обнаружить на 37 градусе южной широты. Но только не в высокогорье. Вспомним, какими бывают горные речки: все они быстрые, бурные, водные потоки буквально кипят, разбиваясь о многочисленные камни русла. Сколько проплывет по такой речке бутылка с запиской? Метров сто, при огромной удаче двести. Потом разобьется о камень и на том всё закончится.

Нормальное решение нормальных людей при таких вводных: немного отклониться к северу или к югу, пересечь горы удобным и безопасным путём, затем снова вернуться на тридцать седьмую параллель. Да, потеряют день или даже два. Но если учесть, что Гарри Грант томится в плену уже два года, — задержка не критичная.

Гленарвану эти очевидные соображения в голову не приходят. Уже не в первый раз мы видим, как лорд отчаянно тупит и поддается чужому влиянию, в данном случае влиянию Паганеля. А у того свой интерес пройти именно через Антуко, и оказаться по ту сторону Анд на выходе с этого перевала. Позже мы увидим, зачем географ туда стремился, а пока он убеждает Гленарвана: ерунда, переберемся, проход «лежит всего на высоте тысячи туазов». Тысяча туазов — это два километра, не такая уж пустяковая высота, всевозможных горных опасностей можно хлебнуть там сполна, многие экспедиции и туристические группы гибли в горах даже на меньшей высоте. Знаменитая группа Дятлова погибла на склоне горы Холатчахль, а в той всего-то чуть более километра высоты.

Двинулись через Антуко. И слова проводника немедленно начали подтверждаться: дорога оказалась неудобной и опасной. Для начала, еще в низинах, влетели в болото, «и лишь благодаря инстинкту мулов всадники выбрались оттуда благополучно».

Дальше — хуже: «Подъем становился все круче, и камни с шумом скатывались вниз из-под ног мулов. <…> С этого момента дорога стала тяжелей и опасней, подъем все круче, пропасти — угрожающе глубокими, а тропинки уже и уже».

Еще было время включить голову, изменить решение, вернуться и пройти удобным перевалом. Но Гленарван упорно гонит отряд вперед. Нерешительность и колебания в момент принятия решений удивительным образом сочетались в характере лорда с ослиным упрямством, когда приходило время воплощать в жизнь задуманное.

Хотя, если вдуматься, удивляться здесь нечему: признав решение ошибкой, придется принимать другое, чего лорд всячески избегал.

* * *

Самая плохая тропа всё же лучше, чем никакая. С тропой прохода Антуко случилось нехорошее: была и исчезла, землетрясение напрочь изменило рельеф. Впереди виднелись лишь горные кручи, для мулов непроходимые. Собственно, горный проход Антуко таковым считаться уже не мог. Горный тупик, так точнее.

Проводник в очередной раз воззвал к разуму: вернемся и пойдем нормальным перевалом, как сразу было предложено. Теперь задержка составит уже три дня, но других адекватных вариантов не осталось.

Гленарвану снова надо принять решение. И он снова оказался к тому не способен.

«Гленарван, обратившись к спутникам, спросил:

— Ну как, пойдем вперед или повернем?

— Мы хотим следовать за вами, — ответил Том Остин».

С Томом Остином и двумя матросами все ясно: они люди подневольные, куда работодатель повернет, туда и они. Майору-флегматику всё и всегда по барабану, Роберту Гранту по малолетству право голоса не предоставлено. Решение опять, в который уже раз, за Паганелем. А географу позарез надо туда, за перевал Антуко. Спойлер: там его ждут, и, возможно, будут ждать лишь ограниченное время. И он говорит:

«В чем, собственно, заключается дело? В том, чтобы перевалить через горную цепь, а противоположный склон несравненно более легок для спуска, чем тот, на котором мы находимся сейчас. Спустившись по тому склону, мы найдем и аргентинских проводников — "бакеанос" — и резвых коней, привыкших скакать по равнинам. Итак, вперед, смелей!»

На этих страницах мы вспоминали и еще вспомним многих авантюристов, но в тот момент Паганель своей отмороженностью затмил их всех. Ведь проблема не в том, как они будут спускаться и что найдут на той стороне, — а в том, что географ помянул походя, полуфразой, как малозначительный пустяк: «перевалить через горную цепь». Он предлагает карабкаться на кручи без какого-либо горного снаряжения, без альпенштоков, ледорубов, шипованных ботинок (трикони к тому времени еще не изобрели)… даже без самой примитивной страховочной веревки.

А ведь и Гленарван, и матросы, и майор, — жители горной Шотландии. Пусть горы там значительно ниже Анд (высшая точка 1344 метра над уровнем моря против 6961 м в Андах), — все равно, понятие о том, как опасны горы, шотландцы должны были иметь. Однако вместо того, чтобы объяснить кабинетному географу, в горах не бывавшему, какую он ересь спорол, все дружно закричали: «Вперед! Вперед!»

Наверное, проводник смотрел на них, как на конченых идиотов. Но мешать коллективному суициду не стал. Получил обещанную плату и удалился вместе со своими помощниками и мулами.

«— Обойдемся и без него, — сказал Паганель. — По ту сторону этой преграды мы вновь окажемся на тропинках прохода Антуко, и я ручаюсь, что не хуже лучшего местного проводника выведу вас самым прямым путем к подножию Кордильер».

Вновь обер-географ передергивает и подменяет важное второстепенным. «Окажемся на тропинках…» Ты сначала окажись, а уж потом ручайся.

Между прочим, впереди зона вечных снегов и ледник. А эти суицидники собираются лезть туда, в чём были, запасти теплую одежду никому в голову не пришло. Лишь Гленарван купил каждому из семерки местное пончо, но эти легкие накидки при минусовой температуре не спасут — путешественники нормально ехали в них по Араукании, от жары не страдали. А 37-я параллель проходит по субтропикам, Ялта и Сочи расположены ближе к полюсу, и конец октября — это поздняя весна в Араукании, температура днем + 20 по Цельсию.

И в одежде, нормальной для плюс двадцати, наши самоубийцы собираются в зону вечных снегов. Казалось бы, трудно придумать что-то более неадекватное. Но нет, дно еще не пробито:

«С общего согласия решили немедленно пуститься в дальнейший путь, и если понадобится, то продолжать восхождение даже ночью».

Во как… ночью. Им мало экстрима. Отсутствие горного снаряжения, теплой одежды, альпинистских навыков, — мелочи, потом нечем гордиться будет. Вот ночное восхождение — это круто, это по-нашему! Опять же надо спешить, капитан Грант ждет, места себе не находит.

Фокус в том, что к капитану Гранту они уже могли не торопиться. Все равно спасти его не сумели бы.

«Оружие, инструменты и кое-какие съестные припасы семь путешественников распределили между собой», — сообщает нам Жюль Верн, умалчивая о самом главном: большую часть груза экспедиция была вынуждена бросить. Иначе никак. С проводником и его людьми ушли все мулы, в том числе те два, что везли на себе багаж отряда.

Сколько весил этот багаж? Сейчас оценим.

На спине вьючного мула при дальних переходах можно увезти до 200 кг, но так поступают редко, скорость животного снижается, равно как и дальность дневных переходов. Чтобы вьючной мул не отставал от всадников и мог пройти за день 30-40 км, его нагрузку ограничивают до 130-150 кг.

Получается, что экспедиция везла на двух мулах максимум 300 кг багажа. Минимум, при неполной загрузке, 160 кг — для меньшего груза, для полутора центнеров, и одного мула хватило бы.

Чтобы не усложнять чрезмерно расчеты, сделаем отряду поблажку и примем вес груза за 200 кг. Разделить на семерых пеших, и у каждого окажется тридцатикилограммовый тюк за плечами, у Роберта Гранта, по малолетству, — двадцатикилограммовый.

Но это не всё. Что-то путешественники везли в переметных сумах своих мулов и на себе. Карабины, револьверы, патроны к ним, фляги, подзорную трубу Паганеля и множество нужных мелочей. Карабин и два громоздких револьвера Кольта уже в сумме дают килограммов восемь, даже больше.

Револьверов у каждого из путешественников было два, не один. Это следует из диалога, который состоится позже, в патагонских пампасах:

«— Мои револьверы при мне, — заявил Гленарван.

— И мои тоже, — отозвался Роберт».

Так что каждому досталось бы не меньше сорока килограммов, Роберту — тридцать.

Унести, конечно, можно. С трудом и по ровному месту. Но позже мы увидим, какие акробатические трюки выкидывали путешественники, карабкаясь на отвесные скалы. И поймем: почти всё их имущество брошено внизу (возможно, частично ушло на расплату с проводником и его помощниками).

В том числе канули ткани, предназначенные для индейцев как выкуп за капитана Гранта. То есть мирное освобождение капитана и его товарищей стало невозможным, остался лишь силовой вариант. И как его реализовать вшестером (Роберт не в счет)? Племена пампасов многочисленные, и вооружены огнестрелом, даже захудалое кочевье несколько десятков воинов выставит. Как с ними справиться шестерым? При том, что боеприпасов наверняка взяли с собой в обрез, расставшись с мулами, — патроны вещь увесистая.

И вот гипотетическая ситуация: Гленарвану повезло, отряд натолкнулся на индейцев, удерживающих капитана Гранта, — слезы радости, Роберт обнимает отца… А чуть позже: вы мужайтесь, капитан, и крепитесь, но придется вам посидеть в плену еще, пока мы соберем сильный отряд для вашего освобождения. Надеемся, индейцы за это время никуда не откочуют. Но если вдруг — пишите записки, бросайте в бутылках в речки, способ надежный, проверенный.

Гленарван мог бы расплатится за Гранта не тканями, а деньгами. Но и чековая книжка, и дорожные аккредитивы едва ли впечатлят индейцев. А много золота лорд с собой тащить не мог. Тяжелое оно, золото. К тому же поди знай, как его вид подействует на «жестоких индейцев». Может, решат, что три пленника хорошо, а десять еще лучше. И леди Элен не дождется мужа, Мэри — брата, а Парижскому географическому обществу потребуется новый секретарь.

Получается замкнутый круг. Они отпустили мулов и двинулись на своих двоих, потому что спешили и не хотели терять время. Но едва отпустили, спешить стало некуда и незачем.

Паганеля, принимавшего решение ввиду полной импотенции Гленарвана, все эти нюансы не заботили. У него были свои задачи, и спасение капитана Гранта среди них не числилось.

* * *

И они полезли в горы. О, как они лезли!

«Подъем продолжался всю ночь. Цеплялись руками за выступы, взбирались на почти неприступные площадки, перепрыгивали через широкие и глубокие расщелины, плечи служили лестницей, переплетенные друг с другом руки — веревками. Отважные путешественники походили на труппу ловкачей акробатов. Вот когда нашли широкое применение сила Мюльреди и ловкость Вильсона, — эти два славных шотландца всюду поспевали. Их преданность, их мужество сотни раз выводили маленький отряд из безвыходного положения. Гленарван не спускал глаз с Роберта, так как мальчуган по своей горячности был очень неосторожен. Паганель устремлялся вперед с чисто французским пылом. Что же касается майора, то тот не торопился, но и не отставал, совершенно равнодушно совершая восхождение по склону».

Любопытно, как глаза Гленарвана, которые тот не спускал с Роберта, помогли бы, сорвись мальчишка в пропасть? Лучше бы длинную веревку купил, когда двигались населенными местами. В горы ведь шли, где по-всякому дело повернуться может.

Илл.12. Надеемся только на крепость рук, на руки друга и вбитый крюк, и молимся, чтобы страховка не подвела… Ах, да, ведь ни крюка, ни страховки у них не было. Ну, не подведите, рученьки.

Наверное, у всех читателей романа Жюля Верна, имеющих отношения к альпинизму или к горному туризму, к этому моменту не остается сил смеяться, и они лишь обессилено икают.

А вот наши доблестные герои устали не знают вообще. Да и то сказать: встали рассвете, но весь день ехали на мулах, — считай, отдыхали, отчего бы и не позаниматься ночным альпинизмом без снаряжения.

«В пять часов утра барометр показал, что путешественники достигли высоты в семь тысяч пятьсот футов».

Уж на рассвете-то пора подумать о биваке и отдыхе? Сутки ведь на ногах…

Нет. Сна у героев ни в одном глазу. Шагаем дальше, капитан Грант ждет!

Дошагали до девяти тысяч футов, до границы вечных снегов. Уж здесь-то, перед ледником, надо хорошенько отдохнуть?

Нет. Никакого отдыха, пока не найден капитан Грант! Ледник они штурмуют с хода.

«Со всех сторон вздымались огромные глыбы блистающего льда, местами отливающего синевой, отражая первые лучи восходящего солнца. Подъем становился очень опасным. Никто не отваживался двигаться вперед, не прощупав предварительно очень тщательно, нет ли под ногами расщелины. Вильсон стал во главе отряда, пробуя ногой крепость льда. Его спутники ступали точно по его следам, боясь повышать голос, ибо малейшее сотрясение воздуха могло вызвать обвал снежных масс, нависших футах в семистах или восьмистах над их головами».

Ох… ничего бы они там ногами не прощупали. Потому что ноги у них уже обморожены и потеряли чувствительность. А как иначе, если сунулись в зону вечных снегов в летней, для субтропиков предназначенной обуви?

Очень трудно читать фееричный бред мсье Жюля Верна. Читаешь и понимаешь: никуда его герои не могут шагать, они сейчас лежат без сил и умирают.

Любой, кто изучал историю катастроф в горных походах, знает о таких ситуациях: люди гибнут лишь оттого, что переоценивают свои силы. У них есть всё: палатка, спальники, запас продовольствия, — а они лежат на всём на этом и умирают, потому что не осталось сил что-либо сделать… Горы страшное место, высасывают силы из человека, словно губкой, очень аккуратно надо там нагрузки дозировать.

Но Гленарван и его доблестные спутники словно бы получили апгрейд плюс пятьсот к выносливости, шагают и шагают:

«За это время подъема путешественники сделали лишь один привал в восемь часов утра, чтобы, слегка закусив, восстановить силы, и со сверхчеловеческим напряжением возобновили подъем, преодолевая все возраставшие опасности».

Два часа пополудни. Они продолжают идти. Тридцать с лишним часов на ногах, между прочим…

Три часа пополудни. Гленарван — аллилуйя! — заподозрил неладное: люди, кажется, утомились. Силы терять начали. Только сейчас начали, к слову.

«Небольшой отряд, несмотря на все свое мужество, все же начал терять силы. Гленарван, видя, насколько изнурены его спутники, уже начал раскаиваться в том, что завел их так глубоко в горы. Юный Роберт старался не поддаваться усталости, но сил у него не могло хватить надолго.

В три часа Гленарван остановился.

— Надо отдохнуть, — сказал он, сознавая, что никто, кроме него, не сделает подобного предложения.

— Отдохнуть, но где? — отозвался Паганель. — Тут нет никакого приюта».

А на что вы, господа, надеялись, отправляясь в высокие горы без палатки, без ничего? На снегу или ледяных камнях спать собирались в своих летних субтропических одеждах? Или думали, что тут инфраструктура, как в Швейцарских Альпах: высокогорные приюты для альпинистов понастроены, шале с каминами и коктейль-барами?

В поисках приюта отшагали еще два часа. Итого тридцать шесть часов без сна и отдыха. И лишь тогда случилось то, что давно уже должно было случиться:

«Как ни велика была сила воли у этих мужественных людей, но настала минута, когда даже самые отважные обессилели, и головокружение, этот ужасный бич гор, лишило их не только физических, но и духовных сил.

Нельзя безнаказанно бороться с подобным переутомлением. То один, то другой падал, а поднявшись, не в силах был идти и полз на коленях».

То один полз на коленях, то другой, но только не матрос Мюльреди. У того запас сил был неиссякаемый. Мало того, что сам на ногах держался, так он еще и обессилевшего Роберта Гранта нес на себе весь последний отрезок пути. Неутомимый Мюльреди явно получил апгрейд не +500 к выносливости, как остальные, а +1000.

И они дошли-доползли до убежища! Отыскали на самой вершине хижину, непонятно зачем и для кого построенную: ни охотникам, ни пастухам там вроде делать нечего, альпинисты по Андам пока не лазают.

По логике вещей вся компания должна была в этой хижине сразу же рухнуть и уснуть мертвым сном. В прямом смысле мертвым, проснуться при минусовой температуре шансов у них было мало. Но они не упали и не уснули. Обживались, собирали плохонькое (лишайники и трава) топливо для очага, кофе сварили, поужинали, болтали о том, о сём, и всё этак бодро, с шутками-прибаутками. Ах, да, еще Гленарван с Паганелем вышли наружу и долго любовались шикарным видом гор, освещенных закатным солнцем.

Закончили скромный ужин из сушеного мяса, но и тогда отбой не состоялся: на хижину с большим шумом набежало стадо гуанако — местных высокогорных животных. Стадо неслось, не разбирая дороги, по принципу: кто не спрятался, мы не виноваты.

Паганель проявил нерасторопность и спрятаться не успел, — был сбит с ног и потоптан. Майор, напротив, продемонстрировал свои знаменитые выдержку и хладнокровие, и одну зверюгу застрелил.

Какой уж тут отбой, пришлось тушу гуанако свежевать и жарить. Но разговеться свежатинкой не вышло, мясо оказалось несъедобным.

Наконец все угомонились и уснули. Все, но не Гленарван. Он (железный человек!) размышлял над самыми разными вопросами. Например: куда и зачем бежало стадо гуанако? Не является ли причиной этого бегства какая-то неведомая опасность, и не будет ли она грозить отряду? Потом мысли сменились на более приятные. Лорд думал о том, как они спустятся завтра с гор, и о том, как найдут след капитана Гранта, а потом и его самого вместе с двумя матросами, и о том, как он, Гленарван, увезет Гранта в Шотландию, и они, конечно же, подружатся, — и как же хорошо будет жить с другом на берегу озера Ломонд, в замке Малькольм-Касл, и пить там вечерами чай на открытом воздухе, и выкуривать после по сигаре, и рассуждать о каких-нибудь приятных предметах… И, конечно же, Ее Величество королева Виктория, узнав о такой их дружбе, непременно произведет обоих в адмиралы и герцоги… стать герцогом было давней мечтой Гленарвана.

Уснул он поздно — когда в последний раз взглянул на часы, было уже два пополуночи.

* * *

В 1972 году в Андах потерпел катастрофу уругвайский авиалайнер FH-227, совершил крайне жесткую посадку: крылья оторвались, хвост оторвался, 12 человек погибли сразу, еще 5 немного позже от полученных ран, усугубленных холодом. Остальные выживали, как могли и умели.

Случай этот имеет самое прямое и непосредственное отношение к экспедиции Гленарвана: стартовые условия у двух групп совпадали просто на удивление. Судите сами:

1) FH-227 разбился на высоте 3600 м над уровнем моря. Гленарван и его друзья вскарабкались на такую же высоту: по данным барометра Паганеля она составляла 3566 метров. Чуть позже термометр, опущенный в закипающий кофе, показал температуру, соответствующую даже несколько большей высоте: 4200 м. Не станем выяснять, какой из двух методов измерения точнее, предположим для простоты, что две группы были на одинаковой высоте.

2) Время года не просто совпадает, а идеально совпадает. Лайнер разбился 12 октября, Гленарван и его спутники достигли наибольшей высоты 19 октября и провели на этой высоте ночь на 20 октября. Недельный разрыв никакого значения не имеет, поскольку и 19, и 20 октября спасшиеся в авиакатастрофе оставались на том же месте.

3) Отряд Гленарвана нес с собой самый минимум провизии. У бедолаг с FH-227 дела обстояли не лучше: печенье, конфеты, минеральная вода, все в небольших количествах. Рейс предполагался недолгим.

4) Авиапассажиры не имели зимней одежды и обуви. Демисезонной тоже. Они летели из одной теплой страны в другую. К тому же почти вся верхняя одежда пассажиров лежала в чемоданах, а те в хвосте самолета, оторвавшемся и валявшемся неизвестно где. Аналогично и Гленарван потащил своих спутников в горы в чем были.

5) Никакого снаряжения для скалолазания или горного туризма в FH-227 не было. И у отряда Гленарвана не было.

6) Зато у обеих групп имелись хоть плохонькие, но убежища: фюзеляж самолета и хижина под названием «касуча», непонятно кем и для каких целей возведенная на верхотуре. Теплоизоляция самолета была рассчитана для гораздо больших высот, но многочисленные пробоины (самая большая на месте оторвавшегося хвоста) полностью аннулировали это преимущество.

Все вводные условия схожи настолько, что такие совпадения слегка отдают мистикой, особенно совпадение дат. Но у пассажиров FH-227 было то, что Гленарван иметь никак не мог: радиоприемник. И они узнали, что на восьмой день поиски пропавшего самолета прекратились. FH-227 слишком отклонился от заданного маршрута и спасатели его не обнаружили. Предстояло выбираться своими силами.

Илл.12а. Место, где разбился FH-227. Бесплодное заснеженное плоскогорье. А под грудой камней и обломков лежат останки. Те, кто гибнет в горах, чаще всего там и остаются навсегда.

Уцелевшим пассажирам надо было выбираться из ловушки. Спускаться вниз, хотя бы не всем, хоть кому-то надо было добраться до людей, известить о том, что здесь происходит. Но они не смогли идти по снегу и льду натощак и без теплой одежды и обуви. Это физически невозможно. Каким личным мужеством ни обладай, какое горячее желание спастись самому или спасти капитана Гранта ни испытывай, законы физики это не отменяет: организм будет остывать, и, остынув до определенного предела, прекратит функционировать.

Отряд Гленарвана аналогично не дошел бы до убежища, до хижины-касучи, не допускают такого физические законы. Все полегли бы на дальних подходах. Да и не было там никакой хижины. Посмотрите повнимательнее на илл. 12а: нигде ни травинки, ни былинки, ни кустика лишайника. Там не пасется скот, ему нечего есть. Не забредают дикие животные, им тоже нечего есть. Там в хижинах нет очагов, их нечем топить. И хижин нет, их некому построить, пастухам и охотникам там делать нечего. Трава и лишайники, хижина и очаг, набежавшее стадо гуанако, — лишь плоды горячечной фантазии мсье Жюля Верна.

Отметим еще два фактора:

— FH-227 упал несколько ближе к экватору, чем полез в горы Гленарван, разница небольшая, но есть: 34º46' против 37º03' у Гленарвана;

— спускаться по склону легче, чем подниматься (об отвесных обрывах, тем более об «отрицаловке» речь не идет).

Оба фактора в пользу пассажиров FH-227, и тем не менее спуститься с октябрьских Анд они не сумели.

Именно поэтому в нашей реалистичной версии «Детей капитана Гранта» экспедиция пересекла Анды на мулах. По удобному перевалу.

А бред, сколько его классикой жанра ни называй, все равно останется бредом.

* * *

Бедолаги с FH-227 выжили. Не все, 16 человек из 45 пассажиров и членов экипажа. С гор сошла снежная лавина, убила еще восьмерых вдобавок к тем, кто погиб при крушении, — но сделала доброе дело: завалила фюзеляж, снег закрыл пробоины и сыграл роль теплоизоляции. Топить было нечем, и они обогревали убежище теплом тел, как эскимосы свои снежные хижины-иглу. Получалось плохо. Они сшили спальные мешки из подручных материалов, забивались в них по трое, согревая друг друга. Они мочились не на снег, а себе на руки, сберегая драгоценное тепло.

И они ели человечину. Сырую. Жарить было не на чем.

Они выживали, как умели. И продержались так два с лишним месяца. Дождались декабря (в южном полушарии это начало лета) и предприняли новую попытку. Пошли втроем, взяв самодельные санки из обломка самолета и приличный запас человечины. Летом на такой высоте теплеет не сильно, едва заметно, — но делу помогло то, что в предыдущей неудачной попытке был обнаружен лежавший в отдалении хвост самолета. Верхняя одежда из чемоданов помогла выдерживать холод, но все равно один из троих не смог одолеть путь, вернулся.

Двое дошли.

Не до подножья Анд, до высокогорных пастбищ, они расположены значительно выше. Встретили там пастуха-чилийца, и дальше делом спасения занялись уже другие люди.

У властей не нашлось претензий к выжившим в авиакатастрофе, уголовные статьи, касающиеся надругательства над трупами, никто не вспоминал. Экстраординарные обстоятельства, понимать надо. Морального осуждения со стороны общественности тоже не последовало.

Родственники съеденных гражданские иски в суды не подавали. Хуже того, иных погибших и выживших в катастрофе связывали родственные узы. И сомнительно, что Нандо Паррадо отказывался от еды в те дни, когда приходил черед делить тело его матери или младшей сестры Сусанны. Тут ведь раз откажешься, другой, а потом сам загнешься и угодишь в сугроб, где запас мяса хранится. Плакал, но жевал. Позже Нандо стал бизнесменом, женился, вырастил двух дочерей… Интересно, они летают с папой одними авиарейсами?

Такая вот история…

Вывод из нее прост: если бы на такой высоте каким-то чудом появилась хижина, и отряд Гленарвана в нее попал, наш добрый друг Паганель не распевал бы там песенку про отважного капитана. Он мрачно и сосредоточенно вгрызался бы в сырую руку или ногу Роберта Гранта.

Именно Роберта, у детей меньше масса тела и выше теплопотери, они первыми гибнут от холода.

А закончив трапезу, Паганель помочился бы себе на руки.

Глава 9

Чем питаются кондоры

или

Легенда о чудовищной птице

А поутру они проснулись… От страшного грохота и толчков. Хижина начала разваливаться, все выскочили наружу и увидели: горы ходят ходуном. Землетрясение приключилось, причем небывалой силы. Экспедиция Гленарвана вообще буквально притягивала к себе всевозможные опасные проявления природных сил, словно бы само мироздание пыталось помешать поискам капитана Гранта. Кроме землетрясения, им еще предстоит пережить: шторма на море (дважды), сильнейшую засуху, иссушившую все водоемы в округе, наводнение, пожар, вызванный шаровой молнией, смерч, массовые нападения хищных животных (дважды), извержение вулкана.

Пока, для затравки и разминки, мироздание пустило в ход землетрясение, — но, по счастливой случайности, катаклизм лишь помог нашим героям быстро и эффектно спуститься вниз с самой верхотуры Андского хребта.

Вот как это произошло: приличный кусок поверхности горного склона оторвался и на манер громадных саней пополз вниз, все быстрее и быстрее, — а Гленарван и его спутники поневоле оказались пассажирами этого диковинного транспортного средства.

Под конец «каменная доска» разогналась до скорости курьерского поезда, до пятидесяти миль в час, а у подножия горы резко остановилась. Результат был предсказуем: путешественников швырнуло вперед, ударило о камни, почти все потеряли сознание. По счастью, дело обошлось без переломов и других тяжелых травм.

История об экстремальном спуске с гор весьма напоминает антинаучную фантастику. Но после рассказа о том, как экспедиция в горы поднималась, такое блюдо можно скушать, почти не морщась.

Порадоваться, как удачно землетрясение доставило их к самому подножию Анд, путешественникам не довелось. Выяснилось страшное: исчез Роберт Грант, не то в момент экстренной остановки «каменной доски», не то незадолго до того.

Едва осознав этот факт, лорд Гленарван закатил форменную истерику, продемонстрировав еще одну грань своего многогранного характера.

«— Друзья мои, друзья мои, — говорил Гленарван, с трудом удерживая слезы, — нужно искать его, надо его найти! Не можем мы его бросить на произвол судьбы! Ни одна долина, ни одна пропасть, ни одна бездна не должны остаться необследованными. Обвяжите меня веревкой! Спустите в эти пропасти! Я так хочу! Слышите: хочу! Лишь бы Роберт был жив! Утратив сына, как мы осмелимся найти его отца! И какое имеем мы право спасать капитана Гранта ценою жизни его ребенка!»

Кому-нибудь стоило выдать этой истеричке пощечину для успокоения и кое-что растолковать. Примерно так:

«А раньше ты, придурок, чем думал? Головой или задницей? Ты не видел, что ребенок неуправляемый? Не понимал, что он лезет во все щели, сует нос во все дыры, делает всё, чтобы самоубиться? Почему ты не оставил его на берегу, в своем замке? Или хотя бы на яхте? Зачем потащил на отвесные кручи и ледники, не имея никакого горного снаряжения? Какой веревкой, дебил, тебя обвязать, спуская в пропасть? Той, что ты не взял, отправляясь в горы?»

Гипотетический обвинительный монолог получился, пожалуй, слишком резким и нелицеприятным. Но суть дела отражает точно. Вспомним художества Роберта Гранта в первый же его день на яхте:

«Все взоры устремились туда, куда указывал капитан, — на фок-мачту: там футах в ста от палубы, на снастях брам-стеньги, висел Роберт. Мэри невольно вздрогнула».

Вспомним, как «дисциплинированно» он себя вел, когда отряд путешествовал на мулах:

«Семнадцатого тронулись в путь в обычное время и в установленном порядке, соблюдать который было так трудно Роберту, ибо его увлекающийся характер толкал его, к великому отчаянию его мула, опередить мадрину, и лишь строгий окрик Гленарвана возвращал его обратно».

Как юный Грант перебирался через Анды, мы уже отмечали:

«Гленарван не спускал глаз с Роберта, так как мальчуган по своей горячности был очень неосторожен».

Винить мальчика трудно. Неуправляемость — его беда, а не вина. Он рос без матери, да и отец бывал дома крайне редко, проводя большую часть времени в дальних плаваниях. Роберта воспитывала пожилая кузина Гранта-старшего, после ее смерти — сестра, сама еще девчонка. Стоит ли удивляться, что непоротый мальчуган вырос со своеобразными понятиями о дисциплине?

Но где были глаза Гленарвана? И мозги где? Любого ребенка не стоило брать в сухопутный рейд, но этого особенно. Ведь планировалась не увеселительная прогулка, а поездка через страну, где законов не было никаких, кроме права сильного. И где хватало людей, охотно использующих силу против слабых. Мало того, Гленарван сам планировал при оказии заняться тем же, говоря вот что:

«Либо капитан Грант попал в плен к многочисленному племени индейцев, либо он во власти племени слабого. В последнем случае мы освободим его силой».

А случилась бы при освобождении силой перестрелка? А попала бы шальная пуля в Роберта Гранта? Нет, кто бы что ни говорил, но применение к Гленарвану терминов «придурок» и «дебил» вполне оправдано.

И это мы не вспоминали о еще одной запредельной глупости, совершенной лордом Гленарваном: он вооружил Роберта наравне со взрослыми, буквально до зубов: мальчик получил карабин и два револьвера Кольта.

А ведь простое правило «Оружие детям не игрушка» кровью написано… Мальчишки есть мальчишки, любят играть с оружием, такая уж их мальчишеская сущность, — и по детской своей безалаберности забывают проверить, заряжено то оружие или нет. И дело кончается кровью. Повезло, юный Грант не прострелил себе ногу из револьвера. Или голову кому-то еще из карабина. Но Гленарван сделал всё, чтобы такой исход стал наиболее вероятным. Ну как его назвать после этого? Слово «дебил» подойдет? Или это слишком мягкое определение?

* * *

Разумеется, никто не рискнул купировать истерику лорда ни словами, ни действиями. Все хорошо помнили, чей хлеб едят и за чей счет путешествуют.

Однако майор, пока его кузен истерил, спокойно и деловито начал разбираться, что же именно произошло и где конкретно стоит искать пропавшего. Выяснил, с кем рядом находился Роберт на несущейся вниз каменной платформе (это оказался матрос Вильсон), уточнил, когда тот видел мальчика в последний раз.

Вычислив, где примерно мог очутиться сорвавшийся с «каменной доски» Роберт, — на обрывистом склоне рядом с траекторией движения «доски» или под ним — все шестеро приступили к поискам. Искали несколько часов и весьма тщательно, обшарив все расщелины, трещины и т.д. — результата не было. Лишь несколько высоко расположенных уступов остались не осмотренными, туда без спецснаряжения было не забраться.

«Около часа дня Гленарван и его спутники, разбитые усталостью, удрученные, вновь сошлись на дне долины. Гленарван глубоко страдал. Он говорил с трудом, с его губ слетали одни и те же слова, прерываемые вздохами:

— Не уйду отсюда! Не уйду!»

Любопытно, что Паганель тоже не настаивал на уходе, хотя почти полное отсутствие провизии подсказывало именно такое решение. Но географ был настроен пробыть здесь еще какое-то время. Он надеялся, что поджидавший его где-то в этих краях человек объявится.

«— Подождем, — сказал Паганель майору и Тому Остину, — отдохнем немного и восстановим силы. Это нам необходимо независимо от того, возобновим ли мы наши поиски или будем продолжать наш путь».

Остин и майор не понимали, на какое чудо мог надеяться Гленарван, но с доводами географа согласились: хорошо, дескать, подождем.

Занялись обустройством временного лагеря, приготовлением трапезы из жалких остатков провианта. Гленарван во всей этой возне не участвовал, лежал неподвижно на пончо и глубоко страдал. Зато ночью, когда все улеглись, лорда охватил приступ активности.

«Гленарван снова отправился на поиски по склонам Кордильер. Он прислушивался, надеясь, что расслышит призыв мальчика. Он поднялся высоко, углубился далеко в горы один и, приложив ухо к земле и стараясь укротить биение сердца, прислушивался.

В течение всей ночи бедный лорд блуждал в горах».

Нет сомнений, что Жюль Верн не грешил против истины, когда писал о доброте и благородстве Гленарвана, и Роберта тот полюбил вполне искренне. Увы, ни ума, ни решительности лорду эти положительные качества заменить не могли.

Утром дело закончилось тем, что бродящего по горам Гленарвана насильно доставили в лагерь. А там майор поставил вопрос ребром: совершенно очевидно, что мальчик погиб, и его тело завалено обломками камней. Но эта невосполнимая утрата все же не повод уморить голодом еще шестерых. Надо двигаться вдоль предгорий, — здесь, по слухам, много индейских селений, необходимо раздобыть там еду и лошадей.

Паганель нехотя согласился. Его конфидент не объявлялся, и мог не объявиться вообще. А майор прав: просидят они здесь еще день-другой, ослабеют от голода, — и выбираться пешком станет куда труднее.

Гленарван тоже согласился. Для вида, потому что никаких рациональных возражений придумать не смог. Но тут же стал ныть и канючить, как ребенок, выпрашивая отсрочку за отсрочкой: подождем, мол, еще часок, потом еще часок, потом еще…

К полудню, после нескольких отсрочек, майор оказался перед дилеммой: или бросить родственника здесь, оставив тому последние крохи припасов, или тащить Гленарвана с собой связанным, на какой-нибудь волокуше.

Оба варианта — хуже не придумаешь, но надо было что-то решать.

И тут в небе показался кондор.

* * *

История с кондором давно обсосана до косточек. Зоологи вступились за безвинную андскую птицу, понапрасну обвиненную мсье Верном во всех смертных грехах. Позже доводы зоологов перекочевали в труды литературоведов, специализирующихся на творчестве Жюля Верна. Пережевывать всё это в десятый раз скучно, поэтому пройдемся по эпизоду с кондором очень бегло и конспективно.

Итак, в небе показался и быстро приблизился громадный кондор. Этот хищник — самая крупная на планете птица из способных к полету. Кондору не составляет труда утащить барана или сбросить в пропасть быка, но в тот день он охотился за другой дичью.

Исполинская птица спикировала на один из тех уступов, что не смогли осмотреть Гленарван и его друзья, — но тут же вновь поднялась в небо. К ужасу всех, наблюдавших за этой сценой, в когтях владыка андского неба сжимал тело Роберта Гранта.

Гленарван попытался выстрелить в кондора: пусть уж лучше Роберт разобьется о скалы, чем окончит свой земной путь в желудке чудовищной птицы, — попытался и не смог, руки дрожали.

За дело взялся майор, никогда не терявший хладнокровия. Прицелился… но тут со стороны прозвучал непонятно чей выстрел, и пуля пробила кондору голову. Убитый хищник спланировал к земле на своих широких крыльях, совершил мягкую посадку. Роберт, к всеобщей радости, оказался жив и даже не имел серьезных ранений.

Илл.13. Исполинский хищный кондор уносит Роберта Гранта. Стреляйте, майор Мак-Наббс, скорее стреляйте!

Внимание, а теперь правильная версия. В приведенной выше ни слова правды нет. Ладно, ладно… есть: кондоры действительно живут в Андах и считаются самыми крупными из летающих птиц. Но это единственное, в чем не соврал Жюль Верн.

Кондор не охотится ни на быков, ни на баранов, ни на двенадцатилетних мальчиков. На девочек тоже. Он вообще не хищник, он падальщик. И оттого не нуждается в лапах, способных ухватить добычу. Лапы кондора способны переступать по земле — и не более того. Ими даже трехмесячного младенца не схватить, вообще никого не схватить.

Но если даже как-то прикрепить Роберта к когтям кондора, скотчем примотать, например, — после такого в воздух птица подняться не сможет. Крупный кондор весит около 15 кг, а в Роберте (с учетом того, что тогда 12-летние мальчики были мельче современных ровесников-акселератов) никак не меньше 30 кг живого веса, плюс одежда и обувь, плюс два револьвера в кобурах. Ни одна птица не взлетит с грузом, чей вес превышает ее собственный.

Надо отметить, что не только мсье Жюль Верн допускает такие вольности и прегрешения против законов природы. В те времена, когда автор этих строк был в возрасте Роберта Гранта, большую популярность приобрел японский кинотриллер «Легенда о динозавре» (оригинальное название «Легенда о динозавре и чудовищной птице»). Сейчас резиновые куклы, изображавшие в том фильме древних монстров, выглядят смешно и наивно на фоне современных спецэффектов. Но в детстве впечатляли. Так вот, «чудовищная птица» — какая-то разновидность птеродактиля или иного птерозавра — не только детей, она и взрослых в своих когтищах запросто утаскивала. Японцев, правда, а те народ не самый рослый и увесистый, но всё равно с Робертом Грантом не сравнить.

Илл.14. «Чудовищная птица» с зубастым клювом пикирует на толпу, сейчас выхватит жертву.

Палеонтологи утверждают, что ни один из многочисленных летающих ящеров, повстречайся ему каким-то чудом человек, не сумел бы унести бедолагу. Человек же, напротив, одним ударом кулака мог запросто нанести ископаемому летуну травмы, несовместимые с дальнейшей жизнью: косточки у того были тоненькие и легкие, пустотелые, сломать их плевое дело.

На вид достаточно крупные, птерозавры весили не больше современных кондоров. Не взлететь более массивному существу при нашей гравитации, законы физики не позволяют.

Так что закроем тему «исполинского крылатого хищника» и лучше обратим внимание на стрелка, подстрелившего птицу. Личность весьма интересная, и рассказал нам об этом человеке мсье Жюль Верн далеко не всё.

* * *

Чудесное спасение Роберта Гранта вызвало всеобщее ликование, при этом Паганель ликовал вдвойне, у него имелась дополнительная причина для радости: стрелок, спасший мальчика, был тем самым человеком, встретиться с которым как жаждал географ, — и уже почти не надеялся, что встреча состоится.

Илл.15. Индеец Талькав, якобы приземливший метким выстрелом якобы хищного кондора.

Итак, патагонский индеец Талькав — рослый, гордый, мужественный сын пампасов. Казалось бы, что у него общего с Паганелем? Тот в обеих своих ипостасях, и шпиона, и географа, занимался кабинетной работой: обрабатывал, проверял и сводил воедино информацию, поступающую с мест, — а в пампасах и прочих диких краях никогда не бывал. Он и Талькав — люди из разных Вселенных.

Попробуем разобраться, что связывало этих двоих. Для начала озадачимся вопросом: а что Талькав делал в одиночестве здесь, в предгорьях Анд? Чем он тут занимался, кроме стрельбы по пролетающим мимо кондорам?

Жюль Верн отвечает на этот вопрос так: Талькав был профессиональным проводником по пампасам, и поджидал потенциальных клиентов здесь, у выхода из горного прохода Антуко. Вот и дождался Гленарвана со товарищи.

Хм… Те из читателей, кто не успел позабыть, что проход Антуко использовали лишь индейцы-скотоводы для перегона своих стад в ту и другую сторону, — те могут удивиться: да зачем же местным индейцам нужен проводник? Они что, путей-дорог в родных пампасах не знают? Арауканские индейцы, коли уж наведываются сюда регулярно со стадами, тоже должны неплохо ориентироваться, и проводник им тоже вроде бы ни к чему.

Может у читателей возникнуть и более глобальный вопрос: для чего вообще гонять стада через Анды, а навстречу им — другие такие же стада? Что за странная логистика? Ладно бы движение шло в одном направлении — в регион, испытывающий недостаток в мясе. Однако скотоводство было неплохо развито и в Араукании, и в Патагонии, его продукция была и там, и там в излишке. При этом перегон через Анды сопровождался неизбежными потерями и убытками — падеж в пути от болезней, плюс свалившиеся в пропасти животные, плюс мзда живущим в горах индейцам за проход через их земли и т.д. В чем причина всего этого круговорота скотины?

В следующей главе мы обстоятельно ответим на оба вопроса — и смысл профессии патагонца Талькава сразу прояснится. Равно как и то, зачем именно он был так нужен секретарю Парижского общества.

Глава 10

Особенности национального скотоводства

или

Снова об испанском языке Жака Паганеля

До прихода европейцев животноводство в Патагонии было захудалое, аборигены разводили лишь морских свинок и лам.

К слову, в Южной Америке и поныне морская свинка отнюдь не декоративное животное, их активно кушают, только в одной Венесуэле в год употребляют в пищу до 6 млн. свинок, и в других странах континента цифры того же порядка, счет съеденных зверьков идет на миллионы. Даже удивительно, что «зеленые» природолюбы (активно защищающие собачек от прожорливых корейцев и кошечек от прожорливых китайцев) не додумались выступить на защиту забавных пушистых зверьков. Хотя, может быть, уже додумались… Однако не будем уклоняться от заявленной темы.

Патагонские пампасы — бескрайние степи, покрытые сочной травой — идеальное место для разведения крупного и мелкого рогатого скота. Европейские поселенцы сразу же оценили этот факт и активно занялись скотоводством.

Индейцы-мапуче, как уже упоминалось, консервативностью мышления не страдали, активно перенимали у пришельцев из-за океана все новое и интересное. Освоили, например, огнестрельное оружие и верховую езду, тем самым лишив испанских колонизаторов преимуществ, позволивших быстро сокрушить империи инков и ацтеков.

Скотоводство в европейском его варианте тоже освоили — к традиционным ламам и морским свинкам добавились овцы, быки, лошади… И самом деле, что такое морская свинка в сравнении с коровой? — тьфу, смотреть не на что, на один зубок.

Стада индейцы-мапуче держали огромные, самим столько в жизни не съесть. Но перегонять скотину через Анды по большому счету нужды не было, Аргентина во второй половине девятнадцатого века стала одним из крупнейших мировых поставщиков мясных продуктов.

Суда-рефрижераторы еще не придумали, и аргентинское мясо покидало страну в виде солонины, копченостей, консервов. Экспорт рос как на дрожжах, приносил огромные прибыли, скотобойни и консервные фабрики Буэнос-Айреса были готовы закупить и переработать индейский скот в любом количестве.

И закупали, и перерабатывали, индейцы-скотоводы получали неплохие деньги, тратили их на оружие и многое другое. Только вот отнюдь не весь имевшийся у них скот индейцы-мапуче могли пригнать на продажу в Байрес.

Аргентина не была государством мирным, с самого своего образования погрязла во внутренних склоках и гражданских войнах. Страна была достаточно рыхлой федерацией бывших провинций упраздненного испанского вице-королевства Рио-де-ла-Плата, с сильными сепаратистскими тенденциями. У губернаторов провинций имелись под началом собственные вооруженные силы, и редко случался год, когда тот или иной из них не воевал со столичной провинцией Буэнос-Айрес, — самой мощной и зажиточной, разбогатевшей на контроле за экспортом. Иногда против Байреса выступали две-три провинции одновременно, изредка даже все разом, как в 1859 году.

Между собой провинции тоже воевали, а в самом Байресе боролись за власть две крупных политических партии, и не всегда мирно, дело зачастую доходило до стрельбы. Особняком стояла проблема Уругвая и Парагвая, бывших провинций Рио-де-ла-Платы, не пожелавших войти в федерацию. Аргентинские власти считали их временно отложившимися сепаратистами, у парагвайских и уругвайских элит имелась своя точка зрения на этот вопрос, и политические дискуссии по проблеме велись в периоды обострений с помощью ружей и пушек.

Индейцы Патагонии, многочисленные и хорошо вооруженные, активно вмешивались в аргентинские усобицы. Порой индейские отряды приглашала в качестве наемников одна из противоборствующих сторон, порой они под шумок очередной гражданской войны самочинно вторгались на аргентинскую территорию, совершая по ней глубокие рейды.

И в тех, и в других случаях захватывался скот, главное местное богатство. Вот только отогнать трофейные стада в Байрес было никак нельзя, на каждой коровке или овечке красовалось тавро законных владельцев, — и добром такая затея не обернулась бы.

Трофеи переправляли через Анды, затем через пограничную реку Био-Био, на чилийскую территорию, где тоже была развита мясоперерабатывающая промышленность.

Навстречу двигались другие трофеи, захваченные жителями Араукании в их пограничных набегах, — путь тех стад заканчивался на бойнях Буэнос-Айреса.

Вот, собственно, весь секрет и все причины скотоводческого транзита через Анды.

* * *

Сбыв в Чили трофейный скот, патагонцы возвращались не налегке. Часть вырученных денег тратили на закупку того, чем Патагония была не богата — везли с собой оружие, ткани, бочонки с порохом или спиртом и т.д. И вот тогда-то им требовались проводники, но не в качестве людей, указывающих дорогу, — и сами бы не заблудились, не маленькие.

Проводники обеспечивали безопасность. Местные скотоводы-мапуче при оказии легко и просто оборачивались грабителями. Отобрать огромное стадо — дело сложное, быстро с добычей не убежать и не спрятаться. С захваченными деньгами, спиртом или тканями раствориться в просторах пампы гораздо проще.

Кроме мапуче, мотались по пампасам отряды племен пуэльче и теуэльче. Арауканы покорили эти племена, и за два века те постепенно ассимилировались, перешли на язык победителей, тоже стали считать себя мапуче… Но не все, отдельные роды продолжали сопротивление, выражавшееся в грабеже всех встречных, не способных дать сильный отпор.

Заскакивали с севера отряды гаучо — те были аргентинскими скотоводами, но смешанного, креольского происхождения, исповедовали христианство (мапуче, изгнав испанцев, в большинстве своем вернулись к языческим верованиям). Ограбить кого-нибудь при удобном случае гаучо считали делом чести, доблести и геройства.

Еще патагонские земли навещали с неофициальными и недружественными визитами эскадроны аргентинской иррегулярной конницы. Кто угадает, чем эти кавалеристы там занимались? Правильно, они пытались возместить убытки, понесенные от индейских рейдов.

Утверждения Гленарвана, что семерым хорошо вооруженным европейцам не страшны любые банды местных дикарей — пустая бравада, отражающая непонимание реального положения дел. Банды были вооружены не хуже, оружием владели в совершенстве, прекрасно знали местность, а численность имели на два порядка больше, как минимум.

Путь отряда вдоль тридцать седьмой параллели длился бы недолго и завершился бы плачевно. Если бы, разумеется, с отрядом не шел проводник с видимым издалека опознавательным знаком. Знак информировал: кто надо уже получил с этих путников сколько положено. Пусть их мало, но все же не стоит их обижать, если не хотите, чтоб на хвост к вам сели многие сотни вооруженных всадников.

С отрядом Гленарвана ехал Талькав, и мы можем лишь гадать, как выглядел его знак (сопровождаемым это никогда не рассказывали, чтобы у тех не возник соблазн изготовить подделку). Возможно, то была какая-то сверкающая, издалека заметная металлическая деталь упряжи. Или плащ Талькава — ярко-красные узоры на белом фоне тоже издали привлекали внимание. Главное, что знак работал. Время от времени путешественникам встречались отряды конных индейцев: приближались, присматривались, — и заворачивали коней.

Вот пример одной такой встречи:

«Они (индейские всадники — В.Т.) остановились шагах в ста от путешественников и, казалось, о чем-то совещались, крича и жестикулируя. Гленарван направил к ним своего коня. Но не успел он проехать и двух туазов, как отряд индейцев круто повернул и с невероятной быстротою скрылся из виду. Усталые лошади наших всадников никогда, конечно, не смогли бы их догнать».

Нам могут возразить: но ведь лорд Гленарван не платил никому из вождей за защиту, покровительство, свободный проезд!

Да, он не платил. Талькав со своим знаком ждал Паганеля и никого иного.

А кого еще он мог поджидать в предгорьях на выходе из прохода Антуко? Очередных скотоводов, возвращающихся из Чили? Нет. Те передвигались верхами, а Антуко стал непроходимым и для скота, и для верховых лошадей. Ждать в таком месте клиентов можно было до глубокой старости, и не дождаться. И тем более никто не смог бы загодя предположить, что какие-то упоротые европейцы полезут через ставший непроходимым перевал, через кручи и ледники.

Инспекционная поездка Паганеля была подготовлена заранее, когда проход Антуко еще функционировал нормально. А когда перестал функционировать, — Талькав, разумеется, никак не мог связаться с географом и договориться о новой точке рандеву. И он сделал единственно возможное: дожидался Паганеля в месте встречи, которое изменить нельзя.

Ничем иным не объяснить, как и зачем Талькав оказался там и тогда.

* * *

Разведданные — товар с ограниченным сроком годности. Со временем они устаревают и теряют цену.

Представьте, например: планируют во французском Генштабе операцию в Центральной Африке, основываясь на отчетах географов-шпионов тридцатилетней давности, и на бумаге всё гладко, а как дойдет до дела, начинаются проблемы. Река обмелела, и канонерские лодки в нее не ввести, баржи с десантом тоже, и мост на ней сгорел, а он играл важную роль в организации линии снабжения. А местный королек вместо копий вооружил своих чернокожих воинов закупленными у португальцев винтовками, и пусть те устаревшие, с вооружения снятые, но после первых выстрелов местное воинство не разбежится, придется воевать всерьез… И план вторжения отправляется псу под хвост, начинаются экспромты и импровизации, и кто знает, чем они обернутся (для итальянцев под Адуей, например, всё обернулось очень скверно).

Разведданные, чтобы они сохраняли цену, надо регулярно обновлять. Приводить хранящуюся у генштабистов информацию в соответствие с актуальным положением дел. Задействовать для этого специально обученных географов в штатском смысла нет: они свое дело сделали, карты и подробные отчеты составлены, а текущую информацию для внесения в них изменений будут предоставлять резидентуры.

Как они, резидентуры, были устроены в 1860-х годах? Да примерно как сейчас… Техническое оснащение усовершенствовалось, но принципы организации остались прежними.

Сидел резидент — обычно легальный, вполне официально представляющий свою страну: консул, или почетный консул, или торговый представитель. Курировал сеть агентов, стараясь не афишировать общение с ними. Агенты чаще всего рекрутировались из местных жителей. Реже, в особо важных случаях, на резидентуру работали залегендированные шпионы-профессионалы из метрополии.

Пример: уже упоминавшийся Жак Брун, он же Антуан Ролле (разнобой в анкетных данных объясняется тем, что Жак прибрал к рукам документы своего умершего товарища, и время от времени беззастенчиво их использовал). В молодости Брун был типичным агентом-нелегалом, залегендированным как «мусульманский купец». К концу жизни дослужился до резидента, занял пост почетного консула, сам по джунглям и пустыням уже не мотался, — получал сведения от местных агентов и переправлял их в Париж.

Паганель, как секретарь Парижского общества, вел переписку с резидентами (не со всеми, было их слишком много, одному человеку не управиться), — и вносил согласно получаемой информации необходимые изменения в землеописания и карты.

Связующее звено между Паганелем и Талькавом — французский резидент в Байресе или ином аргентинском городе. А сам Талькав, соответственно, завербованный местный агент. Очень ценный агент, надо заметить, — имеющий возможность в силу своей профессии изъездить всю пампу вдоль и поперек, не вызвав ни малейшего подозрения. Водящий знакомство с «большими людьми» тех мест. Способный обеспечить безопасность приехавшему с инспекцией секретарю Парижского географического общества.

Талькав мог не догадываться, что работает на Францию. Он мог даже не подозревать о ее существовании. Знал он другое: есть в Байресе человек, готовый отдавать вполне реальные монеты за такую эфемерную вещь, как новости, да еще за те, какие вся пампа знает и обсуждает. А за новости особые, приватные, немногим посвященным известные, — доплачивает вдвое. Так отчего же не заработать на глупом бледнолицем?

* * *

Сразу после встречи с Талькавом географ начал с ним активно общаться, и вскоре пожаловался спутникам, что вновь ничего не понимает. Гленарван и остальные заподозрили неладное, начали расспрашивать, — и вдруг выяснилось, что Паганель опять проявил свою чудовищную рассеянность. Он, оказывается, выучил португальский язык вместо испанского! Нашел на борту «Дункана» книгу с португальской поэмой, решил, что язык испанский, — и выучил! Вот умора!

Смеялись над незадачливым географом участники экспедиции долго, до икоты, до колотья в боку.

Ну, Жак, ну, Элиасен, ну, юморист! Да ты, Франсуа-Мари, второй Петросян, тебе в Камеди-клаб прямая дорога!

А им бы не хихикать. Им бы головы включить. Призадуматься. Над простеньким таким вопросом: как можно выучить португальский язык, имея на руках написанную на нем поэму? Ну, вот открываете вы книгу, видите короткие стихотворные строчки, составленные из незнакомых слов. И каковы ваши дальнейшие действия, господа насмешники? Как вы поймете, какое португальское слово что обозначает?

Можно допустить практически невероятное: книга была издана сразу на двух языках. Страницы разделены на два столбца, слева стихи на португальском, справа они же, но на английском или французском. Однако такое допущение объяснить лингвистический подвиг Паганеля не поможет. Поэтические переводы очень далеки от подстрочников, те же мысли и чувства переводчик может выразить совсем иными словами, сообразуясь с рифмой и стихотворным размером.

Нет, господа, если уж собрался изучать язык самоучкой, то без словаря никак не обойтись.

Спутники Паганеля не призадумались. И не прислушались вот к какому обмену репликами между географом и Талькавом:

«— Vos compriendeis? [Вы понимаете?] — закричал Паганель так громко, что едва не порвал себе голосовые связки.

Было очевидно, что индеец ничего не понимал, так как наконец ответил по-испански:

— No comprendo [не понимаю].

Теперь настала очередь Паганеля изумляться, и он с видимым раздражением спустил очки со лба на глаза.

— Пусть меня повесят, если я понимаю хоть слово на этом дьявольском наречии! — воскликнул он. — По-видимому, это арауканское наречие».

Не надо быть Спинозой, чтобы сообразить: Паганель ломает комедию.

Языки испанцев и португальцев очень схожие: все-таки родственные нации, жившие бок о бок. Окончания произносятся иначе, но корни-то у большинства слов те же! Португалец всегда поймет испанца — так же, как болгарин поймет русского, а украинец белоруса. Нюансы сказанного могут ускользнуть, но общий смысл будет ясен.

А Паганелю на вопрос «Vos compriendeis?» отвечают «No comprendo», — и он, бедняга, не понимает ни слова. Тупит по-черному. Неужели кислородное голодание на горной вершине столь пагубно на извилины подействовало?

* * *

Разумеется, испанский язык Паганель знал изначально. Иначе глупо отправлять его с весьма ответственной миссией в испаноговорящий регион. Возможно, он и португальским изначально владел. Но это не точно.

Спектакль удался на славу. Географ преднамеренно подставил себя под град насмешек, зато впоследствии никто не удивлялся тому, что Паганель едет с Талькавом впереди отряда, при этом много и оживленно с ним болтает. Замотивировано все было железно: рассеянный ученый, дескать, сначала переучивался с португальского на испанский, а потом совершенствовался в языке.

И снова, как в Арауко, остальные не понимали ни слова. Нет, Паганель им переводил слова Талькава, сказанные для всех или для Гленарвана. Но имел прекрасную возможность корректировать и редактировать перевод, что-то опускать, а порой даже вставлять отсебятину.

До поры до времени искажать слова патагонца не требовалось. И лишь позже, когда речь зашла о касике Кальфукура, Паганель предпочел не переводить кое-что, сказанное Талькавом. Географу позарез требовалось провести отряд через кочевья Кальфукуры, — и он сделал это простейшим способом: поманил Гленарвана фантомом, призраком капитана Гранта.

Глава 11

Племя слабое и племя сильное

или

Берегитесь исполнения желаний

Едва путешественникам удалось наладить общение с Талькавом, тот походя решил проблему отсутствия лошадей и провианта:

«Он предложил отправиться в индейскую "тольдерию" (деревню), находившуюся всего в четырех милях от них, где, по его словам, можно достать все необходимое для экспедиции. Это предложение сделано было наполовину при помощи жестов, наполовину при помощи испанских слов, которые Паганелю удалось понять. Оно было принято. Гленарван и его ученый друг, простившись с товарищами, немедленно направились вслед за проводником-патагонцем вверх по течению реки».

Так-так-так… Интересно, интересно всё складывается… 37-я параллель. Река — наверное, приток большой реки, способной донести бутылку до океана. Индейская деревня — не временное стойбище и не кочевой лагерь пастухов — деревня, которая вполне могла находиться на том же месте два года назад. Бинго! Все условия, необходимые согласно версии 2.0 для составления документа Гарри Гранта, идеально сошлись!

Именно это они и искали. Вспомним полную энтузиазма речь Паганеля накануне высадки с «Дункана»:

«Вот Рио-Негро, вот Рио-Колорадо, их притоки, пересекающие тридцать седьмую параллель, все они могли свободно унести бутылку с документом в море. Быть может, там, в становище индейцев, на берегу одной из малоизвестных рек, в ущельях горной цепи, находятся те, кого я вправе назвать нашими друзьями, и они ждут чудесного избавления. Можем ли мы обмануть их надежды?»

Наверное, сердце лорда Гленарвана забилось чаще, когда он осознал, куда шагает?

Нет, сердечный ритм остался прежним. Потому что ничего лорд не осознал. Добравшись до деревни, он совершил там торговую сделку: выменял на двадцать унций золота семь лошадей со сбруей и приличный запас провизии. Затем откланялся, не задав ни единого вопроса о капитане Гранте. Вообще о нем не вспомнив. И это человек, для которого 37-я параллель превратилась в фетиш, а поиски капитана — в смысл жизни?!

Произошедшее можно объяснить лишь одним: у Гленарвана была крохотная оперативная память. 16 мБ, не больше. Его мозг был способен решать не более одной задачи одновременно. Сейчас надо было купить лошадей, припасы, доставить в лагерь, — и это поглощало все мозговые ресурсы. Зачем он приехал в Южную Америку, лорд уже не помнил.

Они вернулись во временный лагерь, отобедали. А потом:

«Остаток дня был посвящен полному отдыху. Говорили понемногу обо всем: о милых спутницах, оставленных на яхте, о самой яхте, о капитане Джоне Манглсе, о его славной команде, о Гарри Гранте, который, возможно, был где-нибудь недалеко».

О Гарри Гранте… где-нибудь недалеко… Ну же, Гленарван! Задача решена, оперативная память освободилась! Самое время хлопнуть себя по лбу и закричать: «Черт побери! А что, если…»

Капитан Грант вполне мог находиться в четырех милях от них. Лежал в индейской хижине, связанный. Почему бы и нет? Увидели подозрительных пришельцев и спрятали пленника от греха подальше, — индейцев в деревне осталось мало, около тридцати человек. Надо полагать, большинство среди этих тридцати составляли женщины и дети, мужчины пасли стада где-то далеко.

Желание Гленарвана сбылось: он нашел слабое индейское племя, с которым можно решить вопрос своими силами. На 37-й параллели нашел, не где-нибудь! Даже в первый визит лорд мог разогнать индейцев, как напуганных кроликов, — три человека, три карабина, четыре револьвера, — сил хватало с избытком против женщин, детей и стариков. Шугануть их, сделав несколько выстрелов в воздух, обыскать все хижины, — даже если не найдется капитан, хотя бы появится уверенность, что не оставили его за спиной.

Ничего похожего лорд Гленарван не сделал. Он банально ПОЗАБЫЛ о поисках Гранта. Но ведь после обеда ему напомнили, когда разговор зашел о капитане? И что? Да ничего… «Можем ли мы обмануть их надежды?», — риторически спрашивал Паганель. Гленарван смог. Путешественники отдохнули как следует и утром навсегда покинули эти места. Пока-пока, пишите письма, отправляйте бутылочной почтой.

* * *

Поведение Паганеля в индейской деревеньке заставляет призадуматься. Уж он-то не страдал запредельной клинической тупостью, как Гленарван. К тому же память имел великолепную, что не раз доказывал, — и не мог безалараберно позабыть о поисках капитана Гранта.

Однако и географ никак в индейском поселении капитаном и его судьбой не интересуется. И мы все больше утверждаемся в мысли: Жак Паганель не просто подозревал, он был уверен, что Гарри Гранта в Южной Америке нет.

Но такая уверенность уместна в единственном случае: надо совершенно точно знать, где капитан Грант в данный момент находится.

Мог ли это знать Паганель? Очень даже мог. Он секретарь Парижского географического общества, к нему на бульвар Сен-Жермен стекается огромное количество информации со всего мира — и от штатных членов общества, и от членов-корреспондентов, сиречь резидентов. Паганель один из самых информированных людей Франции, — в том, что касается зарубежных дел. Кто, как не он, может обладать сведениями о Гранте? Причем сведения у него реальные и подробные, не обрывки слов из пострадавшей от воды записки.

Так почему же Паганель не ведет туда экспедицию Гленарвана? Если так уж важно завершить собственные дела, можно подсказать лорду верное направление поисков и расстаться с ним. Да, у Паганеля есть двойное дно, но ни мерзавцем, ни циником он не выглядит. Мерзавец и циник попросту не сумеет так долго и успешно притворяться добрым и отзывчивым человеком, всегда готовым помочь, — рано или поздно проколется, продемонстрирует свое гнилое нутро.

Можно обоснованно предположить, что жизни капитана Гранта в тот момент ничто не угрожало. Нужду и бедствия он тоже не терпел. Гарри Грант был в полном порядке.

Если ничем не сдерживать фантазию, можно прийти даже к мысли, что Грант был как-то вписан в сложную игру Паганеля, делал что-то в интересах географа, пока Гленарван усердно искал капитана в горах и пампе. В свое время мы отметили, что плавание «Британии» никак не могло происходить в интересах шотландской незалежности. Отчего бы не допустить, что интересантом был французский Генеральный штаб в лице своего структурного подразделения, Парижского географического общества? Фактов, подтверждающих такое допущение, у нас пока нет, так что пусть оно побудет в ранге недоказанной гипотезы.

Ладно, хватит заниматься теоретизированием. Вернемся к экспедиции Гленарвана, она как раз двинулась через пампасы вдоль 37-й параллели.

* * *

Отряд покинул свой временный лагерь в предгорьях утром 22 октября, и на третий день пути у географа окончательно сложился план дальнейших действий.

К тому времени в результате бесед с Талькавом Паганель наверняка понял: в Патагонии влияние арауканского короля Орели Первого ничтожно, знали здесь о нем лишь понаслышке. Вписывать Патагонию в арауканский проект смысла нет, ничем хорошим это не обернется, лишь будут зря растрачены ресурсы.

Предстояло выполнить другую задачу: оценить современное положение дел в зоне компактного проживания аргентинских французов в свете надвигающейся большой войны. Для этого было необходимо либо заманить туда отряд Гленарвана, либо расстаться с ним. Второй вариант Паганель даже не рассматривал, он достаточно успел узнать Гленарвана, чтобы не сомневаться: внушаемого лорда можно убедить в чем угодно.

Прежде чем детально разобрать разыгранную Паганелем комбинацию, остановимся на одном значимом моменте: на третий день пути экспедиция вновь стала бы пешей. Лошадей они загнали бы. Без вариантов. Лошадь выглядит большой и сильной, но на самом деле животное очень нежное, — и угробить ее, загнать, бездумно эксплуатируя, легче легкого.

Вот что пишет Жюль Верн о первом дне пути:

«Путешественники, несколько утомленные, пройдя добрых тридцать восемь миль, с удовольствием приветствовали час отдыха».

Если перевести 38 миль в метрическую систему, получится 61 км, даже чуть больше. Лошадь с поклажей или всадником может одолеть такое расстояние, если не гнать ее слишком быстро. Но на следующий день она в путь не тронется, ей надо отдохнуть, откормиться. А если все же тронется, то очень скоро у хозяина не станет лошади.

Еще одна неприятная новость для Гленарвана и его спутников: лошадей, занятых тяжелой работой (а проделать 61 км с человеком на спине — та еще работа), надо кормить. Именно кормить, а не выпускать вечером попастись, покушать травку. В траве калорий мало, лошадь сможет на ней прожить, только если весь день пасется, не работает. А если эксплуатируешь конягу всерьез, — будь добр выдать ей для восстановления сил что-то более калорийное. Овес вполне подойдет, или ячмень. И витаминчиков неплохо бы подкинуть: морковок, яблочек.

Отряд Гленарвана лошадей не кормит. Нечем. Не запаслись лошадиной едой. Пусть травку коняшки жуют, вон ее сколько вокруг. Ну-ну…

Хуже того, эксплуатируют лошадей путники самым варварским и безжалостным образом. Например:

«Всадники то скакали галопом, то ехали шагом, ибо аргентинским лошадям, видимо, рысь была несвойственна».

А вот еще:

«День 26 октября был утомителен. Необходимо было добраться до Рио-Колорадо. Кони, подгоняемые всадниками, неслись с такой быстротой, что отряд в тот же вечер достиг красавицы реки».

Спору нет, романисты обожают пускать по любому поводу в галоп коней своих героев. Кинематографисты тоже весьма любят этот лошадиный аллюр, — эффектно, зрелищно, хорошо смотрится на экране.

Реальные владельцы реальных лошадей галоп, особенно долгий, не жаловали. Даже в сражениях кавалерия ходила в атаку рысью. Долгий галоп означал, что очень скоро владелец лишится лошади, и применяли его, когда уж совсем край: или ты спасешься от врагов, прикончив коня, или прикончат тебя.

Нам могут возразить: огромные конные армии монголов совершали длительные походы, но при этом не тащили с собой запасы фуража, двигались на подножном корме.

Да, было такое. Но при этом каждый монгол ехал как минимум одвуконь — то есть одна лошадка несла всадника, вторая двигалась налегке, отдыхала. Если же в поход выступал не совсем нищеброд, то брал с собой трех коней, захваченную добычу тоже как-то надо вывозить. Но даже при таком способе передвижения монголы во всех захваченных селениях выгребали зерно подчистую и скармливали своим лошадям. Не удавалось — поход прерывался на длительную тебеневку. Батый, например, в 1236 году топтался у рубежей Руси два с лишним месяца, откармливая истомленных долгими переходами коней.

Почитав мемуары семнадцатого, восемнадцатого, девятнадцатого веков, можно узнать из них, как люди путешествовали по Европе или России, преодолевали каждый день и 60 км, и более, — при этом лошадей вусмерть не загоняли.

Да, было и такое. Но там тоже всё работало несколько иначе.

Если в наши дни выехать из Санкт-Петербурга по Таллинскому шоссе, то вскоре, в деревне Кипень, можно увидеть одноэтажное каменное здание характерной архитектуры. А затем до самой эстонской границы примерно через каждые 20 км будут попадаться точно такие же здания. Иногда расстояние между ними 21 км, иногда 22, но не больше.

Это здания почтовых станций, построенные по типовому проекту. Там у проезжающего (не у любого, у имеющего т.н. «подорожную») выпрягали из экипажа лошадей и запрягали других, и он катил дальше. Точно так же конные курьеры меняли на станциях своих верховых лошадей. А смененные лошадки кушали зерно, отдыхали, набирались сил для новой работы.

Илл.16. Ленинградская область, почтовая станция начала девятнадцатого века. Располагались они через каждые 20-22 км, — путем проб и ошибок установили, что это оптимальное расстояние, что такой перегон ничем не грозит здоровью лошадок.

При такой системе — щадящей, бережно относящейся к конскому поголовью — Гленарвану на расстояние, пройденное в первый день пути, потребовалось бы три смены лошадей. Он обошелся одной, причем порой гнал животин галопом. Вечером никакой кормежки: идите, травку кушайте. А утром снова в путь.

23 октября отряд Гленарвана в полном составе перешел бы из кавалерии в пехоту. Лошади пали бы все до единой.

Впрочем, шанс уцелеть у коняшек оставался. После 61 км верхом за день непривычный человек лежал бы назавтра пластом: все мышцы болят, отбитое седалище болит, — на ноги-то не подняться, не говоря уж о том, чтобы сесть в седло.

Кто в отряде был привычен к верховой езде?

Талькав, разумеется. Сын пампасов, он, образно говоря, в седле родился.

Гленарван — лорд как-никак, а дворянство, особенно высшее, с детства обучали искусству наездника.

Майор — он тоже дворянин, и служил хоть в пехотном полку, но для любого армейского офицера верховая езда — дело обязательное.

Касательно остальных имеются большие сомнения.

Прошлое Паганеля, как уже упоминалось, скрывается в густом-густом тумане. Но происхождение у географа плебейское, это очевидно — нет дворянской частицы «де» перед фамилией, да и сама фамилия простонародная, образованная от прозвища кого-то из предков: паганель — небольшая сорная рыбешка из семейства Бычки, водящаяся в прибрежных морских водах.

В детстве верховой езде Паганеля не обучали, а позже он стал географом, но не путешественником, а кабинетным чиновником. Он и сам говорил, что путешествует, не вставая с кресла, по карте и глобусу. Можно допустить, что перед поездкой уроки верховой езды Паганель брал, кое-какие навыки получил, однако наездник он все равно начинающий.

Роберт Грант жил с сестрой не барствуя, чуть ли не впроголодь, и оплачивать брату уроки конкура и выездки Мэри не могла. Однако мсье Жюль Верн, глазом не моргнув, уверяет нас, что мальчик с самого начала проявил себя отличным наездником. Что-то генетическое, не иначе. Калмык среди предков затесался. Или монгол. Но гены генами, а выносливостью дети уступают взрослым. После 38-мильного пути Роберт должен был назавтра лежать пластом.

О моряках с «Дункана» долго рассуждать незачем: ни их происхождение, ни профессия не позволяют заподозрить, что эти трое опытные наездники.

Вывод прост: 23 октября все лошади и пятеро из восьми всадников не были способны продолжить путь. Но они каким-то образом продолжили, и вполне бодро, каждый день одолевая по 30-35 миль, а в иные дни больше.

Констатируем еще раз: мсье Жюль Верн тот еще фантаст, патриарх фантастики, но фантастики антинаучной.

* * *

Итак, 24 октября Паганель привел свой план в исполнение. Спровоцировал Талькава на разговор о целях экспедиции. И в ходе разговора, в котором принял участие весь отряд, всплыло: индеец кое-что слышал о бледнолицем пленнике, попавшем в лапы индейцев!

Да есть же! Вот он, долгожданный след капитана Гранта!

Правда, у Талькава была информация лишь об одном пленнике, а в записке упомянуты трое спасшихся. Не важно, значит, пленников разделили, либо матросы поумирали. Ведь Талькав говорит, что пленник человек мужественный, храбрец, «у него сердце быка». Гарри Грант, ясней ясного! Откуда у простых матросиков «сердце быка», смешно даже…

Но где же, у каких именно индейцев томится в плену Грант? Куда спешить на помощь? Талькав отвечает: пленника держит у себя касик Кальфукура, и кочевья его племени — повезло так уж повезло — как раз неподалеку от пути отряда, в районе тридцать седьмой параллели.

А затем географ исполнил незамысловатый трюк. Вот какими репликами обменялся он с Талькавом (переведя и вопрос, и ответ своим спутникам):

«— А когда вы о нем слышали в последний раз?

— Уже давно. С тех пор солнце дважды посылало пампе лето.

Радости Гленарвана не было предела. Время, указанное патагонцем, совпадало с датой документа».

Чувствуете, в чем подвох? «Британия» потерпела крушение в июне 1862 года. В южном полушарии это зима, лето там наступает в декабре, а сейчас октябрь 1864-го. После крушения «солнце посылало лето» дважды: в декабре 1862-го и в декабре 1863-го. Получается, что Талькав в ПОСЛЕДНИЙ раз слышал о пленнике между июнем и декабрем 1862 года. В последний! Каждый человек, превосходящий сообразительностью Гленарвана (то есть почти любой), непременно бы спросил: а когда, братец, ты слышал о пленнике в ПЕРВЫЙ раз? И Паганелю поневоле пришлось бы искажать ответ Талькава при переводе, — переведи он правильно, сразу стало бы ясно: даты не сходятся, на другом конце следа кто угодно, только не Гарри Грант.

Но вопрос не прозвучал, и мудрить с переводом ответа не потребовалось. Незамутненный мозг Гленарвана был охвачен радостью, для сомнений в нем места не осталось:

«Время, когда это произошло, место, где находился пленник, даже образная фраза патагонца о его отваге — все, несомненно, относилось к капитану Гарри Гранту».

Несомненно так несомненно, однако надо бы выспросить поподробнее об этом Кальфукуре, понять, с кем предстоит иметь дело. В первую очередь поинтересоваться, насколько он силен, сколько всадников имеет под началом. Вспомним еще раз полную бравады речь Гленарвана, прозвучавшую на борту «Дункана»:

«Либо капитан Грант попал в плен к многочисленному племени индейцев, либо он во власти племени слабого. В последнем случае мы освободим его силой. А в первом случае мы, разузнав о положении капитана, возвратимся на восточное побережье, сядем на "Дункан", достигнем Буэнос-Айреса, и там майор Мак-Наббс организует такой сильный отряд, который справится со всеми индейцами аргентинских провинций».

Ну так и выясните: с сильным или слабым племенем придется иметь дело?

Не выясняют. Ограничились тем, что узнали о Кальфукуре следующее:

«— Он вождь индейского племени пойуче, человек с двумя языками, с двумя сердцами.

— То есть он хочет сказать, что этот вождь — человек двуличный как на словах, так и на деле, — пояснил Паганель».

Да наплевать, сколько у вождя языков, сколько сердец, сколько жен… Сколько у него воинов? — вот что важно. Надо ли ехать в Байрес, надо ли майору организовывать отряд, — или есть возможность справиться наличными силами?

Талькав, без сомнения, понимал, что важно, а что нет, когда речь зашла о Кальфукуре. Он, скорее всего, добавил: «у него очень много людей». Но Паганель предпочел не переводить эти слова.

Мы не будем гадать, сколько людей ходило под началом вождя. Много.

Хуан Кальфукура, или Кульфукура или Куфулкура (европейцы писали его имя и так, и так, и этак) — не выдуманный персонаж, он оставил глубокий след в аргентинской истории. Глыба, матерый человечище, вождь одного из самых сильных племен народа мапуче, распространивший свою власть по обе стороны Анд.

Ко времени появления в Южной Америке Гленарвана вождь был далеко не молод, первые упоминания о его походах относятся к 1830-м годам, — но еще в полной силе. Он даже в 1872 году, восемь лет спустя, крепко сидел в седле и совершил по аргентинским землям рейд, который можно занести в книгу Гиннеса: было захвачено рекордное количество скота, около 200 000 голов (переправленного, разумеется, через Анды и проданного в Чили).

В свои походы Кальфукура ходил во главе отряда в 5-6 тысяч человек. По европейским меркам не так уж много, но для Южной Америки это целая армия. Ни одна аргентинская провинция не могла выставить столько всадников, даже богатый Байрес.

Все сложилось, как хотел Гленарван: со слабым селением в предгорьях он не стал связываться, мало чести их одолеть, — но Кальфукура иное дело, можно разгуляться и показать удаль молодецкую, и скальп вождя станет завидным трофеем.

Однако майору пришлось бы попотеть, формируя «сильный отряд», способный управиться с вождем и его воинами, а Гленарвану сильно потратиться и влезть в долги, закупая оружие, снаряжение, боеприпасы, провиант и лошадей для многих тысяч наемников.

По счастью для обоих, им не пришлось бы воевать с вождем, на которого не могла тридцать лет найти управу вся аргентинская армия. Гранта у Кальфукуры не было, к его кочевьям экспедицию манил фантом, призрак капитана, придуманный Паганелем.

Однако и без того мирный ход поисков вскоре прервется, обильно загрохочут выстрелы… А пока не загрохотали, мы в следующей главе разберемся, какими револьверами и карабинами был вооружен отряд Гленарвана. Заодно пройдемся по всему оружию, упомянутому в романе, чтобы больше не возвращаться к этой теме.

Кто не интересуется оружием, его историей, ТТХ старинных систем, — тот смело может двенадцатую главу пропустить.

Глава 12

Пиф-паф, и вы покойники, покойники, покойники…

Пересекать Южную Америку участники экспедиции Гленарвана отправились, вооруженные карабинами и револьверами Кольта.

Основательно разобраться, что это было за оружие, надо вот по какой причине: термины «револьвер» и «карабин» используются в наши дни, многие читатели романа представляют, что это такое, — и считают, что им не надо объяснять, с каким оружием выступили в поход люди Гленарвана.

Мнение ошибочное. Оружейные термины — настоящая беда для переводчиков, не погруженных глубоко в тему. Одни и те же названия могут обозначать совершенно разное оружие, все зависит от контекста, от страны и эпохи. И наоборот — одну и ту же систему в одно и то же время могли совершенно по-разному называть в разных странах. Например, «автомат» — в зависимости от контекста это может быть и пистолет-пулемет, и автоматическая винтовка, и штурмовая винтовка под промежуточный патрон, и даже скорострельная зенитная пушка. Карабином во Франции восемнадцатого века звалось кремневое дульнозарядное ружье с нарезным стволом. В России века двадцатого карабин — многозарядная винтовка, укороченная по сравнению с базовым вариантом, а в Польше карабином зовут винтовку любую, вне зависимости от ее длины.

У термина «револьвер» нет такого широкого спектра значений. Тем не менее револьверы Гленарвана и его товарищей кардинально отличались от современных систем. Один лишь пример: как-то раз Паганель и Роберт Грант зарядили свои револьверы… дробью! И отправились стрелять мелких птиц. Удачно поохотились, принесли две связки добычи. С револьверами хоть современными, хоть вековой давности такой фокус не пройдет: даже если расковырять патрон, удалив пулю, дробь на ее место не пристроить. А начинкой дробового револьверного патрона, предназначенного для «газовиков», для самозащиты, даже воробья не убьёшь, нечего и пытаться. Ну, разве только воробей полностью утратит инстинкт самосохранения и усядется вплотную к дульному срезу.

Револьверы Роберта и Паганеля не заряжались патронами, хоть сколько-то похожими на современные. В 1864 году все револьверы были капсюльными, и заряжались примерно так же, как кремневые дульнозарядные пистолеты: в каждую камору барабана засыпался порох, прижимался пыжом, затем туда забивалась пуля (или засыпалась дробь, если надо поохотиться на мелких птиц).

С первой модели револьвера Кольта барабан для зарядки вообще снимался, и зарядить его в бою становилось делом непростым, лучше было заниматься этим в спокойной обстановке, на столе или верстаке. То есть револьвер оставался таким же одноразовым оружием в скоротечном ближнем бою, как и кремневый пистолет, только зарядов было побольше и воспламенялись они не от искр кремневого замка — курок ударял поочередно по капсюлям, надетым на брандтрубки в тыльной части барабана, такое новшество значительно уменьшало количество осечек и делало револьвер менее чувствительным к погодным условиям.

Интересный факт: в начале 90-х годов прошлого века в Россию хлынул огромный поток западной литературы развлекательных жанров, в том числе американских боевиков и детективов. Грамотных и владеющих матчастью переводчиков не хватало, чтобы справиться с этим литературным цунами. И хронической болезнью дурных переводов стало использование слова «цилиндр» для обозначения барабана револьвера, и «пули» для обозначения заряженных в барабан патронов. «Цилиндр» и «пули» — кальки с английского, именно так в Штатах говорят о револьверах, а тянется все с первой половины девятнадцатого века, с ранних моделей револьвера Кольта. Их барабаны действительно были ровными цилиндрами, без современных проточек, снижающих вес. А как заряжались в те барабаны пули вместо патронов, мы уже разобрали. Всё давным-давно изменилось, но традиции штука живучая… так и называют по старинке.

Всё, на этом вводный экскурс заканчиваем, переходим к конкретным моделям оружия, стрелявшим на страницах романа Жюля Верна.

1. Револьверы Кольта

«Револьвер Кольта» — слишком общее понятие, свой первый револьвер Сэмюэль Кольт запатентовал и начал выпускать в 1836 году, и к тому времени, когда Гленарван высадился на чилийском берегу, набралось уже несколько достаточно обширных линеек моделей, — Жюль Верн не сообщает нам, какой именно были вооружены его герои, но собрав и проанализировав все упоминания на страницах романа револьверов и их применения, конкретное название вычислить можно.

Ранние модели, известные под общим названием Colt Paterson, отпадают сразу. «Патерсоны» различались калибрами, длиной ствола и т.д., но имели одну общую особенность: все были пятизарядными.

Герои Жюля Верна пользуются шестизарядниками. Когда матрос Мюльреди отправляется в одиночку выполнять опасное задание и капитан Манглс вручает ему самолично и тщательно заряженный револьвер, вот какой мы читаем авторский комментарий: «Это было грозное оружие в руках отважного человека, ибо шесть выстрелов, один за другим, могли легко расчистить дорогу от преграждающих ее бандитов».

Следующий модельный ряд, Colt Walker, уже шестизарядный, равно как и более поздние модели. Поразмыслив, «Уокеры» тоже вычеркиваем, их было выпущено немногим более тысячи штук, и практически все ушли в армию США и к техасским рейнджерам. Собственно, и названы эти револьверы в честь Сэмюеля Уокера, капитана рейнджеров и одного из главных заказчиков. В Великобританию могли попадать лишь единичные экземпляры, а Гленарван закупил целую партию: у сошедшего на берег отряда аж четырнадцать револьверов, да и матросы на «Дункане» не остались безоружными.

Список сократился, но все равно остается слишком длинным:

Colt Dragoon

Colt Baby Dragoon

Colt Pocket Percussion

Colt М1851 Navy

Colt Pocket M1855

Colt M1860 Army

Colt Police M1862

Аж глаза разбегаются… Продолжаем вычеркивать, и две последних по времени разработки модели покидают наш список. Они получили достаточное распространение в мире, особенно M1860 Army, но лишь по завершении Гражданской войны в США, а до того не экспортировались, военное ведомство было эксклюзивным и монопольным покупателем.

Colt Baby Dragoon, Colt Pocket Percussion, Colt Pocket M1855 отсеиваются по другой причине. Это карманные модели с относительно небольшими калибрами. Такое оружие удобно для скрытого ношения, для самообороны на предельно малой дистанции, для перестрелок в помещениях. Ничего подобного экспедиция Гленарвана не планировала, оружие закупалось на случай стычки с индейцами или бандитами на открытом воздухе.

Итак, в финал выходят два револьвера: Colt Dragoon и Colt М1851 Navy. Оба подходят нам по всем параметрам: шестизарядные, модели «уличные», стволы длинные, калибры приличные. Оба не просто экспортировались в Британию — собирались там на открытой С. Кольтом фабрике. Фаворитом в этой паре финалистов выглядит Colt М1851 Navy. Он имел меньший калибр — .36 против .44, и, соответственно, был более легким и компактным, и оттого приобрел куда большую популярность в сравнении с «Драгуном»,тот изначально был армейской моделью, громоздкой и тяжелой.

«Нэви», судя по названию, планировалось производить для флота, но покупали его все: и армейские офицеры, и их рядовые, и шерифы, и техасские рейнджеры, и ганфайтеры Дикого Запада (знаменитый Док Холлидей в их числе), и бандиты, и мирные граждане для самообороны… короче, все и во всех частях света. Эти револьверы разных модификаций были выпущены огромным для тех времен тиражом, около четверти миллиона экземпляров.

«Драгун» весил в полтора раза больше, а популярностью пользовался меньшей, выпущено около 20 тыс. шт. Зато он стрелял так уж стрелял: ба-бах! — и принимай, земля, обломки. И останки.

Известен случай: в горах Сьерры на небольшой отряд рейнджеров наскочил громадный медведь, агрессивно настроенный. Рейнджеры открыли беглый огонь из «Нэви», и не промахивались на близкой дистанции, но топтыгин внимания не обращал и уже прилаживался первым из них закусить. Но тут подскакал сержант с «Драгуном», два раза пальнул, — мишка упал и перестал подавать признаки жизни. Вскрытие показало: все пули калибра .36 застревали в подкожном жире и мышцах, до жизненно важных органов не доходили. А оба выстрела сержанта нанесли смертельные раны. Калибр имеет значение.

По всему получается, что Гленарван должен был закупить партию «Нэви М1851», ведь охота на медведей в планы экспедиции не входила, а человека пуля калибра .36 останавливает надежно.

Должен был… Но закупил все-таки «Драгуны».

Следует это из эпизода, который мы уже вспоминали, из охоты Роберта и Паганеля при помощи револьверов.

Когда в Европе в девятнадцатом веке ружейная охота стала приобретать большую популярность, захватывая новые слои общества, раньше к этой забаве не склонные, — оружейники начали производить и активно рекламировать охотничьи ружья «дамские» и даже «детские», стараясь еще больше расширить круг покупателей.

Но быстро выяснилось, что уменьшать калибр дробовика можно лишь до определенного предела. И не только в том дело, что в маленький патрончик поместится слишком мало дроби. У внутренней баллистики дробового заряда есть одна особенность: часть дробинок при движении по каналу ствола повреждается, деформируется о его стенки. Чуть позже, покинув ствол, эти сплющенные дробины летят куда угодно, но не туда, куда целится стрелок. Чем меньше калибр, тем выше удельная доля деформированной дроби в заряде. Методом проб и ошибок был определен наименьший возможный охотничий калибр, 410-й (что соответствует .41 для пистолетов и револьверов). 410-й годится не для серьезной охоты, для баловства, дроздов в саду пострелять. Но что-то подстрелить все же можно, а из меньших дробовых калибров не подстрелишь вообще ничего. (В двадцатом веке эту проблему решили, изобрели пыж-контейнер, не позволяющий дроби деформироваться о стенки ствола, но было поздно, мода на «детские» дробовики прошла.)

Вывод: револьверы калибра .44 наши охотники могли зарядить дробью, калибра .36 — нет. Вернее, зарядить-то могли, да вернулись бы пустые, дробь летела бы во все стороны, а не в цель. А они пришли с дичью.

Финальную схватку выигрывает по очкам «Кольт Драгун».

Илл.17. «Кольт Драгун» третьей, самой массовой модели. Кроме США, 3-я модель выпускалась также в Лондоне под названием «Colt English Dragoon», — очевидно, именно такие револьверы закупил для экспедиции Гленарван.

Вот какие ТТХ имел наш победитель:

— калибр — 0,44 дюйма (11,2 мм)

— длина ствола — 8 дюймов (20,3 см)

— общая длина — 37,5 см.

— начальная скорость пули — 330 м/с;

— прицельная дальность, — 70-75 м;

— вес (без зарядов) — 1,9 кг.

Машинка достаточно точная, безусловно смертоносная при попадании человеку почти куда угодно (вспомним бедного медведика!), но громоздкая и тяжеленная.

Нас могут спросить: да как же стрелял из такого монстра Роберт Грант? Мальчишку отдачей унесло бы в ближайшие кусты!

Вопрос не по адресу. О таком спрашивать надо мсье Жюля Верна. А мсье мог бы ответить так: «А кто вам сказал, что он стрелял? Я такого не писал!»

А ведь и вправду не писал. За все путешествие по Южной Америке револьверы использовались один раз, да и то нештатно, для той самой охоты Роберта и Паганеля. Но она не описана, охотники ушли, потом вернулись с дичью. Могло быть так: Роберт попробовал пальнуть (не мог не попробовать, учитывая особенности его характера), встал, отряхнулся, — и после этого лишь носил револьверы за Паганелем, а стрелял его старший товарищ.

Согласитесь, обидно: всю дорогу таскать на поясе этакую тяжесть, да еще в двойном количестве, и ни разу не применить по назначению (охота на птичью мелочь не в счет, это экспромт, не для того револьверы с собой брали).

Гленарван сделал соответствующие выводы. На следующем сухопутном участке пути, при пересечении мирной цивилизованной Австралии, арсенал отряда был уменьшен: каждый мужчина взял не по два, а лишь по одному «Кольту Драгуну». Даже не каждый, револьверы получили лишь всадники, — стюард Олбинет и проводник Айртон (бывший боцман «Британии»), ехавшие в фургоне, остались без короткоствола.

Айртон не расстроился. У него был припрятан свой револьвер. И в критической ситуации экс-боцман воспользовался им, не задумываясь, — выстрелил в лорда Гленарвана.

2. Револьвер Айртона

Эпизод с выстрелом в Гленарвана крайне любопытен и заслуживает самого подробного разбора. Но этим мы займемся позже, а пока лишь остановимся на оружии, использованном бывшим боцманом.

Определить, из чего стрелял Айртон, не просто, Жюль Верн не упоминает даже производителя, как в случае с револьверами Кольта. Дело в том, что долгие годы Сэмуэль Кольт был монополистом, запатентовав главные конструктивные особенности своего револьвера, и обойти его патенты конкуренты-оружейники никак не могли, даже не пытались. Будь ты хоть гением изобретательства, без вращающегося барабана револьвер не создать, а барабан Кольт запатентовал в первую очередь.

Конкуренты (немногие) отстегивали Кольту деньги за использование его технических решений, либо (большинство) терпеливо выжидали, когда у патентов Кольта закончатся сроки действия. Произошло это в конце 1850-х годов. И понеслось… На рынок хлынул поток капсюльных револьверов самых разных производителей. Одни из них широко известны и популярны до сих пор («Смит-Вессон», например, или «Ремингтон»), имена других позабыты, и вспоминают о них лишь узкие специалисты. Наши тульские оружейники, кстати, тоже отметились, выбросив на рынок гражданского оружия подражания моделям Кольта.

В 1864 году у Айртона мог быть револьвер какой угодно из новых марок, заполонивших рынок. Или старый добрый Кольт. Модель в любом случае была карманная, незаметно носимая под одеждой — выстрел стал полной неожиданностью для всех. Калибр, скорее всего, небольшой, судя по тому, насколько легкой оказалась рана Гленарвана.

3. Револьвер леди Элен

Этот револьвер появляется в истории поисков капитана Гранта неожиданно. Ничто не предвещало — и появился. Путешественники уже в Новой Зеландии, в плену у туземцев-маори, и ничего у них не осталось, их обыскали и всё отобрали: и оружие, и снаряжение, и вообще всё имущество.

И тут леди Элен извлекает из… (гусары, молчать!) …откуда-то из недр своего сложно устроенного платья револьвер. Вручает мужу с просьбой застрелить ее и Мэри Грант. Не просто так, понятно, — чтобы избавить от вполне возможного группового изнасилования.

«Глаза Гленарвана сверкнули радостью.

— Оружие! — воскликнул он».

Леди Элен успела за недолгие месяцы супружества неплохо узнать своего мужа, и повторяет ему, втолковывает, как ребенку: «Это оружие, Эдуард, не для них, а для нас».

Гленарван кивает, пряча револьвер под одежду: не беспокойся, милая, не позволю обезьянам татуированным надругаться над телами вашими белыми и нежными… две первых пули вам, леди и мисс, а дальше как карта ляжет.

Бедная наивная леди Элен… Разумеется, вскоре Гленарван поступил с точностью до наоборот: при первой же оказии застрелил вождя-маори, после чего револьвер у него немедленно отобрали, и лорд теперь мог лишь посоветовать супруге и Мэри Грант расслабиться, закрыть глаза и думать об Англии. Кто-нибудь удивлен?

Однако речь не о Гленарване, — о револьвере. Можно обоснованно предположить, что это тоже был Кольт. Не «Драгун», разумеется, этот двухкилограммовый монстр не спрячешь в… в общем, в то секретное местечко, где укрывала оружие леди Элен.

Раз уж лорд, снаряжая экспедицию, не повелся на все новинки, наводнившие рынок, предпочел им старую, проверенную временем классику фирмы Кольт, — можно допустить, что и «дамский» револьвер для супруги он заказал там же.

Что это был за револьвер? Попробуем выяснить.

В наше время «дамскими» калибрами считаются .22 и .25. Но сейчас патроны снаряжаются мощным нитропорохом, он разгоняет крохотную пульку так, что она способна натворить больших дел. В 1864 году все револьверы заряжались черным порохом, куда менее мощным, и пули .22 и .25 были способны лишь легко ранить и разозлить. Оптимальным калибром для женской самообороны считался .31.

Не такой уж символический калибр, кстати: соответствует ТТ и нагану, — так что и мужчины им пользовались на малых дистанциях, когда надо было застрелить шулера через карточный стол или в темном переулке объяснить грабителю, что не все одинокие прохожие одинаково безвредны. Гленарван тоже стрелял в вождя почти в упор — и уложил наповал.

У леди Элен мог быть припрятан Colt Baby Dragoon, — ничем конструктивно не отличавшийся от своего «папаши», но за счет уменьшения калибра более компактный и легкий, весивший всего 600 гр. (для нашего времени очень много, но в сравнении с двухкилограммовым базовым вариантом, — вполне «дамский» вес).

Илл.18. Семейство «Драгунов», отец и детка.

На илл. 18 изображена модель Baby Dragoon с шестидюймовым стволом, не очень удобным для скрытого ношения. Леди Элен могла прятать под юбками модель другую, со стволом три дюйма.

Еще более вероятно, что оружием супруги Гленарвана стал Pocket Percussion, дальнейшее развитие «детки». Очень популярная модель, массово выпускалась 23 года, до повсеместного введения унитарных патронов. Но и после завершения эры капсюльных револьверов многие экземпляры Pocket Percussion не отправились в переплавку, были подвергнуты конверсии, переделаны под новые боеприпасы.

Илл.19. «Кольт Карманный», он же Pocket Percussion. В Британии их тоже выпускали, добавляя к названию London Model, и выпустили около 5 тыс. шт. Один экземпляр из этих тысяч вполне мог оказаться во владении леди Элен.

С короткостволом, мелькающим и стреляющим на страницах романа, мы разобрались. Перейдем к оружию длинномерному, к карабинам.

4. Карабин майора Мак-Наббса

Марка оружия Мак-Наббса названа конкретно и точно, когда во время долгого морского пути в Австралию карабин стал ставкой в пари с Паганелем.

Карабин «Пурдей-Моор и Диксон», вот что поставил майор на кон. В других вариантах перевода «Пурдей, Моор и Диксон», а переводчик Петров вообще посчитал название слишком длинным и перевел как «карабин Пурдей-Моора».

Однако, в каком варианте ни гугли, все ссылки ведут к роману Жюля Верна. Не знают поисковые системы интернета реального оружия с таким названием.

Заглянем в оригинал и выясним: намудрили переводчики? Или Жюль Верн выдумал никогда не существовавший карабин?

Виноваты переводчики, мало знакомые с матчастью и перевравшие фамилии вполне известных оружейников, занимавшихся не боевым, а охотничьим оружием.

Фамилия Пурдей (Purdey) издавна переводится в России как Пёрде, — возможно, переводчикам этот вариант показался не совсем приличным, но охотники (те из них, кто интересуется высококлассным оружием) привыкли к такому написанию. Фирма «Джеймс Пёрде» (с 1877 г. «Джеймс Пёрде и сын») получила широчайшую известность в мире тем, что наряду с ружьями премиум-класса, предназначенными для особ титулованных, а порой и коронованных, выпускала многотысячными тиражами более дешевые модели для простых потребителей. Причем, к чести оружейников, их продукция эконом-класса не имела роскошной отделки дорогих моделей, но качеством стали, точностью боя и т.д. им не уступала. Ружья Пёрде до сих пор берегут, хранят в коллекциях, гордятся ими.

Моор (Moore) — это, разумеется, Мур. Дело осложняется тем, что в интересующий нас период работало несколько оружейников с такой фамилией. Наиболее известен среди них Дэниэл Мур, живший в США, в Бруклине, — но он не мог иметь отношения к карабину майора, занимался лишь короткостволом массового производства, пытался конкурировать с Кольтом, судился за патенты с фирмой «Смит-Вессон»… Конкуренцию проиграл и сошел с дистанции.

Нам подходит другой Мур, Вильям, живший в Лондоне. Он не просто был знаком с Пёрде, они вместе, бок о бок начинали карьеру, работая помощниками известного оружейника Джозефа Мэнтона, и лишь потом основали собственные фирмы.

Ну а Диксон так и остается Диксоном, здесь переводчики сумели обойтись без косяков. Фирмы Диксона и Мура менее на слуху, чем «Джеймс Пёрде и сын», поскольку на массовое производство не отвлекались. Но в узком кругу коллекционеров их ружья известны и весьма ценятся.

Итак, в результате нашего расследования карабин Мак-Наббса получил чуть иное название: «Пёрде, Мур и Диксон», — и стало понятно, что оружие это штучной работы, сделанное на заказ.

Разумеется, трое известных оружейников не собрались в одной мастерской, чтобы склепать карабин для майора. Они физически не могли этого сделать, Пёрде и Мур жили и работали в Лондоне, а Диксон — в Шотландии, в Эдинбурге.

Всё проще. Элитные оружейники отчаянно конкурировали за немногочисленных богатых клиентов. Чтобы привлечь их, постоянно придумывали какие-то новшества и усовершенствования, мелкие и крупные, важные и не очень, — и тут же патентовали их.

Но охотники-толстосумы на патентное право плевать хотели, они приходили к оружейнику и говорили примерно так: а вот сделай-ка мне, братец, ружье или штуцер с такими и такими характеристиками, и еще приблуду поставь, какую я видел у лорда А., и чтобы патронник открывался, как на ружье полковника Б., очень уж это удобно.

За ваши деньги любые капризы — оружейник выполнял заказ, пользуясь чужими изобретениями. При этом отстегивал владельцам патентов долю прибыли и чеканил на ружье их имена рядом со своим, так уж полагалось.

Получается, что майор заказал свой карабин в Шотландии, у Диксона. А какими изобретениями Пёрде и Мура воспользовался оружейник, уже не установить. Возможно, применил запатентованную Пёрде незадолго до того систему thumb-hole under-lever, позволявшую разомкнуть затвор одним движением пальца, просунутого в спусковую скобу, — у коллекционеров хранятся несколько экземпляров ружей Диксона с этим заимствованием. В чем состоит вклад Мура, гадать не будем.

Можем ли мы сказать что-то конкретное о карабине майора?

Можем. Для начала скажем, что это был вовсе не карабин. А вот так. Карабины по определению оружие одноствольное, а фирма «Диксон и сын» таким не занималась. Только двустволки, только хардкор. Более того, в начале 80-х отец и сын Диксоны стали пионерами в производстве «тройников», трехствольных ружей (один ствол нарезной, два гладкие, дробовые).

Здесь мы столкнулись с проблемой разнобоя терминов. В 1864 году одно и то же оружие могли назвать во Франции карабином, в Британии штуцером, а в России винтовкой. При этом роман писал француз, но речь вел о британцах, переводили же русские, матчасть не изучавшие… Оттого и путаница.

Фирма Диксона произвела по заказу майора казнозарядный двуствольный штуцер. Либо оружие комбинированное, универсальное, пригодное для разных видов охот: один ствол штуцерный, нарезной, для стрельбы пулями, а другой гладкий, под дробь или картечь.

Второй вариант более вероятен, потому что Паганель говорит:

«Вам больше не придется убивать серн или лисиц из этого карабина! Разве только если я одолжу его вам, что, впрочем, я сделаю охотно».

Стрелять в лисицу штуцерной пулей — оказывать ей много чести, для нее хватит крупной дроби или мелкой картечи. И промахнуться пулей легче. А при попадании шкурка будет испорчена.

Может быть, географ ничего не смыслил в охоте и ляпнул, не задумываясь, — назвал двух первых животных, что на ум пришли? Сомнительно. Паганель сам предложил майору поставить карабин (вернее, как мы выяснили, «карабин») на кон. Зачем ему такое элитное оружие, если охотой не интересуется? Мог бы придумать другую ставку для пари.

Илл.20. Ружья фирмы «Диксон и сын». Примерно такую же отделку мог иметь «карабин» майора Мак-Наббса.

Вопрос: а взял ли майор с собой «карабин» в переходе через Южную Америку? Из него ли уложил гуанако в горах? А потом, через Австралию, тоже ехал с элитным дорогим оружием?

Скорее всего, нет. Стрелять из длинноствола майору на протяжении романа приходится, но ни разу не упомянуто, чтобы он выстрелил два раза подряд. И ехали они, в конце концов, не охотиться, оружие везли на случай конфликтов с людьми, что требовало несколько иных ТТХ. Карабкаясь по горам и шляясь по лесам с постоянно расчехленным оружием, недолго его уронить, задеть им случайно о камень, — и испортить роскошную отделку. Зачем это майору? Его элитный «карабин» остался на «Дункане», а Мак-Наббс ехал, вооруженный длинностволом, так сказать, рабочим, тем же, что и его спутники.

Как тогда Паганель узнал о существовании столь замечательного «карабина»? Майор тщеславия был лишен, и ничем никогда ни перед кем не хвастался. Однако он засветил свой «Пёрде-Мур и Диксон» на островах Тристан-да-Кунья, лежавших на тридцать седьмой параллели.

Путешественники посетили острова на пути от Южной Америки к Австралии, не рассчитывая отыскать там Гранта. Хотели размяться, побродить по твердой земле после надоевшей палубы, заодно и охотой побаловали и себя, и экипаж. Матросы убили полсотни тюленей, сняли с них шкуры, вытопили жир. Гленарван настрелял куропаток, в тот же день пущенных на рагу. А майор уложил кабана — Паганель это видел, оценил шикарную отделку и прекрасные боевые качества оружия… И вскоре состоялось знаменитое пари, где ставкой стал «карабин» майора.

5. Карабин Талькава

Что мы знаем об оружии патагонца? Вот что:

— оно отличалось удивительной меткостью (вспомним снайперский выстрел в голову кондора);

— при этом заряжалось достаточно медленно, наверняка с дульной части (это всплывет в эпизоде с волками, который позже мы разберем подробно);

— Жюль Верн называет оружие карабином, но мы убедились: он может назвать так что угодно, был бы приклад да нарезной ствол;

— дважды упомянуто, что карабин длинный (очевидно, по сравнению с карабинами путешественников.

Главный определяющий признак здесь — удивительная меткость оружия. И на ум сразу приходит винтовка Уитворта. С ней произошла поучительная история (и продолжалась в то время, когда отряд Гленарвана встретился с Талькавом).

В конце 1850-х годов английский конструктор и производитель оружия Джозеф Уитворт разработал новую винтовку, феноменально дальнобойную и меткую. «Феноменальная» — это не гипербола, это сказано не для красного словца. Винтовка Уитворта действительно феномен на фоне тогдашнего длинноствола. И на фоне нынешнего — тоже феномен. Жестко зафиксированная в станке-подставке, она укладывала на расстоянии 2 км пули в круг диаметром фут (около 30 см).

В это трудно, почти невозможно поверить. В это не верили. Проверяли не раз. Каждый раз убеждались: никаких подтасовок, всё так и есть, винтовка феноменальная. Назревала революция в военном деле.

В чем секрет винтовки Уитворта?

Их несколько:

— нарезка в стволе особого типа, так называемая «полигональная»;

— длинный ствол и тщательная отделка его канала, произведенная с ювелирной точностью;

— специальные пули, идеально прилегающие к стволу, изготавливаемые с минимальными допусками;

— навеска пороха в патрон (в бумажный, не унитарный) с точностью до грана (т.е. до сотых долей грамма).

Военное ведомство начало испытания винтовки. Уитворт в результатах и в большом правительственном заказе не сомневался, его чудо-оружие играючи, одной левой, отправляло в нокаут все винтовки оружейников-конкурентов, тоже участвовавших в испытаниях. Не сомневался — и заранее начал производство, стволы такого высочайшего качества изготавливались очень тщательно и очень медленно.

Испытания растянулись чуть ли не на два года, а результат их шокировал Уитворта. Британские генералы постановили: да, винтовка отличная, спору нет. Но слишком дорогая. И заряжается слишком медленно (винтовка Уитворта была дульнозарядная). К тому же при длительных испытаниях всплыл еще один недостаток: неимоверно тщательно изготовленный ствол при малейшем износе начинает терять свои феноменальные качества, и чем дольше эксплуатация, тем больше падает кучность выстрелов. Винтовки конкурентов были гораздо долговечнее.

Вердикт генералы вынесли такой: никаких массовых закупок, самые минимальные партии для лучших стрелков.

Уитворт затосковал. У него на складе уже лежало несколько тысяч винтовок, произведенных в расчете на хороший военный заказ. Еще больше лежало незавершенки, загодя изготовленных винтовочных стволов. А проценты по полученным кредитам капали, капали, капали…

Оружейник попытался заинтересовать чудо-винтовкой США (дело происходило незадолго до отделения южных штатов). Штатовские генералы отреагировали примерно так же, как британские: эх, хороша, но… Нет, не закупим.

Проценты капали. Уитворт изворачивался, как мог. Пристраивал запасенные стволы собратьям-оружейникам без какой-либо прибыли (возможно, даже с убытком). Именно тогда появилось множество однозарядных пистолетов и револьверов с шестигранным стволом, отличавшихся удивительно точным боем — в них использовались шестигранные стволы Уитворта, порезанные на порционные куски. Именно тогла появился, завоевал популярность и используется до сих пор пистолетный калибр .45 — это калибр винтовки Уитворта, до него изготовители короткоствола практиковали .44.

Готовые винтовки оружейник пристраивал, куда только мог. В Северную Америку они все-таки попали — к южанам-конфедератам (небольшие партии доставляли с огромным трудом, прорываясь через жесткую блокаду). Конфедераты, испытывая хронический недостаток оружия, на дороговизну внимания не обращали. И вот тогда-то винтовка Уитворта показала, на что способна в реальных боевых действиях. Медленное заряжание роли не играло, с этой винтовкой не ходили в атаку, — южане-снайперы с километрового расстояния на выбор отстреливали федератов, первым делом выбивая офицерский состав, порой даже генералов.

В Южную Америку, сотрясаемую постоянными войнами, чудо-винтовка тоже попадала. В том числе к индейцам-мапуче, — угодивший в критическую ситуацию Уитворт продал бы свое детище хоть пингвинам Антарктиды, сумей те расплатиться. Но пингвины конвертируемой валюты не имели, а вот у мапуче денежки водились. Как мы помним, скотоводство в пампе — весьма выгодное занятие. Не говоря уж о том, что угнанная корова всегда дешевле выращенной.

Супервинтовки Уитворта попадали в пампу в крайне малом числе и доставались лучшим воинам. А Талькав был как раз из таких, из лучших.

6. Карабины отряда Гленарвана

Об этом оружии мы знаем меньше всего. Только то, что оно было короче винтовки Талькава, но заряжалось быстрее. О точности боя никаких сведений нет. Можно лишь допустить, что она была неплохая — майор недрогнувшей рукой целится в кондора с сотни метров, не опасаясь зацепить Роберта. С другой стороны, ситуация располагала к риску: погибнуть от пули, может, даже лучше, чем быть сожранным громадной птицей (читатели, надеемся, понимают, что все эти рассуждения происходят в рамках вселенной Жюля Верна, где лошади не нуждаются в еде и отдыхе, где кондоры хищные и способны поднимать в воздух подростков).

Есть большая вероятность, что Гленарван и его спутники были вооружены винтовками Ричардса. Иногда их называют кавалерийскими карабинами Ричардса. Еще они известны под народным названием «обезьяний хвост» — за форму рычага, открывающего затвор.

Это достаточно эклектичное оружие. Когда Уитворт распродавал свою незавершенку, бирмингемский оружейник Уэсли Ричардс прикупил неплохую партию стволов. А у коллеги Энфилда, очевидно, партию ударно-спусковых механизмов, у некоторых сохранившихся до наших дней винтовок на курках стоит клеймо Энфилда. Стволы Ричардс обрезал, сделал короче (обрезка как раз хватало на ствол для пистолета или револьвера), и создал укороченную казнозарядную винтовку, или карабин, который немедленно предложил военному ведомству для вооружения конных частей.

Точность боя у карабина была отличная (не удивительно, учитывая, какой там стоял ствол), и заряжался он быстро. Однако прочие недостатки винтовки Уитворта ее потомок унаследовал: дороговизну производства и быстрое падение кучности боя по мере износа ствола. Военные отказались.

Илл.21. Винтовка Уитворта и ее потомок, карабин Ричардса. Вполне вероятно, что с таким оружием ехали по пампасам Талькав и люди Гленарвана.

Ричардс ошибок Уитворта не повторил, чрезмерное количество экземпляров новой модели не нашлепал. Выбросил на рынок в начале 1864 года небольшие партии, позиционируя их как гражданское оружие, как легкие, компактные, быстро заряжаемые и меткие карабины для охотников и путешественников. Цена, правда, была приличная. Но Гленарван, как мы знаем, в деньгах не нуждался, и вполне мог прикупить партию карабинов для экспедиции, качество у них и впрямь было отменное.

8. Ружья маори

В Новой Зеландии отряду Гленарвану придется столкнуться с туземцами-маори, вооруженными огнестрелом, и даже попасть под обстрел с их стороны, потерь не причинивший.

Там и тогда происходила т.н. «Война за земли» между туземцами и регулярной британской армией, и огнестрельное оружие маорийцам поставляли купцы-контрабандисты из других стран, французы и голландцы в первую очередь.

Плохонькое было оружие, если честно. Устаревшие гладкоствольные ружья, зачастую со слишком короткими стволами, — небрежно сделанные специально для торговли с дикарями. Дальность эффективной стрельбы маленькая, точность боя плохонькая. Порох тоже поставлялся паршивый, пули туземцы отливали сами из закупаемого свинца.

Как ни удивительно, маори умудрялись и с таким оружием побеждать британцев, либо наносить им неприемлемые потери.

Все дело в тактике. Туземцы подбегали к английскому строю и затевали с ним перестрелку с малой дистанции, с пятнадцати-двадцати шагов. Выдавали пять залпов и убегали.

Самое удивительное, что англичане за то же время успевали сделать лишь два залпа, а то и один. Как? Почему? Ведь профессиональных солдат первым делом натаскивали быстро заряжать дульнозарядное оружие. Как умудрялись их опередить татуированные дикари?

Илл.22. Перестрелка маори с британскими солдатами.

Маори разработали собственный способ заряжания, в уставах не описанный. Шомполами, пыжами, бумажными патронами не пользовались. Сыпали в ствол пороха на глазок, опускали туда смоченную слюной (для смазки) пулю. Сильно ударяли прикладом о землю — пуля по инерции опускалась вниз, прижимала порох. Надеть пистон на брандтрубку, и ружье готово к стрельбе.

Был у этого способа существенный недостаток. Черный порох дает большое количество нагара на стенках ствола. Если заряжать по уставу, то пыж, проталкиваемый шомполом, после каждого выстрела производит чистку ствола, снимает нагар. Без этой операции внутренний диаметр ствола начнет сужаться, очень скоро пуля в него не пролезет.

Маори решили проблему легко и просто. Отливали пули, разнящиеся по диаметру, — каждая, закатывающаяся в ствол, была чуть-чуть меньше предыдущей.

Меткость при таком варварском способе стрельбы, разумеется, падала. Но она и без того была никудышной у второсортных ружей, а малая дистанция скрадывала этот недостаток.

Зато когда маори были вынуждены стрелять на приличном расстоянии, как по отряду Гленарвана, — эффективность стрельбы падала примерно до нуля. Сожгли пороха туземцы много, но даже не ранили ни одного из спутников лорда.

9. Пушка «Дункана»

Вот что сообщает нам Жюль Верн о единственном орудии яхты:

«Недостатка в деньгах у него (капитана Джона Манглса — В.Т.) не было; он даже приобрел небольшую пушку, которую установил на шканцах яхты. Никогда нельзя предвидеть грядущих событий, а в таком случае не мешает располагать орудием, которое может выстрелить восьмифунтовым ядром на расстояние свыше четырех миль».

Что-то здесь не то и не так. Для пушки, заряжаемой ядром (т.е. гладкоствольной), дальнобойность названа запредельная. Восьмифунтовое ядро и двух морских миль не пролетит, полторы от силы.

Или опять намудрили переводчики, и пушка на «Дункане» стояла нарезная, стреляла коническими снарядами? Тогда дальность стрельбы заявлена приемлемая. Эпоха как раз была переходная от гладкоствольной артиллерии к нарезной, почему бы и не закупить капитану Манглсу более продвинутое орудие?

Смотрим в оригинал, а там «boulet», что переводится как «ядро», без вариантов. Продавец орудия безбожно обманул капитана, рассказывая о ТТХ пушки. Либо мы в очередной раз столкнулись с антинаучной фантастикой мсье Верна.

Поначалу пушка использовалась лишь для подачи звуковых сигналов. Однако у берегов Новой Зеландии случилось боевое применение. После первого пристрелочного выстрела второе ядро угодило в пирогу дикарей, преследовавших по морю отряд Гленарвана, и раскололо ее. Вскоре произошел еще один выстрел, случайный, — Паганель нечаянно дернул за «спусковую веревку» орудия. И возвращается первоначальное подозрение, что орудие все-таки современное, нарезное. Из гладкоствольных пушек стреляли несколько иным способом, при помощи пальника.

* * *

Все оружие, встречавшееся на страницах романа и хотя бы минимально описанное, мы разобрали. Пора вернуться к отряду Гленарвана, скачущему по пампе в сторону кочевий вождя Кальфукуры.

Глава 13

Страшные хищники пампы

или

Зоологи снова смеются

Мироздание явно имело какие-то свои виды на капитана Гранта, и продолжило гадить отряду Гленарвана: в пампасах землетрясением как следует не ударить, так что в ход пошел другой природный катаклизм. Даже не катаклизм, достаточно заурядное природное явление, но вполне способное прикончить и людей, и лошадей.

«До этих мест влага, сохранявшаяся в глинистой почве равнины, питала пастбище; и ковер травы был густ и роскошен. Но здесь этот ковер, местами истертый, местами прорванный, обнажил свою основу и обнаружил скудность почвы. Талькав указал своим спутникам на эти явные признаки возраставшей засухи».

Признаки не обманули: вскоре тридцать седьмая параллель привела путешественников в местность, пораженную тотальной засухой. Вокруг пересохло все, включая ручьи и источники. Бурдюки с водой быстро пустели, возобновить запас было негде.

Талькав привел отряд к степному озеру Салинас, но и оно полностью испарилось! Не больно-то и жаль, все рано было соленое, — так ведь и все впадавшие в озеро пресные речки высохли!

Бурдюки показали дно. Ситуация стала критической, всерьез угрожавшей жизни. Поиски вождя Кальфукуры и его пленника Гранта пришлось отложить и подумать о собственном спасении.

Отряд разделился. План был такой: Гленарван, Роберт Грант и Талькав налегке, лишь с оружием, и на лучших лошадях совершат бросок к полноводной реке Гуамини. Остальные во главе с Паганелем будут неторопливо двигаться туда же с грузом припасов. Если вдруг пересохла и река, разведчики вернутся к основной части отряда, и подумают, куда еще можно двинуться в поисках спасения. Если с рекой все в порядке, передовая тройка дождется там остальных.

С какой частью отряда останется опознавательный знак Талькава — такой вопрос перед патагонцем не вставал. Он понимал, что нормальные индейцы, не связанные обетом двигаться вдоль 37-й параллели, сюда не сунутся, завернут коней, едва сообразив, что въезжают в зону жестокой засухи.

Разведчики двинулись в путь, от души пришпорив утомленных, страдающих от жажды лошадок, погнав их галопом.

«Лошади трех всадников быстро неслись вперед», — сообщает нам Жюль Верн, и становится очевидно: когда юный Эдди Гленарван только начинал осваивать верховую езду, его лягнула лошадь. Или укусила. А скорее всего, сбросила, и будущий лорд серьезно ударился головой о камень. В любом случае ненависть к лошадям Гленарван пронес через всю жизнь, и норовил их уморить при любом удобном случае. Повезло, что удалось купить в предгорьях Анд киборгов в конских шкурах, с автономными ядерными источниками питания. Там, у гор, разведывательная база инопланетян скрывалась, и перед щедрыми посулами Гленарвана братья по разуму не устояли, золото и на Тау Кита золото. Фантастика? Да. Но все же более научная, чем у мсье Верна.

Река Гуамини оказалась на месте, хотя изрядно обмелела. Разведчики бросились в нее как были, в одежде и на конях, жадно начали пить прямо из реки. Лошади не отставали от хозяев.

«— Ах, как вкусно! — воскликнул Роберт, упиваясь водой посредине реки.

— Не пей так много, мой мальчик, — предупредил Гленарван, не подавая, однако, сам примера умеренности».

К вечеру у Гленарвана и Роберта разыгрался жесточайший понос, и продолжался еще пару дней, о чем Жюль Верн стыдливо умолчал. Талькав и лошади этой беды избежали, они местные, привычные, у них микрофлора кишечников совсем иная, чем у приезжих европейцев. А вот тем стоило потерпеть и водичку вскипятить, не то дело могло закончиться кое-чем похуже поноса.

Знаете, как погиб наш знаменитый путешественник Пржевальский? Купался по жаре в туземной степной речке, глотнул воды. Глоток был случайный, непреднамеренный, Пржевальский прекрасно знал, чем такое заканчивается, и спутников своих всегда предостерегал: не пить сырую воду ни в коем разе! А сам сделал рефлекторный глоток, и всё: прощай, блестящая карьера военного и географа, здравствуй, букет кишечных инфекций, ставших в итоге смертельными.

Однако диарея подступила не сразу, до того наша троица успела поохотиться, а мсье Жюль Верн снова начал смешить зоологов. Для начала охотникам встретились «черные рябчики из породы ржанок», и тут похихикали не только зоологи, но и все, кто занимается охотой: рябчик популярная охотничья птица, относится он к породе куриц, ржанки совсем из другого семейства.

Но на рябчиках господин писатель лишь разминался: вскоре у реки обнаружилось стадо косуль, и читатели-охотники вместе с читателями-зоологами вновь рассмеялись. Возможно, в наши дни в аргентинской пампе встречаются интродуцированные косули, но каким торнадо их занесло из Евразии во времена Жюля Верна? Загадка природы.

Однако то были лишь цветочки, самые ядреные ягодки зоофантастики поспеют ночью, но не будем забегать вперед. Пока что нашим охотникам подвернулись более реальная для Южной Америки дичь: Гленарван подстрелил пекари, Роберт — броненосца, а Талькав добыл нанду, причем без выстрела, применив национальное аргентинское оружие «боло». Тогда считалось, что пекари близкий родственник свиньи, а нанду относится к страусам. С развитием зоологии (особенно в эпоху генетических исследований) выяснилось, что всё обстоит несколько сложнее, — но на съедобность и вкусовые качества что пекари, что нанду это никак не повлияло.

Под временное жилье разведчики присмотрели пустующий загон для скота, т.н. «рамаду», и вечером там состоялся праздник высокой кулинарии: наши герои жарили на углях добычу, а броненосца запекли в собственном панцире, как в кастрюле.

Аппетитнейшие запахи разносились далеко по пампасам и привлекли незваных гостей.

* * *

Надо отметить, что Жюль Верн обожал описывать, как его герои добывают всяких экзотических зверей-птиц-рыб, как готовят их, как со смаком едят, и как это вкусно. Хорошо описывал, у читателей слюнки текли, и самим хотелось запустить зубы в жаркое из какой-нибудь водосвинки.

А вот другой классик развлекательного жанра, Александр Дюма (Жюль Верн водил с ним знакомство в молодости), куда большее значение придавал выпивке. Правда, пьют его персонажи лишь вино, до рома или бренди не опускаются, но зато пьют конкретно. Порой их пьянки служат важными элементами сюжета, без них история дальше не двинется. В «Трех мушкетерах» Атос, не протрезвляясь, выдерживал многодневную осаду в винном погребе, существенно уменьшив хранившиеся там запасы. Позже одна из пьянок чуть не стала для героев последней — злокозненная миледи организовала отравление посредством анжуйского вина, все сорвалось по чистой случайности. В романе-продолжении «Двадцать лет спустя» мушкетеры спаслись от гибели на взорвавшемся корабле лишь оттого, что их слугам захотелось промочить глотку украденным портвейном… И это лишь первые примеры, пришедшие на ум.

На то, чем закусывали его персонажи, Дюма особого внимания не обращает, а вот сорт вина всегда называет, и характеристику его качеству дает.

Жюль Верн, напротив, совершенно не зацикливается на выпивке. За долгое путешествие по Южной Америки Гленарван и его спутники разок глотнули маисовой водки за здоровье Орели Первого, — и всё, больше о спиртном не вспоминали. Зато кушали смачно, с большим аппетитом.

Жан Жюль Верн, внук писателя, поведал нам, отчего так происходило, — в своей посвященной деду монографии, над которой работал сорок лет. (Хотя сомнительно, что работа растянулась на столь несуразный срок, скорее Жан не спешил с публикацией, и причины того сейчас станут ясны.) Так вот, Жюль Верн страдал полифагией. Это не болезнь, это симптом, свойственный целому ряду болезней. Состоит в том, что больному постоянно хочется есть, чувство голода не умеряется по мере наполнения желудка. Полифаги жрут как не в себя, сметают всё со стола, на вкус пищи особого внимания не обращая.

Так питался и Жюль Верн, отчего его фигура приобрела своеобразные очертания, — родные и близкие заподозрили водянку живота и заставили отнекивающегося писателя обратиться-таки к врачам. Те диагностировали диабет и кучу других болячек, посадили пациента на жесткую диету.

Внук Жан своими глазами наблюдал, как обедал после этого дед: торопливо поглощал сиротскую порцию (яйцо всмятку и чашечку бульона), тут же уходил из-за стола, чтобы не видеть, как кушает остальное семейство. Спешил в рабочий кабинет, где отыгрывался на персонажах, позволял им объедаться хоть до упаду.

Пожалуй, внучок не зря попридержал свою монографию, — выжидал, пока вымрут родственники старшего поколения: этакие пикантные эпизоды семейной хроники могли показаться им оскорбительными.

* * *

Едва стемнело, на отдыхавших после сытного ужина путников обрушились сразу две беды.

Во-первых, сказала свое веское слово сырая водичка реки Гуамини, у Роберта и Гленарвана началась диарея, но Жюль Верн предпочел об этом не писать.

Во-вторых, к загону подступила громадная стая хищных красных волков, решивших подкрепиться и лошадьми, и их хозяевами. Об этом Жюль Верн написал, но лучше бы не писал, а то ведь зоологи уже устали смеяться, начинают тихо плакать…

Вообще-то красные волки, равно как и косули, в Новом Свете не водятся, они обитатели Азии. Но это прегрешение писателю простить можно: у гривистого волка, единственного дикого представителя семейства псовых в Южной Америке, тело покрыто рыжеватой шерстью (ноги и загривок темные), и «красным» его с некоторой натяжкой назвать можно. Тем более что описывает этих волков Жюль Верн правильно, — сомнений, что за звери подступили к рамаде, не возникает.

Илл.23. Гривистый волк с волчонком. Видно, что зверь высокий в холке, но достаточно субтильный.

Но как волков пампы ни называй, красными или гривистыми, громадная стая их не могла осадить загон и двинуться на приступ по целому ряду причин.

Гривистые волки не живут в тех местах, и не забредают в поисках пищи в район 37-й параллели. И никогда не жили, даже во времена Жюля Верна не спускались южнее 30-й параллели, а в наши дни ареал сократился еще сильнее.

В стаи гривистые волки не собираются, ни в большие, ни в малые: живут моногамными семьями, охотятся либо в одиночку, либо парами, волк со своей волчицей.

Стаи наших европейских волков тоже семейные, состоят из двух матерых родителей и их потомков, т.н. переярков — это повзрослевшие волчата прошлогоднего выводка, полуторагодовалые к следующей зиме, к сезону стайной охоты. В результате на охотничью тропу выходит до десятка серых хищников, и то если год был удачный, всех волчат удалось выкормить. Чаще стаи насчитывают шесть-семь голов, этого достаточно, чтобы одолеть крупное копытное животное.

Но то у нас. А гривистые волки не задерживаются у родителей в статусе переярков, уходят и начинают самостоятельную жизнь.

А даже задерживались бы, семейная стая все равно не могла бы охотиться на крупную дичь, на быков или лошадей. Гривистого волка недаром называют иногда «лисицей на собачьих ногах» — он субтильный, весит втрое меньше евразийских и североамериканских волков, челюсти слабые.

Оттого пробавляются «грозные», по мнению Жюля Верна, хищники пампы добычей мелкой: грызунами, земноводными, птицу могут на гнезде прихватить, новорожденного детеныша ламы задрать. На крупный скот никогда не нападают, на человека тоже, — более того, боятся его панически.

Автор этих строк пытался посмотреть в Московского зоопарке на гривистых волков. Долгое ожидание успеха не принесло, звери так и не покинули свое искусственное убежище (груду камней и коряг). Служитель объяснил: не вылезут, пугливые, даже если ночью подойти к вольеру, прячутся под свои коряги.

Наверное, если случится невероятное и гривистые волки соберутся стаей в триста голов, быка они одолеют. Массой задавят, количеством. Но смысл? Потери от копыт и рогов будут изрядные, а добычи на всех не хватит. Даже евразийские волки, куда более умелые охотники, в несуразно большие стаи не собираются. Не прокормиться такой ораве прожорливых хищников, собравшихся вместе.

Но красные волки в антинаучно-фантастической вселенной Жюля Верна игнорируют биологические законы. Собрались в громадную стаю, совершили долгий марш из привычных мест обитания и вот-вот нападут на путешественников и на их проводника, если не принять срочных мер…

Меры были приняты. Вход в загон перекрыли большим костром, изготовили оружие к стрельбе — и выяснилось, что большая часть боеприпасов растрачена на охоте, осталось около двадцати зарядов, слишком долго не продержаться.

А тут как раз и волки вышли на рубеж атаки. И началось…

* * *

Массовые нападения животных, в стаи никогда не собирающихся, — любимый сюжетный ход Жюля Верна, добавляющий экшна в его истории и позволяющий героям проявить мужество и смекалку.

Чуть позже мы увидим, как кайманы, хищники-одиночки, сбились в стаю и решили пообедать Гленарваном и его спутниками, когда те спасались от наводнения на огромном дереве.

В романе «Двадцать тысяч лье под водой» стая громадных хищных спрутов атаковала «Наутилус», чудовищные щупальца оплели субмарину, лишили ее подвижности, — команде пришлось выходить наружу, драться с монстрами холодным оружием.

А вот еще: «Путешествия и приключения капитана Гатерраса» — там в стаю собрались белые медведи, тоже хищники-одиночки, и осадили дом, где зимовали полярники. Жилище колонистов «Таинственного острова» захватила стая обезьян. Орангутанов. Многие обезьяны животные стайные, спору нет, но и тут Жюль Верн умудрился напортачить и попасть пальцем в небо: как раз орангутаны живут в джунглях Борнео и других островов в одиночку, защищая свою территорию от сородичей.

Мало примеров? Вот еще: путешественники из «Пяти недель на воздушном шаре», пересекая Африку, стали жертвами нападения стаи кондоров (ох, любил же Жюль Верн эту птицу!). Плевать, что кондоры не только в стаи не собираются, но и вообще в Африке не водятся, — крылья вон какие здоровенные, долго ли перелететь через Атлантику? Перелетели, и накинулись всем скопом на воздушный шар, распороли клювами оболочку.

Тем же грешат и другие классики жанра: Буссенар, Сальгари, Майн-Рид и т.д. То у них крокодилы в стаю соберутся, то тигры, то еще кто. Дефо в «Робинзоне Крузо», не моргнув глазом, повествует, как возвращавшийся в Англию после всех странствий и злоключений Робинзон чуть обидно не погиб напоследок: напоролся в Пиренеях на громадную, в сотни голов, стаю волков. Ладно хоть ехал не один, в большой компании, и зарядов хватало, — кое-как отбились.

В защиту Жюля Верна и его коллег можно сказать вот что: их антинаучные фантазии не были плодом исключительно авторского воображения, частично основывались на записках путешественников.

Там хватало ошибок случайных, непреднамеренных: спросил кто-то из путешественников, как себя называют арауканы, плохо расслышал — и пошли гулять по страницам справочной литературы индейцы «молуче» вместо «мапуче», а затем и в роман Жюля Верна угодили.

А еще путешественники всегда, во все века, любили крепко приврать, выдать услышанные в пути байки за увиденное собственными глазами.

Началось всё еще в античности. Тогдашние географы и землеописатели (Страбон, Геродот, Птолемей и другие) не выдумывали земли, населенные амазонками или псоглавцами, — им о них сообщали странники, якобы бывавшие в тех местах.

Средневековый путешественник Марко Поло первым из европейцев побывал в Китае. Кто только ему там не встречался: и драконы, и грифоны, и айфоны…

И не стоит думать, что эти сказки и сказочники остались в давних временах, а в просвещенном девятнадцатом столетии такие завиральные известия о дальних странах уже вышли из моды. Не вышли.

Даже в двадцатом веке путешественники иногда дурили доверчивых читателей своих записок и путевых дневников. Самый известный пример: подполковник Перси Фосетт (часто его ошибочно называют полковником), британский исследователь Южной Америки, совершивший по ней семь путешествий и без вести пропавший в сельве во время восьмого. О своих экспедициях подполковник поведал байки, каких и барон Мюнхгаузен не постыдился бы.

Илл.24. Перси Фосетт, кандидат №1 на титул «Барон Мюнхгаузен ХХ века»

Фосетт на страницах своих записок то анаконду застрелит длиной 50 ярдов и не дюймом меньше, то человекообразную обезьяну неизвестного вида встретит (человекообразные приматы вообще не водятся в Южной Америке), то поглощенный джунглями город обнаружит там, где потом никому не удавалось найти ничего похожего.

Возможно, мистер Фосетт страдал извращенным чувством юмора и таким образом потешался над читателями. Либо, будучи сам фанатом теории о древних, прямиком к Атлантиде восходящих цивилизациях, пытался враньем завербовать новых сторонников своих идей, способных помочь, подкинуть денег на очередное путешествие.

К тому же Фосетт был кадровым офицером, работал на британскую разведку, и наверняка не имел права рассказывать о некоторых вещах, происходивших с ним в экспедициях.

Фосетту верили. Заслуженный человек, ученый, член Лондонского королевского географического общества… Верили не только читатели. Писатели тоже. Артур Конан Дойл не сам придумал описанное в «Затерянном мире» труднодоступное плато, населенное вымершими в прочих местах животными, в том числе динозаврами. Это ему Фосетт наплел.

Так что можно частично оправдать Жюля Верна за фантастичность мира, где приключается Гленарван и его друзья. Но лишь частично. Многие вопиющие нелепости писатель придумал сам.

* * *

Итак, волки двинулись на приступ, пытаясь как-то просочиться мимо костра и очутиться в загоне.

Талькав, выстрелив один раз, затем свой длинный карабин отложил и взялся за холодное оружие, убил нескольких зверей ножом, и двоих прикладом, что подтверждает нашу мысль о винтовке Уитворта, очень медленно заряжавшейся. И не только в экономии боеприпасов тут дело — когда звери после первых выстрелов и первых потерь отступили, занялись блокадой, — тогда в наступившей паузе свое оружие индеец все же зарядил.

Гленарван и Роберт страдали от диареи, но при нужде поддерживали патагонца огнем из своих карабинов, благо перезаряжались те быстро.

Время от времени волки повторяли попытки прорыва. Приходилось стрелять, тратить последние заряды. Стало ясно, что до утра не продержаться. И топливо для костра закончится, и боеприпасы. На рассвете ночные хищники уйдут в свои логова, дневной свет они не любят. Но уйдут сытыми, подкрепившись тремя людьми и тремя лошадьми.

Двадцати зарядов для трех карабинов хватило ровно на половину ночи. Топливо закончилось примерно тогда же. Все возможности для обороны были исчерпаны.

«Как это все? — могут воскликнуть те, кто внимательно читал предшествующую главу. — А револьверы?!»

Да, револьверы могли решить проблему. Два шестизарядника у Роберта, два у Гленарвана, — итого, даже если не было запасных зарядов, двадцать четыре лишних выстрела. Как раз на вторую половину ночи. Пуля «Кольта Драгуна», как мы помним, здоровенного медведя навзничь валит, а тщедушного гривистого волка вообще на куски разорвет.

Но Жюль Верн о револьверах позабыл. Именно он, не персонажи, да и как им позабыть, когда тяжеленная кобура бьет по бедру, даже две кобуры у каждого.

Помнил бы писатель о том, что сам вооружил весь отряд револьверами Кольта, непременно написал бы примерно так: как же они жалели, что решили не тащить лишнюю тяжесть и отдали свои револьверы на сохранение Тому Остину…

Не написал. Не помнил. И авторский этот косяк целиком на совести Жюля Верна, на лживую информацию из чьих-то путевых заметок его не списать.

Нам могут возразить: не только в зарядах проблема, кончилось топливо для костра, а он играл важную роль, перекрывал вход в загон.

Возражение не принимается. Перекрыть вход штатным образом, воротами, Заратустра не велит? Загон не заброшенный, им пользуются: ограда целая, ни одной прорехи, внутри большой запас сена, причем свежего, не сгнившего от дождей. Значит, должны быть и ворота, без ворот никак, ограда теряет всякий смысл, если в ней нельзя запереть скот.

Даже если позабыть о револьверах, все равно стоило использовать эту последнюю возможность для обороны, — и ворота немедленно затворить. Гленарван, допустим, до этой очевидной мысли додуматься не мог, его 16 мБ были в тот момент перегружены. Но Роберт-то и Талькав — они отчего протупили?

На их счастье, волки как раз решили сменить тактику. В полном составе передислоцировались, обошли загон с тыла, где начали грызть и расшатывать колья ограды, пытаясь попасть внутрь. А поскольку волки не бобры, их челюсти справлялись с деревом плохо и попытка заняла прилично времени.

Тем самым волки пампы продемонстрировали, что звери они крайне глупые, способные потягаться тупизной с иными шотландскими лордами. Пока горел костер и звучали выстрелы, звери лезли на рожон, одни гибли, другие снова лезли. Едва закончились заряды и топливо — самое время ворваться в загон и начать трапезу — волки отправились ломать зубы о твердое дерево, тупицы.

Как бы то ни было, осажденные получили отсрочку, и Талькав придумал отчаянный план: один должен пожертвовать собой, ускакать и увести волков подальше от загона. Есть даже шанс уцелеть, если лошадь в слепой ночной скачке не сломает и не подвернет ногу. Растолковав всё это Гленарвану на языке жестов, Талькав прибавил (на языке жестов) что поскачет он, только его кобылица Таука годится для рискованной затеи.

Гленарвана одолел бес самопожертвования и вожжа попала под хвост: он спорил, он вырывал поводья у Талькава, он доказывал, что поехать и погибнуть непременно надо ему. Индеец возражал, они долго препирались на повышенных тонах (вернее, на экспрессивных жестах), а хищники тем временем делали свое дело и ограда начала им поддаваться.

Роберт понял: если ничего не предпринять, точку в споре двух упрямцев поставят волчьи зубы, — сам вскочил на Тауку и дал ей шпоры. Кобыла понеслась стрелой. Волки прекратили терзать ограду и всей гурьбой ринулись следом.

Конечно же, без истерики Гленарвана дело не обошлось. Лорд страдал, падал на землю, ломал в отчаянии руки, не находил себе места, порывался ринуться в ночную пампу, искать там и спасать Роберта. Талькав и диарея как-то сумели его отговорить.

Дальнейшее хорошо известно: наступил рассвет, Талькав и Гленарван отправились на поиски (галопом! да лучше бы нас нахер волки сожрали, тоскливо думали лошади). Вскоре обнаружили отряд Паганеля, с которым успел воссоединиться Роберт.

Объятия, слезы радости, всеобщее ликование, слегка лишь омрачаемое кишечными проблемами Гленарвана и Гранта-младшего. Никогда, никогда не пейте сырую речную воду, особенно в чужих краях!

Глава 14

А мы пойдем на север

или

Как мсье Верн занимался пропагандой и агитацией

Запасшись водой, экспедиция Гленарвана выбралась из гиблых мест и добралась наконец до кочевий Кальфукуры, находившихся чуть южнее тридцать седьмой параллели в районе аргентино-патагонской границы.

Вот только никто там не кочевал. Индейцев из пампы как ветром выдуло. Лишь изредка показывались небольшие группы индейцев-разведчиков, издалека присматривались к отряду, — и тут же уезжали. Поговорить с ними не удавалось. И ни с кем не удавалось.

Знали Талькав и Паганель, направляя экспедицию сюда, что вождя нет на привычных кочевьях? Надо полагать, знали. Иначе не стали бы совать головы в пасть ко льву. Кальфукура к бледнолицым относился неприязненно, вел с ними перманентную многолетнюю войну, убивал, захватывал в плен. При этом чужой опознавательный знак для него ничто, плюнуть и растереть. Когда за спиной несколько тысяч до зубов вооруженных воинов, можно не интересоваться, кто из местных «больших людей», из каудильо, пообещал вписаться за Гленарвана (вернее, за Паганеля). Попробуйте, впишитесь против Кальфукуры. Многие пробовали, и где они сейчас?

Гленарван всех этих раскладов не знал, и недоумевал: как и у кого теперь узнать, где Кальфукура и его пленник Грант? Гленарван затосковал, не понимая, что делать.

Как всегда, когда экспедиция оказывалась в тупике, на помощь пришел Паганель. Посовещался по-испански с Талькавом и объяснил: индейцы куда-то откочевали, искать вслепую их в бескрайней пампе дело бессмысленное. Поедем-ка, друзья, на север, в форт Индепенденсиа, сиречь форт Независимости. Уж форт-то никуда не откочует, там все узнаем и о Кальфукуре, и о Гранте.

Лорд немедленно воспрял духом: точно, мы пойдем на север! Даешь форт Независимости!

Путь был не близкий, около шестидесяти миль. Форт находился не в Патагонии — на территории провинции Буэнос-Айрес, самой большой и самой густонаселенной из аргентинских провинций, но в приграничье, до столицы от него было еще двадцать дней пути. Паганеля интересовал не столько сам форт, сколько находившийся рядом с ним город Тандил (или Тандиль, переводят по-разному). Расположенный несколько в стороне городок Гардей интересовал тоже. Там были центры компактного проживания франко-аргентинцев и, заодно, итало-аргентинцев.

Сейчас считается, что около шести миллионов аргентинцев имеют французские корни. В 1864 году цифры были скромнее — в провинции Буэнос-Айрес проживало около 30 тыс. выходцев из Франции. Почти половина из них (14 тысяч) жила в столице провинции, она же столица страны, — в городе Буэнос-Айрес, чаще называемом Байрес. Остальные в основном сконцентрировались даже не столько в самом Тандиле, сколько в его окрестностях, где владели фермами и скотоводческими ранчо.

В других провинциях страны франко-аргентинцы тоже встречались, но в значительно меньшем числе. В Сан-Хосе, например, находился один из самых крупных поселков, там компактно обитали 380 семей, на порядок меньше, чем в Тандиле и Байресе.

Как обстоят дела с диаспорой в Байресе, в Париже наверняка хорошо знали от местной французской резидентуры. Тандил — иное дело, родина давненько не вспоминала о своих блудных сыновьях. Сейчас, когда французская армия находилась относительно неподалеку, в Мексике, и назревала большая война, позже названная Великой Парагвайской, — вспомнила. Но местные агенты, вроде патагонца Талькава, попросту не могли предоставить информацию надлежащего уровня о том, что происходит во франко-аргентинском анклаве.

Вот, собственно, все причины, побудившие Паганеля внушить мысль «А мы пойдем на север!» простоватому лорду Гленарвану.

* * *

В путешествии отряда к форту Независимости два момента интересны с точки зрения нашего расследования.

Во-первых, после пересечения патагонско-аргентинской границы (условной, никем не охраняемой) путешественники ехали все более и более населенными местами. Им поначалу попадались скотоводческие хозяйства:

«Гуще всего деревья окаймляли "коррали" — обширные загоны для скота, обнесенные частоколом, где паслись и откармливались целыми тысячами быки, бараны, коровы и лошади. Все эти животные были помечены клеймом своего хозяина. Множество крупных и бдительных собак охраняло их. На слегка пропитанной солью земле, расстилающейся у подножия гор, росла сочная трава, самый подходящий корм для скота. Вот почему именно на этой земле предпочитают строить эстансии. Во главе скотоводческих хозяйств стоял заведующий и его помощник, имеющие в своем распоряжении пеонов, по четыре человека на каждую тысячу голов скота».

Затем начали появляться первые предприятия мясоперерабатывающей промышленности:

«В течение 6 ноября отряд проехал мимо нескольких эстансий, а также одной-двух саладеро. Именно здесь животное, откормленное на сочных пастбищах, подставляет выю под кож мясника. Саладеро - одновременно и солильня. Здесь не только убивают, но и засаливают мясо животных. Эта отвратительная работа начинается обычно в конце весны Но сейчас в этих бойнях царили тишина, покой и безлюдье. Час грандиозного убоя еще не пробил».

Еще позже, на подъезде к Тандилу, путь отряда лежит мимо земледельческих ферм:

«По пути всадникам попадались фермы, окруженные зубчатыми изгородями и защищенные глубокими рвами. На кровле каждого главного дома фермы имелась терраса, с которой обитатели, всегда готовые к бою, могли вести перестрелку с разбойниками».

Удивляться грозному виду ферм не стоит, такие же фермы-крепости строили и чилийцы, медленно наступая на земли мапуче. Удивительно другое: все разительно изменилось после пустынной пампы, на пути отряда попадается теперь множество людей, но Гленарван не пытается вступить с ними в контакт, выспросить об индейском вожде и его пленнике.

Не интересует его, что могут сказать управляющие эстанций и их помощники, не говоря уж о пеонах, непосредственно работающих со стадами. А почему, собственно? Эти люди вполне могли иметь нужную информацию. Кальфукура для них постоянная угроза, мы помним, как падок вождь до чужого скота. Хозяева и работники эстанций должны были чутко ловить любые новости, доносящиеся из пампы, особенно интересуясь, где сейчас Кальфукура, чем занимается, что планирует, — для них это вопрос безопасности, вопрос выживания.

Владельцы ферм-крепостей, надо полагать, тоже интересовались свежими известиями с индейских территорий, и по тем же причинам. Но Гленарван и с ними не спешит пообщаться. Жюль Верн объясняет это так:

«Гленарвану, быть может, удалось бы получить на этих фермах сведения, которых он добивался, но безопаснее было доехать до селения Тандиль. Поэтому всадники, нигде не останавливаясь, поехали дальше».

Безопаснее… Это о чем? Здесь не Патагония, где закон — пампа, а прокурор — ягуар, здесь аргентинская земля не только де-юре, но и де-факто, законы работают. Всякие, конечно, фермеры встречаются, но все же исчезающе мала вероятность, что здешние немедленно начнут средь бела дня убивать и грабить заглянувших к ним путников-европейцев. Такими делами стоит заниматься втайне и вдали от дома. Наверняка Гленарван получил бы интересующие его ответы.

Но невеликий мозг лорда полностью занимает внушенная Паганелем мысль: «На север, в форт Независимости!», для прочих соображений места не остается. 16 мБ, что вы хотите.

* * *

В путешествии к форту Независимости есть еще один любопытный момент.

Всегда болтливый Паганель становится вдруг на редкость молчалив. Ничего не рассказывает своим спутникам о тех местах, куда они направляются и о национальном составе живущих там людей.

Все это делает сам Жюль Верн, авторской речью. И пишет вещи, мягко говоря, очень странные. Например:

«Действительно, французы первые основали колонии по нижнему течению Ла-Платы, а в 1828 году для защиты новой колонии от частых нападений индейцев, которые отстаивали свои владения от чужеземцев, французом Паршаппом выстроен был форт Независимый. В этом деле ему помог знаменитый французский ученый Алсид д'Орбиньи, который превосходно знал, изучил и описал эту часть Южной Америки».

Процитированный отрывок в основном состоит из подтасовок и передергиваний.

У Франции никогда не было колоний в тех местах. Единственная условно аргентинская территория, над которой некогда был провозглашен французский суверенитет, это Фолклендские острова. «Условно» — потому что случилось всё за век до экспедиции Гленарвана, когда Аргентинской республики и в проекте не было, а было вице-королевство Рио-де-ла-Плата.

Упомянутый писателем Паршапп действительно родился во Франции, да только к моменту основания форта натурализовался, получил гражданство Аргентины и называл себя Нарцисо Парчипе.

Французский ученый Алсид д'Орбиньи подданство не менял. Но те районы изучал отнюдь не по заданию Парижского географического общества. Он в нем вообще не состоял. Д'Орбиньи проводил свои исследования по заданию аргентинского правительства и на аргентинские деньги. И отчеты отправлял не в Париж, а в Байрес.

Насколько он помогал Паршаппу в строительстве форта, вопрос спорный. Известен другой факт: Паршапп однажды серьезно пособил д'Орбиньи, — тот не рискнул сунуться в глубину патагонской пампы, прекрасно понимая, как легко там лишиться головы мирному исследователю. Паршапп побывал в тех местах с военными целями в ходе бесконечной войны с индейцами, составил по просьбе д'Орбиньи отчет с подробными описаниями, и ученый использовал тот отчет в своих работах.

Зачем мсье Жюль Верн занялся передергиваниями? Ответ очевиден. Роман писался в 1865-66 годах, — еще ничего не закончилось на латиноамериканском направлении внешней политики Франции: войска Наполеона остаются в Мексике, Парагвайская война в разгаре.

Это типичная манипуляция общественным мнением, втиснутая на страницы популярного романа, у которого заведомо будет множество читателей: посмотрите, ведь это наши, по сути, земли, мы их исследовали, колонизировали, наши люди на них живут… Ну разве не справедливо будет, если там взовьется французский триколор?

Следование политической конъюнктуре четко прослеживается во многих книгах Жюля Верна.

Например, роман «Путешествие к центру Земли» написан за шесть лет до франко-прусской войны. В подземный вояж отправляются два немца: герой-повествователь вполне симпатичный парень, а его эксцентричный дядюшка описан с большой иронией, но без негатива.

Прошло пятнадцать лет. Франция потерпела от немцев страшный разгром. Потеряны Эльзас с Лотарингией, заплачена огромная контрибуция. Франция жаждет реванша, готовится к нему. Жюль Верн пишет роман «Пятьсот миллионов бегумы», там громадное, непредставимое наследство поделили пополам двое ученых, немец и француз. И каждый вложил деньги в возведение города своей мечты. Французский город всем хорош, светлое царство разума и справедливости. Зато немецкий… это ад, и если мсье Верн не использует термины «нацизм» и «фашизм», то лишь оттого, что их пока не придумали. И Темный Владыка этого ада затевает глобальную войну, изобретает и создает ОМП… но все закончилось, разумеется, победой светлых сил. Агитка чистой воды. Но не для внутреннего потребления (французов не требовалось агитировать против Германии, поставившей их на колени), — адресаты пропаганды и агитации за рубежом, Жюль Верн приобрел уже огромную популярность, его новые книги мгновенно переводят на все европейские языки, издают большими тиражами.

Франция активно искала внешних союзников для реванша. Началось постепенное франко-русское сближение (которое завершится в 1891 году договором о военном союзе, направленном против Германии), а в романах Жюля Верна немедленно замелькали очень симпатичные русские. Пример: роман «Гектор Сервадак», в нем два главных героя — русский и француз — поначалу враждовали, поцапались из-за женщины, и даже на дуэли стреляться собрались. Но тут случилась катастрофа планетарного масштаба, мир рухнул, дуэль отменилась, и вскоре французский офицер и русский аристократ не просто помирились, но стали закадычными друзьями, вместе боролись, преодолевали и побеждали. Писательский месседж лежит на поверхности, до самого туповатого читателя дойдет: да, мы поцапались с русскими и при Наполеоне Первом, и при Третьем, но все же русские неплохие ребята, и после катастрофы (жуткого поражения от Германии) лучше с ними дружить, тогда всех одолеем. Французская публика месседжу вняла, и этому, и другим аналогичным, — и активно покупала облигации русских займов, размещаемых во Франции.

Вывод: когда дело касалось политической конъюнктуры, мсье Верн в своих книгах всегда чутко держал нос по ветру. Роман «Дети капитана Гранта» не исключение.

* * *

Итак, экспедиция прибыла в Тандил, расположенный на возвышенности в предгорьях горной цепи Сьерра-Тандил.

Город переживал не лучшие свои времена. В 1855 году под городом произошла битва аргентинской армии, которой командовал лично военный министр Митре, с индейцами хорошо (хоть и заочно) знакомого нам вождя Кальфукуры. Аргентинцы были биты и бежали, бросив обоз и артиллерию. А Кальфукура со своим воинством затем разграбил и сжег Тандил. Частично жители погибли, частично попали в плен к индейцам, частично бежали в более спокойные места.

Раны от того страшного разгрома до конца не затянулись. Но все же город помаленьку возрождался. Каждый год в Аргентину прибывало 1,5-2 тысячи эмигрантов из Франции, и многие оседали в Тандиле и его окрестностях. В последние годы им составили компанию итальянцы из Савойи и Ниццы. И тех, и других манили щедрые наделы земли, выделяемые аргентинским правительством всем вновь прибывшим. У индейцев относительно тех земель имелось свое особое мнение, и оттого-то фермы поселенцев напоминали крепости, а на холме над городом высился форт Независимости.

Туда, в форт, пошагали путешественники вместе с Талькавом, оставив лошадей в городской гостинице под присмотром Тома Остина и матросов.

Комендантом форта был француз. Вернее, не совсем француз. Вернее…

Нет, надо отвлечься ненадолго от внешней политики Наполеона Третьего. И сказать несколько слов об одном аспекте политики внутренней, иначе не понять ситуацию, с которой столкнулся Жак Паганель.

Так вот, во внутренней политике Наполеон гнул такую линию: я, дескать, император всех французов, а французы — это все, кто живет во Франции, так что не надо называть себя бретонцами или провансальцами. Вы французы, и точка. И говорить извольте по-французски. А кому не нравится, тот поедет бесплатно, за счет государства в Кайенну или Новую Каледонию. И займется там общественно-полезным трудом на свежем воздухе. Тоже бесплатно.

Надо признать: «императором всех французов» Наполеон Третий называл себя по праву, действительно старался сделать свою империю общенародным государством. Развивал медицину и образование для малоимущих, ликвидировал безработицу системой общественных работ, активно вмешивался в отношения между рабочими и капиталистами, и отнюдь не всегда на стороне последних: например, в 1864 году (первым в Европе!) предоставил французским рабочим право на забастовки.

Но в национальном вопросе никакого либерализма император не проявлял. Национальные меньшинства Франции: провансальцы, баски, каталонцы, бретонцы и другие, — отдельных от прочих французов прав не имели. Языки их щемили, оставляя лишь для семейного общения: никакого образования на окситанском, никаких газет на каталанском, вы французы, и точка! Любые попытки самоорганизоваться по национальному признаку давились на корню.

При том вторая половина девятнадцатого века — это время бурного роста национального самосознания по всей Европе. И далеко не все представители французских нацменьшинств мирились с политикой офранцуживания. Многие эмигрировали, и среди уезжавших в Аргентину из Франции эмигрантов большинство составляли французы, да не совсем.

А тут в империи еще одно нацменьшинство образовалось, и не маленькое: в 1860 году Наполеон аннексировал у Сардинского королевства Ниццу и Савойю — 670 тысяч итальянцев были директивно объявлены французами, чему совершенно не обрадовались. Историческая родина, Италия, принять всех недовольных не могла: ни земли лишней нет, ни рабочих мест вакантных. Поток итальянцев-савойцев хлынул за океан, в том числе в Аргентину, и там в наши дни итальянская диаспора первая по численности.

…Комендант форта Независимости оказался французским баском, уроженцем департамента Нижние Пиренеи. Француз, да не совсем.

Это кое-что меняло для Жака Паганеля.

Глава 15

Два результата

или

Каноэ против броненосцев

Визит в форт Незалежности принес двоякий результат.

Вернее, два разных результата для двух руководителей экспедиции, официального (Гленарван) и теневого (Паганель). Причем оба результата оказались разочаровывающими.

Гленарван узнал, что Кальфукура ушел со своими воинами далеко на север, к уругвайской границе, рассчитывая чем-нибудь поживиться в надвигающейся большой войне. Но спешить туда за вождем незачем, Гарри Гранта у него в плену нет.

Комендант пограничного форта по долгу службы был осведомлен обо всем, происходящем в пампе, наверняка имел там информаторов. Знал он и историю пленника, угодившего к Кальфукуре, — то был не только не Грант, но и вообще не британец, а француз по фамилии Гинар. Попал он в лапы индейцев давненько, задолго до появления «Британии» у южноамериканских берегов, а относительно недавно сумел сбежать.

Гленарван был в шоке: он проделал огромный путь по пампасам в погоне за призраком, за миражом.

Паганель ничуть не удивился. Он прекрасно знал о злоключениях Гинара. Более того, он приводил в пример этот случай, когда на борту «Дункана» убеждал детей капитана Гранта, что смерть от рук индейцев их отцу не грозит: дескать, жители пампы бледнолицых пленников ценят и берегут, те годами могут жить в индейских кочевьях.

Когда возникла нужда заманить Гленарвана к Тандилу и форту Независимости, Паганель использовал историю Гинара и свое эксклюзивное знание испанского, — образно говоря, подвесил перед носом лорда морковку, чтобы тот бодрее скакал по пампе.

Вот только морковка была фальшивая.

* * *

Если взять подробную карту Южной Америки и отследить по ней передвижения отряда Гленарвана, может возникнуть недоуменный вопрос: а зачем географ так всё усложнил?

Форт Независимости и без того находился почти на пути экспедиции, движущейся вдоль 37-й параллели, он расположен на широте 37º19' — разница с широтой, указанной в документе, восемь минут, — это считанные мили, можно было сделать небольшой крюк под любым благовидным предлогом.

Но все не так просто, как представляется при первом взгляде на карту. Да, форт Независимости лежит практически на маршруте, пересекающем континент вдоль тридцать седьмой параллели. Но, важный момент, — в конце этого маршрута. Кто сказал, что Гленарван одолел бы путь до самого побережья, не сходя с параллели? Если пустить события на самотек, лорд мог значительно раньше убедиться, что Гарри Гранта в пампе нет, никто ничего о нем не слышал, — и свернуть с 37-й параллели, напрямик двинуться к той точке побережья, где назначена встреча с «Дунканом». А это значительно южнее, у мыса Меданос, находящегося почти под 39-м градусом южной широты. В таком случае форт остался бы далеко в стороне от маршрута, в паре сотен миль.

Кто мог бы сообщить Гленарвану неутешительные вести? Ведь отряду встречались лишь небольшие группы индейцев-разведчиков, упорно не желавших вступать в контакт.

Паганель мог обоснованно опасаться, что информацией поделятся индейцы-скотоводы, попавшиеся на пути. Те от своих стад никуда не ускачут, контакт состоится. Конечно же, Паганель мог переводить ответы индейцев в желательном для себя смысле. Но часто так делать — слишком большой риск. Если раз за разом переводить испанское «no» как «да», даже не знающие язык люди насторожатся, заподозрят неладное. А если вдруг встретится кто-то, владеющий английским или французским? Например, аргентинские военные, частенько сюда наведывающиеся? Нехорошо может получиться…

Скотоводы им не встретились. Но лишь оттого, что случилась нештатная ситуация: огромные территории поразила небывалая засуха, реки пересохли, — и индейцы откочевали вместе со стадами подальше от гиблых мест. Аргентинские вояки тоже предпочли туда не соваться.

Засуху Паганель предугадать не мог, она даже для Талькава стала неожиданностью. И план географ составил оптимальный: что бы там ни болтали встреченные в пампе люди, Гленарван внимания не обратит, у него перед носом уже будет болтаться морковка, — виртуальный капитан Грант, томящийся в плену у Кальфукуры.

* * *

Встреча с комендантом форта Мануэлем Ифарагером не порадовала географа.

Общался с путешественниками комендант долго, дело не ограничилось расспросами о капитане Гранте: дон Мануэль оказался весьма разговорчив, много рассказывал о себе и о здешней жизни, пригласил к себе домой, познакомил с супругой. И всё, что видел и слышал Паганель, его разочаровывало.

При знакомстве комендант, узнав о национальности Паганеля, назвался французом. Но то была лишь дань вежливости. Французом он не был, и даже французским баском уже не был. Полностью натурализовался, стал самым настоящим аргентинцем и большим патриотом Аргентины.

Женился комендант на индианке, наплодил с ней детей, и языком семейного общения был явно не французский, его дон Мануэль успел основательно подзабыть:

«Видимо, бравый малый уже так давно покинул Францию, что почти забыл родной язык — если не самые слова, то обороты речи. Он говорил примерно так, как говорят негры во французских колониях».

Дети носили испанские имена: Хуан, Хосе, Мигель и т.п., — и по-французски не понимали. Сыновей комендант наплодил изрядно: целое отделение, составленное только из них, занималось учениями во дворе форта.

Когда комендант похвастался, каких замечательных защитников Аргентинской республики он вырастил, Паганель понял: когда и если сюда придут французские войска, вступив в войну на стороне Парагвая, — Мануэль Ифарагер будет в них стрелять, будет защищать новую родину до последнего патрона. И до последнего сына.

Оставалось понять другое: это единичный казус, или у остальных местных франко-аргентинцев бытуют такие же настроения.

Для общения с обитателями города Тандил времени нашлось с избытком: отряд провел там весь день, переночевал, и лишь следующим утром двинулся в путь. Гленарван как-либо помешать расспросам не мог: лорд замолчал, впал в прострацию, полностью игнорируя окружающий мир (руководить сборами, закупкой провизии и отъездом пришлось майору). Однако надо отдать должное Гленарвану: истерику на сей раз он не закатил, на землю не падал, руки не ломал и не побежал ночью разыскивать Гарри Гранта в отрогах горной цепи Сьерра-Тандил. Путешествие явно закалило этого мужественного человека.

С кем и о чем беседовал Паганель в Тандиле, нам неизвестно. Но выводы из бесед он сделал однозначные, поскольку не стал изобретать предлогов для посещения расположенного неподалеку городка Гардей, где тоже жили выходцы из Франции. Географу и без того всё стало ясно.

К каким же именно выводам пришел Паганель по завершении второго этапа своей южноамериканской миссии?

Ответ можно получить, проанализировав действия Франции во время Великой Парагвайской войны.

Или бросив взгляд на современное положение дел в Тандиле. В 1864 году население города и окрестностей составляло 4 тысячи человек, в наши дни около 120 тысяч, и значительная часть их, если не большинство, — аргентинцы итальянского происхождения: к итальянцам-савойцам подселялись их соотечественники из Венеции, Тосканы, Папской области и других итальянских государств, причем сохранили и язык, и отчасти традиции далекой родины.

А вот французов в современном Тандиле не видно и не слышно в достойных упоминания количествах. Французских басков тоже. Полностью ассимилировались.

Паганель застал самое начало процесса, но тенденцию уловил хорошо.

* * *

Важнейшая информация, привезенная Паганелем, вызвала поворот в политике Наполеона Третьего на южноамериканском направлении. Об арауканском проекте мы уже говорили достаточно. В парагвайском вопросе Франция изменила позицию: от благожелательного к Парагваю нейтралитета перешла к открытой помощи его противникам.

Кончилось тем, что на завершающем этапе боевых действий объединенными силами антипарагвайской коалиции (Бразилия+Аргентина+Уругвай) командовал француз, да не простой, — граф д'Э, принц Орлеанского дома. Иные историки считают именно его ответственным за геноцид, развернувшийся в конце войны, а геноцид был конкретный: Парагвай не досчитался 90 процентов своего мужского населения, женщины и дети тоже гибли в немалом числе. Другие историки (в основном французские и бразильские) до хрипоты спорят, защищая графа: не отдавал, мол, приказов об окончательном решении парагвайского вопроса, и убито не 90, а всего лишь 70 процентов парагвайцев-мужчин, и вообще они сами во всем виноваты, капитулировали бы вовремя, остались бы живы, пивко бы попивали бразильское…

Господь с ним, с принцем и графом, в конце концов это лишь один человек, даже если обладал талантами военачальника, а не только палача и карателя.

Гораздо хуже, что Франция ударила в спину Парагваю в истории с броненосцами.

Однако надо объяснить, почему броненосцы стали так важны в той войне, почему их наличие или отсутствие было причиной победы или поражения.

* * *

Дорожной сети в тех местах, где разворачивались сражения Великой Парагвайской войны, не было от слова «вообще». Имелись кое-где дороги короткие, местного значения, в единую сеть не связанные, а еще караванные тропы, более протяженные, но повозки по ним пройти не могли, лишь вьючные лошади и мулы.

Главными транспортными артериями были реки: две великие южноамериканские реки Парана и Парагвай — глубокие, судоходные даже для крупных судов, плюс их многочисленные притоки.

Парагвайская война стала речной войной. Войска двигались вдоль рек. По рекам к ним доставлялись боеприпасы, провиант и всё прочее, необходимое для ведения войны. На реках стояли крепости, прикрывавшие Парагвай от вторжения, — сильные даже по европейским меркам.

Особенно мощным был укрепрайон, расположенный в месте слияния рек Парана и Парагвай: несколько крепостей и отдельные форты, обильно оснащенные артиллерией, пушек парагвайцы к началу войны имели больше, чем Аргентина и Бразилия вместе взятые. Франсиско Солано Лопес, президент и главнокомандующий парагвайской армией, пообещал, что устроит здесь любым агрессорам второй Севастополь (о Севастополе он знал не понаслышке, в молодости побывал на Крымской войне в качестве военного наблюдателя). Лопес обещание сдержал: армии коалиции потратили два года на попытки захватить «второй Севастополь». Первый Севастополь, российский, продержался меньше — 349 дней.

Вторжение могло там и закончиться, и Парагвай спасся бы от разгрома, оккупации и геноцида, — если бы у Бразилии не было броненосцев. Но они у Бразилии были.

Броненосные суда появились совсем недавно, в ходе Гражданской войны в США, и сразу же произвели революцию в военном деле. Любые не имеющие брони корабли, хоть парусники, хоть пароходы, имели при встрече с броненосцем три варианта на выбор: сдаться, быстренько сбежать или отправиться на дно, победа исключалась по определению. Береговые крепости с артиллерией доброненосной эпохи могли сопротивляться броненосцам дольше, но в затяжном противостоянии были обречены.

Совершенная система обороны Парагвая в одночасье стала не столь уж совершенной и надежной. Противостоять броненосцам на тот момент могли только броненосцы.

Президент Франсиско Солано Лопес понял это сразу и загодя предпринял надлежащие меры.

* * *

Историки либеральной направленности Лопеса не любят: дескать, был самым махровым авторитарным диктатором. Не поспоришь, власть Франсиско Солано была практически ничем не ограничена, и получил он ее по наследству от отца, президента Лопеса-старшего.

Либералы забывают о другом: свою безраздельную власть Лопес использовал не для набивания карманов себе или приближенным, совсем для иного. Парагвайская экономика весьма напоминала СССР времен НЭПа: частный сектор существовал, но не играл решающей роли. «Командные высоты экономики», как называл их Ленин, оставались в руках государства: внешняя торговля, добыча полезных ископаемых, тяжелая промышленность, железные дороги и т.п. В Парагвае не было землевладельцев-латифундистов, владевших громадными поместьями, как в соседних странах. Государственная земля была справедливо поделена между теми, кто ее обрабатывал. А их дети все поголовно ходили в школы. Ни одна страна мира не имела бесплатного всеобщего образования, только Парагвай. И много еще чего, не имевшего мировых аналогов, было в социальной сфере…

Так что не стоит удивляться, что простые парагвайцы, крестьяне-индейцы, дрались за своего президента до конца, до последнего человека, и это не фигура речи.

Однако вернемся к броненосцам.

Илл.25. Франсиско Солано Лопес, не умевший капитулировать.

Значение военной новинки Лопес оценил сразу. И последствия ее возможного применения в водах Параны и Парагвая тоже.

Артиллерию Парагвай производил свою, пушки всех калибров и снаряды к ним в надлежащих количествах. Судостроение тоже было развито, хоть страна не имела выхода к морю, добираться до него приходилось транзитом через чужую территорию.

Однако отсутствовало оборудование для производства брони, и не было специалистов по ее изготовлению. Президент Лопес открыл заказ на броненосцы в Европе.

Флагман, двухбашенная «Немезида», строился на французской верфи «Chantiers de l'Océan Arman» в Бордо, еще два броненосца (однобашенный и двухбашенный) заказали в Англии.

Это были универсальные корабли класса «река-море», способные и пересечь Атлантику, и действовать в реках.

Позже заказ был увеличен еще на два корабля, но ни единого броненосца Лопес так и не получил. Едва началась война, бразильская эскадра перекрыла устье Параны, заблокировав Парагваю выход к морю. Французские и английские корабелы с фальшивым сочувствием развели руками: ну, сами видите, господин Лопес, никак не можем передать ваш заказ, не судьба.

Лгали. Беспардонно лгали. При желании передали бы. Мы помним, что конфедераты Юга тоже воевали в условиях жесточайшей морской блокады. Что не мешало им заказывать боевые корабли на британских верфях и получать их. Передача происходила у Канарских островов или вообще в открытом море — один флаг спускали, другой поднимали, и рейдер отправлялся на охоту за судами северян.

Разумеется, предназначенные в основном для рек корабли не могли заниматься рейдерством на океанских просторах. Однако даже одинокий броненосец прошел бы через эскадру бразильских парусников, блокирующих устье Параны, как нож сквозь масло, потопив всех, кто не успел бы унести ноги.

Не сложилось. Британцы и французы стояли на своем: не можем передать, и всё. Парагвай был вынужден разорвать контракты, и «бесхозные» броненосцы тотчас же купила Бразилия.

К тому же бразильцы заказали несколько своих броненосцев в Европе, а еще несколько построили сами на верфях Рио-де-Жанейро, последние значительно уступали произведенным в Европе, но лучше плохонький броненосец, чем никакой.

В результате под штандартами Бразильской империи собрался немалый броненосный флот. Его противостояние с парагвайскими крепостями получилось затяжным, но итог его был предрешен. Порой мониторы и плавбатареи (это типы броненосцев тех лет) выходили из боя, получив свыше двухсот попаданий, но ядра оставляли лишь вмятины на броне. Ответный огонь разрушал береговые укрепления медленно, но верно.

Парагвайцы пытались что-то предпринять, как-то ответить… Применили против броненосцев бомбические орудия увеличенного калибра (70-фунтовые). Разрывы бомб наносили больше повреждений, чем ядра (в частности, серьезно пострадала «Немезида», переименованная бразильцами в «Сильвадо»), но то были повреждения мачт, дымовых труб и т.д. Главное оставалось целым под защитой брони: орудийные башни и казематы, силовые установки, — и после ремонта корабли возвращались в строй.

Морские мины (вернее, речные), примененные против броненосцев, показали малую эффективность. Один железный монстр все же отправился на дно, но внести перелом минирование не могло, обнаружить мины на узком фарватере и обезвредить их не составляло труда.

И тогда парагвайцы затеяли операцию, не имевшую аналогов в истории войн.

Они решили взять на абордаж и захватить два бразильских броненосца, и хоть так обзавестись главным оружием той войны. С лодок захватить, с легких индейских каноэ. Такого ни до, ни после не случалось. Парусники — да, захватывали силами абордажных шлюпок, и не раз. Но паровой броненосец не парусник, его штиль подвижности не лишит. Затея выглядела авантюрой из авантюр.

И ведь почти удалась…

Илл.26. Индейские каноэ атакуют броненосец. Небывалое бывает…

Неожиданная ночная атака принесла относительный успех. Парагвайцы на двух десятках каноэ взяли на абордаж монитор «Рио-Гранде» и плавучую батарею «Кабрал», в жаркой схватке перебили бразильские команды, ночевавшие прямо на палубах. Но взять под контроль орудия и машинные отделения не удалось: остатки экипажей заперлись в помещениях, задраив все люки, — и взломать их, пробиться внутрь нападавшие не успели. На подмогу подоспели еще три броненосца и в упор ударили по «Кабралу» и «Рио-Гранде» картечью. Смели с палуб и атакующих, и вообще всё, что не было прикрыто броней.

Тем и завершилась эта авантюра.

Безумству храбрых поём мы песню…

* * *

Судьба отплатила Наполеону Третьему за предательство, — то, что император совершил в отношении Парагвая, иначе не назвать.

С англичан спрос невелик, решение разместись у них военный заказ заведомо несло в себе риски. В мирное время они корабли отдали бы, не стали бы терять репутацию. Но началась война, появился удобный предлог, и произошло то, что произошло.

Не любили в Лондоне Парагвай. Прочие «независимые» страны континента были в долгах как в шелках перед «Банком Англии» и другими банкирами лондонского Сити, постоянно сидели на игле внешних займов. Парагвай при отце и сыне Лопесах кредиты не брал принципиально. И сальдо внешней торговли старался держать положительное. Причем покупали, образно говоря, не рыб, а удочки. Не продукцию британской промышленности, а станки и прочее производственное оборудование. Неправильная была, по мнению англичан, страна. Дурной пример подающая.

Наполеон, напротив, относился к Парагваю лояльно. И личные отношения поддерживал с Лопесом дружеские. А потом ударил в спину.

Судьба отплатила…

После потери и укрепрайонов, и столицы Лопес больше года вел партизанскую войну, отвергая все предложения о капитуляции. Вот тогда-то и развернулся геноцид поддерживающих президента парагвайцев, а поддерживали его почти все.

1 марта 1870 года Франсиско Солано Лопес погиб в последнем бою Великой Парагвайской войны.

А уже летом Наполеон ввязался в войну с Пруссией и вскоре позорно капитулировал в Седане — сидя в набитой припасами крепости, имея под началом 100 тысяч солдат и несколько сотен пушек.

Как известно, лучше всего запоминаются последние слова и поступки. Французы не вспоминают, что сделал для страны Наполеон Третий (а он реально сделал много хорошего), помнят лишь позор того поражения, потерю территорий, громадную контрибуцию.

А Франсиско Солано Лопеса (хоть и его правление завершилось страшным разгромом, геноцидом, потерей половины территории) полтора века спустя поминают на родине добрым словом… Видно, заслужил.

Глава 16

Пожар в борделе во время наводнения

или

Версия 3.0

Место встречи с «Дунканом» было назначено южнее 37-й параллели, в районе мыса Маданос, и неспроста, — там имелся залив, защищенный от штормов.

Еще удобнее было бы поджидать яхту в прибрежном городе Байя-Бланка, но не сложилось. Незадолго до того город навестил злой гений здешних мест, Кальфукура. Не один, понятно, с тремя тысячами своих басмачей. После их ухода от Байа-Бланки остались лишь обгорелые руины.

Проехать предстояло полторы сотни миль, и всю дорогу Гленарвана терзали сомнения: стоит ли покидать Южную Америку? Что, если Грант все-таки здесь, просто они плохо искали?

Паганель все свои дела на континенте завершил. И еще в Тандиле втолковывал лорду: «Поскольку Гарри Гранта нет в пампе, значит, его нет в Америке вообще. А где он, на это должен ответить вот этот документ. И он ответит, друзья мои, не будь я Жак Паганель!»

Гленарван все равно сомневался, но тут начались события, заставившие на время позабыть о Гарри Гранте. Притихшее было мироздание вспомнило о наших путешественниках и послало новый катаклизм: ударил затяжной ливень и вскоре началось наводнение. Да какое! Натуральный Ноев потоп! Вся пампа до горизонта оказалась покрыта водой, и уровень ее прибывал и прибывал.

Попытки ускакать от наводнения, выбраться на возвышенное место успеха не принесли. Путешественники нашли убежище на громадном дереве омбу, размерами не уступавшем африканскому баобабу. При этом все их лошади утонули. На плаву осталась лишь Таука патагонца — тот не стал бросать верную кобылу, уносимую течением, и уплыл вместе с ней, расставшись с отрядом.

Остальные могли лишь ждать, когда спадет вода. И надеяться, что это произойдет раньше, чем они умрут от голода: спасти свои переметные сумы сумел лишь майор Мак-Наббс, и еды у семерых было на два дня.

Едва обустроились, Гленарван затеял очередной разговор о капитане Гранте: где его искать? Можно ли и нужно ли покидать Патагонию? Ведь именно на нее указывает уцелевший обрывок слова «gonie».

Паганель при разговоре отсутствовал, он взобрался на самую вершину дерева и занялся визуальной разведкой при помощи своей знаменитой подзорной трубы. И убеждать вечно сомневающегося родственника пришлось майору Мак-Наббсу.

Майор высказал здравую мысль: обрывки слов это нечто смутное, толковать их можно по-всякому. Единственное, что не вызывает сомнений — уцелевшая широта 37º11'. От этой печки и следует плясать. Совершить кругосветное путешествие, обогнуть шарик по 37-й параллели. Где-нибудь следы капитана Гранта непременно отыщутся.

Окликнули Паганеля, до сих пор сидевшего на верхотуре: подскажите, дорогой друг, через какие места и страны проходит наша параллель?

Географ понял, что важнейшее обсуждение проходит без его участия, и поспешил вниз. Чересчур поспешил, лазать по ветвям деревьев лучше неторопливо и аккуратно. Короче говоря, ученый сорвался и полетел в воду. По счастью, пролетая мимо нижнего яруса, где устроились путешественники, был ухвачен за шиворот железной рукой майора.

Присоединившись к остальным, Паганель немедленно взял ситуацию под контроль. Пресек разброд и шатания, изложив очередное толкование документа. Версию 3.0 — без сомнения, заранее хорошенько обдуманную.

Версия гласила: капитан Грант в Австралии. Там и только там. Никак он не может находиться в ином месте. Обрывок слова «austral» означает не Южное полушарие, как до сих пор считалось, — Австралию.

Любые звучавшие возражения географ разбивал играючи. В Австралии не живут «жестокие индейцы»? Ну и что, а мы истолкуем «indi» как туземцев (indigenes). Что означает «gonie», если не Патагонию? Да что угодно. «Агонию», например. Могло ведь судно погибнуть не сразу, а после длительной агонии, почему бы и нет.

Уверенная напористость Паганеля произвела свое обычное действие на внушаемого лорда. Гленарван отбросил сомнения: да, так и есть, Грант в Австралии! Немедленно, едва спадет вода, возвращаемся на «Дункан» и берем курс к австралийским берегам!

Забежим вперед и вспомним еще одно возражение, прозвучавшее против версии 3.0 позже, во время долгого океанского перехода «Дункана»: дорогой Паганель, мы плывем, плывем, плывем, а Австралии всё не видно, — как же Грант умудрился добраться до нее из Кальяо всего за неделю? По воздуху летел? Географ и тогда не смутился: дата неполная, морская вода смыла одну цифру, вместо «7 июня» читайте «27 июня», и все сойдется, за четыре недели доплыть можно, если ветер попутный.

* * *

А слона-то критики версии 3.0 не заметили.

Вот какого: едва слово «austral» перестало обозначать Южное полушарие, наша 37-я параллель размножилась. Удвоилась в числе. Две у нас теперь параллели, 37-я южная и 37-я северная. А слово «austral» тогда может означать что угодно. Южную Сицилию, как вариант, — широта 37º11' пересекается там с побережьем в районе городка Агридженто. Там и разбилась «Британия», капитан и матросы томятся в плену у жестоких мафиозо.

Южный берег Анатолийского полуострова (Турция) тоже годится, и Гранта тогда захватили жестокие башибузуки.

Разумеется, примеры с Турцией и Сицилией всерьез принимать не стоит. За четыре недели «Британия» никак не доплыла бы до Средиземноморья. А вот там, где 37-я северная параллель пересекается с калифорнийским побережьем (южнее Сан-Франциско), — там Гарри Грант мог оказаться легко. Калифорния была тогда штатом молодым, малонаселенным, диких мест хватало, где никто не окажет помощь потерпевшим крушение. Индейцев тоже хватало, их стычки с белыми поселенцами случались регулярно, пленников краснокожие воины захватывали.

Имелась бы у Паганеля нужда побывать в Калифорнии — он без труда убедил бы Гленарвана направить туда «Дункан». Но географ не рвался в охваченные Гражданской войной США. Ему надо было в Австралию.

На самом деле даже не столько ему самому, сколько его другу майору Мак-Наббсу. Очень скоро мы разберемся, что в Австралии позабыл майор. И к личности этого мало говорящего, но много делающего человека надо приглядеться повнимательнее.

* * *

На радостях от того, что у экспедиции вновь появилась цель, что забрезжил свет в конце тоннеля, путешественники устроили пир. Паганель и Роберт настреляли мелких птах, в изобилии гнездившихся на дереве, набрали яиц в их гнездах. Матрос Вильсон соорудил удочку из нитки и булавки, наудил рыбешек. А костер у путешественников уже горел, разведенный из сухих сучьев прямо на дереве, — и Паганель блеснул кулинарным талантом.

Жюль Верн сообщает нам, сублимируя свою полифагию:

«Обед получился и разнообразный и тонкий. Сушеное мясо, крутые яйца, жареные мохоррас, воробьи и ильгуэрос — все это являлось изысканной трапезой, память о которой осталась надолго.

Все весело беседовали. Паганеля превозносили и как охотника, и как повара. Паганель принимал похвалы с присущей ученому скромностью».

При виде этакой идиллии и пасторали мироздание грозно нахмурилось. Что за дела? Мало того, что не потонули, как планировалось, так еще на дереве благоденствуют, пируют, беседуют весело… Ну, сейчас добавим вам веселья. Обхохочитесь.

И на экспедицию без перерыва, один за другим, обрушились новые удары.

Для начала наползли тучи и загромыхала сильнейшая гроза. А одинокие высокие деревья, всем известно, молнии притягивают. Вот и дерево омбу притянуло! Да не простую молнию, шаровую! Она взорвалась с оглушительным грохотом и подожгла дерево!

«Пламя мгновенно, словно оно пришло в соприкосновение с огромным складом горючего вещества, охватило всю западную сторону омбу. Сухие сучья, гнезда из сухой травы и верхний губчатый слой древесины послужили прекрасной пищей для огня. Поднявшийся ветер еще сильнее раздул пламя. Надо было спасаться бегством. Гленарван и его спутники начали поспешно перебираться на восточную часть омбу, не охваченную еще огнем».

Пламя все ближе подбиралось к путешественникам. Пришлось выбирать: или сгореть заживо, или броситься в воду в надежде, что омбу сгорит не до конца, что позже удастся вскарабкаться на обуглившиеся сучья. Ну, или двигаться вплавь наобум, авось удастся доплыть до сухих мест.

Разумеется, они выбрали воду. Но мироздание еще не выложило все свои козыри…

«Вильсон, которого уже касалось пламя, первый бросился в воду, но вдруг оттуда раздался его отчаянный призыв:

— Помогите! Помогите!

Остин стремительно кинулся к нему и помог вскарабкаться обратно на ствол.

— Что случилось?

— Кайманы! Кайманы! — крикнул Вильсон.

Действительно, вокруг омбу собрались опаснейшие из пресмыкающихся, их чешуя сверкала, отражая зарево пожара. Их вкось сплющенные хвосты, их головы, напоминающие наконечник копья, их навыкате глаза, их растянутые до ушей пасти - все убедило Паганеля, что перед ним свирепые американские аллигаторы, называемые в испанских владениях кайманами. Их было штук десять. Они били воду гигантскими хвостами и грызли омбу длинными зубами».

Выбор стал сложнее и жестче: сгореть заживо или быть заживо сожранными.

Было о чем призадуматься.

* * *

Переборщил мсье Жюль Верн. Переложил в свое блюдо специй, и получилось оно мало съедобным. Хотел, как лучше: показать мужество и героизм Гленарвана и его друзей в борьбе с разгулявшимися стихиями, а эффекта достиг обратного, — читательское доверие к эпизоду падает примерно до нуля. Даже в детстве, во втором классе, было ясно: пролистана всего треть книги, и понятно, что герои не погибнут, так зачем на них столько напастей разом обрушивать? Мало наводнения, мало шаровой молнии и пожара, так еще и стая кайманов приплыла, облизываются зубастые бестии, ждут, когда поджаренное мясо в воду падать начнет…

Возможно, это субъективное мнение. Возможно, другие второклассники читали сцену взахлеб и и не морщились, искренне переживали за героев.

Но есть и объективные моменты. Древесина омбу очень мягкая и пористая, на 80 процентов состоит из воды. Поджечь это дерево можно, только хорошенько полив его напалмом.

А с кайманами всё еще смешнее. В одном абзаце мсье Верн бьет свои же рекорды в прегрешениях против зоологии, географии и даже истории.

«…Свирепые американские аллигаторы, называемые в испанских владениях кайманами», — не моргнув глазом, пишет Жюль Верн.

Для начала отметим, что аллигаторы и кайманы — это не синонимы, так называют разных пресмыкающихся, пусть и относящихся к одному семейству.

А еще интересно было бы узнать, в каких испанских владениях на тот момент аллигаторов могли звать кайманами? Когда Гленарван и его друзья нашли убежище на ветвях омбу, представители отряда Крокодилы (Crocodilia) водились в двух испанских владениях, на Кубе и на Филиппинах. Но то были не кайманы и не аллигаторы, настоящие крокодилы, относящиеся к другому зоологическому семейству. А испанские владения, где и в самом деле водились кайманы и аллигаторы, давненько перестали быть испанскими.

Хуже того, называя южноамериканских кайманов «опаснейшими из пресмыкающихся», Жюль Верн слегка преувеличивает.

На совести африканских крокодилов множество сожранных и покалеченных жертв. Крокодилы азиатские и австралийские несколько менее опасны, но и за ними числятся погибшие люди, и не так уж мало. И флоридские аллигаторы отметились нападениями на человека. А кайманы… нет сведений, чтобы они кого-то сожрали, и даже о попытках сожрать, о нападениях на людей никто никогда не сообщал.

Места, где странствовала экспедиция Гленарвана, граничат с ареалом парагвайского каймана, на местном наречии «жакаре», прочие виды и подвиды кайманов водятся ближе к экватору. Индейцы сельвы активно употребляют кайманов-жакаре в пищу, и никакого экстрима в охоте на них нет, заурядный промысел, ничуть не опасный.

Сами же кайманы питаются в основном рыбой. Лягушками не брезгают, беспозвоночными, змею могут схарчить или водоплавающую птицу. На крупных животных и на человека не нападают.

Илл.27. Парагвайские кайманы. Из всего отряда крокодилов кайманы самые мелкие и безопасные для человека.

Известный писатель и натуралист Джеральд Даррелл описал свой «героический» поединок с кайманом, — тот заплыл или забрел откуда-то в небольшое озерцо, на берегу которого жил Даррелл. Пришелец немедленно начал терроризировать выводок якан (водяных курочек), обитавших там же, каждый день сжирая по птенцу. Писателю это не понравилось, и он устроил ночную охоту на каймана. Отыскал его, осветил фонарем, ослепив, накинул веревочную петлю и втащил в лодку. На том поединок завершился. Челюсти у кайманов слабые, на рыб и лягушек рассчитанные. А особенно слабы те мышцы, что челюсти разжимают: достаточно взяться одной рукой за морду каймана, и пасть тому не распахнуть.

В пищу пленника Джеральд Даррелл употреблять не стал, отвез подальше и выпустил. А индейцы употребляют, и активно. Но ответка от кайманов не прилетает, игра идет в одни ворота.

В общем, один к одному повторилась история с волками пампы: мсье Жюль Верн собрал в стаю относительно безобидных животных, живущих поодиночке, и наделил их свирепостью и склонностью к людоедству.

И можно бы простить писателю всех этих хищных кондоров, всех кайманов с красными волками, натасканных на человечину, — если бы он писал чисто развлекательные тексты, жертвуя достоверностью в угоду стремительно развивающемуся головокружительному сюжету.

Но у Жюля Верна было творческое кредо: «Развлекая — поучай», и сюжеты развиваются отнюдь не стремительно, действие постоянно тормозят многочисленные экскурсы в самые разные области знания. Зачастую совершенно антинаучные экскурсы, как мы не раз убеждались.

Одну из причин того назвал сам Жюль Верн, когда написал о своем творчестве вот что:

«Что же касается точности описаний, то в этом отношении я обязан всевозможным выпискам из книг, газет, журналов, различных рефератов и отчетов, которые у меня заготовлены впрок и исподволь пополняются».

Особенно умиляют в списке источников газеты. Всей зоологической систематике вопреки, кондор Жюля Верна принадлежит к семейству не грифов, а уток. И кайманы-людоеды — к семейству уток. Газетных уток, разумеется.

Люби́те газету, источник знаний. Но не удивляйтесь, если ваши знания о мире будут далеки от реальности. Как у мсье Жюля Верна.

* * *

Свирепыми кайманами дело не ограничилось. Мироздание решило сделать контрольный выстрел — вдали показался громадный, от воды до туч, столб смерча.

«Вскоре он приблизился, крутясь с невероятной быстротой. Он втягивал в себя во время вращения воду, которую как бы выкачал из озера, и бешеная от этого вращения тяга воздуха всасывала в него окрестные воздушные течения. Внезапно гигантский смерч налетел на омбу и охватил его со всех сторон. Дерево задрожало. Гленарвану показалось, что кайманы атаковали омбу и вырывают его из земли мощными челюстями».

Смерч — это не кайманы, опасные лишь для лягушек. Список жертв смерчей займет очень много страниц. Мощные смерчи, они же торнадо, разрушают здания, поднимают в воздух и уносят скот, людей, даже автомобили, это настоящий бич великих равнин обеих Америк, и Северной, и Южной.

Но на дерево омбу, где Гленарван и его спутники выбирали между двумя смертями, смерч налетел не совсем типичный. Не опасный какой-то смерч. Можно даже сказать, полезный. Он не тронул путешественников, не сорвал их с ветвей, не закружил и не унес в неведомую даль.

Вместо того смерч:

— сбил пламя, охватившее уже почти все дерево;

— распугал хищных кайманов;

— вырвал из земли громадное омбу — легко, как сорняк из грядки.

И поплыло дерево омбу по водам, аки Ноев ковчег, с семью чистыми на борту… Один нечистый тоже попытался прокатиться, недопуганный кайман вскарабкался было на ствол, но матрос Вильсон огрел его толстым суком по хребтине и пресек попытку безбилетного проезда.

Быстрое течение несло дерево туда же, куда унесло накануне Талькава и Тауку. И когда импровизированный ковчег прибило к берегу, патагонец уже поджидал Гленарвана и его друзей, к всеобщей бурной радости.

* * *

Лишившись лошадей, последние сорок миль по южноамериканскому континенту отряд проделал пешком. Неприятностей в пути не случилось, усталость и натертые ноги не в счет.

На прибрежные дюны вышли ближе к ночи, и разглядеть, не виднеется ли вдали «Дункан», не мог даже Паганель, знаменитый своим ночным зрением. Истомленные переходом путешественники решили, что утро вечера мудренее, — наскоро поужинали и уснули прямо на песке.

Но только не Гленарван. Лорд, как мы знаем, отличался порой приступами ночной активности. Вот и сейчас он бродил и бродил по линии прибоя, вглядываясь в ночь: не мелькнет ли топовый или кормовой огонь «Дункана»? Смысла в этом не было ни малейшего. Ну увидишь ты, как вдалеке мелькнул огонек… И что? Орать с берега будешь? В воздух стрелять? Ага, так вот сразу с яхты шлюпку и вышлют, услышав непонятную пальбу с чужого берега.

Гленарван о последствиях своих действий не задумывался. Бродил и всматривался. Растолкал Паганеля, заставил всматриваться и его. Тиранил географа, пока тот не стал засыпать на ходу.

Настало утро, и Гленарван наконец разглядел свою яхту, тут же разбудив остальных радостным воплем. Какое-то время спустя к берегу причалила шлюпка «Дункана». Тепло и трогательно распрощавшись с Талькавом, путешественники в нее погрузились и покинули южноамериканский берег. Первый этап экспедиции завершился.

* * *

Разглядев, что в возвращающейся шлюпке нет ее отца, Мэри Грант печально вздохнула, по щеке покатилась слеза… Стоявший рядом Джон Манглс разделял ее печаль, но у капитана примешивалась к ней и нотка радости. Зная характер Гленарвана, он не сомневался: раз Грант не найден, поиски продолжатся, лорд начатое не бросит, хоть год будет искать, если потребуется. И они с Мэри все это время будут вместе, рядом.

Джон Манглс успел влюбиться в дочь капитана Гранта. Чувство не осталось неразделенным.

Часть вторая

Сокровища вице-короля

или

Съеденный континент

— Я не более как вице-король Индии! Где мои верные наибы, магараджи, мои абреки, мои кунаки, мои слоны?

Слушая этот бред величия, шурин с сомнением качал головой. На его взгляд абреки и кунаки не входили в сферу действия индийского короля. Но санитары только вытерли мокрым платком лицо бухгалтера, измазанное чернилами первого класса, и, дружно взявшись, всадили его в карету. Хлопнули лаковые дверцы, раздался тревожный медицинский гудок, и автомобиль умчал вице-короля Берлагу в его новые владения.

И. Ильф, Е. Петров «Золотой теленок»

Глава 17

Возвращение на «Дункан»

или

Подведение промежуточных итогов

Едва ступив на борт яхты, Гленарван поспешил успокоить свою жену, Джона Манглса и Мэри Грант (Мэри в первую очередь): да, Гарри Гранта с нами нет, но мы теперь совершенно точно знаем, где его искать, спасибо мудрому Паганелю! Плывем в Австралию, за капитаном Грантом!

Затем состоялся совместный завтрак в кают-компании, во время которого звучали захватывающие рассказы о приключениях экспедиции.

Нам уже известно всё, что там прозвучало, так что займемся другим: подведем промежуточные итоги. И попробуем дать ответы на ряд вопросов, сформулированных в начале расследования.

* * *

В путешествии характер лорда Эдуарда Гленарвана раскрылся достаточно полно. Мы убедились, что Жюль Верн ни в малейшей мере не преувеличивал достоинства своего героя. Лорд действительно человек добрый, щедрый, всегда готовый оказать помощь тем, кто в ней нуждается. Он отличается большим личным мужеством и даже готовностью к самопожертвованию, а также настойчивостью в достижении цели — делая то, что считает правильным, не отступит и не свернет с пути, какие бы преграды и опасности на нем не подстерегали. Двуличие, лицемерие совершенно чужды Гленарвану, человек он открытый, прямой, что на уме, то и на языке.

Если попытаться выделить главное, основополагающее качество Гленарвана — это, пожалуй, готовность прийти на помощь, причем бескорыстно, без малейшей личной заинтересованности.

Проявились и недостатки Гленарвана. Лорд, мягко говоря, не очень умен, он зачастую не замечает очевидных вещей и в голову ему не приходят элементарные соображения. Он поддается влиянию со стороны, ему легко навязать свое мнение, особенно если оно высказано уверенно, безапелляционно, при этом многие логические неувязки в чужих построениях Гленарван не замечает. Когда возникает нужда в принятии решений важных, имеющих большую цену ошибки, — лорд пасует, колеблется, проявляет нерешительность и норовит свалить выбор на других. Еще он склонен не совсем адекватно реагировать на неудачи и поражения — то впадает в прострацию, полностью отключаясь от окружающего, то, наоборот, стремится предпринять активные, но совершенно не осмысленные действия.

Сложный, в общем, характер. Многогранный.

В свете изложенного становится ясно: никакого сознательного участия в игрищах рыцарей плаща и кинжала Гленарван принимать не мог. Не тот человек. Появление Жака Паганеля на борту яхты действительно стало для лорда неожиданностью. Проникновение географа на «Дункан» мог организовать Джон Манглс, или майор Мак-Наббс. Даже Том Остин мог. Но только не Гленарван. Об истинных целях вояжа Паганеля в Южную Америку он тоже не имел понятия — будучи сам человеком открытым и прямым, он принимал всё, что говорил ученый, за чистую монету. А недомолвки Паганеля и некоторые странные моменты в его поведении, — не замечал.

Но зачем тогда Гленарван построил яхту, предназначенную явно для плаваний через океаны?

Ответ прост: «Дункан» мог быть построен именно для того, для чего в итоге использовался. Для дальней спасательной экспедиции.

Но каким образом, Холмс?! Как лорд Гленарван смог предугадать поимку акулы с бутылкой и документом в брюхе?!

Все очень просто. «Дункан» изначально предназначался для поисков не капитана Гранта, другого человека. Сейчас разберемся, какого.

* * *

Гленарван любил свою молодую жену, был готов ради нее на очень многое. И «Дункан» был вообще-то построен для леди Элен, отдан в ее распоряжение. Разумеется, распоряжалась яхтой она номинально, а в судовых документах владельцем значился сам лорд Гленарван. Британские законы в 1864 году не дозволяли замужней женщине владеть вообще чем-либо независимо от мужа, всё семейное имущество принадлежало ему. Лишь в 1870 году парламент принял «Акт об имуществе замужних женщин», позволивший женам распоряжаться своими заработками, а также собственностью, полученной в замужестве в качестве подарка или наследства. До того яхта могла принадлежать леди Элен исключительно на словах.

Но слова такие были произнесены, а от своих слов Гленарван отказываться не привык.

«Легко представить себе радость Элен, когда муж передал "Дункан" в ее полное распоряжение», — сообщает нам Жюль Верн, так что имеет смысл повнимательнее приглядеться к женщине, получившей в полное распоряжение не увеселительную яхту, а серьезное судно, оснащенное для океанских плаваний.

Что мы знаем о леди Элен?

Что ей двадцать два года и она блондинка с голубыми глазами, что она сирота, что до замужества жила небогато, чуть ли не бедствуя, что дом ее, унаследованный от отца, был в Кильпатрике… Не то, всё не то. Никакой связи с океанскими плаваниями.

Хотя нет… Одну ниточку протянуть все же можно, и нащупать связующее звено, — это покойный отец Элен, известный путешественник Вильям Туффель (или Уильям Таффел).

О нем мы знаем еще меньше. Он шотландец. Он заочный знакомый Жака Паганеля, они состояли в переписке. Он, и это самое главное, стал «как многие другие, жертвой страсти к географическим открытиям».

Последний факт подразумевает, что мистер Туффель скончался не дома, не в своей постели. Он мог умереть в одном из путешествий от тропической болезни или чего-то иного, мог погибнуть насильственной смертью или в результате несчастного случая. Мог пропасть без вести, тоже вполне заурядный финал биографии для исследователей и путешественников девятнадцатого века.

Мы не знаем, где путешествовал Туффель, что исследовал: Африку или Арктику, сельву Амазонии или джунгли Мадагаскара. В любом случае не Европу, вдоль и поперек изученную. Странствовал где-то далеко, за морями-океанами.

Отец — единственная ниточка, связывающая двадцатидвухлетнюю блондинку с голубыми глазами с океанами, плавать по которым был предназначен «Дункан».

Может быть, Вильям Туффель действительно пропал без вести, и «Дункан» построили для его поисков? Вариант такой исключить нельзя, но возникает слишком много вопросов без ответов.

Если построили для поисков, то почему не поплыли искать? Зачем пришлось организовывать находку документа Гранта, допускающего множество толкований? (Позже мы убедимся, что никаких случайностей там и в помине не было.) Почему леди Элен ни разу не упомянула в разговорах с детьми капитана Гранта, что ее отец тоже пропал вдали от дома?

Если напрячь фантазию, то можно придумать достаточно умозрительные ответы на все эти вопросы. Например, такой: леди Элен было крайне неприятно говорить об исчезновении и возможной гибели отца, вот она и не говорила. А район исчезновения Туффеля мог быть слишком велик, что делало поиски в каком-то конкретном месте невозможными. Такое случалось. В 1848 году Людвиг Лейхгардт попробовал пересечь Большую Австралийскую пустыню. И больше никто и никогда не видел ни Лейхгардта, ни его спутников. Их пытались искать, но без успеха — Большая Австралийская пустыня имеет площадь четыреста с лишним тысяч квадратных километров, ее ширина с запада на восток семьсот километров. Лишь в 2006 году была случайно обнаружена латунная тарелка, принадлежавшая экспедиции. Тарелка — вот и всё, что оставила пустыня от нескольких человек.

Возможен другой вариант: что Туффель погиб, было известно совершенно точно. И на «Дункане» предполагалось побывать там, где нашел последний приют путешественник, забрать его прах, перезахоронить на родине, в Шотландии. Но в первом же пробном плавании яхты подвернулся документ Гранта, и планы изменились: умерший может подождать, надо спасать живых.

Тоже достаточно умозрительный вариант, доказательств в тексте не имеющий. Сказано там одно: «Лорд Гленарван не забывал, что его жена — дочь известного путешественника. Ему казалось, что Элен, должно быть, унаследовала страсть отца к путешествиям, и он был прав. Был построен "Дункан", яхта, которая должна была перенести лорда и леди Гленарван в самые дивные уголки земного шара».

Интересно, лорд сам не забывал, или кто-то ему напомнил? Сам придумал построить такую яхту, что способна «перенести в дивные уголки», расположенные очень далеко, за двумя океанами? Или кто-то надоумил?

Мы не раз отмечали внушаемость лорда, его податливость к чужому влиянию. Более чем вероятно, что на мысль сделать этакий подарок молодой жене Гленарвана кто-то навел.

Этот человек должен был очень хорошо знать и самого лорда, и его супругу, и нюансы их взаимоотношений. Идеальный и при том единственный кандидат у нас на примете есть, он живет с Гленарванами под одной крышей, знаком с Эдуардом с детства… Это майор Мак-Наббс.

Кто, как не майор, понимает, какие слова надо сказать, чтобы Гленарван не просто воспринял идею, но спустя какое-то время уже считал бы ее своей, самолично придуманной?

Технически такой трюк Мак-Наббс провернуть мог, в этом сомнений не возникает.

Но зачем? В чем его интерес?

Попробуем разобраться.

* * *

Далеко не сразу, ближе к концу нашего знакомства с майором Мак-Наббсом, возникает крамольный вопрос: а майор действительно служил в 42-м королевском шотландском полку? Очень похоже, что нет.

Казалось бы, мысль бредовая. На всем протяжении затянувшихся поисков капитана Гранта Мак-Наббс демонстрирует нам реакции человека военного, офицера, побывавшего в разных опасных переделках.

В любых ситуациях он проявляет выдержку, спокойствие, способен быстро принимать решения в критические моменты. Когда Гленарван оказывается недееспособен, майор без колебаний принимает командование, — и видно, что командовать он привык. Оружием майор не просто владеет отлично. Он с ним не расстается, и это напоминает вбитый в подкорку рефлекс. Когда путешественники, привлеченные топотом подбегающего стада гуанако, выскочили из высокогорной хижины, лишь майор выскочил с карабином в руках, — типичная реакция военного человека.

Всё так. Никаких сомнений не возникает до самой Новой Зеландии. А там они возникли, и очень веские.

Когда Гленарван и его спутники попали в Новую Зеландию, там не первый год тянулась с переменным успехом т.н. «Война за земли». Британскими войсками в ней с 1861 года командовал сэр Дункан Александер Камерон. Он был шотландец, и почти вся его служба проходила в 42-м полку. А во время Крымской войны сэр Дункан командовал Хайлендской горной бригадой, в состав которой этот полк входил.

Мак-Наббс всю свою военную карьеру по официальной версии провел в том же самом полку. Он никак не мог разминуться с Камероном, они непременно были знакомы. И не просто вместе служили — вместе воевали. Фронтовое братство порой связывает людей сильнее, чем семейные узы. Почему майор, когда стало ясно, что экспедиция попадет в Новую Зеландию, ни разу не вспомнил однополчанина, фронтового друга? Тот, находясь в статусе главнокомандующего, мог помочь, как мало кто на островах…

Хорошо, допустим, что майор был человеком щепетильным и болтать попусту не любил (а это так), тем более не имел обыкновения чем-либо хвастаться, — и решил при нужде использовать старое знакомство конфиденциально. Не оповещая остальных.

Но очень скоро ситуация кардинально изменилась — они угодили в плен к маори. Причем те пленников покамест не пытают, не убивают, не пускают в пищу, не делают из их голов сувениры (а могли бы, и зачастую поступали так с пленными британцами). Маори держат их как заложников, не причиняя вреда, — и вступают в переговоры с англичанами об обмене на своих попавших в плен вождей.

И вот тут уж майор был обязан послать к чертям всю свою щепетильность и обратиться к старому фронтовому товарищу через парламентеров-маори. Пусть, дескать, проявит гибкость на переговорах либо быстро предпримет что-то иное для спасения. На кону стояли жизни десяти человек, в том числе двух молодых женщин и ребенка. И не только жизни: перед смертью пришлось бы помучиться, а после украсить своими высушенными головами жилище туземного вождя.

Майор к Камерону не обратился. Словно не знал никогда такого. Или действительно не знал?

Еще один фактор необходимо учитывать. Шотландия страна небольшая, тесно пронизанная родственными и прочими связями, все всех знают, хотя бы понаслышке. Самозванца, приписавшего себе службу в 42-м полку, живо бы разоблачили и вывели на чистую воду.

Налицо противоречие. Снять его можно вот каким допущением: майор Мак-Наббс в 42-м полку не служил. Он там числился.

Мы вспоминали по другому поводу Персиваля Фосетта, путешественника и кадрового офицера, дослужившегося до подполковника. Воинская его специальность — артиллерист, но Фосетт никогда не командовал батареей или артдивизионом, не стрелял из пушек на учениях или на войне. Или стрелял, но лишь в самом начале карьеры, — а потом молодого толкового офицера заприметили, и вскоре он был откомандирован в распоряжение Форин-офиса. Там и провел всю свою военную карьеру — в вечной командировке. Числился в своей бригаде, звания получал за выслугу лет, — а сам выполнял деликатные поручения сначала в Африке, затем в Южной Америке.

С майором Мак-Наббсом могла произойти такая же история. Вроде бы и служил в 42-м полку, но числился там в постоянной командировке. К Военному министерству был прикомандирован, как вариант. Или к Секретариату по делам колоний. Или еще куда-то… Тогда майор вполне мог не знать Камерона. Хуже того, сэр Дункан, дослужившись до командира полка, мог испытывать заочную неприязнь к своему якобы подчиненному, который на деле неведомо где болтается и не пойми чем занимается.

А чем, действительно, мог заниматься майор?

Судя по навыкам, что демонстрирует Мак-Наббс, служба у него была не кабинетная, не штабная. У тыловиков не вырабатывается рефлекс: при непонятном отдаленном шуме выскакивать наружу с карабином в руках.

Возможно, майор занимался разведкой. Но не такой, как Паганель, не собирал разведданные в далеких странах. (По ряду нюансов чувствуется, что странствия по диким отдаленным местам майору в новинку.) Что-нибудь поближе, Европа, скорее всего.

Либо майор мог заниматься контрразведкой. Опять же в ближнем зарубежье или вообще на Британских островах. Контрразведка, пожалуй, даже вероятнее, если вспомнить, что именно майор вскрыл двойную игру бывшего боцмана Айртона. Разведчиков учат немного другому.

В любом случае, повторимся, служба была не кабинетная. Или, по меньшей мере, не только кабинетная. К опасностям, к полевым операциям, к силовым противостояниям майор вполне привычен.

Позже мы обнаружим достаточно фактов (кроме истории с Айртоном), подтверждающих наше допущение: Мак-Наббс занимался контрразведывательной деятельностью. Но, судя по тому, что жил майор теперь в Малькольм-Касле, проводил время за охотой на лисиц среди окрестных холмов, он вышел в отставку не только со своего официального места службы в 42-м полку, но и с негласного.

Впрочем, есть мнение, что разведчики бывшими не бывают.

Контрразведчики, вероятно, тоже.

* * *

Очень скоро нам придется вернуться в нашем расследовании назад. К истокам, к путешествию Гарри Гранта на «Британии».

Не выяснив, чем на самом деле занимался капитан Грант в Тихом океане, не понять суть и смысл событий, что уже происходят вокруг яхты «Дункан» и еще произойдут.

Но сначала надо бросить взгляд, так сказать, с высоты птичьего полета на общий контекст. На взаимоотношения, что сложились в 1860-х годах между викторианской Англией и Второй французской империей. Отношения были сложные и странные, и, не имея о них понятия, не понять другое: как они отразились на отношениях французского шпиона и британского контрразведчика, волею судьбы плывущих на одном судне в Австралию.

Глава 18

Вендетта по-корсикански

или

Тигр Шерхан и шакал Табаки

Император Наполеон Третий был большим поклонником своего дядюшки, Наполеона Первого. Можно сказать, фанатом. А еще он был французом лишь во втором поколении, все его предки жили на Корсике, а для корсиканцев кровная месть — дело святое и непременное. Эти два факта оказали немалое влияние на внешнюю политику Наполеона Третьего, придавая ей несколько иррациональный характер.

Первую французскую империю прикончила и лишила императора власти коалиция в составе Англии, России, Пруссии и Австрии (были еще мелкие второстепенные участники, но важной роли они не сыграли и рассматривать их не будем).

А теперь посмотрим, с кем воевал Наполеон Третий в Европе за годы своего правления.

1853-56 годы — Крымская война против России (Франция вступила в нее в 1854 году). Именно французская армия составляла ядро войск антироссийской коалиции при вторжении в Крым, и она же понесла там самые существенные потери. При этом никаких материальных бонусов Наполеон Третий не приобрел, — ни контрибуции, ни территорий. Зато моральный профит был получен изрядный. Внутри страны рейтинг императора небывало поднялся, французы хорошо помнили, кто уничтожил их Великую Армию в 1812 году, кто взял Париж в 1814-м, — и реванш пришелся им бальзамом по сердцу. Международный престиж Франции тоже вырос.

1859 год — Австро-итало-французская война, в ней император поквитался с другим дядюшкиным обидчиком, и даже получил территориальные приращения: уже упоминавшиеся Ниццу и Савойю. Причем, что характерно, оттяпал эти земли Наполеон не у побежденной Австрии, а у союзного Сардинского королевства (сардинцы, к слову, и в Крыму воевали на стороне Франции). А вот так. Помощь получили? Платите!

1870-71 годы — Франко-прусская война, которую Франция буквально навязала не желавшей воевать Пруссии. Здесь удача отвернулась от императора, избалованного победами. Эта война стала последней и для Наполеона Третьего, и для его империи.

Россия, Австрия, Пруссия… Тенденция, однако. А больше в Европе Наполеон Третий ни с кем не воевал, все остальные его многочисленные войны — заморские колониальные экспедиции (подавление итальянских смутьянов в 1849 году не считаем, это все-таки не регулярная война).

Ну, и как это назвать, если не корсиканской вендеттой, не местью за поражения дядюшки?

А что же Англия? Неужели племянник позабыл, кто поставил точку в карьере дяди в битве при Ватерлоо, кто гноил его на Святой Елене и в конце концов отравил?

Не забыл, понятно, кто ж такое забудет… Но связываться с мировым гегемоном… Могло закончиться еще одной Святой Еленой. Наполеон Третий помнил всё, но с местью не спешил. Копил силы.

Отношения между двумя державами сложились странные и неоднозначные.

С одной стороны, Франция была верной союзницей Британии, участвовала на пару с ней в нескольких войнах. О Крымской кампании мы уже вспоминали, а едва она завершилась, Англия и Франция совместно развязали Вторую Опиумную войну против Китая, вместе взяли и разграбили Пекин.

Во вторжении в Мексику тоже поначалу участвовали обе страны. Правда, британцы быстро сообразили, что втягиваются в затяжную войну, особой выгоды не обещавшую, — и эвакуировали свой экспедиционной корпус, предоставив Наполеону одному расхлебывать заваренную кашу.

Глянуть со стороны, так Англия королевы Виктории и Франция Наполеона Третьего были верными друзьями и надежными союзниками. Но так лишь казалось…

Ни друзей, ни союзников у Британской империи не бывало. Лишь интересы.

Маленький пример: на завершающем этапе наполеоновских войн Англия и Голландия были соратниками, плечом к плечу сражались при Ватерлоо. Но союз союзом, а табачок врозь. Голландские колонии, что англичане оккупировали под предлогом их защиты от Наполеона, захватившего Голландию, — позже вернулись к законным владельцам далеко не в полном составе. Первым делом Британия отжала Капштадт (ныне Кейптаун) и Капскую колонию. Очень уж была нужна — ключевой пункт на морском пути в Индию. Малабар и другие владения в континентальной Индии Голландия тоже потеряла стараниями недавнего союзника. Заодно, чтобы два раза не вставать, бритты прибрали к рукам голландскую Малакку.

С союзником Наполеоном британцы тоже не церемонились. Когда император выступил с проектом аннексии кое-каких центральноафриканских земель, желая объединить свои владения в Африке в единую территорию, с Даунинг-стрит ему показали большой кукиш и сказали: не балуй, эти земли заберем мы, нам тоже надо свои колонии в Южной и Западной Африке связать воедино.

Наполеон дал задний ход, но злобу затаил.

* * *

Учитывая разницу в потенциале двух держав, союз Англии и Франции в первые годы правления Наполеона Третьего выглядел как союз тигра Шерхана и шакала Табаки.

Однако жизнь показала: шакал, действуя быстро и нагло, может выхватить из-под носа у тигра очень лакомые куски добычи.

Хороший пример тому — история с Новой Каледонией.

Этот остров в Тихом океане открыл знаменитейший британский мореплаватель Джеймс Кук в восемнадцатом веке, и назвал в честь своей исторической родины. Каледония — древнее название Шотландии, а Кук был по происхождению шотландец, пусть и родился в Англии.

Позже Кука скушали аборигены (не новокаледонские, хотя и местные канаки не чурались каннибализма), а открытый им остров несколько десятилетий жил сам по себе, без попыток колонизации.

Хотя кусок был лакомый… Географы сами не знают, сколько в Тихом океане островов, по оценкам более 20 тысяч. Но подавляющее большинство из них — или бесплодное рифы, или колечки атоллов, поросшие лишь пальмами, укоренившимися в песчаной почве, — поживиться особо нечем.

Новая Каледония — иное дело. Остров большой, 16 с лишним тысяч квадратных километров (с прилегающими малыми островами 20 тысяч, а это половина Голландии или две трети Бельгии), порос лесами с ценными породами деревьев, богат реками, полезными ископаемыми, плодородными почвами, славится здоровым климатом, что редкость для Океании.

Рай, а не остров. И англичане, и французы поглядывали на него с большим интересом. Но обитали в раю отнюдь не ангелы — канаки, народ суровый и дикий, белых не любящий… вернее, любящий, но в извращенном смысле, в кулинарном. Было их по разным оценкам от 70 до 100 тысяч, что делало колонизацию не самым простым делом.

Первыми в девятнадцатом веке там высадились британские миссионеры, начали проповедовать слово божье, помаленьку цивилизовать канаков, и те прибывших следом английских купцов сразу не поубивали, позволили наладить закупки драгоценного сандалового дерева.

Французы решили не отставать, и организовали на другом конце острова свою миссию, католическую. Миссионеры-французы начали интриговать против коллег-конкурентов, науськивать на них канаков. Коллеги немедленно ответили тем же.

Католики, очевидно, оказались более искушенными в интригах. Канаки протестантскую миссию сожгли, миссионеров-англичан вышибли с острова вместе с торговцами, а бежавших слишком медленно догнали и употребили в пищу.

Радовались французы недолго. Далеко конкуренты не убежали, обосновались на близлежащем малом острове и возобновили интриги с удвоенной силой. Задачу им облегчало то, что канаки не выступали как единый народ, были разделены на множество племен, резавшихся друг с другом и объединявшихся для того в союзы и коалиции. Подружившись с каким-либо племенем, европейцы тут же получали врагов в лице многих других племен, его противников. Принцип работал и в обратную сторону: пострадавшие миссионеры-британцы тут же обрели союзников и защитников из противоборствующего лагеря канаков.

Вскоре заполыхала уже французская миссия, а бежавшие слишком медленно католики на вкус оказались не хуже протестантов.

(В наше время вспоминать о каннибализме канаков не модно. Даже опасно, можно просто и легко прослыть расистом. Современная версия истории Новой Каледонии гласит, что невинные и чистые душой дети природы питались корнеплодами, рыбой, моллюсками и т.п., а все многочисленные свидетельства ХVIII-ХХ веков о поедании человечины — гнусная клевета колонизаторов-расистов.)

Оскорбленные в лучших чувствах миссионеры (и те, и другие) отправились жаловаться своим правительствам: пришлите, дескать, корабли и войска, слово божье куда доходчивее, если грешников ждет немедленная кара в виде залпов корабельной артиллерии.

Французы успели первыми. Прислали эскадру, высадили десант, тот отгеноцидил первое подвернувшееся под руку племя, — и немедленно примерно половина острова стала лучшими друзьями и союзниками французов, они подкинули «своим» канакам огнестрела… В общем, процесс пошел.

Британия, как мировой гегемон, такие шутки прощать никому не привыкла. Не простила бы и Наполеону Третьему. Но…

Но начало французской колонизации Новой Каледонии пришлось на 1853-54 годы. Назревало вступление Англии и Франции в войну, позже получившую название Крымской. Согласно британским планам, главным поставщиком пушечного мяса для сухопутного вторжения должна была стать Франция, обижать ее именно сейчас было не с руки. Вот чуть позже, после победы…

«Чуть» растянулось надолго. Коалиция, как известно, планировала взять Севастополь через две-три недели после высадки и быстро закончить войну. Недели растянулись на многие месяцы, русские оборонялись упорно, война длилась и длилась… А едва завершилась, грянула Вторая Опиумная, от Франции вновь потребовалось пушечное мясо, и совместное вразумление китайцев снова растянулось на несколько лет… После заключения мира оказалось, что французы обжились на Новой Каледонии, основательно укрепились, завезли поселенцев, заложили плантации и хорошенько проредили местное население поставками огнестрельного оружия для междоусобных войн, и занесенными болезнями, ранее канакам неизвестными. Без большой войны, угрозами и дипломатическими маневрами, французов с острова было уже не выгнать.

Британцы поневоле сделали вид, что Новая Каледония им совсем не интересна. Но император явно попал в черный список недоброжелателей Британской империи.

* * *

Вскоре еще одна кошка пробежала между Наполеоном Третьим и Британией.

В 1858 году случилось покушение на императора, организованное итальянскими республиканцами. Они трижды покушались на Наполеона, считая, что он главное препятствие в деле объединения Италии в единое государство, но покушение, состоявшееся 14 января 1858 года, было самым громким. И в переносном смысле, и в самом прямом. В карету императора, катившего в театр на вечернее представление, бросили три мощные бомбы: лошади в клочья, кучер наповал, карета ремонту не подлежит, в уличной толпе 8 убитых, свыше 140 раненых. Сходили на спектакль, называется.

Императорская чета непонятно каким чудом уцелела и даже не получила ранений: подбитый глаз императрицы Евгении, вот и весь ущерб.

Следствие выяснило интересные вещи: все нити заговора тянулись в Англию. Там проживал главарь террористов Орсини, оттуда и приехал для организации покушения. Бомбы тоже имели английское происхождение, были там изготовлены и тайком привезены в Париж.

Надо заметить что в Англии много десятилетий жили и благоденствовали политические эмигранты, бунтари и радикалы всех мастей. Карл Маркс, например, именно в Лондоне учредивший Первый Интернационал, и Герцен, издававший там «Колокол». Революционеры-теоретики и самые отъявленные террористы-практики. Анархисты, нигилисты, социалисты, народовольцы, бланкисты, прудонисты, бакунисты, мадзинисты и прочие «-исты», имя им легион. Лондон никого не выдавал.

Париж разразился грозной дипломатической нотой: вы там вконец охренели, всякой мрази потворствуя?! На Даунинг-стрит были вынуждены признать: ну да, неудобненько как-то получилось… вы примите наши соболезнования насчет убитых, раненых и попорченной кареты, а здешних нигилистов мы приструним, больше не забалуют.

И почти даже не обманули.

В британский парламент и впрямь был внесен законопроект, надевавший поводок и намордник на эмигрантскую вольницу: вы, дескать, сидите тихо и воду не мутите, тогда не выдадим. Статьи теоретические можете писать, не возбраняется. А если кто бомбы начнет клепать, или оружие закупать нелегально, или прокламации печатать, к нехорошему призывающие, — тем отключим газ и лишим вида на жительство.

(Насчет газа не совсем шутка, Лондон к тому времени был газифицирован. Газовых плит еще не изобрели, как и электрических лампочек, — газ использовался для освещения.)

Наполеон Третий законом был вполне удовлетворен. Другие европейские монархи тоже обрадовались: правильный закон, очень нужный. Давно, дескать, пора прикрыть лондонскую богадельню для смутьянов и государственных преступников.

Монархи рано радовались: законопроект внесли, но он застрял в парламентских чтениях, утонул в поправках… А потом премьер, внесший законопроект, ушел в отставку. Потом взрывы у театра начали забываться.

Кончилось тем, что Британия продолжила жить по принципу: с Альбиону выдачи нет.

И Ленин три дореволюционных съезда своей партии из четырех провел в Лондоне. И пароход «Джон Графтон», под завязку набитый оружием для эсеровских и эсдековских боевиков, начал свою одиссею в Британии. Впрочем, это уже другие истории.

* * *

К концу правления Наполеона Третьего обнаружилась неприятная для Британии тенденция. Потихоньку-полегоньку во Франции сложилась вторая экономика мира, опередившая и бурно растущие Штаты, и Германию (существовавшую тогда в виде Северо-германского союза с лидирующей ролью Пруссии).

Британия удерживала первое место, но Франция шагала вперед опережающими темпами. С 1848-го по 1870-й (годы правления Наполеона Третьего) объем промышленного производства в стране увеличился в четыре раза! Цифры невероятные, и во многом Франция ими была обязана внутренней политике Наполеона. Даже Карл Маркс, люто, до потери аппетита ненавидевший императора (тот своими мерами по улучшению жизни рабочих отбивал электорат у социалистов), был вынужден признать: «При нем буржуазное общество достигло такой высокой степени развития, о которой оно не могло и мечтать. Промышленность и торговля разрослись в необъятных размерах». Всемирная выставка в Париже в 1867 году удивила весь мир научно-техническими достижениями Франции.

До поры Наполеон был очень удачлив. Его колониальные проекты, часто выглядевшие заведомыми авантюрами, неожиданно оборачивались успехами, и Французская колониальная империя стала второй в мире по размеру (первой, разумеется оставалась Британская). И военно-морской флот Франции вышел на второе место…

Всё это, вместе взятое, не на шутку тревожило Даунинг-стрит.

А у императора явно сорвало крышу от постоянных удач, он решил, что ухватил бога за бороду, — и ввязался в авантюру, которую Британия ему не простила. Речь о строительстве Суэцкого канала, тот сокращал путь в Индию на 8 тысяч км, и в общем-то обесценивал путь дальний, вокруг Африки, для обеспечения контроля над которым бритты приложили столько усилий.

Контроль за новым путем принадлежал бы Франции вместе с 53-мя процентами акций «Компании Суэцкого канала».

Когда речь заходила о чьих-то поползновениях в сторону Индии, британцы зверели. Индия была их главным активом, главным источником богатств, бездонной кубышкой. Обладание Индией делало Британию мировым гегемоном, а ее утрата превратила бы в… ну, примерно в то, чем Британия является сейчас.

Строительство канала растянулось на долгие годы. И у британцев была надежда, что дело заглохнет, что его не доведут до конца. Попытки восстановить существовавший в античные времена канал уже случались, но каждый раз что-то мешало.

Однако в 1869 году канал был достроен и введен в эксплуатацию. У Наполеона Третьего начался обратный отсчет.

Илл.28. Акция «Компании Суэцкого канала» — приговор Наполеону Третьему и его империи.

Да, император сам, без помощи Лондона (хотя как знать… разные тайные пружины могли быть задействованы) развязал войну с Пруссией, проиграл ее, попал в плен. Но, извините, французские монархи не раз оказывались в плену, много таких случаев известно в истории. Еще во времена крестовых походов сарацины захватили короля Людовика Святого. Позже англичанами был взят в плен король Иоанн Добрый, испанцами — Франциск Первый. И ничего, выкупались из плена, кто деньгами, кто кабальными договорами, возвращались на трон, правили дальше. С Наполеоном все получилось иначе.

В Лондоне недаром коллекционировали бунтарей и радикалов всех мастей из всех стран Европы. Французов там тоже хватало. Луи-Шарль Делеклюз, Александр Ледрю-Роллен, Феликс Пиа, Гюстав Флуранс и прочие, и прочие, хватило бы на пару-тройку опломбированных вагонов. Они разделяли самые разные идеи, среди них были бланкисты, неоякобинцы, социалисты, — но все они сходились в одном, в ненависти к Наполеону Третьему.

К 1870 году вся эта публика неожиданно, как по сигналу, оказалась во Франции и активно занялись расшатыванием устоев. А доморощенные радикалы, в эмиграцию не уезжавшие, получили от кого-то (понятно, от кого) деньжат на агитацию, на издание подстрекательских газет и прокламаций.

Последствия не задержались. Сентябрьская революция 1870 года покончила с империей, но попытки восстаний были и до нее (в феврале того же года), и после (в октябре), а потом случилась Парижская Коммуна, — и понаехавшие из Лондона деятели принимали самое активное участие во всех этих событиях.

После разгрома Коммуны те из ее вожаков, кто избежал расстрела или гибели на баррикадах, немедленно ретировались в Лондон, под крылышко королевы Виктории: Жоаннар, Клюзере, Лонге… Последний, кстати, женился там на дочери Карла Маркса и сделал карьеру в Интернационале.

Луиза Мишель, она же «Красная дева Монмартра» (отмороженная на всю голову феминистка, носившая мужскую одежду и мочившаяся стоя), отмотав свой срок в Новой Каледонии, тоже осела в Лондоне. И не стоило бы вообще вспоминать эту упоротую мадам в нашем расследовании, если бы не один факт: уже в двадцать первом веке появилась версия, что роман «Двадцать тысяч лье под водой» написала она, а вовсе не Жюль Верн. Ага. Взяла и написала. Феминистка. Роман без единого женского персонажа. Да где такое видано?

А-а-а, суду всё ясно… Наверняка Немо была изначально женщиной, а гендерный шовинист Жюль Верн украл рукопись, устроил капитанке смену пола, — и издал под своей фамилией.

Безвозмездно, то есть даром, отдаем феминисткам эту свежую и смелую идею.

* * *

Любопытно, что одновременно с атакой на Наполеона Третьего мишенью для британских спецслужб был другой император, российский. Причина точно та же: Индия. И методы точно те же.

В 1860-х годах Александр Второй приступил к завоеванию Средней Азии. Развивалось оно успешно, дальние рубежи Российской империи постепенно приближались к границам Индии.

На Даунинг-стрит отреагировали самыми разными способами, и военными, и дипломатическими, но не забыли и об эмигрантской камарилье, заботливо собранной в Лондоне.

До тех пор российские борцуны за народное дело жили там скудно и скромно. Умереть им от голода британцы не позволяли (зарабатывать на жизнь трудом эта публика не умела и не хотела), но гранты отстегивали мизерные, — не напрямую, деньги получал и распределял давний английский агент Герцен.

Но после 1860 года, после взятия русскими войсками кокандской крепости Пишпек (ныне Бишкек, столица Киргизии), все разительно изменились. Тоненькие финансовые струйки сменились полноводными потоками. У революционеров появились деньги на закупки оружия и взрывчатки, на издание пропагандисткой литературы и периодики, на организационные расходы. Наконец, просто на жизнь (подпольщики-нелегалы в России опять-таки работать не желали, считали себя профессиональными революционерами, и нуждались в регулярных дотациях).

Пышным цветом расцвело то, что Ленин позже назовет вторым этапом революционного движения, народническим.

На императора террористы-народники охотились 15 лет, организовав семь покушений. Еще одно (в Париже, во время Всемирной выставки) совершил поляк-террорист, к народникам отношения не имевший.

В Александра Второго стреляли из пистолета и револьверов (трижды), взрывали Зимний дворец, взрывали царский поезд, минировали мост, по которому должна была проехать царская карета…

Царь казался заговоренным и неуязвимым. Русские войска в Средней Азии двигались вперед, приближаясь к Кушке, Индия становилась близкой и достижимой. На Даунинг-стрит проклинали тот день и час, когда связались с такими бездарными исполнителями. Наконец два бомбиста-смертника поставили точку в затянувшейся охоте, прикончив императора.

При этом террористы срубили сук, на котором им комфортно сиделось двадцать лет: внешнее финансирование русского подполья тут же пошло на убыль. Молодое поколение революционеров поневоле освоило чисто уголовные методы пополнения партийной кассы: экспроприации банков, рэкет богатых предпринимателей…

Однако мы слишком далеко удалились от темы нашего расследования.

* * *

Ирония судьбы: свергнутый император Наполеон Третий стал эмигрантом, подался в Англию, жил в пригороде Лондона, там и умер. Его единственный сын Эжен Бонапарт, он же Маленький принц, служил офицером в британской армии и погиб в Африке от зулусских ассегаев. Военные поражения и внутренние смуты отбросили Францию далеко назад, о попытках догнать Британию можно было позабыть.

А контроль над Суэцким каналом англосаксы без затей подмяли под себя, сначала скупив принадлежавшие Египту акции, а затем вообще оккупировав страну.

Но это всё будет позже.

А в 1864 году канал не достроен, звезда Наполеона Третьего в зените, Англия и Франция — союзники, хоть и готовые нагадить друг другу по мелочам, а то и по-крупному, и французский шпион с британским отставным (?) контрразведчиком плывут на яхте «Дункан» в берегам Австралии…

Глава 19

Скучно, скучно, еще скучнее

или

Что искал Гарри Грант в Тихом океане

Итак, капитан Джон Манглс влюбился в Мэри Грант. Ну что же, случается зрелым мужчинам влюбляться в несовершеннолетних девушек… Ладно хоть не в Роберта втюрился.

Мэри испытывала ответные чувства. На самом деле она была силой обстоятельств обречена полюбить Джона. Шестнадцать лет, возраст первой любви, гормоны буйствуют, — а вокруг океан, и небольшой замкнутый коллектив на борту, и капитан единственный свободный мужчина сравнимого с Мэри статуса (ну не в матросика же было влюбляться капитанской дочке, в самом деле).

Джон тоже был обречен. Ему тридцать лет, мужчина в самом соку со всеми мужскими потребностями, а Мэри единственная свободная девушка рядом…

Жюль Верн уверяет, что ничего предосудительного между молодыми людьми не происходило:

«Лорд и леди Гленарван с интересом наблюдали за Джоном Манглсом и Мэри Грант. Но так как порицать молодых людей было не за что, а Джон Манглс молчал, то они делали вид, что ничего не замечают.

— Что сказал бы капитан Грант по этому поводу? — спросил однажды жену Гленарван.

— Он решил бы, что Джон вполне достоин Мери, дорогой Эдуард, и не ошибся бы, — ответила Элен».

По Жюлю Верну, даже объяснение между молодыми людьми не произошло. Всего лишь смотрели друг на друга влюбленными глазами, и думали, что никто ничего не замечает.

Но заметили все.

Майор и Паганель наверняка переглянулись, старательно сдерживая улыбки. Судьба значительно упростила им решение задачи: как у австралийских берегов убрать с яхты всех ненужных, всех лишних людей. Теперь они знали, как.

Больше ничего интересного не происходило за долгие недели плавания через два океана, Атлантический и Индийский. Посещение островов Тристан-да-Кунья мы уже вспоминали, — кроме охоты на куропаток и тюленей ничего интересного там не произошло. Ах, да, еще майор застрелил кабана из своего знаменитого «карабина».

Посещение Амстердамского архипелага, тоже находившегося на 37-й параллели, оказалось еще более скучным, даже поохотиться не удалось.

Желая как-то развлечь читателей, заполнить чем-то лишенное событий плавание, Жюль Верн описывает пари между майором и Паганелем, — но развлечь длиннейшей и скучнейшей лекцией по географии оказалось непосильной задачей для писателя. Скуки он нагнал еще больше. Насколько Жюлю Верну удалось воплотить вторую часть своего принципа «Развлекая — поучай», — вопрос дискуссионный. Отчего-то кажется, что даже те читатели, кто не пролистал эту нагоняющую сон главу, кто прочитал ее от начала до конца, — даже те едва ли запомнили хоть пару имен из оглашаемого Паганелем бесконечного списка исследователей Австралии.

Так что пусть «Дункан» спокойно плывет к австралийским берегам, а мы займемся куда более интересным делом: разберемся с плаванием «Британии». Попробуем понять, в чем цель и смысл тихоокеанской экспедиции капитана Гарри Гранта.

* * *

Вот что любопытно: Гарри Грант объявил себя шотландским патриотом и сторонником самостийности. А это, извините, не якобитство Гленарвана. На якобитов внимания не обращали: пускай спускают пар в свисток и спорят за выпивкой, кто из дальней родни Стюартов более достоин занять престол. А вот сепаратизм сам по себе, без привязки к Стюартам, — это гораздо серьезнее. Однажды недоглядели за сепаратистами Новой Англии, проворонили назревающие там тенденции, и чем это закончилось, известно: жестокая гражданская война в колониях, их потеря, образование США.

Однако сепаратизм сепаратизму рознь.

Наиболее тревожил в тот момент власти Британии ирландский сепаратизм. Шотландский считался гораздо менее опасным.

Тому есть свои причины. В Шотландии во второй половине девятнадцатого века происходила промышленная революция, причем стремительно, опережающими темпами в сравнении с другими регионами империи. Бурно развивалось всё: легкая промышленность — ткацкое, прядильное, бумажное и прочие производства; горное дело, металлургия и тяжелая промышленность (Шотландия, например, стала крупнейшим в Европе центром по производству паровых машин, а также паровозов и пароходов). Банковское дело и торговля тоже шагали вперед семимильными шагами.

Патриархальная, нищая, опутанная феодальными, мешающими развиваться пережитками страна осталась в прошлом. Шотландцы по уровню жизни почти догнали своих соседей, англичан. А когда люди живут хорошо, им незачем бунтовать или отделяться, и радикальные идеи имели малый спрос в Шотландии.

В Ирландии все было иначе. Аграрная Ирландия, извините за выражение, находилась в глубокой заднице. Там люди регулярно голодали. Не просто недоедали, а реально умирали от голода. Сотнями тысяч. По некоторым оценкам, Великий голод 1845-1849 годов унес полтора миллиона жизней. Вероятно, эти оценки завышены, — приплюсованы жертвы эпидемий, ударивших по Ирландии в те же годы. А с другой стороны, и к смертям от тифа или холеры голод тоже причастен, изнуренный голодовкой организм не способен бороться с болезнью.

Оценки оценками, но есть и точные данные статистики, результаты переписей: в 1841 г. в Ирландии жило 8 млн. 178 тыс. человек, а в 1901 г. — 4 млн. 459 тыс. По всей Европе за эти шестьдесят лет зафиксирован ощутимый прирост населения, а Ирландия потеряла почти половину жителей от голода, болезней и эмиграции.

И всё это происходило, на минуточку, в самой большой, богатой и развитой империи мира. Понятно, что ирландцы готовы были бежать из этой империи куда угодно, хоть налегке, хоть вместе со своим островом. И самые радикальные идеи находили широкое сочувствие у голодных и озлобленных людей.

В общем, за ирландским сепаратизмом британские спецслужбы смотрели в оба, а за шотландским приглядывали вполглаза, выделяя на это силы и средства по остаточному принципу.

Но все же приглядывали. А затея Гранта словно бы осталась без внимания. Власти ему не помогали, но и не мешали. Позволили построить судно и уплыть. И клан Грантов, известный своим лоялизмом, на удивление равнодушно отреагировал на предприятие капитана.

Можно предположить, что провокационные речи Гранта о шотландской колонии были не самодеятельностью капитана — а продуманной провокацией спецслужб.

Способ давно известный: создать некий фальшивый «оппозиционный» центр притяжения, куда потянутся, как мотыльки к свече, все недовольные, сидящие сейчас тихо по углам. Потянутся — и попадут на заметку, а самые активные под негласное наблюдение.

Мы отмечали, что шотландцы стали жить богаче, лучше, что это сразу сузило возможные группы поддержки сепаратистских идей. Но «лучше» — это, так сказать, в среднем по больнице. Слом старого уклада и развитие нового непременно приведет к тому, что кое-кто разорится и обеднеет. Построят, например, железную дорогу, пустят поезда, — всем хорошо, все довольны, кроме тех, кто дилижансы и грузовые повозки гонял по этому маршруту, деньги зарабатывал, семьи кормил… Недовольных в Шотландии было на порядок меньше, чем в Ирландии, а то и на два. Но они были, и следовало выявить среди них тех, кто имел склонность к поддержке радикальных идей.

Дополнительный бонус для организаторов акции: их идейные противники своим трудовыми фунтами стерлингов профинансируют затею Гранта (а на деле спецслужб), с шотландской независимостью ничего общего не имеющую.

И вот тут обнаруживается еще одна ниточка, вторая, тянущаяся от Гарри Гранта к майору Мак-Наббсу.

(Первая — их отдаленное родство. Интересный момент: один из бета-тестеров этой книги подсказал, что в переводах на английский фамилия майора — Макнаб. Полное совпадение с одним из грантовских септов. И можно предположить, что коренные британцы разбираются в шотландских фамилиях лучше, чем Жюль Верн. Но мы все же будем придерживаться классического написания.)

Строилась «Британия» в 1860-м году, сбор средств среди патриотов шел, очевидно, раньше, в 1858-59 годах. Майору тогда было 44-45 лет, и он еще не в отставке, пенсион не выслужил. Мог он принимать участие в проекте ГГБ (Гарри Грант и «Британия»)?

Если Мак-Наббс действительно служил в 42-м полку, а не просто числился там, он в 1858-м находился бы вместе с полком в Индии. Восстание сипаев там подавлял бы.

Нет ни единого намека на то, что майор в Индии побывал. Хотя поводы упомянуть об таком эпизоде биографии возникают не раз.

А вот намек на то, что Мак-Наббс находился тогда в Британии и в ГГБ как-то участвовал, есть: это его «неумеренный патриотизм», его фальшивое якобитство.

Но что делать военному контрразведчику в проекте ГГБ? — могут нас спросить. Его дело — бороться с иностранным военным шпионажем, а сепаратистами и прочими внутренними смутьянами должно заниматься другое ведомство.

Встречный вопрос: а кто сказал, что к ГГБ не проявляли интерес иностранные разведки? Французская в первую очередь?

В предыдущей главе мы убедились, что закадычные друзья и верные союзники — викторианская Англия и наполеоновская Франция — всегда были готовы исподтишка нагадить друг другу. Но методы использовали разные. Французы не привечали и не использовали эмигрантов-революционеров (единственное исключение — поляки). Они издавна делали ставку на британских сепаратистов, на ирландцев и шотландцев. В последнее время больше на ирландцев, причины того рассмотрены выше.

Причем курировало сепаратистов не ПГО. И не головная для географов организация, не «Дезьем-бюро» Генерального штаба. Это работа для политической разведки, той, что при МИДе.

Но проект ГГБ — случай особый, Гарри Грант собрался плыть не куда-нибудь, а в Южные моря, то есть прямиком в зону ответственности Парижского географического общества.

Вот и к нашему другу Паганелю ниточка протянулась.

Любопытно, правда?

* * *

Действительно ли французы заглотали приманку и профинансировали экспедицию Гранта хотя бы частично?

Сомнительно. Сбор средств шел среди простых людей, а французской агентурой в Шотландии руководили профессионалы. Люди, умеющие раздобывать информацию. Должны были разобраться, что Грант фальшивый сепаратист.

Но это не меняло главного: «Британия» отправляется в Тихий океан с какой-то непонятной целью, используя как дымовую завесу поиск свободных островов, пригодных для колонизации шотландцами.

А если интерес будет к островам не свободным? А у французов на Тихом океане есть Новая Каледония, потерю которой британцы не простили. А еще у них там Таити, другая жемчужина Тихого океана, причем тоже перехваченная под носом у англичан по той же схеме: интерес со стороны двух держав, две группы миссионеров, интриги, изгнание священников-британцев… Французов, правда, с Таити не изгнали, и они подвели местного монарха к принятию французского протектората, а теперь дело постепенно шло к объявлению Таити полноценной колонией… А тут вдруг «Британия» с непонятными целями… Что позабыл в тех местах Гарри Грант?

Самый разумный ход для Франции в такой ситуации: проконтролировать, чем будет заниматься Грант. Пристроить в экипаж «Британии» своего человека, одного из агентов, работающих на шотландскую резидентуру. Если среди них не найдется ни одного моряка, или Грант отклонит кандидатуру, не примет в свой экипаж, — тогда остается вариант с вербовкой кого-то из тех, кто уже внесен в судовую роль.

Такой человек был найден.

Или завербован, второе даже вероятнее. Особых затруднений вербовка не вызвала, жалованье у матросов небольшое.

А куратор внедренного на «Британию» агента сидел в ПГО. Иначе никак. Он непременно должен был снабдить завербованного хотя бы несколькими контактами в тихоокеанском регионе, исходя из заявленного маршрута Гранта.

В противном случае пришлось бы дожидаться возвращения «Британии», чтобы узнать, чем занимался в плавании Гарри Грант. Но ведь информация могла оказаться срочной, требующей немедленного реагирования. Агент должен был иметь выходы на французских резидентов в регионе. И он их получил от своего куратора.

Мы вышли на Паганеля? Куратор именно он?

Заманчиво, конечно, связать всех персонажей в один узел… Но куратором был не Паганель. Другой человек.

Дальнейшее известно. «Британия» ушла в плавание и спустя некоторое время исчезла. Агент, разумеется, тоже перестал выходить на связь. Возможно, до того он сумел передать одно или два приватных сообщения, адресованных в Париж, но истинную суть миссии Гарри Гранта они не раскрывали.

Полтора года спустя, в январе 1864 года, агент неожиданно вновь объявился. Почти одновременно от него были получены два письма, отправленные из Австралии.

Одно пришло в Париж и адресатом был мужчина, второе адресовалось в Глазго, женщине.

Подпись под письмом ничего не сказала мужчине, а вот женщину заставила вздрогнуть…

Говорите, хватит нагнетать интригу? Имена, говорите, в студию?

Терпение, имена будут названы. Но сначала разберемся с одним странным моментом в биографии Гарри Гранта.

* * *

Слушая рассказ Мэри Грант об отце, переведенный Александрой Бекетовой (редакция Дубровской), можно подумать, что капитан происходил из высших слоев общества, из самой элиты:

«Жил он в городе Дунде графства Перт. Отец его, министр при Сент-Катрин Шурш, дал ему прекрасное образование…»

Ох… Давайте уточним для ясности: город назывался Данди, «minister» в правительстве не заседал, это всего лишь священник, а загадочный «Сент-Катрин Шурш» всего лишь церковь Святой Екатерины.

Игнатий Петров перевел чуть лучше, но лишь чуть: «Уроженец и постоянный житель города Денди в графстве Перт, он был коренным шотландцем. Отец его, весьма просвещенный человек, дал ему законченное образование…»

Да, упоминать о том, что Грант поповский сын, советские переводчики явно стеснялись.

«Сент-Катрин Шурш» настолько режет глаз при чтении, что этот отрывок часто приводят в пример, когда приходит охота попинать переводчиков Жюля Верна. Другой отрывок, расположенный рядом, критики игнорируют, тем более что описанный момент из биографии капитана переведен почти без разнобоя:

«Мэри и Роберт были единственными детьми капитана Гранта. Гарри Грант лишился жены при рождении Роберта и на время своих длительных отлучек поручал детей заботам своей доброй старой двоюродной сестры».

Девять с лишним лет прошло между смертью супруги Гранта и его убытием в последнее плавание. Почему он не женился вторично? Почему все эти годы оставался холостым?

Не принято было в те годы мужчинам нормальной ориентации так долго оставаться одинокими вдовцами. Чтение множества биографий викторианской эпохи подтверждает этот факт со всей очевидностью.

Мы уже отмечали, что Мэри имеет обыкновение о многом умалчивать. И здесь умолчала… Даже если капитан Грант не женился вторично, какую-то женщину он в дом привел. А как же иначе?

Тут даже не только в мужских сексуальных потребностях дело. Представим на минуточку: вернулся капитан из первого после смерти супруги плавания, забрал детей у сестры. И на руках у него очутились младенец и маленькая девочка. Он сам им кашку варит? Пеленки Роберту стирает и попку ему подмывает? Не жену, так домоправительницу Гарри Грант должен был привести в дом.

Но и о потребностях не будем забывать. Их капитан в борделях все девять лет удовлетворял? Или услугами уличных жриц любви пользовался? Или ориентацию сменил? Или болезнь (либо несчастный случай) лишила капитана потребностей?

Представляется, что возможны два варианта.

Первый: мачеха у детей капитана Гранта все-таки была. Но Мэри о ней промолчала из-за какого-то конфликта. Причем конфликт с приемной матерью случился наверняка не у нее, а у Роберта.

Мэри Грант изображена девушкой скромной, кроткой и богобоязненной. В большинстве своих реплик дочь капитана Гранта благодарит Господа. Или леди Элен. Или лорда Гленарвана. Порой всех троих разом. Часто возносит благодарности коленопреклоненно, с целованием рук. Иногда на колени не падает, но руки все равно целует.

Сразу видно, что покойная миссис Грант успела заложить правильные основы воспитания дочери, и Джону Манглсу, если дело дойдет до брака, достанется жена на загляденье: не сварливая, воле мужа покорная и за всё ему безмерно благодарная.

Илл.29. Мэри Грант (в центре на коленях), дочь капитана Гранта. Характер кроткий, богобоязненный. Не забывает, за чей счет живет не первый месяц и путешествует по всему миру. Постоянно благодарит всех и за всё. Рядом, слева, ее брат Роберт, мелкий отмороженный говнюк.

Роберт Грант характером на сестру не похож. Он, поддавшись порыву, тоже способен и поблагодарить, и руки поцеловать (гораздо реже, чем сестра), но в остальном мальчик живая иллюстрация к викторианскому тезису: «Spare the rod and spoil the child» («Пожалеешь розгу — испортишь ребенка»). На розгах при воспитании Роберта явно экономили, ребенок вырос испорченным. Дерзким и неуправляемым.

Дерзить юный Грант начинает с самого своего появления в замке Малькольм-Касл. Постоянно и самочинно вмешивается в разговоры взрослых, перебивает их. По канонам викторианской эпохи это недопустимо, дети тогда знали свое место. Почти все, за исключением таких вот непоротых робертов.

«Сестра, очутившись перед леди Элен, слегка смутилась, но та поспешила заговорить с ней.

— Вы желали поговорить со мной? — спросила она, ободряюще глядя на девушку.

— Нет, — определенно заявил мальчик, — мы хотели говорить с лордом Гленарваном.

— Извините его, сударыня, — проговорила девушка, укоризненно посмотрев на брата».

Даже в наши дни отвечать на вопросы, не тебе адресованные, — признак дурного воспитания. А уж в то время и со стороны двенадцатилетнего мальчика вообще натуральное хамство, и Мэри хорошо это понимает, извиняется за брата.

Вот еще пример. Леди Элен рассказывает детям Гранта о содержании найденного документа, Роберт ее нагло перебивает на полуслове.

«— Среди обрывков почти смытых фраз волны пощадили несколько цифр, но, к несчастью, долгота…

— Обойдемся без нее! — воскликнул мальчуган».

Мы уже вспоминали, как в день отплытия «Дункана» Роберт изображал обезьяну на мачтах и снастях яхты, чуть не доведя сестру до сердечного приступа. Позже выяснится, что случай не первый, что Роберт был рецидивистом и отличился тем же самым в день отплытия «Британии»:

«Присматривать за Робертом — ему едва минуло тогда десять лет — поручено было боцману ДикуТернеру, а мальчуган вырвался от него и взобрался на бом-салинг».

Авторитетов для Роберта не существует. Что там боцман Дик Тернер! Юному Гранту и лорды Адмиралтейства нипочем!

Когда лорд Гленарван вернулся из Лондона с известием: Адмиралтейство наотрез отказалось выслать спасательную экспедицию, Роберт реагирует в своей обычной резкой манере.

«— Ну что ж! В таком случае я сам отправлюсь к этим господам, — воскликнул юный Роберт, — и мы посмотрим…

Сестра не дала ему договорить, но сжатый кулак мальчугана указывал на его отнюдь не миролюбивые намерения».

Не миролюбивые намерения… В Лондон он отправится со сжатым кулаком… Да что бы ты в Лондоне сделал лордам, засранец мелкий? Кучу бы им под дверями Адмиралтейства наложил?

Добраться до лордов Адмиралтейства у Роберта ручонки коротки, а вот своей приемной матери (обладай та характером добрым и слабым) юный наглец мог устроить ад и израиль, особенно после пропажи отца.

Версия о мачехе, которую Мэри предпочла не упоминать, хорошо объясняет, отчего осиротевшие дети не угодили под опеку и в сиротский приют. Но плохо стыкуется вот с чем: Гарри Грант, отправляясь в плавания, оставлял Мэри и Роберта своей пожилой кузине. Зачем это ему, если в доме остается новая супруга, способная присмотреть за детьми?

Второй вариант: у капитана была-таки постоянная женщина, но встречался он с ней на стороне, в дом не приводил, — и Мэри Грант о ней не знала, вообще ни разу с ней не виделась.

Почему так получилось? Едва ли только несносной характер Роберта стал причиной. Возможно, избранница капитана не была свободна. В Соединенном Королевстве уже прекратили вешать женщин за бигамию (двоемужество), но реальный тюремный срок грозил: в 1863 году некая Джесси Купер схлопотала несколько месяцев тюрьмы при множестве смягчающихся обстоятельств (ее муж пропал, скрываясь от кредиторов, и распустил слухи о своей смерти). Отправившись же вторично к алтарю, заведомо зная, что первый супруг жив, женщина рисковала несколькими годами свободы.

Не следует думать, что Гарри Грант кому-то наставлял рога, прячась от нежданно вернувшегося законного мужа в шкафу или под кроватью. Несолидно для капитана дальнего плавания. Скорее всего, его избранница от мужа ушла, но продолжала числиться в браке. Это часто практиковалось в викторианской Англии, развод там существовал, но был делом очень долгим, затратным и крепко бил по репутации: приходилось вываливать в суде множество пикантной информации об изменах супруги (именно супруги!), веселя набившуюся в зал публику и предоставляя газетчикам материал для воскресных фельетонов. Другие причины для развода не признавались, в том числе измены мужа и побои с его стороны.

Подтверждающие примеры не будем приводить, а интересующиеся вопросом могут без труда нагуглить книгу «Недобрая старая Англия», там много интересных фактов о том, что скрывалось за благопристойными фасадами викторианских семейств.

Если допустить, что у Гарри Гранта имелась в Шотландии любимая женщина, фактически невенчанная жена, то как она отреагировала на известие о широко разрекламированной спасательной экспедиции Гленарвана? Что предприняла?

Да кто ее знает… Может, сердцем и рвалась к любимому, однако напроситься на яхту в каком-то официальном статусе не могла, не было у нее такого статуса.

Сожительница капитана Гранта на борт «Дункана» подняться не могла. И не поднялась. Зато там оказалась миссис Олбинет. Горничная леди Элен, покинувшая хозяйку в тот момент, когда в ее услугах особенно нуждались. Супруга мистера Олбинета, спавшая с ним в разных каютах.

Отчего-то кажется, что женился мистер Олбинет совсем недавно. И супругу присмотрел не в окрестностях Малькольм-Касла, а привез откуда-то из более дальних мест. Материальное же положение Олбинета после вступления в брак улучшилось. Не иначе как приданое у невесты было неплохое.

* * *

Надо хорошо понимать одну тонкость: все, что написано в этой главе о Роберте Гранте, написано с учетом ситуации, сложившейся в Соединенном Королевстве викторианской эпохи, с точки зрения, так сказать, добропорядочного британского джентльмена.

Жюль Верн писал о другом Роберте. Он изображал непосредственного и живого мальчугана, не более того. И юные французские читатели (не слишком юные тоже) воспринимали сына капитана Гранта именно так. И в то же самое время для читателей британских Роберт был конченым отморозком.

Слишком уж отличались Франция и Соединенное Королевство в том, что касалось семейного права, а также образования и воспитания подрастающего поколения.

В сравнении с Французским Гражданским кодексом (чаще его называют «Кодекс Наполеона») законы и обычаи Британии выглядели пещерной дикостью и каменным веком.

Особенно обычаи. Когда «Дункан» отправился в свое кругосветное плавание, в британской глубинке еще бытовал очень милый старинный обычай: продажа жен.

Вот не шутка ни разу. В воскресный день можно было вывести опостылевшую жену на базарную площадь и продать. Ни малейшей юридической силы такие акты купли-продажи не имели. Что не мешало женщин приобретать и использовать по прямому назначению, в домашнем хозяйстве и в постели.

Французам этот обычай казался неимоверной дикостью.

Разумеется, так развлекалось лишь необразованное простонародье. Но и женщины средних и высших классов своим положением мало отличались от бесправных рабынь. Если бы леди Гленарван (даже после принятия Акта 1870 года) рассорилась с мужем и ушла бы от него жить в унаследованном родительском домике в Кильпатрике, лорд Гленарван мог такую инициативу легко и просто пресечь. Продал бы домик: живи, где знаешь, хоть в парке на скамейке ночуй. Разумеется, Гленарван никогда бы так не поступил, не тот человек. Но право и возможность имел, Акт дозволял женщинам распоряжаться доходами (заработок, наследство, подарки), полученными в браке, а всем нажитым до брака имуществом по-прежнему единолично распоряжался супруг.

А вот во Франции мужу протянуть жадные лапы к родительскому домику жены не позволяли статьи 1404 и 1405 Кодекса Наполеона.

В области образования и воспитания та же картина. В учебных заведениях Франции телесные наказания были под запретом. В Британии учащихся пороли, и пороли много, использовали принцип «Spare the rod and spoil the child» на всю катушку.

Причем под раздачу попадала не только малолетняя мелюзга, но и учащиеся старших возрастов. Представьте: молодым людям 18-20 лет заголяли задницы и от души охаживали розгами. При свидетелях, собрав для назидания других обучаемых.

Физические наказания домашние, внутрисемейные практиковались и в Британии, и во Франции. Но в Англии родители наказывали чад куда чаще и жестче, раз уж такой тренд был задан на общегосударственном уровне.

Кстати, Жюль Верн во время написания романа мог и не знать все эти неаппетитные подробности, скрывавшиеся под благопристойным викторианским фасадом. Мы помним, что писатель черпал информацию из книг, журналов, газет, — а британцы старались сор из избы не выносить. Некоторые темы обсуждению не подлежали. Лишь двадцать лет спустя, в 1880-х годах, развернулась громкая публичная дискуссия о допустимости телесных наказаний. Поговорили, и кое-что начало меняться, но в отдельных учебных заведениях (в элитных! не в заштатных школах сельской глубинки!) окончательно отменили порку лишь в начале двадцать первого века.

Что характерно, в бурных дебатах 1880-х о телесных наказаниях никто ни слова не сказал о другой проблеме британской системы образования. О повальных гомосексуальных связях, процветавших между несовершеннолетними учащимися школ-интернатов (а это была основная форма обучения для юных джентльменов), — лишь в следующем веке тема перестала быть жестко затабуированной.

* * *

Раз уж речь зашла о браках, о супружеских узах, рассмотрим чуть подробнее нашу семейную пару, лорда и леди Гленарван. И зададимся простым вопросом: а как они познакомились?

У них ведь было настолько разное материальное положение и социальный статус, что обитали они, по существу, в разных Вселенных, и случайно встретиться не могли.

Лорд катил по своим делам в собственной карете, а девушка тряслась в омнибусе. По железной дороге он передвигался в вагоне-люкс, а Элен в третьем классе. Она отоваривалась в лавках, выбирая те, что подешевле, а лорду лучшие поставщики доставляли все в замок, да и то имели дело с управляющим.

Где пересеклись их пути-дорожки? На клубной тусовке? Так не пускали ни девиц, ни дам в викторианские клубы, только лишь джентльменов. И на улицах подходить к незнакомым девушкам с целью пикапа не было принято, если только девушка не имела признаков принадлежности к древнейшей профессии, но это явно не про Элен Туффель.

Напрашивающийся ответ: их познакомил кто-то, знавший обоих. У нас даже есть вполне реальный кандидат: майор Мак-Наббс. У него, как у любого шотландца, было множество дальних родственников. Соответственно, и родственниц. И майор имел не совсем обычное для шотландского джентльмена хобби: устраивал своим родственницам знакомства и браки, проявляя упорство и настойчивость в этом деле. В самом конце романа он даже Паганеля, закоренелого холостяка, умудрился женить на своей кузине мисс Арабелле.

Может быть, и семейное счастье для мистера Олбинета тоже организовал майор? Как знать… все возможности у него для этого имелись.

Правда, брак оказался фиктивным. Но это уже нюансы.

* * *

Ах, да… Были же обещаны имена… Они секрета не составляют.

Мужчину, получившего письмо из Австралии, звали Жак Паганель. Хотя на конверте было указано другое имя, но адресат к тому времени скончался, и Паганель, как секретарь Парижского географического общества, разбирал оставшиеся после него бумаги, в том числе служебную переписку.

Женщину, получившую похожее послание, звали… Ее имя ничего никому сейчас не скажет, в нашей истории она пока фигурирует под псевдонимом. Под каким именно, все уже догадались, наверное.

Подпись под двумя письмами стояла одинаковая: Том Айртон.

Реконструкция №1

Два разговора

1. Париж, отель «Луи-Каторз», 11 февраля 1864 года

Дочитав рекомендательное письмо, географ медленно и задумчиво сложил его, вернул в конверт. Опустил поднятые на лоб очки на законное место, и майор отметил, что взгляд Паганеля немедленно стал другим — мягким, добрым, ни следа недавней жесткости и цепкости, и подумал: неплохо бы использовать этот трюк самому, заказав очки с простыми стеклами вместо линз… Потом вспомнил, что он уже два года как в отставке, и решил ничего не заказывать.

— Да, я тоже получил письмо из Австралии, — говорил Паганель полчаса спустя. — Вернее, адресовано оно было Ватье… Именно вследствие этого, мой дорогой майор, я мало чем могу вам помочь.

Француз как-то удивительно быстро перешел к обращениям «мой дорогой майор» и «дорогая мадам Лавиния», и Мак-Наббс задумался было: действительно ли это проявление живого и непосредственного характера Паганеля, или такая же часть тщательно продуманного образа, как очки почти без диоптрий? Потом он снова вспомнил о своей отставке и прекратил задумываться.

Географ продолжал:

— Фраза в письме «Вы знаете, где меня найти» была понятна Ватье, но не мне. Для меня это такая же загадка, мой дорогой майор, как и для вас. Возможно, ответ на нее скрывается где-то в недрах архива Ватье, поступившего в мое распоряжение. Но это полтора десятка ящиков с бумагами, и свалены они туда без какой-либо системы… Не знаю, когда у меня дойдут руки разобрать всё до конца. Не в этом году, полагаю. Я, дорогой майор, проработал над географией двадцать лет в качестве кабинетного ученого, и решил, наконец, заняться ею практически, и летом направляюсь в большое путешествие.

— Полтора десятка ящиков, набитых бумагами… — задумчиво произнес майор. — И тем не менее письмо этого Айртона вы отыскали среди них сразу, мсье Паганель?

— Оно пришло десять дней назад, и сразу же угодило на мой стол. Однако, дорогой майор, может, вам не стоит спешить и лучше подождать моего возвращения, а не затевать поиски Айртона по всему австралийскому континенту? Насколько я знаю, британское Адмиралтейство очень долго раскачивается, когда речь идет об организации спасательных экспедиций. Вспомните, как долго и с какими затяжками готовилась экспедиция на помощь Франклину.

— Мы не будем связываться с Адмиралтейством. По счастливому совпадению, именно сейчас завершается постройка парусно-паровой яхты для моего родственника и близкого друга. По моему настоянию в проект внесены необходимые изменения, и судно станет пригодно для самых дальних океанских плаваний.

— Вы собираетесь отправиться в Тихий океан на частном судне… — медленно и задумчиво произнес географ. — Хм… любопытно…

— Мсье Паганель, — заговорила женщина, молчавшая до сей поры, — мы можем как-то ускорить вашу работу с архивом… э-э-э…

— Ватье, — негромко подсказал майор.

— Да, Ватье. Деньги могут помочь делу? Я готова оплатить труд нанятых вами помощников, мсье, и компенсировать потерянное вами время. Я не постою за расходами. Я продам дом, я продам все, что у меня есть… Мы должны все узнать у Айртона и найти Гарри! Найти как можно быстрее! Может быть, он сейчас…

Она осеклась, замолчала, словно бы устыдившись своей эмоциональной вспышки.

Географ помолчал, продолжая размышлять о чем-то своем. Потом заговорил:

— Я никогда бы не простил себе, очаровательнейшая мадам Лавиния, если бы вы по моей вине лишились крова над головой. Мы поступим иначе. Я отложу все свои дела и в ближайшее же время самым тщательным образом пересмотрю весь архив Ватье, до последней бумажки, отыскивая любые упоминания об Австралии, об Айртоне, об экспедиции Гранта. Но, если мой немалый труд увенчается успехом, платой за него станут не деньги.

— А что? — в один голос спросили собеседники Паганеля.

— Вы возьмете на борт своего судна одного пассажира. И путешествовать он будет инкогнито, никто до отплытия не будет знать, что этот человек на борту.

— Алан? — Лавиния вопросительно посмотрела на майора.

Теперь пришла его очередь призадуматься. Мак-Наббс неторопливо достал сигару, неторопливо проделал все необходимые манипуляции, раскурил ее.

— Полагаю, это будет один из ваших географов? — произнес майор, и в очередной раз подумал: как все-таки хорошо, что он уже в отставке. — Из тех, кто в придачу к золотой медали Общества получает очередной воинский чин?

— Нет. Это буду я сам, а Жак-Элиасен-Франсуа-Мари Паганель никогда не состоял на военной службе.

— В какое место вы хотите попасть?

— В два места, мой дорогой майор. Меня интересует побережье Патагонии и Новая Зеландия. Оба визита много времени не займут и надолго спасательную экспедицию не задержат.

Майор вновь задумался.

— В письме Айртона нет определенных указаний на место, — добавил Паганель. — Капитан Грант может быть и там, и там.

— Допустим… Но он никак не может быть в двух местах одновременно. Как мы объясним владельцу яхты необходимость посетить названные вами берега? Полагаю, вы не желаете, чтобы он, и капитан, и остальные, кто окажется на борту судна, знали об истинной цели вашей поездки? Заметьте, я о ней вопросов не задаю, но Гленарван (так зовут моего родственника) непременно задаст.

— Разумеется, все до конца будем знать лишь мы трое. Для всех остальных я приму участие в поисках капитана Гранта, и не более того. А как сделать, чтобы в ходе этих поисков возникла необходимость посетить и Южную Америку, и Австралию, и Новую Зеландию… Я что-нибудь придумаю. Я непременно что-то придумаю, не будь я Жак Паганель!

* * *

Когда географ ушел, Лавиния открыла остекленную дверь, ведущую на небольшой балкон с кованой фигурной оградой. Внутрь ворвался промозглый влажный воздух: февраль в Париже выдался теплый, слякотный. Табачный дым, заполонивший номер, начал помаленьку рассеиваться.

— Я поплыву с вами.

— Лав, ты не понимаешь, о чем просишь…

— Я не прошу. Я просто сообщила, что поплыву с вами. Не смогу остаться на берегу, сойду с ума, наложу на себя руки.

— Как ты поплывешь?! В качестве кого?

— Не знаю. Придумай что-нибудь, Алан! Я готова на всё. Если надо, я остригу волосы и надену матросскую одежду!

— Хм… Ты, Лав, будешь самым очаровательным матросом во всем британском флоте даже с остриженными волосами. Настолько очаровательным, что капитан Манглс не внесет тебя в судовую роль, опасаясь, что экипаж из-за тебя передерется. Ладно, я попробую что-то придумать.

— Ты непременно придумаешь, я знаю! — С этими словами Лавиния поцеловала майора в щеку.

Тот вздохнул. Придется придумать, никуда от этого не деться. Лавиния не отстанет, из всех его многочисленных двоюродных, троюродных и четвероюродных сестер она самая настойчивая.

2. Глазго, гостиница «Три короны», 7 июля 1864 года

— Так в чем же состоит ваша выдумка, дорогой Паганель, которую вы назвали в письме «блестящей, остроумной, даже гениальной», но не сообщили, в чем ее суть?

Майор с географом встречались второй раз, но переписывались после визита Лавинии и Мак-Наббса в Париж активно. И майор в конце концов поддался напору француза, отбросил в письмах деловой тон, перешел на более дружеское общение.

— Да, выдумка гениальная! — подтвердил Паганель с такой непосредственностью, что ни у кого не повернулся бы язык обвинить его в отсутствии скромности. — И сейчас вы, мой дорогой майор, будете вынуждены это признать! Взгляните сюда!

Географ указал на небольшой столик, стоявший у стены. Майор взглянул. Подошел поближе, пригляделся внимательнее.

— Что это?

— Это, дорогой Мак-Наббс, ребус! Загадка, для которой можно найти множество отгадок! И все они будут правильными!

— Мда? А мне кажется, что когда-то давно это было винной бутылкой. Но с тех пор с ней приключилось много всего…

— Бутылка ерунда, бутылка не главное! Это одна из тех двухсот с лишним бутылок, что Дюмон д’Юрвиль бросал за борт своей «Астролябии» с целью изучения океанских течений. Семь из них были выловлены и доставлены к нам, на бульвар Сен-Жермен, и я позаимствовал одну для наших целей. Главное — документы, эти вот три листка. Возьмите их, прочитайте. И скажите потом, что вам сразу станет понятно, что первым делом придет в голову.

Мак-Наббс выполнил просьбу географа, и после нескольких минут изучения документов выдал такой вердикт:

— Понятно, что речь идет о судне «Британия». О крушении, о спасшихся людях. И произошло всё где-то на 37-й параллели.

— И всё? Плохо… — огорчился Паганель. — Вам сразу должна была броситься в глаза Патагония. Надо приписать еще одну или две буквы.

И он направился с листком в руке к письменному столу.

— Подождите, Паганель, подождите. Объясните мне сначала свой гениальный план во всей полноте.

Географ объяснил. Мак-Наббс начал задавать вопросы. Затем внес предложение:

— Может, уберем отсюда тридцать седьмую параллель? Трудно будет объяснить, как она попала в документ, если Грант будет найден вдалеке от нее.

— Ни в коем случае! В этой параллели главная пружина моего плана! Скажу больше, именно она, 37-я параллель, навела меня на эту замечательную идею! Я случайно заметил, что широта того места, где нас будет поджидать Айртон, проходит как раз через тот район Южной Америки, где мне нужно побывать! Более того, она и Новую Зеландию пересекает, в другом, правда, месте, но это уже не так важно.

— Надо же, какая замечательная параллель… Вот только Грант, скорее всего, находится где-то вдали от нее.

— Уверяю вас, дорогой майор, мы найдем капитана именно на этой широте! Вернее, все подумают, что мы нашли его там… Послушайте, что я придумал.

Спустя какое-то время майор был вынужден признать:

— Да, выдумка действительно более чем остроумная. Но есть один момент, который портит всю картину. Трудно допустить, что бутылку, брошенную в Тихий океан, волны и ветер принесли к британским берегам. Боюсь, что даже Эдуард не скушает такое блюдо.

— Не забывайте об океанских течениях, мой дорогой майор! Известен случай, когда бутылка, брошенная в море у берегов Бразилии, попала в сети лабрадорских рыбаков!

— И Лабрадор, и Бразилию все же омывает один и тот же океан, — гнул свое майор. — Вы можете представить, как ваша бутылка преодолела два океана и соединяющий их Магелланов пролив, чтобы попасть в Европу? Я не могу.

У Паганеля не нашлось, что возразить. Он задумчиво смотрел то на бутылку, обильно покрытую отложениями морской соли, то на три листка рядом с ней. Майор тоже молчал, размышляя. Идея и впрямь была слишком хороша, чтобы ее отбросить.

— Мне приходит на ум история Поликрата, — наконец произнес Паганель.

— Это кто-то из греческих мифов? Его, кажется, ослепил Одиссей?

— Нет, не его, но это сейчас не важно… Скажите, дорогой майор, в замок Гленарвана доставляют свежую рыбу, пойманную в море?

— Да, разумеется.

— Замечательно. А теперь представьте, что нашу бутылку проглотила какая-то крупная рыбина — тунец, например. И этот тунец окажется на кухне замка. Миграции рыб изучены мало, но известно, что они преодолевают огромные расстояния по океанам.

Майор взял бутылку в руки, повертел. И покачал головой.

— Нет, даже самым крупным макрелям и тунцам, что рыбаки доставляют в Малькольм-Касл, эту бутылку не проглотить, застрянет в глотке. Может быть, заменим ее на маленькую, полупинтовую?

— И опустим ее в море, и будем выжидать несколько лет, пока она покроется слоем отложений? Пусть бутылку проглотит акула, черт побери! У вас там ловят акул?

— Крайне редко. Раз в несколько лет они запутываются в рыбачьих сетях. Раньше покроется отложениями маленькая бутылка, чем подвернется удобный случай.

Помолчали, поразмышляли.

— В идее с использованием акулы есть здравое зерно, — сказал наконец майор. — Мне кажется, я знаю, как всё проделать… Но в наш план придется частично посвятить еще одного человека, иначе не справиться.

Паганель попытался узнать подробности задуманного майором, но тот отказался отвечать. Сказал, что должен сначала переговорить с одним моряком, гораздо лучше разбирающимся в акульей теме.

Перед самым уходом майора, уже распрощавшись с ним, географ вдруг хлопнул себя по лбу.

— Совсем забыл! Скажите, дорогой майор, вы сейчас можете, имеете право назвать мне истинные цели экспедиции Гранта?

— Ну-у-у… Я и сам их не очень представляю. Интересовался я тогда другим: теми, кто проявляет интерес к экспедиции, а проявлять не должен. Возможно, даже вы знаете больше из донесений Айртона.

— Нет, ничего важного он сообщить не успел. Но один момент вызывает интерес. Вот какой: Грант арендовал в порту Кальяо водолазный колокол.

— И отплыл с ним на борту?

— Нет, по словам капитана, колокол был нужен для поиска повреждений наружной обшивки. Айртона это удивило, ни течи, ни других признаков повреждений на «Британии» не было. Через три дня колокол вернули владельцам.

— Раз вернули, значит к исчезновению Гранта он отношения не имеет, — сказал майор равнодушно. — Возможно, капитан уронил за борт золотые часы и решил поискать их на дне.

Позже Мак-Наббс понял, что зря отнесся к информации о водолазном колоколе без должного внимания. Как ни странно, именно колокол стал косвенной, но весомой причиной того, что произошло с Гарри Грантом.

Комментарий к реконструкции №1

Мэри Грант, едва услышав от леди Элен о трех найденных в бутылке записках, немедленно пожелала на них взглянуть.

«— Но я хотела бы видеть почерк отца!

— Что ж, быть может, завтра лорд Гленарван возвратится домой. Имея в руках столь неоспоримый документ, он решил представить его в Адмиралтейство и добиться немедленной отправки судна на поиски капитана Гранта».

Гленарван вернулся, но почерк отца Мэри не увидела. Три оригинальных документа попросту исчезли из дальнейшего повествования. Путеводной нитью для розысков служит теперь сводный документ, написанный рукой Гленарвана.

Куда подевались оригиналы? Скорее всего, они остались в Лондоне, отправились в архив Адмиралтейства. В любом случае Мэри Грант их в руках не держала и опознать (или не опознать) почерк отца не смогла.

Доказательство того факта, что документ составлен очень хитро, специально написан так, чтобы истолковать его можно было множеством способов, — окончательный и полный вариант текста, сообщенный в финале капитаном Грантом (у него, как мы увидим далее, было достаточно времени, чтобы выучить наизусть сочиненный Паганелем документ).

Вот этот текст:

«27 июня 1862 года трехмачтовое судно "Британия", из Глазго, потерпело крушение в тысяча пятистах лье от Патагонии, в Южном полушарии. Два матроса и капитан Грант добрались до острова Табор. Там, постоянно терпя жестокие лишения, они бросили этот документ под 153º долготы и 37º11' широты. Окажите им помощь, или они погибнут».

В документе режет глаз его избыточность. Вот зачем тут приплетена Патагония, а? До нее полторы тысячи лье. Это, на минуточку, шесть тысяч километров. Давайте тогда и расстояние до Англии укажем, что уж мелочиться. Ликбез для тех, кто найдет бутылку.

Ни малейшего основания вставлять в текст Патагонию потерпевшие крушение на «Британии» не имели. Имел такие основания Паганель, у которого были дела в Патагонии.

То же самое с Южным полушарием. Зачем оно здесь? Укажи, как принято у моряков, «37º11' ю. ш.», и всем всё будет понятно. Но нет, без Южного полушария никак, в нем есть корень «austral», а после Патагонии надо заманить Гленарвана в Австралию.

По большому счету, координаты вообще не нужны. Достаточно названия острова. Найти его на карте и посмотреть координаты дело недолгое.

А теперь вспомним, как бутылка с тремя листками очутилась на столе в кают-компании «Дункана». Восстановим всю последовательность событий.

Действие первое: акула поймана, лежит на палубе. Ее готовятся потрошить. Леди Элен сразу же уходит, а капитан Манглс, лорд Гленарван и майор стоят в отдалении и во вскрытое акулье брюхо не заглядывают. И не видят то бесформенное, липкое и слизистое нечто, что обнаружилось в желудке рыбы-молот. Матросы не понимают, что это, гадают. Лишь Том Остин опознал (на ощупь, очевидно, раз уж остальные визуально не смогли определить) и заявил: никак бутылка… точно, бутылка!

«— Сейчас мы узнаем это, — промолвил Гленарван. — Ну, как дела, Том?

— Вот, сэр, — ответил помощник капитана, показывая какой-то бесформенный предмет, который он с трудом извлек из желудка акулы».

Что там было на самом деле? Да что угодно, кусок пищи полупереваренный. Том Остин получает приказание привести находку в пригодный для изучения вид, и джентльмены удаляются с палубы.

Занавес.

Действие второе: кают-компания, и на столе уже не «бесформенный предмет», а вполне опознаваемая бутылка, покрытая коркой отложений.

Процесс превращения «бесформенного предмета» в бутылку остался за кадром. Кто занимался очисткой находки от слизи? Сам Остин? Или не стал пачкать руки и перепоручил это дело особо доверенному матросу? Хотя о чем мы, он только что без малейшей брезгливости копался в акульем брюхе…

Вопрос: а если бы джентльмены не ушли с палубы столь вовремя?

Тогда, надо полагать, их под каким-то предлогом увел бы майор. Хотя на самом деле при некоторой сноровке можно было произвести трюк с подменой даже у них на глазах, и на глазах у всей команды: заранее подготовленная бадья с водой, Том Остин опускает в нее «бесформенный предмет», производит в воде, тотчас же замутившейся от крови и слизи, какие-то манипуляции, — и достает из бадьи бутылку, она отправляется в кают-компанию, содержимое бадьи — за борт. Простенько и со вкусом. Ловкость рук и никакого мошенничества.

Конечно же, выжидать случайной встречи с акулой никто не стал. Ее подманили.

Сделать так, чтобы акула увязалась за яхтой, дело несложное. Выбросить за борт хорошую порцию свежей рыбы, порубленной на куски, или вылить ведро закупленной на бойне свежей бычьей крови, акулы чувствуют кровь с удивительно больших расстояний. Не сработает с первого раза, можно повторить. Рыба-молот не такой уж редкий гость в морях, омывающих Британию, но и других акул там хватало — сельдевых, например. Они не столь крупны и дурной славы людоедов не имеют, но бутылку проглотят без затруднений.

Глава 20

Загадочный боцман Айртон

или

Воссоединение четы Олбинетов

На подходе к Австралии «Дункан» угодил в жестокий шторм, выдержал его, отделавшись повреждением винта, — но на время, до завершения ремонта, для которого был необходим док, яхта превратилась из парусно-паровой просто в парусную.

Под парусами добрались вдоль берега до заветной точки, до пересечения 37-й параллели с западным побережьем Австралии. Никаких следов крушения «Британии» не обнаружили, однако не особо расстроились:

«Безуспешность поисков ничего не доказывала. Ведь с момента катастрофы прошло два года, за это время море могло и даже должно было сорвать с подводных камней, разбросать и уничтожить все обломки трехмачтового судна».

Высадились на берег большой компанией: чета Гленарванов, брат и сестра Гранты, майор, Паганель и капитан Манглс. Увидели вдали какие-то постройки, двинулись к ним, и вскоре оказались в обширном фермерском хозяйстве ирландца Падди О'Мура.

Радушный хозяин пригласил отобедать, и, разумеется, во время трапезы зашел разговор о «Британии» и Гарри Гранте.

О'Мур сообщил неприятную весть: никакие суда поблизости не разбивались, он бы знал, живя почти на берегу.

Для Гленарвана это был удар ниже пояса. Противоположное, восточное побережье Австралии в точке его пересечения с 37-й параллелью они даже не рассматривали в качестве места катастрофы: места там цивилизованные, густонаселенные, там Гарри Гранту не пришлось бы прибегать к услугам бутылочной почты, мог спокойно отправить домой письмо: потерпел крушение, сижу на мели, пришлите денег на обратную дорогу.

Уйти по своему обыкновению в прострацию или закатить истерику Гленарван не успел. И Паганель не успел по своему обыкновению выдать новую версию толкования документа.

В разговор неожиданно вмешался один из работников Падди О'Мура, выступил с ошарашивающим заявлением: он, дескать, бывший боцман «Британии» Том Айртон, уцелевший при ее крушении, но независимо от троих людей, упомянутых в документе, — он даже не знал, что они тоже спаслись.

Майора и Паганеля это заявление не удивило, они его ждали.

А вот Гленарван так и сел.

* * *

История боцмана Айртона и его приключений на австралийском континенте известна нам в двух изводах.

Первый вариант прозвучал сразу, едва лишь бывший боцман познакомился с Гленарваном и компанией (кое с кем из них он был уже знаком, но заочно, по переписке). Краткая суть истории такова: Айртона смыло волной за борт «Британии», когда жестокий шторм нес судно прямиком на прибрежные скалы Австралии. Причем произошло все на 37-м градусе широты, однако не на западном побережье, как считалось, а на восточном. Да, оно заселено густо, но встречаются все же безлюдные уголки, и к одному из них, как на грех, прибило «Британию». Не успел выбравшийся на берег Айртон обсохнуть, как был взят в плен австралийскими аборигенами, много месяцев кочевал с захватившим его племенем по диким и необжитым районам Австралии, терпел голод, нужду и лишения. Потом сумел сбежать, скитался в одиночку, голодал и нуждался еще сильнее, наконец вышел к белым людям, к ферме Падди О'Мура. Ирландец пожалел бедолагу, предоставил жилье и работу, а спустя два месяца на горизонте показался «Дункан». Падди О'Мур финальную часть истории подтвердил: да, Айртон живет и работает у него два месяца, причем историю о плене у дикарей рассказывает не впервые.

Этот рассказ должен был насторожить даже доверчивого Гленарвана, ибо напрочь опровергал теорию вероятностей. И в самом деле, где такое видано: человек уцелел в крушении у восточного побережья на 37-й параллели, долго мотался по континенту с дикарями, сбежал, плутал без компаса и карты, — и из всех многих тысяч австралийских ферм случайно вышел именно к ферме О'Мура, находящейся ровнехонько на той же географической широте, но на другом побережье. Какова вероятность такого совпадения? Крохотная, без микроскопа не разглядеть.

Гленарван не насторожился. Внутри у лорда все пело и ликовало, для сомнений места не осталось.

Зато в вопросах остальных (в первую очередь Джона Манглса) Айртон почувствовал нотки недоверия. Отлучился и вернулся с документом, который должен был, по задумке, подтвердить его слова. Это оказался судовой договор, т.е. трудовое соглашение, заключенное между Айртоном и его нанимателем, капитаном Грантом. Мэри Грант, едва взглянув на документ, опознала почерк и подпись отца. В свое время лицо Айртона она не запомнила, не имея причин выделять его из остального экипажа «Британии». Но бывший боцман припомнил множество мелких подробностей отплытия судна из Глазго, Роберт и Мэри соглашались: да, так все и было, — и последние сомнения рассеялись.

Людей, хоть сколько-то проницательных, склонных задумываться над увиденным и услышанным, договор Айртона насторожил бы еще больше.

Боцман, по его словам, был смыт волной за борт, когда работал с парусами: согласно одной версии перевода спускал кливер, согласно другой — брал рифы на фоке, не суть важно. Дикое недоумение вызывает вот что: почему в тот момент договор лежал не в матросском сундучке Айртона, а в его кармане? Боцман в эту штормовую ночь решил освежить в памяти пункты трудового соглашения? Уточнить, например, какие надбавки к жалованью полагаются за сверхурочные работы в экстремальных условиях?

Дальше еще хуже. Промокший до нитки Айртон выбрался на берег, и получается, что договор лежал в кармане не просто так, а запакованным в герметичный футляр или иную тару, иначе превратился бы в нечто нечитаемое. Айртон предвидел вынужденное купание? С чего бы у боцмана прорезался талант Ванги-провидицы?

Затем последовали два года мытарств: плен, побег, одинокие блуждания по дебрям. И все это время договор оставался с Айртоном, тщательно сберегаемый во всех передрягах. При этом боцман был уверен, что «Британия» утонула, капитан погиб, из всего экипажа уцелел только он, Айртон. То есть договор аннулирован силой обстоятельств, и как документ потерял любую ценность. Осталась бумажка, которая сгодится на растопку. Или на самокрутку. Или на подтирку. Зачем Айртон ее сберег, словно предвидя, что прибудет «Дункан» и можно будет порадовать Мэри Грант почерком отца? Еще одно проявление экстрасенсорных провидческих способностей?

Илл.30. Изможденный и обросший бородой Айртон после долгих мытарств добрался до фермы Падди О'Мура. По мнению художника, его обувь осталась цела после двух лет скитаний по лесам, болотам и горам, одежда не превратилась в лохмотья. И судовой договор (заламинированный, не иначе) лежал в кармане.

Проницательный человек среди спутников Гленарвана был — майор Мак-Наббс. Ничему в рассказе Айртона он не поверил. До того бывший боцман темнил в переписке, не желал назвать место, где находится Грант, настаивал на личной встрече. Рассказанная Айртоном легенда предназначалась для всех, и майору необходимо было пообщаться с боцманом наедине.

Вернее, не совсем наедине. В присутствии Паганеля.

* * *

Второй вариант истории Айртона прозвучал значительно позже, когда жизнь показала: всё, рассказанное боцманом вскоре после знакомства, — брехня чистой воды.

Фабула новой истории такова: в крушение Айртон не попадал, волна его не смывала. Он вступил в конфликт с капитаном Грантом и был высажен на берег в Австралии. Вскоре встретил шайку беглых каторжников, присоединился к ней, вел жизнь бандита и налетчика, со временем стал главарем шайки, взяв псевдоним Бен Джойс. После чего решил исполнить давнюю мечту, и сменить карьеру сухопутного разбойника на вольную жизнь пирата. Трудоустроился у Падди О'Мура на прибрежной ферме, протрудился там два месяца, выжидая удобный случай захватить какое-нибудь судно. Вот и дождался появления яхты «Дункан».

Если вдуматься, то второй вариант похождений Айртона в Австралии не более правдоподобен, чем первый.

Сомнительно уже то, что Айртон сумел стать атаманом. Каторжники, которых он встретил, совершили групповой побег из Пертской тюрьмы. То есть это сложившийся коллектив со своей иерархией, со своими уголовными понятиями, из тюрьмы вынесенными и т.д. Смог бы этот коллектив возглавить чужак со стороны? Хорошо, допустим, что смог. Айртон показан человеком смелым, решительным, волевым, мог отличиться в бандитских налетах, авторитет заработать… Опять же бывший боцман, матросами командовал, знает, как управлять людьми.

Но затем новоявленный атаман учудил нечто странное. Бросил шайку и устроился работником на ферму. И просидел там два месяца. А шайка чем занималась в это время? Тем же, чем обычно, надо полагать, какой им смысл тупо сидеть в лесу и бездельничать? Свихнулись бы от скуки… Нет, они грабили дилижансы и фермы, и кто-то этими грабежами руководил. Кто? Айртон, отлучаясь ночами из дома Падди О'Мура? Ерунда, быстро бы спалился. К тому же за день сельхозработ так намаешься, что не до грабежей станет, поесть бы да в койку упасть. Шайкой в отсутствие главаря руководил кто-то другой. Вице-атаман, назовем его так. И вот какой вопрос непременно встал бы перед беглыми каторжниками: а нахрена нам этот атаман, если мы прекрасно живем без него? С какой радости ему долю добычи отстегивать? Всё, низложен. Пускай карьеру фермера строит, раз к земле потянуло.

Айртон, интересуйся он захватом судна поблизости от владений О'Мура, внедрил бы к ирландцу кого-то из подчиненных, чтобы тот подал сигнал или послал весточку при появлении парусов на горизонте. А сам продолжил бы руководить разбойничьим коллективом.

Но Айртон не мог интересоваться захватом судов в том месте. Они там не появлялись, а если появлялись, проплывали мимо вдали от берега. Не приблизиться там судну к берегам, пассажиры «Дункана» долго добирались на шлюпке, лавируя между отмелями и рифами. Яхта бросила якорь у пустынного и не имеющего удобных стоянок берега, но это случай исключительный: Гленарвана интересовала именно эта точка побережья. Другого судна, не зацикленного на странствии вдоль 37-й параллели, Айртон мог ждать до глубокой старости. Но едва ли захватил бы его, командуя шайкой каторжников-старикашек, — седых, одышливых, скрюченных ревматизмом от лесной сырости.

По уму суда надо захватывать там, где они часто бывают. В порту, например. Денежки у шайки водились, не всю, наверное, добычу пропили-прогуляли. Позже Гленарван зафрахтует бриг за 50 фунтов стерлингов для переправки экспедиции в Новую Зеландию. Сумма не запредельная, вполне подъемная. Отчего бы Айртону не поступить так же? Его головорезы (или их часть) поднимутся на борт пассажирами, и всё, дальше дело техники.

Признаем очевидное: Айртон ждал именно «Дункан», ждал, прекрасно зная, что яхта здесь появится. Но ждал, не сидя на ферме два месяца, разумеется, иначе был бы низложен. Пару дней он там пробыл от силы, с тех пор как получил весть о появлении на горизонте «Дункана» — яхта приближалась крайне медленно, тщательно обследуя побережье высланными шлюпками.

Падди О'Мур тоже был в игре, раз уж солгал о двухмесячном пребывании бывшего боцмана на ферме. Но с ирландцем и его ролью в событиях мы разберемся позже, а пока озадачимся еще одним интересным вопросом.

Вот каким: а как Айртон, захватив судно, собирался пиратствовать в Индийском океане?

Знаний и умений боцмана мало, чтобы исполнять обязанности капитана. Кто проложит курс, например?

А с парусами будет работать кто? Численный состав шайки Бена Джонса известен, бандитов было 29 человек. По теории вероятности среди них мог быть еще матрос, кроме Айртона. Или два. Больше едва ли… И куда уплыло бы судно, имея на борту одного боцмана, двух матросов и 26 великовозрастных юнг-переростков. ничего не смыслящих в морской работе? До первой мели судно уплыло бы. Или до первого рифа.

Единственный возможный вариант: силком завербовать под пиратское знамя тех моряков, что на судне плавают: или ты с нами, или кормишь акул. И заодно офицера-навигатора завербовать, чтобы было кому курс проложить. А каторжников использовать как боевиков, как абордажную команду.

Так себе вариант, чреватый неожиданностями и неприятными сюрпризами. К примеру, на «Дункане» 25 моряков, меньшему числу и с парусами брига, и с паровой машиной не управиться. Каторжников примерно столько же, уйдут они на абордаж, а насильно завербованные, сговорившись, в спину ударят.

Подвариант, годящийся не для любого судна, но для «Дункана» он подходит: завербовать лишь тех, кто нужен для работы с паровой машиной, и Тома Остина, а остальных — к акулам. И ходить по морю лишь под парами, плюнув на паруса.

Какое-то время это будет работать. Но быстро возникнет проблема: бункероваться где? Уголь для машины как раздобыть? Ни в один порт не сунешься, о захвате яхты Гленарвана всем уже известно, появиться в порту — прямой путь на виселицу. Уголь кончился, машина встала, и что дальше? Снова расчехлять паруса? Но с ними некому работать.

Спойлер: Айртон действительно собирался захватить «Дункан», но пиратствовать на нем не планировал ни минуты. Яхта, по задумке, должна была совершить один-единственный рейс под командованием капитана Айртона. Под парами, разумеется, угля хватило бы. Куда совершить и зачем? Пока рано давать ответ, придет время, и он станет достаточно очевидным.

* * *

План действий с учетом полученной от Айртона информации представлялся Гленарвану таким: плыть на «Дункане» к восточному побережью, к месту крушения «Британии», и оттуда начинать поиски Гранта.

Однако имелась загвоздка. «Дункан» был поврежден, не мог идти под парами. Предстоял ремонт гребного винта, возможный лишь в сухом доке. Ближайшим подходящим портом, имеющим такой док, был Мельбурн. Сколько времени там придется провести, дожидаясь, пока док освободится, сколько займет сам ремонт, никто предсказать не мог. По самым оптимистичным прогнозам, не меньше месяца экспедиция потеряла бы.

И Паганель предложил свой очередной блестящий план: пересечь южную оконечность Австралии по суше, снова следуя вдоль тридцать седьмой параллели. Не надо будет скучать в Мельбурне, дожидаясь окончания ремонта. Прокатятся, развеются, а если вдруг повезет, то и на следы Гарри Гранта могут натолкнуться. Путешествие предстоит настолько легкое, что даже леди Элен и Мэри Грант могут в него отправиться.

«— Вы серьезно говорите, Паганель? — спросил Гленарван.

— Вполне серьезно, мой дорогой лорд. Это переход в триста пятьдесят миль, не больше. Делая по двенадцати миль ежедневно, мы закончим его менее чем в месяц, как раз за то время, какое потребуется для ремонта "Дункана". <…> Тридцать седьмая параллель проходит через провинцию Виктория, через английский край, почти всюду заселенный, с проезжими дорогами и железнодорожным движением. Это путешествие можно сделать даже в коляске, если угодно, и в повозке, что предпочтительней. Это вроде поездки из Лондона в Эдинбург, не опаснее.

— А дикие звери? — спросил Гленарван, желая предусмотреть все возможные возражения.

— В Австралии нет хищников.

— А дикари?

— Под этой широтой нет дикарей, кроме того, они не так опасны, как новозеландцы».

Весьма интересный диалог, не так ли? Главную причину сухопутного путешествия по Австралии — необходимость удалить с «Дункана» всех лишних людей — Паганель озвучить не может. И вынужден искажать факты, причем сам себе противоречит.

«Под этой широтой нет дикарей», — как понимать это утверждение? А куда и зачем они поедут? К месту, где племенем дикарей был захвачен Грант, и расположено оно на той самой широте. Причем произошло не исключение из правила, не единственный и уникальный визит аборигенов на 37-ю параллель. Ведь неподалеку попал в плен к туземцам и Айртон, причем к другому племени. Разумеется, бывший боцман всё наврал о тех захватах, — но ведь Гленарван этого не знает! Однако лорд противоречия не заметил, не удивился: «Если здесь не бывает дикарей, то к кому же угодил в плен Грант? От кого мы его спасать поедем?»

Хуже того, ложь Айртона не отменяет тот факт, что Паганель истину тоже исказил. Кочевые аборигены на 37-й параллели встречались, что позднее будет доказано самой жизнью — путешественники встретятся с диким племенем, посетят их стоянку… Но Гленарван, конечно же, к тому времени позабудет утверждение географа о том, что дикари под этой широтой не встречаются.

Насчет хищников Паганель тоже сказал нечто странное: нет их, дескать, в Австралии. Соврал. Сумчатый лев давно вымер, сумчатый волк заканчивал вымирать и сохранился лишь в Тасмании, встреча с ним не грозила. Но другие хищники сохранились, хоть и не отличались многообразием видов. Крокодилы, например. Узкорылый австралийский крокодил для человека опасен не более, чем южноамериканский кайман, — но ведь во вселенной Жюля Верна кайманы страшные кровожадные хищники, так и норовящие закусить человечиной! К тому же в Австралии обитают крокодилы другого вида, гребнистые, куда более крупные, — и вот они-то реально опасны, человеческих жертв на их счету немало.

Нам могут возразить, что крокодилы водятся лишь на севере Австралии, отряд Гленарвана не мог с ними встретиться. Но географ-то говорил за весь континент: в Австралии хищников нет! К тому же мы помним, как в романах Жюля Верна хищники легко и просто покидают привычные ареалы, чтобы добавить драматизма в сюжет: то стая кондоров перелетит через Атлантику и обнаружится в Африке, то волки пампы совершат рейд в несколько сотен миль, чтобы поживиться мясом Гленарвана и его спутников.

Кстати, австралийские одичавшие собаки динго своими ТТХ ничем не уступают волкам пампы, обитают по всему континенту и для охоты собираются в стаи не только в буйных фантазиях Жюля Верна. Паганель позабыл об этих хищниках? Да ладно, с его-то безупречной памятью… Не позабыл. Преднамеренно умолчал.

Даже сумчатые куницы, если собрать их по жюль-верновскому обыкновению в стаю, могли представлять изрядную опасность, особенно самый известный и крупный их вид — сумчатый дьявол. Дьяволы весят вдвое меньше, чем динго или волки пампы, зато пасть имеют тем на зависть, громадную, с очень мощными челюстными мышцами. Такой укусит так уж укусит. Но и о сумчатых дьяволах Паганель словно бы позабыл. Нету, дескать, в Австралии хищников, дорогой лорд, так что поехали, нечего сомневаться.

Уговорил, уболтал: решили ехать, и Мэри с леди Элен с собой взять. О том, чтобы к отряду присоединился Джон Манглс, хитрый географ не сказал ни слова. Понимал, что если в сухопутной экспедиции будет Мэри, то влюбленный капитан костьми ляжет, но убедит работодателя в необходимости своего участия в путешествии. Так и вышло, Джон Манглс сошел на берег, командовать яхтой остался Том Остин.

Жюль Верн пишет, что процитированный разговор Паганеля и Гленарвана состоялся 20 декабря, т.е. в день высадки у фермы О'Мура. Очевидно, датировка сбилась (Жюль Верн зачастую нетверд в датах). Свой план Паганель огласил не сразу, — на следующий день, 21 декабря. Сначала он приватно (вернее, на пару с майором) побеседовал с Айртоном. Потом, уже в одиночку, пообщался с Падди О'Муром. Эти беседы мы очень скоро попробуем реконструировать, а пока отметим другой момент.

Когда яхта подплывала к австралийским берегам, почти все были настолько уверены, что скоро обнаружат капитана Гранта, что загодя подготовили для него каюту, и две койки в кубрике для его матросов.

В каюте номер шесть, изначально отведенной для Гранта, жил теперь Паганель. Пришлось потесниться: мистер и миссис Олбинет съехались вместе, освободившуюся каюту взяла под опеку Мэри, создавая там для отца уют и комфорт.

Однако семейное счастье (или то, что со стороны выглядело семейным счастьем) четы Олбинетов долго не длилось. Едва прибыв в Австралию, Олбинета отправили на берег, включив в состав сухопутной экспедиции. Миссис Олбинет осталась на судне.

Мистер Олбинет, честно говоря, был разлуке с супругой только рад.

Ему смертельно надоело спать на жестком полу каюты.

Реконструкция №2

Револьвер майора Мак-Наббса и черная тетрадь Падди О'Мура

Яхта «Дункан», каюта номер шесть, 20 декабря 1864 года, середина дня

Айртон почти год готовился к этому разговору, и все же оказался не совсем готов. Он никак не ждал такого начала… Беседа началась с того, что в руке майора очутился громадный револьвер со взведенным курком. Восьмидюймовый ствол был направлен бывшему боцману в грудь.

— Вы знаете, что это такое, Айртон? — поинтересовался майор совершенно нейтральным тоном, словно спрашивал, не знает ли собеседник, который час.

— Полагаю, это револьвер, господин майор, — произнес Айртон, постаравшись, чтобы голос его прозвучал столь же спокойно. Кажется, получилось.

— Совершенно верно. Это прекрасное оружие, меткое и с сильным боем. Его пули проделывают в человеке отверстия, в которые можно просунуть кулак. Но есть один недостаток у этого замечательного револьвера. Он опасен при неосторожном обращении. Если невзведенный курок ударится обо что-то… например, об пол… например, упав со стола при корабельной качке… Тогда происходит случайный выстрел, который может ранить человека, или даже убить наповал.

Майор замолчал, словно ждал, как прокомментирует собеседник эту неприятную особенность револьверов Кольта.

Айртон сидел, плотно сжав губы, благо прямого вопроса не прозвучало. На револьвер он не смотрел, не отрывал взгляда от глаз майора. Айртон надеялся: что-то изменится в этих холодных серых глазах перед выстрелом, и он успеет броситься на пол, выскочить из каюты…

Паганель в разговоре не участвовал. Отошел в сторонку, к отдраенному иллюминатору, очень благоразумно убравшись подальше от траектории возможного полета пули. Стоял там и тихонько насвистывал какую-то французскую песенку, немилосердно при этом фальшивя.

Не дождавшись ответа, Мак-Наббс произнес:

— Качка сегодня изрядная. И мне кажется, что если сейчас положить револьвер на стол, он непременно упадет и выстрелит. Как вы считаете, Айртон?

— Да, господин майор, ветер свежий. К вечеру, надеюсь, утихнет.

— Постарайтесь дожить до вечера, Айртон, и не стать жертвой несчастного случая. А он непременно произойдет, если ваши ответы не удовлетворят меня и мсье Паганеля.

Майор, не спуская глаз с Айртона, протянул левую руку себе за спину, дважды ударил кулаком в переборку. После короткой паузы ударил в третий раз. Попросил:

— Дружище Паганель, будьте так любезны, отодвиньте засов на двери.

Француз выполнил просьбу и тут же вернулся на свой пост у иллюминатора, снова начал насвистывать песенку, теперь другую, но столь же фальшиво.

Недолгое время спустя дверь скрипнула, зашуршали женские юбки. Айртон не обернулся, не отрывая взгляд от майора. Тот спросил:

— Лав, тебе знаком этот человек?

Вошедшая дама сделала пару шагов вперед, Айртон смог теперь разглядеть ее боковым зрением.

— Да. Он похудел и отпустил бороду, но это боцман Том Айртон.

— Я тоже вас узнал, миссис Фрезер.

— Можешь называть меня миссис Грант, мы с Гарри обвенчались за неделю до отплытия «Британии» из Глазго.

— От всей души поздравляю.

Миссис Грант издала странный звук, нечто среднее между вздохом и всхлипом. Айртон догадался, как будет проходить дальнейший разговор: миссис Лавиния пустит в ход мольбы и слезы, а майор будет грозить своим револьвером.

Он ошибся. Женщина покинула каюту, не добавив больше ни слова. Зато в разговор вступил Паганель — снова заперев дверь, он уселся рядом с майором, заговорил очень дружелюбно:

— Да уберите вы этот револьвер, Мак-Наббс! Наш славный боцман и без него всё нам объяснит и растолкует. Правда, Айртон?

— Я отвечу на все вопросы, на какие смогу ответить.

— Вот и славно, вот и замечательно! Вы уж извините, дорогой Айртон, моего друга за его резкость, частично оправданную: кто угодно мог предъявить судовой договор Тома Айртона. Тем более что выглядит тот договор чистым и не смятым, словно и не проделал вместе с вами сотни миль по австралийским дебрям.

Географ поднял очки на лоб, уставился на Айртона, и тот подумал, что этот болтливый и на вид безобидный человек может в итоге оказаться поопаснее майора.

— Вы очень наблюдательны, господин Паганель, — отпустил комплимент Айртон. — Я мог бы сочинить для вас весьма правдоподобную историю, объясняющую все сомнительные моменты. Но я скажу правду, пусть и не красящую меня. Договор не странствовал по дебрям, он так хорошо сохранился, потому что лежал в канцелярии Пертской каторжной тюрьмы. Его вернули мне вместе с другими моими вещами, когда я покидал это заведение. Как видите, я играю в открытую: вы имеете дело с бывшим каторжником.

— Насколько мне известно, местный закон запрещает бывшим каторжникам селиться в провинции Виктория, — сказал Паганель.

Майор, несколько было расслабившийся, вновь насторожился, перехватил револьвер поудобнее.

— Падди О'Мур нарушил этот закон и принял меня к себе. Он, знаете ли, ирландец, а ирландцы…

— Не надо нам объяснять, кто такие ирландцы, — перебил майор. — За что вы угодили в Перт, Айртон?

— Я был приговорен к году каторжных работ за кражу овцы.

— Одной овцы? — изумился Паганель. — Фи-и-и, как это мелко, мой дорогой боцман! Овца стоит здесь двенадцать шиллингов. Судя по вашему решительному и мужественному виду, я думал, что речь шла по меньшей мере об ограблении кареты, везущей золото с приисков!

Географ вновь поднял на лоб очки, постоянно норовящие сползти обратно на нос. И снова взгляд стал колючим и холодным.

Айртон надеялся, что на лице его ничто не дрогнуло при словах о карете с золотом. Произнес спокойно:

— У меня не было даже одного шиллинга, господин Паганель, и мне очень хотелось есть. Я решил, что пропажу одной овечки из громадного стада никто не заметит. Я ошибался, и заплатил за ошибку годом жизни.

— Еще сто лет назад за такую мелочь, как овца, люди отправлялись на виселицу, — сказал майор и снял курок с боевого взвода. — Однако не будем терять времени и перейдем к главному. Вам известно, где капитан Грант?

— Да.

— Где он? — быстро спросил майор.

— И жив ли он? — добавил Паганель.

— Два года назад он был жив, и тогда жизни его не угрожали туземцы, равно как и голод. О дальнейшем я не знаю, и не поручусь, что капитан жив сейчас.

— Это мы уже знаем из ваших писем, Айртон, — сказал майор. — И спросил я о другом: где Грант?

— Раз уж вы упомянули мои письма, господин майор, то напомню, что ясно в них обозначил: я назову местонахождение Гранта при личной встрече и в обмен на некую услугу. С тех пор моя позиция не изменилась.

— Может быть, вернуть вас в Перт, Айртон? — задумчиво спросил майор. — За нарушение закона о проживании бывших каторжников?

— Верните. Место знакомое, прожил там год, проживу еще один. Через год вернемся к нашему разговору. Надеюсь, с капитаном Грантом не случится за этот срок непоправимого.

— Ваша взяла, — неприязненно процедил майор. — Начнем все с начала. Итак, наша встреча состоялась. В чем должна состоять услуга?

— Я хочу покинуть Австралию. Не один, со мной уедут шестеро моих друзей.

— Какое странное желание! — воскликнул Паганель. — Там, на берегу, я смотрел по сторонам и мне казалось, что вокруг рай, самый настоящий Эдем! Как можно желать добровольно покинуть эти райские места? Я хотел бы поселиться здесь и закончить свои дни среди пышной и благосклонной к человеку природы, среди работящих и приветливых людей!

— Ваше желание, господин Паганель, исполнить очень просто: Падди О'Мур постоянно расширяет свои владения и новые работники ему всегда нужны.

— Хм… К сожалению, мои обязанности в Парижском географическом обществе не позволят осуществить столь заманчивую идею. Вы, без сомнения, желаете попасть в Европу, мой дорогой боцман?

— Нет.

— Значит, в Америку? — предположил Паганель.

— Почти. На остров у ее тихоокеанского побережья.

— Назовите остров, на который вас отвезти, — сказал Паганель. — Надеюсь, это не тайна?

— Не тайна, но я сам не знаю его название. У вас найдется карта?

— О-о-о! Найдется ли у меня карта?! — вскричал Паганель. — Предположить, что у географа нет нужной карты, это все равно что… все равно что…

Он махнул рукой, не найдя нужного сравнения. Вскочил, откинул крышку дорожного сундука, порылся в нем, и вскоре развернул на столе рулон карты. В качестве пресс-папье Паганель бесцеремонно использовал револьвер майора. Тот не стал возражать, но вскоре, словно бы машинально, передвинул револьвер так, чтобы он оказался подальше от Айртона.

— Любуйтесь! — провозгласил географ. — Великолепная и наиболее полная карта тихоокеанского региона работы вашего покорного слуги! С включением Австралии, Восточной Азии и западного побережья обеих Америк! Мы сейчас находимся во-от здесь.

— А мне надо вот сюда, — показал Айртон на противоположный конец карты. — Здесь имеются острова, которые вы позабыли нарисовать, господин Паганель. У побережья, примерно у границы…

— Я?! Позабыл нарисовать?! — перебил возмущенный Паганель. — Вы сказали сейчас совершеннейшую чушь, Айртон!

— …примерно у границы Мексики и Калифорнии, — невозмутимо продолжил бывший боцман. — Это цепочка небольших островов, некоторые из них лишь отмели, показывающиеся над водой в отлив…

— Я должен был изображать на своей карте какие-то презренные отмели?! — снова перебил Паганель. — Какая чушь!

Майор адресовал ему жест, означавший: «Помолчите, дайте Айртону закончить!»

Географ умолк, но чувствовалось, что его переполняют эмоции, он шумно дышал и волком поглядывал на Айртона. Тот продолжил:

— Другие острова имеют более возвышенный рельеф. На одном из них мы высадимся, мне все равно, на каком. Вы оставите нам шлюпку — хорошую, мореходную, оснащенную мачтой и парусами. Провизию и кое-какое снаряжение согласно списка, что я составлю. Этот список вас не разорит, поверьте. Вот и все мои условия.

— Условия простые и понятные, — признал Мак-Наббс. — Мне надо немного подумать… К сожалению, дорогой Паганель, — повернулся он к географу, — истолковать документ в пользу Калифорнии у нас не получится.

Обида Паганеля уже прошла, он быстро вспыхивал и быстро остывал. Улыбнувшись широко-широко, ученый произнес:

— Да почему же? Вы явно недооцениваете возможности этого, без преувеличения, гениального документа! Взгляните на карту: достаточно заменить 37-ю южную параллель на такую же, но северную, и вуаля! — «Дункан» поплывет к калифорнийским берегам!

— Хм, действительно… Но ведь корень «austral»…

— Забудьте о нем! — экспрессивно перебил Паганель. — Он указывает лишь на южную Калифорнию, или на южную оконечность какого-то мыса или острова в тех краях.

Айртон мало что понял в этом обмене репликами. Он молча и терпеливо ждал.

— Мы согласны на все ваши условия, Айртон, — сказал Мак-Наббс. — Назовите место, где находится Грант.

— Оно называется Нью-Хайленд.

Мак-Наббс вопросительно посмотрел на географа. Тот пожал плечами.

— Это название нам ничего не говорит, — констатировал майор.

— Разумеется, ведь его придумал капитан Грант. А остальное я скажу перед тем, как мы распрощаемся вон там. — Палец Айртона вновь устремился к карте, к калифорнийскому побережью.

— Так не пойдет, — отрезал майор. — На таких условиях сделка не состоится. У нас не будет возможности проверить ваши слова, Айртон. Зато у вас будет полная возможность заслать нас к какую-нибудь дыру на другом конце океана, где никогда не бывал Грант. Свою часть сделки мы выполним после того, как обнаружим капитана Гранта в названном вами месте. Или по меньшей мере несомненные следы его пребывания там.

— Не состоится, значит, не состоится. У меня ведь тоже есть основания для опасений. Мне кажется, что едва я назову место, несчастный случай с участием вашего револьвера, господин майор, станет более возможным. А после обнаружения Гранта практически неизбежным.

— Не говорите ерунды, Айртон. Вам придется положиться на наше слово джентльменов, другого выхода нет. Зачем нам ваша жизнь?

— Затем, что я знаю слишком много подробностей путешествия Гарри Гранта, которые вы пытаетесь скрыть всеми силами. Если я не прав, давайте продолжим этот разговор, пригласив к нему присоединиться владельца яхты, его супругу и капитана.

Оба собеседника проигнорировали предложение боцмана. Заговорил Паганель, и из его тона напрочь исчезло недавнее добродушие.

— Вы и без того сказали лишнего, Айртон. Название «Нью-Хайленд» намекает, что там есть горы. Таких мест мало среди низменных австралийских берегов. Мы потратим больше времени, но найдем капитана Гранта без вашей помощи. И вот тогда ваши акции, мой дорогой боцман, упадут до нуля.

— Капитана Гранта нет в Австралии. Позабудьте, что я говорил Гленарвану.

— У вас концы не сходятся с концами, Айртон, — сказал майор. — Как вы оказались в Австралии, если «Британия» разбилась у других берегов?

— «Британия» действительно потерпела крушение у побережья Австралии, в местах диких и бесприютных, и спаслись лишь семеро. Но Гранта не было на борту, он остался в основанном им поселении. Судно под командой помощника капитана шло в Сидней за припасами. Больше я вам ничего не скажу. Решайте, принять мои условия или нет. Других не будет.

Он замолчал и скрестил руки на груди. Револьвер словно сам собой очутился в руке майора. Карта вновь свернулась в рулон. Щелкнул взводимый курок.

— Господа, господа! — торопливо заговорил Паганель. — Давайте не будем совершать необратимых поступков и портить мне обстановку каюты, я терпеть не могу вид и запах крови. Давайте попробуем найти решение компромиссное, устроившее бы обе стороны. Чтобы и волки остались сыты, и овцы целы.

— Давайте попробуем, — согласился майор без малейшего энтузиазма.

«Интересно, — думал Айртон, — кого француз считает здесь волком, а кого овцой? На самом деле волков здесь трое. И все в овечьих шкурах».

О возможном компромиссе он не раздумывал. Все варианты давно просчитаны и продуманы до мелочей. Надо выдержать надлежащую паузу и переходить к плану номер два. Он честно старался этого избежать и не доводить дело до большой крови. Но двое упрямцев сами выбрали для себя страшную судьбу. И для остальных пассажиров «Дункана». И для большей части экипажа.

— Я согласен на компромисс, — прервал он молчание. — Местонахождение Гранта будет названо, когда шестеро моих товарищей поднимутся на борт и австралийский берег скроется за горизонтом. Мне представляется, что даже ваш ненадежный револьвер, господин майор, не выстрелит семь раз, ударившись об пол. Он шестизарядный.

* * *

— Он лгал, — уверенно сказал майор, — и он что-то задумал. У меня такое чувство, что придется все-таки однажды застрелить этого парня.

— Я буду последним, дорогой майор, кто упрекнет вас за это. Негодяй посмел утверждать, что я забыл изобразить какие-то острова на своей карте! Никто еще так не оскорблял Жака-Элиасена-Франсуа-Мари Паганеля! Но отчего вы решили, что он лгал?

— «Британия» и семеро спасшихся с нее. Почему никто из них не обратился к властям, не сообщил о случившемся, не рассказал, что капитану Гранту нужна помощь? Мне кажется, Грант не отправлял «Британию» за припасами. Капитана бросил на берегу взбунтовавшийся экипаж. И, похоже, взбунтовал его наш друг Айртон. Подозреваю, что судном он толком управлять не умел и угробил его на прибрежных рифах.

— Очень правдоподобная версия. Но без помощи Айртона нам никак сейчас не обойтись. Придется сыграть с ним в рискованную игру, имея слишком мало козырей на руках.

— Зато мы сразу догадались, что играем с шулером. Это уравнивает шансы.

— Нью-Хайленд… — задумчиво произнес географ. — Неужели Грант и в самом деле проникся идеями шотландского патриотизма и основал поселение для соотечественников?

— Похоже, основал, — согласился майор. — Если только Айртон не выдумал это поселение. Хотя зачем ему лгать в этом вопросе, мне не понять.

Еще одну мелькнувшую у него мысль Мак-Наббс не стал произносить вслух. Вот какую: «Но Грант в любом случае никакими идеями не проникся, просто кто-то в Хоум-офисе решил сыграть игру до конца».

Ферма Падди О'Мура, 20 декабря 1864 года, поздний вечер

— Я сделал всё, как вы просили, господин Паганель, — говорил Падди О'Мур. — Я подтвердил все слова Айртона, какие мог подтвердить. Но на деле всё обстоит несколько иначе.

— Продолжайте, дорогой друг, продолжайте. Я внимательно слушаю.

— Айртон действительно числился работником моей фермы два месяца, даже больше, скоро сравняется три. Но бывал он тут редко, наездами. Приезжал на день-другой, затем снова исчезал дней на десять.

— И никто не удивился? Ни ваши сыновья, ни другие работники?

— Никто. Он числился гуртоправом, считалось, что он помогает перегонять мой скот в Уиммеру. На самом деле коровы и овцы добирались туда без его помощи.

— Понятно… Как вы думаете, чем он на самом деле занимался во время своих отлучек?

— Я думаю, господин Паганель, что он бушрейнджер. Я терпел его здесь только по вашей просьбе.

— Бушрейнджер? Стоило ожидать… Не печальтесь, дорогой Падди, скоро мы избавим вас от этого человека. Не думаю, что он когда-то здесь снова появится. Отмели ему на карте… ишь, придумал…

— Не уверен, что понимаю вас, господин Паганель.

— Не важно. Вы пытались что-то выведать у него о Гранте?

— Да, конечно же. Немало доброго ирландского виски мы выпили во время его приездов. Немало разговоров прозвучало.

— И что?

— Он пару раз называл место, где остался капитан Грант после гибели «Британии». Вернее, еще до гибели.

— И где же он? Говорите, не томите!

— Это поселение Нью-Хайленд, расположенное на Берегу Гранта.

— Так… А он не упоминал случайно названия еще каких-то расположенных рядом мест?

— Упоминал. Неподалеку, в двух милях, есть поселение Нью-Эрин, вернее, будет такое поселение, а покамест лишь очищен от деревьев участок леса.

— Нью-Эрин… Нью-Хайленд… Берег Гранта! Проклятие!

— Я подозревал, господин Паганель, что этих мест не найти на карте. И я сделал вот что…

Ирландец вытащил из кармана потрепанную тетрадь, переплетенную в черный коленкор. Открыл, пролистал, — Паганель увидел рукописные строчки, иные страницы они покрывали густо, до конца, а иные лишь частично.

— Выпив, Айртон любит поболтать, — объяснил Падди О'Мур, — хотя и тогда за языком следит внимательно. Он много рассказывал о своих приключениях на Берегу Гранта, о том, что случалось там с ним и другими матросами. Я сразу, по горячим следам, записывал всё, что вскользь упоминал Айртон: какие там водятся животные и птицы, какие растут деревья и прочие растения, какой там рельеф… Все мелкие подробности о местных дикарях тоже записал (там живут дикари, но с ними, по словам Айртона, удалось наладить добрые отношения). Не знаю, помогут ли эти записи в ваших поисках. Я сделал всё, что мог.

И он протянул тетрадь Паганелю.

— Вы сделали больше, чем могли, о самый доблестный среди фермеров! — вскричал географ и с чувством пожал руку ирландца. — И больше, чем я вам поручал! Это заслуживает награды… сейчас… сейчас… черт побери… подождите секунду…

Он долго рылся в бесчисленных карманах своей куртки, наконец отыскал бумажник.

— Вот, это дорожный чек «Союзного банка Австралии», сейчас я сделаю передаточную запись… вот так… распишитесь тут, дражайший Падди О'Мур… готово. Надеюсь, эти двести фунтов не будут лишними в развитии вашего хозяйства.

— Благодарю, господин Паганель, с вами приятно работать. Покойный Ватье не баловал меня премиями.

Когда ирландец ушел, Паганель выложил тетрадь на стол, поставил с двух сторон два подсвечника с пылающими свечами, приготовил пепельницу, налил из фляжки в пробку-колпачок глоток коньяка. Он не спешил. Он напоминал гурмана, готовящегося отведать редкое и лакомое блюдо.

Паганель не имел сейчас под рукой своей богатой библиотеки и архива Парижского общества с отчетами о путешествиях по всем краям и землям. Но всегда с собой была блестящая память, хранившая великое множество нужных и ненужных сведений. Географ не раз без ложной скромности называл себя «ходячей энциклопедией», и не преувеличивал, скорее наоборот: он был «ходячей библиотекой», набитой энциклопедиями и справочниками.

— Ну что же, приступим…

Он поудобнее устроился в кресле и раскрыл черную тетрадь Падди О'Мура.

…Три часа спустя он тяжело поднялся на ноги, размялся, походил по комнате. Фляжка опустела. По комнате плавали клубы сигарного дыма.

Больше из тетради ничего не выжать, разве что еще раз попробовать расшифровать пару нечитаемых мест («добрый ирландский виски» не способствовал твердости руки Падди О'Мура, и почерк не улучшал). Но Паганель не думал, что это необходимо. У него уже сложилось мнение о том, где находится загадочный Нью-Хайленд, не нанесенный на карты.

Он распахнул окно. Мрак австралийской ночи рассеивала луна, пошедшая на убыль. Ветер, как и предсказывал Айртон, стих. В кустах, напоминавших европейский терновник, негромко пели местные ночные птицы, — и голосами походили на лягушек, у которых негаданно прорезались музыкальные способности.

— А вот теперь, мой дорогой боцман, — негромко произнес Паганель, — мы действительно сыграем на равных.

* * *

— Где Грант, я по-прежнему не знаю. Я знаю другое: где находится Берег Гранта. Вот, посмотрите… — Географ показал на карте участок побережья, вычисленный в результате ночных трудов. — Это не менее сотни миль, даже больше с учетом изгибов береговой линии. Хорошая зацепка — устье реки. Но рек там, к сожалению, слишком много.

— Что вы, Паганель, планируете сделать? — спросил майор. — Начнете перетолковывать документ? Тогда надо будет побыстрее избавиться от Айртона, вернуть его в Пертскую тюрьму, пока он что-нибудь не учудил.

— Нет… Ни истолковывать заново документ, ни расставаться с Айртоном мы пока не будем. Надо учитывать возможность ошибки. Признаю, что я мог слишком произвольно истолковать пьяные каракули нашего ирландца, подгоняя задачку под ответ. Поступим иначе…

Географ растолковал свой план, над обдумыванием которого провел почти весь остаток ночи, толком не выспавшись. И майор сразу же обнаружил в плане слабое звено:

— Лавиния не сойдет на берег, если Остин поведет «Дункан» за ее мужем. Может сотворить что-то глупое. Раскрыть свое инкогнито, например. И у капитана и Эдуарда сразу же возникнет множество вопросов, на которые мы, дружище Паганель, не сумеем ответить.

— Значит, пусть она останется на борту! Придумайте что-нибудь, вы сильнее меня в практических вопросах, дорогой майор. Пусть с ней внезапно приключится болезнь, делающая невозможным участие в путешествии по Австралии.

— Лучше травма… Перелом ноги, например. Вы сумеете наложить шину, Паганель? Приглашать врача со стороны было бы неосмотрительно.

— Наложить на такую очаровательную ножку? — разулыбался географ. — Конечно же! Хоть на обе!

…Позже, когда все прошло как по маслу и был утвержден план сухопутного вояжа по Австралии, убирающего с борта яхты всех лишних людей, эти двое снова остались наедине.

— Надо подготовить самые подробные и точные письменные инструкции для Остина, — сказал Мак-Наббс.

— Они уже почти готовы. Если Нью-Хайленд там есть, Том его отыщет. Но я отнюдь не уверен, что он найдет капитана живым. Края там для европейцев самые гиблые.

Майор лишь вздохнул. Паганель уже растолковал ему, что за «райское» место присмотрел Грант для ирландского и шотландского поселений.

— Нью-Хайленд… Нью-Эрин… — произнес географ медленно, словно пробуя названия на вкус. — Правильнее было бы назвать их Новый Керибюз и Нуэва-Вилькабамба. По-моему, майор, это очень мерзко.

Мак-Наббс не понял, что за тарабарские названия упомянул Паганель, но общий смысл уловил. Он долго молчал, и географ уже решил, что не услышит ответа, когда майор произнес:

— Согласен, Паганель, это чрезвычайно мерзко.

Впервые за пятьдесят лет жизни (включавшие четверть века службы) майор Алан Мак-Наббс произнес такие слова о том, что совершила его страна. Но всё когда-то случается впервые.

Комментарий к реконструкции №2

Без сомнения, эта реконструкция вызовет множество вопросов. Попробуем ответить если не на все, то на большинство.

Как «Дункан» мог отправиться к неведомому Берегу Гранта, если он должен был плыть в Мельбурнский порт и чинить там погнутый гребной винт?

Как, как… Под парами он туда отправился, разумеется.

Кто вообще сказал, что была погнута лопасть винта? Информация об этом шла вот по какой цепочке: когда шторм утих, один из матросиков нырнул, осмотрел винт, доложил об увиденном помощнику Остину, тот капитану Манглсу, тот Гленарвану, а уж лорд рассказал всем остальным.

Опять, как и в случае с бутылкой, мы выходим на Тома Остина. С ним разберемся чуть позже, а пока задумаемся вот над чем: чтобы лопасть гребного винта согнулась, она должна столкнуться с чем-то твердым. Однако беда с винтом случилась в открытом океане, задолго до австралийских берегов и береговых рифов. Что там могло удариться о лопасть винта и согнуть ее?

Какой-нибудь дрейфующий в океане обломок? Не годится, винт находится значительно глубже поверхности воды, где плавают обломки, и никак с ними не столкнется.

Айсберги в такие низкие широты не заплывают, их подводные части винту угрожать не могли. Теоретически, под винт «Дункана» могло подвернуться крупное китообразное животное. На практике такого не случалось, но вдруг? Потерял какой-нибудь горбач или полосатик инстинкт самосохранения и схлопотал лопастью по спине. Но и это не подходит. Твердый хребет кита прикрывает слишком толстый слой жира, субстанции мягкой. Кит получил бы обширную рубленую рану, но лопасть не пострадала бы.

Мы перебрали все возможности, и осталась последняя: винт повредился при столкновении с подводной лодкой. В то время в океанских просторах можно было встретить одну-единственную субмарину: «Наутилус» капитана Немо. Вероятность пересечься с «Дунканом» у «Наутилуса» ничтожная, микроскопическая, но все же надо признать: в антинаучно-фантастической вселенной Жюля Верна возможность погнуть лопасть винта в океане существовала.

А в реальной жизни — нет.

И тем не менее винт прекратил вращение, из паровой машины торопливо сбросили пар, погасили топку, и дальше яхта боролась со штормом лишь при помощи парусов.

Ерунда какая-то… В описании «Дункана», приведенном в пятой главе, ясно сказано: у судна было два винта. А паровая машина одна. Такая комплектация предусматривает непременное применение разобщительных муфт (они же соединительно-разобщительные), их к тому времени уже изобрели и активно использовали.

Чтобы не вдаваться в технические тонкости, поясним попросту, на пальцах: эти муфты некий аналог сцепления в автомобиле. Если один винт по какой-то причине не может вращаться, муфта размыкается, вращающий момент от силовой установки больше не подается на поврежденный винт.

При этом паровая машина продолжает работать и исправно вращает винт второй. Скорость судна упадет, но ход под парами оно сохранит. Почему же «Дункан» не сохранил?

А у него остался один винт. Второй потеряли. Утопили и не заметили. Или еще в порту Глазго второй винт умыкнули местные маргиналы и оттащили в пункт приема цветных металлов. Потому что далее по тексту винт везде упоминается в единственном числе.

Отплытие из Глазго: «Заработал винт, и "Дункан" двинулся по фарватеру реки».

Плавание по Магелланову проливу: «Винт взбивал воды в устьях больших рек, вспугивая диких гусей…»

У берегов Чили: «"Дункан" снимался с якоря, и лопасти винта уже пенили прозрачные воды бухты Талькауано».

Там же, чуть позже: «И в ту секунду, когда всадники понеслись во весь дух по прибрежной дороге, на яхте заработал винт и она на всех парах поплыла в океан».

М-да, мулов Гленарван тоже не любил. И тоже норовил загнать сразу, с первого же дня.

В Индийском океане: «"Дункан" распустил паруса и под фоком, контр-бизанью, марселем, брамселем, лиселями, верхними парусами и стакселями полетел вперед, держась левым галсом, так быстро, что винт еле успевал касаться бегущих волн, рассекаемых форштевнем».

В последнем примере чудесно и изумительно вообще всё, особенно яхта, вышедшая на режим глиссирования… Но винт в любом случае один.

Возможно, два винта на «Дункане» появились стараниями переводчиков, автор же, написав в оригинале «дублированный винт» (hélice double), имел в виду нечто иное, а что именно, не понять. Любил и умел мсье Жюль Верн излагать свои мысли невнятно и путано, словно загодя норовил озадачить будущие поколения жюльверноведов.

Отчего винт мог прекратить вращение, если согнуть лопасть возможности не было? На него могло что-то намотаться, накрутиться. В наше время такая беда очень часто происходит от рыболовных сетей. Во времена парусного флота более вероятен старый парус, болтающийся в океане, ураганы сплошь и рядом срывали их с мачт.

В любом случае для избавления от этой неисправности сухой док не нужен. Можно за день управиться своими силами. Вода теплая, лето в субтропических широтах, — можно понырять, срезать с винта то, что на него намоталось.

Том Остин, без сомнения, провел эти работы, прежде чем отправиться к Берегу Гранта. Однако нам пора повнимательнее приглядеться к этому персонажу.

* * *

На первый взгляд Том Остин, хоть и живет в отдельной каюте рядом с капитаном, от простых матросов отличается мало.

Мы помним, как он лично копался во вспоротом акульем брюхе, извлекая бутылку или «бутылку», хотя рядом хватало матросов, которым можно было бы поручить эту грязную и неаппетитную работу.

Позже Том участвует в жеребьевке, отбирающей матросов в сухопутный отряд для пересечения Южной Америки, — хотя по статусу никак не должен был в ней участвовать. Вытянув жребий, Том Остин ведет себя в экспедиции тихо и скромно. Он явно не среди тех, кто принимает решения, — среди тех, кто их безропотно исполняет. Возможно, в троице моряков Остин был лидером, командовал матросами Вильсоном и Мюльреди, но Жюль Верн никак это не показывает.

И если бы автор произвел Тома Остина не в помощники капитана, а сделал бы, допустим, боцманом, — Том смотрелся бы в этой роли органичнее.

Однако затем выясняется, что помощник Остин вполне способен выполнять обязанности капитана. И он выполняет: приводит яхту в Мельбурн, затем к побережью Новой Зеландии, прокладывает курс, командует сложными маневрами.

Это уже плохо стыкуется с простецкими замашками рядового матроса. Но кое-как состыковать все же можно: допустим, Том Остин поднялся из матросского кубрика на капитанский мостик благодаря незаурядным личным качествам и счастливому стечению обстоятельств. Изучил практические основы судовождения и навигации, науками голову не забивая, а на деле остался все тем же простым и малообразованным матросом.

Но один эпизод вдребезги разбивает такое допущение. Помните, как якобы изучал испанский язык Паганель? Да-да, штудируя поэму на португальском языке. А где он эту книгу взял? А это Тома Остина книга. Простоватый помощник с замашками матроса португальской поэзией увлекается. В оригинале ее читает. Каково?

Можно предположить, что книгу Остин купил не для себя, для кого-то более образованного и продвинутого. А где он ее купил? Ни в один португальский порт «Дункан» не заходил, яхта лишь побывала у португальской Мадейры, но на берег никто не сошел. Поэму Остин взял в плавание для личного употребления, но побаловать себя португальскими виршами не удалось, книгу забрал Паганель. Том Остин не расстроился и без чтения в свободное от вахт время не остался. У него с собой еще книги на португальском были.

«Кроме того, натолкнувшись среди судового груза на ящики с разнообразными книгами, принадлежавшими помощнику капитана, и заметив среди них несколько томиков на испанском языке, Паганель решил изучить язык Сервантеса».

Может быть, Остин закупил эти книги по долгу службы? Составил, так сказать, судовую библиотеку для пассажиров? Нет. Что это за библиотека, если за книгой надо спускаться в трюм и рыться в судовом грузе? (И, кстати, что в трюме делал Паганель?) Книги для пассажиров лежали бы в кают-компании. К тому же Том показан моряком толковым и исполнительным. Не стал бы он зря растрачивать хозяйские денежки на испанские или португальские книги, — при том, что на «Дункане» никто, по официальной версии, ни единого слова на этих языках не знал.

Вот и получается, что вся простота Остина всего лишь удачная маска. И не для плавания на «Дункане» придуманная, конечно же.

О прошлом Тома мы почти ничего не знаем, но зацепки все же есть.

«Помощник Джона Манглса, Том Остин, был старым моряком, заслуживающим полного доверия».

То есть Том не молод, плавал по морям долго. В каком он флоте служил? В коммерческом? В военном?

Представляется, что служил Том Остин в пассажирском флоте. Тогда как раз начали плавать между Новым и Старым светом громадные пассажирские пароходы (на одном из них, «Грейт Истерн», Жюль Верн совершил свое единственное в жизни дальнее плавание в США). Это были настоящие плавучие города, «Грейт Истерн», спущенный в 1858 году, был самый крупный, принимал на борт 4000 пассажиров, другие лайнеры были поменьше, но все равно счет пассажиров шел на многие сотни, даже на тысячи. Разумеется, публика из высших классов путешествовала на этих быстроходных и комфортабельных гигантах, а не по старинке, на парусниках.

И вот представьте ситуацию: салон такого парохода, собралась компания пассажиров первого класса. Дипломаты, допустим, иностранные, — посол со свитой. А почти все дипломаты тех лет (как и почти все географы) — шпионы по определению. Итак, иностранцы болтают о своем, а рядом матросик средних лет и самого затрапезного вида обязанности свои исполняет, латунные детали интерьера до блеска надраивает, и обращают на него внимание, как на предмет меблировки: что он там поймет в высоких материях, сиволапый, тем более что разговор идет на чужом наречии… А матросик-то на деле человек образованный, офицер ВМФ, и служит в контрразведке, и языкам иностранным обучен.

Ситуация совершенно гипотетическая. Но чем еще можно объяснить разительное несоответствие внешнего облика Тома Остина и его внутренней сути?

Очевидно, немолодой Остин уже в отставке, как и Мак-Наббс. И раньше пути его и майора пересекались на контрразведывательном поприще, они были хорошо знакомы и доверяли друг другу.

Когда майор предложил Остину тряхнуть стариной и стать помощником на «Дункане», тот согласился. И привел на яхту какое-то количество своих доверенных людей.

Вот что сообщает нам Жюль Верн об экипаже яхты:

«Судовая команда "Дункана", включая капитана и его помощника, состояла из двадцати пяти человек. Все испытанные моряки, все уроженцы графства Думбартон, все дети арендаторов. На яхте они образовали как бы клан бравых шотландцев. Среди них были даже традиционные волынщики. Таким образом, Гленарван имел в своем распоряжении команду преданных, отважных, горячо любящих свое дело, верных, опытных моряков, умеющих владеть оружием и вести судно, готовых встретить на пути любую опасность».

Все это, конечно, очень трогательно. Особенно волынщики. Надо думать, Паганеля, привыкшего приобщаться к музыке в Парижской опере, бесили концерты этих господ, — для непривычного уха звучат волынки не слишком приятно.

Трогательно, но нереально. Этакая большая семья шотландцев, преданных своему лорду, уместно бы смотрелась на борту «Дункана» лет за шестьдесят, за семьдесят до описанных событий, — а в 1864 году выглядит фальшиво.

Да, в патриархальной горной Шотландии арендаторы хранили верность своим лендлордам, всё так. Но не вследствие благородства и преданности первых и благородства и щедрости вторых. Причины сугубо экономические. Горная Шотландия бедна землей, пригодной для сельского хозяйства. И если выделенный лендлордом своему арендатору клочок землицы позволял жить скудно, то лишиться его, сказав хоть слово поперек условному Гленарвану, — вообще край. Хорошо, если хватит решимости податься за океан (а вырученных от продажи имущества деньжат хватит на проезд). А если нет? Тогда подыхай от голода или подавайся в разбойники (многие подавались). Но шотландские разбойники привольно жили только в романах Вальтера Скотта, в реальной жизни их травили как волков. И вешали, изловив.

Так что хранили и верность, и преданность… А куда денешься?

А затем, как мы уже вспоминали, в Шотландии грянула индустриальная революция. Бурно растущим предприятиям не хватало рабочих, флот рос, как на дрожжах, и ему не хватало моряков. Дефицит рабочей силы породил вполне достойную оплату труда: уйдя рубить уголек в шахте или строить корабли на верфях Клайда, шотландец мог заработать куда больше, чем ковыряя полученный от лендлорда клочок земли.

И, удивительное дело, преданность шотландцев всем этим гленарванам начала стремительно испаряться… Верность тоже.

Разумеется, патриархальное общество не рухнуло одномоментно, процесс растянулся на десятилетия и развивался неравномерно: в сельской местности старые традиции сохранялись дольше, в промышленных городах отмирали быстрее, а самыми продвинутыми в этом смысле стали моряки бурно растущего флота — бывали в разных странах, видели: можно жить совсем иначе, при этом лучше.

Вот и получается, что «дети арендаторов», составившие команду «Дункана», могли, конечно, считать Гленарвана высшим авторитетом, но тогда моряки они были бы никакие, проведя всю жизнь в сельском захолустье графства Думбартон. Если же моряки они опытные, по морям поплававшие, то ни о какой личной преданности лорду Гленарвану речь не могла идти, он для них лишь работодатель, платящий деньги, и не более того.

Единственный, кто действительно мог быть лично предан Гленарвану, — это капитан Джон Манглс. Ребенком его взяли в замок Малькольм-Касл (скорее всего, как компаньона и товарища по играм для юного Эдди, были они почти ровесники), позже Гленарван оплатил обучение Джона судовождению и навигации.

Именно поэтому ни в каких тайных играх за спиной лорда Джон Манглс замешан быть не мог. Именно поэтому в Австралии его убрали с борта «Дункана» и командование перешло к Тому Остину.

Однако на борту оставались матросы (и в немалом числе), способные настучать капитану: дескать, странные и подозрительные дела происходили на яхте в ваше отсутствие, сэр. Настучать по причине не клановой преданности, а банальной лояльности в отношении работодателя

Как поступить с этими людьми, Том Остин получил подробные письменные инструкции от Паганеля.

* * *

В соседней Ирландии речь о верности арендаторов своим лендлордам не шла изначально. Еще в семнадцатом веке англичане окончательно взяли местную элиту к ногтю: отобрали земли и распределили между приезжающими из Англии колонистами и английским высшим дворянством. У ирландцев-земледельцев лендлорд сидел в Лондоне или ином английском городе, выжимал все соки из своих арендаторов, — и те ненавидели его чистой незамутненной ненавистью. Равно как и всю Англию.

Конечно, и в Ирландии имелись свои лоялисты, кому и при английском засилье неплохо жилось. Но фермер Падди О'Мур к таким не принадлежал, вот что сказано о его прошлом:

«Он покинул Дундалк, где погибал от голода, и вместе с семьей отправился в Австралию, где высадился в Аделаиде».

Падди О'Мур был резидентом французской разведки, и завербовать его ни малейшего труда не составило, ирландцы радостно и охотно шли на службу к любым противникам своих поработителей. Они уезжали в США, в Австралию, где земли хватало и голод уже не грозил, но и там продолжали ненавидеть Англию и англичан, ненависть штука живучая.

В истории Австралии известны лишь два более-менее крупных восстания белых поселенцев. Об одном из них мы поговорим подробнее, оно связано с нашим расследованием, а второе (хронологически первое) лишь упомянем в качестве иллюстрации к ирландским нравам. Произошло оно в 1804 году неподалеку от Сиднея и называется в австралийских учебниках истории «Восстание в Касл-Хилл». Почти все восставшие были ирландцами, причем многие из них стали рецидивистами (угодили в австралийскую ссылку за участие в ирландском восстании 1798 года, инспирированном французскими спецслужбами и проходившим с активным участием высадившегося французского десанта).

Илл.31. В бою при Касл-Хилл ирландские повстанцы схлестнулись с британской регулярной армией, были разбиты, девятерых зачинщиков восстания англичане повесили.

Использовать ирландских сепаратистов французская разведка окончательно прекратила лишь в начале следующего, двадцатого века, после образования Антанты. Однако эстафетную палочку немедленно подхватила кайзеровская Германия. Состоявшееся в 1916 году очередное крупное выступление ирландцев, т.н. «Пасхальное восстание», проходило уже с немецким участием… Причем надо отметить, что инициатива исходила не от германской разведки. Вожаки назревавшего восстания сами искали и нашли на нее выходы.

В итоге Германия оказала лишь моральную поддержку. От идеи высадить десант на Зеленом острове в кайзеровском Генштабе отказались сразу, а пароход с немецким оружием для восставших британцы перехватили. Восстание было подавлено, но Ирландия притихла ненадолго, через три года там снова полыхнуло.

Впрочем, Падди О'Мур едва ли дожил до этих событий, в итоге принесших Ирландии независимость. Хотя, может, дожил глубоким старцем и напоследок порадовался.

* * *

Почему Айртон получил такой «детский» каторжный срок, всего-то год?

Здесь надо чуть подробнее растолковать, что такое австралийская каторга. Наверняка многие читатели представляют каторгу как филиал ада на земле: во глубине сибирских руд изможденные декабристы изнемогают от непосильной работы, закованные в тяжелые кандалы, и в чахоточном кашле заходятся, — а из Петербурга спешат на тройках с бубенцами к ним верные жены, приласкать и утешить…

Австралийская каторга функционировала иначе.

Была пара тюрем с очень жестким режимом. Располагались они не на континенте, на близлежащих островах для затруднения побегов, и отбывали там сроки от звонка до звонка либо рецидивисты, кого первая ходка на каторгу не исправила, либо осужденные за тяжкие преступления (относительно тяжкие, — в Австралию не отправляли за убийство, разбой, изнасилование, вешали на месте, в Англии).

В Пертской и других континентальных тюрьмах порядки царили иные. Отбыв год или около того, каторжники переходили в другой статус: их расконвоировали, им предоставляли дома и земельные наделы. До конца срока оставалась обязательная отработка на государство, шесть раз в неделю по 9 часов. Не так уж мало, но пролетарии в Европе вкалывали больше, и когда в 1880-х годах в ведущих странах континента перешли на 12-часовой рабочий день с одним выходным в неделю, это считалось прогрессом и прорывом.

В общем, у каторжников оставалось время, чтобы заняться своим хозяйством и получить какой-то доход. Те же, кто имел востребованную в колонии профессию: портной, мебельщик, ювелир и т.д. — те отработкой не занимались, трудились по специальности и рассчитывались с государством деньгами из своих заработков.

Достаточно гуманная и продуманная система, реально исправлявшая людей и побуждавшая их навсегда остаться в колонии по отбытии срока.

Несколько иные, но по духу схожие порядки сложились во французской Новой Каледонии, там прибывшим предлагали на выбор: или отбываешь свою «пятерку» в кандалах, прикованным к тачке, ночуя на нарах, или получишь дом, землю, будешь заниматься хозяйством и жить почти как свободный человек, лишь без права покинуть остров, — но уже десять лет. Кандалы и тачку мало кто выбирал.

В общем, не стоит удивляться, что Айртон покинул Пертскую тюрьму через год, дольше там никого не держали.

* * *

Удивиться можно другому: а отчего Тома Айртона понесло на кривую и преступную дорожку? Ничто, как говорится, не предвещало, и вдруг.

Айртон боцман. Это высшая ступень в корабельной иерархии, до какой может дослужиться простой необразованный матрос. Соответственно, абы кто на эту должность не попадал. Лишь самые дисциплинированные, трудолюбивые, ответственные матросы, обладающие при этом задатками руководителя и авторитетом в матросском коллективе.

Надо полагать, Айртон всеми этими требованиям соответствовал. А склонностей к нарушению дисциплины, и уж тем более к бунту не проявлял, иначе не дослужился бы до боцмана.

Когда «Британия» отплывала из Глазго, Тому Айртону было около сорока двух лет. То есть характер и личность сложились полностью, резких перемен ждать уже не приходилось.

И тем не менее вскоре Айртон как с цепи срывается. Пытается захватить «Британию», а после и «Дункан», разбойничает в Австралии, Гленарвана убить покушается и т.д. и т.п.

Отчего произошла столь резкая смена курса?

Нельзя сказать, что такие зигзаги и виражи совсем уж не случаются на жизненных путях людей зрелых, сложившихся. Случаются. Но должна быть причина, и более чем веская.

В судьбе Айртона она как-то не просматривается. Враги у него родную хату не сжигали, родню не губили. Такая беда случилась у другого жюльверновского героя, у индийского принца Даккара, мирно изучавшего науки, — и он превратился в подводного пирата капитана Немо. У Айртона не было причин для мести и озлобления на все человечество.

Искушение? Громадное, непредставимое богатство может сбить с пути истинного кого угодно, самые благонамеренные люди превращаются в опасных безумцев, не щадящих никого, лишь бы добраться до сокровища. Но «Британия» не фрегат Ост-Индской компании, перевозящий груды золота и драгоценных камней. Судовая касса капитана Гранта не выглядит искушением, способным сломать судьбу человека, ранее не склонного к криминалу.

Так в чем же причина метаморфозы Тома Айртона?

Ответ будет дан в свое время, а пока просто отметим: Айртон внезапно изменился, неожиданно встал на преступный путь, и имелась для того какая-то очень веская причина.

* * *

Что за тарабарщину произнес Паганель, удивив майора Мак-Наббса? Керибюз и Вилькабамба, — это о чем?

Керибюз, он же Керибюс (а правильнее всего Керибю, но в русском языке это написание не утвердилось), — замок в Южной Франции, знаменитый тем, что оставался последним оплотом еретиков-катаров в ходе Альбигойских войн. Часто и ошибочно последним оплотом считают Монсегюр, прославленный легендами и романной классикой. Но это не так. Последним пал Керибюз, через одиннадцать лет после Монсегюра. Его долго не осаждали, королевские войска не подступали к нему, о притаившемся в горах Керюбюзе словно позабыли… А в Лангедоке свирепствовала Инквизиция. Прятавшихся катаров разыскивали и сжигали. Маскирующихся, притворявшихся добрыми католиками, — разоблачали и сжигали. Бравшихся за оружие, поднимавших восстания, — разбивали в бою, и попавших в плен тоже сжигали. Жгли, не оглядываясь на пол и возраст. И на дворянское происхождение скидку не делали. После капитуляции Монсегюра сожгли всех, кто там уцелел, 200 с лишним человек разом, в том числе престарелую маркизу де Лантар вместе с дочерью и внучкой.

Кто не хотел гореть, бежали через Пиренеи, в королевство Арагон. Или в Керибюз, под крыло местного сеньора.

О Керибюзе инквизиторы словно забыли… А потом вдруг вспомнили в 1255 году, через четверть века после завершения Альбигойского крестового похода. Организовали военную экспедицию и накрыли всех, кто укрывался в Керибюзе, кто собрался туда со всего юга Франции. Сожгли, понятное дело. Самое удивительное, что сеньор Керибюза, Чаберт де Барбейра, под раздачу не попал. Перевалил через горы и еще двадцать лет спокойно жил в своих арагонских владениях.

С Вилькабамбой произошла похожая история. В эту уединенную горную долину отступил Великий Инка со свитой и немногочисленным войском, — после того, как его империю разгромили и завоевали испанские конкистадоры. Туда же потихоньку тянулись все, не желающие жить под испанским владычеством. В долине отстроили город, сложилось небольшое государство, копирующее уклад Империи Инков.

Испанцы про горный анклав не позабыли. Даже кое-какие отношения поддерживали. Вели вялотекущие переговоры о переходе жителей Вилькабамбы в христианство и в подданство испанского короля, но особенно не настаивали. Во время междоусобиц, случавшихся у конкистадоров, потерпевшие поражение испанцы даже находили приют при дворе Великого Инки, заводили дружбу с местными аристократами, в гости потом друг к другу ездили.

Так всё и тянулось десятилетие за десятилетием, но закончилось в 1572 году: испанцы собрали войско и прихлопнули Вилькабамбу. И заодно всех недовольных, кто туда сбежал за тридцать пять лет, минувших после падения Империи Инков. Жечь без разбора не стали, нравы изрядно смягчились за три века. Тапак Амару, последний Великий Инка, был обезглавлен, его приближенных и военачальников повесили, простому народу предложили перейти в христианство и испанское подданство. Народ решил пожить еще и упрямиться не стал.

Едва ли Паганель, помянув эти исторические примеры, имел в виду, что к поселениям британских и ирландских «сепаров» приплывет британский флот и расстреляет прямой наводкой Нью-Эрин и Нью-Хайленд. Все-таки на дворе был не тринадцатый век и не шестнадцатый. Роль альбигойских костров отчасти сыграли бы тропические болезни и убийственный климат, смертность среди колонистов была бы высокой. А Британская империя получила бы тройной профит:

— метрополия избавилась бы от наиболее активных смутьянов;

— начальный этап колонизации прошел бы без вложения государственных средств (более того, на деньги противников существующей власти, что вдвойне приятно);

— при этом все достигнутые ценой больших жертв успехи новой колонии можно было присвоить, и её саму тоже, потому как отдельным регионам иметь собственные колонии не полагается.

Где именно находился Берег Гранта? Вычислить не очень сложно, проанализировав известные нам передвижения «Британии» по Тихому океану. Благо бесхозных земель оставалось к тому времени не так уж много.

Этим и займемся в следующей главе.

Глава 21

Республика звезды и медведя

или

Сокровища вице-короля

Гарри Грант был, как выяснилось, сыном вовсе не министра, а всего лишь священника. Тот дал отпрыску неплохое образование, но миллионное наследство оставить никак не мог.

Но кое-что все же оставил, и долю в судне, очевидно, Гарри Грант выкупить сумел. Потому что мы узнаем о финансовом положении капитана вот что:

«Первые дальние плавания Гарри Гранта, сначала в качестве помощника капитана, а затем капитана, были удачны, и через несколько лет после рождения сына он уже обладал кое-какими сбережениями».

Без доли в судне явно не обошлось. Много ли отложишь из жалованья помощника, и даже капитана, имея на берегу семью? Что-то накопить можно, но о постройке собственного судна лучше даже не мечтать.

Позже к «кое-каким накоплениям» добавились кое-какие пожертвования патриотов. И все равно в деньгах Грант не купался. Никакого сравнения с Гленарваном, строившим и оснащавшим «Дункан», не считаясь с затратами. Грант деньги без счета швырять не мог, и вот какой возникает вопрос: а зачем он отгрохал себе трехмачтовое судно?

Для разведки, для исследования, для поиска свободных земель вполне бы хватило двухмачтовика. У «Дункана» мачт две, и он вполне успешно рассекает воды трех океанов в поисках Гранта. С тем же успехом яхта могла бы плавать по Тихому океану, разыскивая не капитана, а подходящие для колонии острова.

Ведь трехмачтовое судно не только в постройке значительно дороже двухмачтового. В содержании тоже. На нем больше матросов, а им каждый месяц надо платить жалование. И кушать они, удивительное дело, хотят каждый день, — снова лишние расходы. У трехмачтовика больше размеры и тоннаж. А в портах берут плату за место на стоянке, за услуги лоцмана и т.д., рассчитывая ее исходя из водоизмещения судна: чем оно больше, тем больше платишь. Из-за этого с упоминавшимся выше «Грейт Истерном» в его первом трансатлантическом рейсе произошел анекдотический случай: в порт Галифакса, как планировалось, морской супергигант не зашел, счет ему выкатили тоже гигантский и скидку давать не хотели, капитан сказал: да пошли вы все лесом, — развернулся и уплыл.

Главный плюс трехмачтового судна в сравнении с двухмачтовиком: оно может принять на борт и перевезти больше груза. Но ведь Грант строил «Британию» не для коммерческих рейсов!

Мы предположили, что частично затею Гранта профинансировали британские спецслужбы. Хоум-офис, как считал майор, сиречь Министерство внутренних дел (МИ5 тогда не было и в проекте, приглядывало за сепаратистами МВД). Но это ничего не меняет. Ведь не выдали же Гранту в Хоум-офисе большой мешок денег: держи, расписки не надо, трать как хочешь, по своему разумению. Казенная денежка счет любит, и непременно возник бы тот же вопрос: а зачем тебе, братец Грант, такое большое судно?

Если бы проект ГГБ финансировал кто-то другой (клан Грантов, французская разведка, свой вариант), все равно вопрос возник бы. Разве что банкиры Сити могли выдать кредит, не задумываясь над числом мачт «Британии», — но как Грант тот кредит отдавал бы, не совершая коммерческие рейсы?

При любом варианте получается, что грузы «Британия» должна была перевозить. Между отплытием Гранта из Глазго и последним известием о нем, поступившем из Кальяо, прошло четырнадцать месяцев. Если вычесть время на путь до Тихого океана, то получается, что целый год «Британия» моталась между тихоокеанскими островами, немаленький экипаж пил-ел, получал жалованье. А капитан Грант брал попутные фрахты. Иначе никак, иначе совершенно не нужно трехмачтовое судно.

Представляется, что и от британских берегов Гарри Грант уплыл не порожняком. Причем груз был такой, что перевозка его требовала режима секретности. Но «Британию» не стали отправлять тайно, под покровом ночи. Напротив, организовали широкий пиар: смотрите, патриот Шотландии плывет облагодетельствовать соотечественников новыми землями! Ничего тайного, всё открыто, и кому какое дело, что лежит в трюмах «Британии».

* * *

На самом деле писать «трехмачтовое судно» (в оригинале «troismâts», трехмачтовик) и никак не конкретизировать, что это за судно, — дурной тон для писателя. Все равно что в наше время написать «автомобиль» и ничего больше не добавить, понимай как знаешь: грузовая то машина, или легковая, или вообще спецназначения, — пожарная либо «скорая».

По уму «Британия» должна быть трехмачтовой шхуной. Причины мы уже разбирали: меньше экипаж и затраты на него, легче маневрировать, исследуя берега островов и архипелагов. Бриг, например, завести в какую-нибудь лагуну, а затем вывести из нее, — целая история, нужен ряд достаточно сложных маневров, чуть ошибешься, — и снимай судно с мели или рифа. На шхуне решить ту же задачу на порядок проще.

Кто читал рассказы из сборников Джека Лондона «Сын Солнца» и «Сказки Южных морей», те, возможно, помнят: там описано, как между архипелагами Океании шныряли почти исключительно шхуны. Именно по названным выше причинам. А Лондон знал, о чем пишет, он плавал в тех водах в качестве владельца и капитана яхты «Снарк».

Но Гарри Грант не искал легких путей. И «Британия» не шхуна.

Айртон рассказал, что был смыт волной за борт, когда брал рифы на фоке. Кливер, который якобы спускал боцман, — отсебятина Бекетовой, поскольку встречается в разных редакциях ее перевода, а в оригинале речь идет о фоке.

Насчет волны боцман приврал, и на то были причины, но какой ему смысл врать об оснастке судна?

Получается, что «Британия» как минимум баркентина, то есть хотя бы передняя мачта у нее с прямым парусным вооружением. Хотя возможен и барк, раз уж Грант не считался с затратами.

Илл.32. Схема оснастки баркентины: первая мачта (фок) оснащена прямыми парусами, две задние (грот и бизань) — косыми. Если косыми парусами оснастить все три мачты, получится трехмачтовая шхуна, если лишь последнюю — барк.

Нас могут спросить: да какая разница, баркентиной, шхуной или барком была «Британия»?! Судно давно разбилось и потонуло, и теперь всё равно, что болталось у него на мачтах.

Разница есть. Любое судно оснащают не просто так, а сообразуясь со стоящими перед ним задачами. А мы ведь, кажется, разбирались, в чем истинная цель плавания Гранта?

Интересен вот еще какой момент. В нашей версии майор Мак-Наббс предположил, что Айртон захватил «Британию» и уплыл, оставив капитана Гранта куковать на одноименном берегу. А потом угробил судно, не умея им толком управлять. Так вот, управление шхуной требует гораздо меньшей квалификации от судоводителя, даже боцман, пожалуй, справится (вопросы навигации сейчас не рассматриваем). Для барка или баркентины Айртону могло и не хватить тех вершков капитанской профессии, что он нахватался за годы плаваний, наблюдая за действиями своих шкиперов.

Ладно, общие соображения мы рассмотрели. Пора переходить к конкретным версиям.

Версия 1. Республика звезды и медведя

«Британия» отплыла из Глазго в апреле 1861 года (точный день месяца не назван). Так совпало, что как раз 12 апреля 1861 года в Северной Америке началась Гражданская война между Севером и Югом. Но понимание, что миром дело не закончится, пришло значительно раньше, после избрания президентом Авраама Линкольна в ноябре 1860 года.

Предыдущие хозяева Белого Дома старались искать компромиссы, как-то примирять конфликтующие интересы северных и южных штатов. Линкольн баллотировался и победил с программой, консенсус исключающей, направленной на уничтожение сложившейся на Юге экономики, на полное подчинение южан интересам Севера. Свобода негров? Нет, о ней тогда речь не шла. Во главе угла стояли вопросы экономические. Таможенные пошлины, например. Юг хотел свободно продавать свой дешевый хлопок всему миру, Англии в первую очередь, получая взамен промышленные товары. Северу не терпелось эту практику прихлопнуть: покупайте-ка у нас, плевать, что качество хуже, а цена выше.

Многие кандидаты не вспоминают о своих предвыборных обещаниях после победы. Но здесь был не тот случай. Едва обосновавшись в Овальном кабинете, козлобородый президент уверенной рукой повел страну к расколу и междоусобной бойне.

В январе 1861 года шесть южных штатов объявили о сецессии (о выходе из составе США), вскоре объединились в Конфедерацию. Война стала неизбежной. Но прежде чем загрохотали пушки, шла яростная политическая борьба — за то, чтобы перетянуть на свою сторону штаты колеблющиеся, те, где Линкольн на выборах победил либо проиграл с минимальным отрывом.

Не будем вдаваться в перипетии этой борьбы, нам интересен лишь один штат: Калифорния.

На первый взгляд, роль в Гражданской войне Калифорния сыграла не самую важную, большие сражения на территории штата не происходили, малые тоже. Калифорния вообще находилась на отшибе от остальной заселенной территории Штатов, отделенная от нее Великими американскими равнинами, — прериями, проще говоря. Железные дороги через эти бескрайние степи еще не были проложены, там паслись бесчисленные стада бизонов, и кочевали индейские племена, бледнолицых братьев не жаловавшие, без затей убивавшие малочисленные группы переселенцев. Пересекать прерии удавалось только в составе больших караванов с хорошей охраной.

И тем не менее контроль над Калифорнией был чрезвычайно важен.

Во-первых, там добывалось золото, до открытия золотых россыпей на Аляске главный поток драгоценного металла шел оттуда. А золото хоть не стреляет и не взрывается, но для любой войны это товар стратегический. Особенно был важен калифорнийский золотой трафик для южан, страдавших от хронического недостатка оружия, вынужденных его закупать за границей.

Во-вторых, Калифорния — это порты тихоокеанского побережья. Всё, что написано в этой книге о жесткой блокаде южных портов, относится к побережью восточному, атлантическому. У США просто не хватило бы флота, чтобы перекрыть подступы к портам на обоих океанах. И если бы караваны с оружием, закупленным на калифорнийское золото, потянулись через прерию в КША, ход той войны мог повернуться иначе.

* * *

Странные слова довелось прочитать в личном сообщении: дескать, автор этих строк «топит» за Конфедерацию, а стало быть, за рабство, а стало быть, расист.

Давайте определимся и расставим слоников по полочкам.

Ничего хорошего в рабстве, практиковавшемся в южных штатах, не было. Рабство там и тогда — реликт, переживший свое время и обреченный исчезнуть. Причем без войны исчезнуть, по экономическим причинам. Бурный рост капиталистической экономики никакого другого варианта не оставлял: везде, где строилась капиталистическая экономика и существовал такой пережиток, как рабство, он отмирал силой обстоятельств. В стремительно развивающейся Бразилии рабство отменили в 1889 году, и обошлись без кровавой междоусобной бойни. В России рабства не стало в 1861 году, но ни раскола страны, ни братоубийственной резни не произошло.

Исчезло бы рабство и в США. Без сотен тысяч убитых, без кровавого рейда Шермана, без разорения процветавших земель, без лагерей смерти для военнопленных…

Бурное развитие капиталистической экономики порождает кризисы перепроизводства. Всегда, без исключений, это экономический закон.

А теперь представьте самый элементарный пример: есть два крупных сельхозпредприятия, одно рабовладельческое, там трудятся рабы, другое капиталистическое, там работают те же самые негры, но за зарплату (зарплата мизерная, не больше, чем обходится рабовладельцу содержание раба, иначе конкурировать невозможно). И тут кризис, склады завалены хлопком, или сахаром, или подсолнечным маслом, или что там они еще производят, — никто не покупает, кризис перепроизводства в данной конкретной отрасли. Капиталист в такой ситуации без затей увольняет своих сельхозрабочих: всем спасибо, все свободны, а землицу я пущу под застройку, через четыре года тут будет город-сад. А рабовладельцу своих рабов не уволить, и не продать (кризис дело всеобщее), и на свободу не выпустить, это ценный актив, за него деньги немалые заплачены… А рабов надо кормить без какой-то отдачи. Результат: через полгода капиталист на плаву, рабовладелец по уши в долгах и пускает себе пулю в висок, и его наследники, поглядев на всё это, едва ли сохранят негров в рабском статусе…

Рабство в США было обречено. Но элиты Севера ждать не желали и боролись с рабством не ради несчастных негров, плевать они на них хотели. Отмена рабства была лишь инструментом для быстрого уничтожения экономики Юга. А сотни тысяч убитых — издержки метода. Тем более что пушечное мясо исправно поставляла Европа, многие иммигранты прямиком с корабля попадали на мобилизационный пункт: послужи-ка для начала новой родине! В армии США воевали иммигранты-немцы в количестве 177 тыс., иммигранты-ирландцы (144 тыс.) и т.д. Жители Юга сами сражались за свою землю.

И ладно бы всё это осталось внутренним делом США. Но в результате победы Севера на выходе получилось государство, притащившее во внешнюю политику опробованные внутри страны способы: ни с кем и ни с чем не считаться ради своих интересов, гнуть всех в бараний рог любыми методами — не сработают экономические, без затей пускать в ход военную силу. И это государство стало мировым гегемоном. Вот это страшно.

А завершим этот экскурс снимком, который рвет иные шаблоны.

Илл.33. Бойцы-конфедераты, товарищи по оружию, защищавшие свою землю от пришельцев с Севера. Негров в армию КША по закону не призывали, шли добровольцами.

* * *

Вернемся к Калифорнии.

На выборах там победил Линкольн, но с минимальным отрывом. Причем так получилось, что почти все, голосовавшие против него, проживали в южных округах штата. Сторонники сохранения Калифорнии в составе Союза имели большинство в местном конгрессе, хоть и не подавляющее. А у противников созрел план: отделиться, создать свой штат Южная Калифорния, сначала как независимую республику, а затем вступить в КША.

Прецеденты уже случались, причем двух видов.

Независимая республика в Калифорнии уже была 1846 году, ее организовали на тогда еще мексиканской территории американские поселенцы под шумок войны США с Мексикой. Просуществовало новое государство около месяца, затем оказалось в составе Штатов.

Второй прецедент случился уже в ходе сецессии: Виргиния ушла в КША, но ее западные округа отделились, организовались в отдельный штат Западная Виргиния, и он присоединился к Союзу.

Депутаты от южных округов организовали свой конгресс, до поры подпольный, но готовый в любой момент разродиться Декларацией о суверенитете южнокалифорнийской республики. Начали формировать ополчение из своих сторонников. В южных городах штата прошли манифестации за отделение, причем под флагами со звездой и медведем — это был старый флаг Республики Калифорния 1846 года.

Для того, чтобы отделение стало реальностью, не хватало одного: оружия.

Револьвер Кольта на бедре и тогда оставался непременным атрибутом многих калифорнийских поселенцев. Но револьверами хорошо отстреливаться от бандитов или индейцев, против регулярной армии с пушками и конницей требовалось что-то посерьезнее. Арсенал в Сан-Франциско федераты взяли под плотный контроль. Южане оружием помочь не могли — и самим не хватало, и слишком далеко находились южные штаты.

И вот в самый разгар этой сепаратистской движухи из союзной южанам Британии отплывает судно. Отплывает в Тихий океан, то есть вполне может оказаться у калифорнийских берегов. При этом судно грузовое и трехмачтовое, вместительное. Однако по официальной версии никакого груза в трюмах нет, плавание «Британии» широко разрекламировано как исследовательская экспедиция, как поиск новых земель.

Надо учитывать, что Британия была союзницей КША негласной, войну северным штатам не объявляла. Открыто отшвартоваться и разгрузиться в одном из южнокалифорнийских портов возможности не было. Надо было продумать такую схему передачи оружия, чтобы британские уши не торчали слишком явно.

Версия 2. Сокровища вице-короля

Кальяо.

Тихоокеанские острова.

Мсье Верн.

Эти три короткие строчки сразу вызывают однозначную ассоциацию с сокровищами вице-короля Перу.

Кратко напомним историю вопроса. Когда Наполеон Первый оккупировал Испанию, попросил с престола местных Бурбонов и отдал испанскую корону своему родному брату Жозефу Бонапарту, испанцы восстали против французского владычества при активной британской помощи. А латиноамериканские колонии Испании воспользовались оказией и восстали против метрополии. Началось всё в Мексике, но вскоре полыхнула вся Испанская Америка. Одни историки относят начало событий к 1808 году, когда состоялись первые разрозненные выступления, другие к 1810-му, когда против испанцев выступила уже армия численностью в десятки тысяч человек. Нам особой разницы нет, история, о которой идет речь, началась в 1821 году.

К тому времени дела у местных испанцев-лоялистов шли совсем плохо. Вице-королевство Новая Испания прекратила существовать, превратившись в Мексиканскую империю (в первую, вторую создаст Наполеон Третий позже). С вице-королевством Рио-де-ла-Плата стряслась схожая беда, там учредили республику, которой вскоре предстояло стать Аргентиной. Вице-королевство Новая Гранада доживало последние дни и в том же году скончалось.

Кое-как держалось лишь вице-королевство Перу, сильно ужавшись в размерах. Но и там уже пахло жареным: с юга на Лиму, столицу вице-королевства, надвигался со своей армией аргентинский генерал Хосе де Сан-Мартин, переваливший через Анды и освободивший территорию Чили. С северо-востока подступали войска Симона Боливара.

Лима угодила в клещи. Дело осложнялось тем, что помощь из Испании почти не поступала. Большая военная экспедиция королевских войск в Южную Америку, запланированная на 1820 год, не состоялась. Причина проста: у Испании практически не осталось флота. Растратился в ходе наполеоновских войн, новые же корабли строились в мизерном количестве из-за хронического безденежья королевской казны. Лоялисты Перу могли рассчитывать лишь на себя.

И они, лоялисты, не придумали в тот критический момент ничего лучшего — устроили междоусобицу. Группа военных подняла мятеж против вице-короля Хоакина де ла Песуелы, обвиняя в бездарности и неумении командовать. Тот сопротивлялся недолго, не желая цепляться за штурвал тонущего корабля, и ушел в отставку. Исполнять обязанности вице-короля стал популярный в войсках генерал Хосе де ла Серна, но Мадрид его кандидатуру пока не утвердил, что затрудняло отношения де ла Серны с другими испанскими генералами, порой не желавшими подчиняться. А республиканцы после недолгого перемирия возобновили наступление.

Предчувствуя неизбежное падение Лимы, де ла Серна эвакуировал в Кальяо казну вице-королевства и всевозможную драгоценную утварь, хранившуюся в столичных церквях и соборах. В наши дни, когда Лима разрослась до десятимиллионного мегаполиса, город-порт Кальяо слился с ней в единую агломерацию, а в то время порт находился от столицы примерно в десяти километрах.

Вице-король планировал первым же пришедшим в порт испанским кораблем вывезти сокровища в Манилу (по другой версии — в Испанию). Но в том-то и беда, что испанские корабли в порту не появлялись уже несколько месяцев.

Кончилось вот чем: Сан-Мартин Лиму взял, вице-король с войсками отступил на север, республиканцы его преследовали. Кальяо остался в стороне от этих дел, немногочисленные отряды восставших блокировали его с суши, штурмовать не пытаясь. Едва получив передышку, де ла Серна отправил 4-х тысячный отряд лоялистов для деблокады порта, но не сложилось: Сан-Мартин отряд перехватил, разбил, и сам подступил к Кальяо. Укрепления у города-порта были мощные, теоретически он мог сопротивляться очень долго, получая по морю подкрепления, провиант, боеприпасы. Однако испанские паруса на горизонте так и не показались, и Кальяо капитулировал. Ящиков с золотом занявшие город республиканцы не обнаружили, да и не знали об их наличии, вся операция проходила в глубокой тайне, лишь позже информация просочилась.

Золото исчезло непонятно куда.

Окончательно разбитый в 1824 году, Хосе де ла Серна вернулся в Испанию, где тотчас угодил под следствие, затем под суд. Наверняка и следователей, и судей очень интересовал вопрос: где золото, Хосе? Где сокровища Лимы, сучий ты потрох?! Что поведал о золоте бывший вице-король, неизвестно, но суд его оправдал.

Любопытный факт: среди прямых потомков этого генерала, вице-короля и твердокаменного лоялиста наиболее известен Эрнесто Гевара де ла Серна, получивший от друзей прозвище «Че». Причудливо порой тасуется колода…

* * *

На этом исторические факты заканчиваются и начинаются многочисленные легенды о сокровищах вице-короля Перу. Версий множество, перечислим основные:

1) Ящики с золотом лоялисты успели вывезти в горы, воспользовавшись небольшой паузой между падением Лимы и началом блокады Кальяо, укрыли в потайной пещере, а потом те, кто прятал клад, стали жертвами не то индейцев, не то солдат Сан-Мартина.

2) Золота никогда не было в Кальяо, вице-король распустил этот слух с целью дезинформации, при этом сам вывез сокровище, эвакуируясь из Лимы, и закопал где-то в джунглях (места фигурируют разные, до Панамского перешейка включительно).

3) На золото наложил руку Сан-Мартин, и предпочел не афишировать этот факт.

4) Золото вывезли морем, на случайно заглянувшей в Кальяо американской шхуне.

5) Сокровище Лимы вообще никогда не существовало, это миф.

Наиболее популярна у кладоискателей версия № 4. Она известна во множестве вариаций, но начинаются все они одинаково: в порт Кальяо по чистой случайности зашла небольшая американская шхуна «Mary Dear» («Дорогая Мэри»), — как раз когда осажденные там лоялисты впустую высматривали испанские корабли на горизонте. Командовал шхуной капитан Уильям Томпсон, и он согласился за хорошую плату вывезти из Кальяо груз вместе с сопровождающими. О характере груза испанцы ничего не говорили, но Томпсон сам догадался, что лежит в принятых на борт ящиках, — темной ночью его морячки перерезали находившихся на шхуне испанцев, и «Дорогая Мэри» на всех парусах устремилась в океан. При этом, надо же такому случиться, на входе в порт шхуна разминулась с наконец-то прибывшим испанским фрегатом.

Фрегат, едва на нем узнали о случившемся, поспешил в погоню. Сразу догнать шхуну Томпсона не сумел, но какое-то время спустя обнаружил ее у острова Кокос, где американцы уже успели спрятать сокровище.

Дальше история начинает ветвиться, обрастать явно придуманными эпизодами, в ней фигурируют несколько карт, якобы составленных чудом спасшимся от испанцев Томпсоном (все они оказались фальшивками).

Определенно можно сказать лишь одно: сокровища вице-короля искали на Кокосе не один год, и даже не один век. И не только их — остров фигурирует в легендах о кладах известных пиратских капитанов, даже тех, кто никогда не появлялся в Тихом океане. Но не бывает дыма без огня, некогда остров действительно служил базой для нескольких британских пиратов и приватиров, в разное время промышлявших в тех водах.

Сокровища на Кокосе ищут до сих пор. Остров перекопан вдоль и поперек. Один чудак даже поселился на нем, выстроил дом, обзавелся хозяйством, — и двадцать лет (!), как на работу, ходил на поиски клада. Судьба вознаградила его за упорство: был найден 1 (один) испанский золотой дублон восемнадцатого века, наверняка выпавший из прохудившегося кармана одного из пиратов, когда-то гостивших там.

Одной кладоискательской экспедицией в двадцатом веке руководил француз по фамилии Верн. Забавное совпадение…

Робер Верн не был потомком известного писателя, потомки изменили фамилию в честь знаменитого предка на Жюль-Верн. Он был спелеологом (по легенде, золото Лимы спрятано в пещере). Экспедиция мсье Верна была невелика, всего три человека, и два из них погибли при обстоятельствах, известных лишь со слов самого Верна, суденышко их затонуло, и бедолага-спелеолог несколько месяцев робинзонил на Кокосе, чуть ноги не протянул от голода, но был спасен очередными кладоискателями, прибывшими к острову…

Попадись такой сюжет его однофамильцу, появился бы на свет еще один приключенческий роман Жюля Верна.

* * *

Конечно же, это штамп из штампов, это шаблоннейший сюжетный ход для приключенческой литературы: едва на страницах книги появляются пираты (пусть даже потенциальные, еще не захватившие «Дункан»), — всё, жди сокровище, без него дело не обойдется. Любой уважающий себя пиратский капитан непременно закопает добычу в укромном месте на необитаемом острове. Иначе никак. Законы жанра не позволяют ему поступить иначе. Хочешь, не хочешь, — будь любезен, закопай. И карту составить не забудь, все равно ведь сам не сумеешь забрать сокровище: всё, нажитое непосильным трудом, будут искать совсем другие люди.

И тем не менее…

Доставить оружие сепаратистам Южной Калифорнии — задача разовая и попутная. Привез, выгрузил в оговоренном месте, — и всё, свободен.

Но Грант после этого целый год плавал туда-сюда по Тихому океану. С какой целью?

Ах, да, капитан ведь обследовал тихоокеанские острова, искал среди них незанятые. Айртон в первом изводе своей истории приводит целый список островов, что посетила «Британия».

Извините, но это бред какой-то. Заняться такой работой капитан мог, не выезжая из Шотландии. Чего уж проще: возьми географический справочник или учебник, и прочитай, кому принадлежит, например, Новая Каледония. Но Грант якобы туда поплыл, и якобы лично убедился: не врут календари, и впрямь землица французами занята, плывем дальше…

А теперь попробуем взглянуть на этот бред под другим углом — включив в расклад сокровища вице-короля.

История о спрятанных на Кокосе сокровищах широко разошлась по Европе и США в 1840-х годах. Мог знать о ней Гарри Грант? Мог.

И тогда же началось паломничество на Кокос кладоискательских экспедиций, ничего не находивших. Об этом капитан Грант тоже мог знать.

Жизнь доказала: золота на Кокосе нет (одинокий потерянный дублон не в счет). За 180 лет остров перекопали вдоль и поперек, а в наше время исследовали с помощью новейшей аппаратуры, позволяющей засекать подземные полости, не имеющие видимого входа. Нет на Кокосе многотонного золотого клада. И не было никогда.

Значит ли это, что версию № 4 из нашего списка можно отправить в утиль, и верна какая-то из оставшихся? Нет. Потому что шхуна могла уплыть не к Кокосу, а к любому другому острову. Шкипер Томпсон мог припрятать золото где угодно. На Клиппертоне, на Хуан-Фернандесе, на Галапагосских островах. Да хоть на острове Пасхи — далеко, зато надежно, а Кокос самый близкий и очевидный вариант, там в первую очередь начнут искать.

1821 год и 1861-й разделяют сорок лет. Наверняка некоторые из участников давних событий были еще живы, хоть далеко не молоды.

Мог кто-то из этих стариков снабдить Гарри Гранта информацией о сокровище? Предположение смелое, но никаким законам материального мира не противоречит. Это не означает, что капитану поднесли клад на блюдечке с голубой каемочкой: вот тебе карта, копай там, где крестик. Нет, конечно же. Информация была неполная, не позволяющая тому, кто ей владел, самому забрать клад. Иначе уж придумал бы за столько лет, как туда добраться.

Допустим, это был простой матрос со шхуны Томпсона. И знал он немногое: после прилично длившегося плавания пристали к какому-то берегу, закопали там ящики. И всё. Название острова капитан не сообщил, тем более его координаты. Единственное, что смог еще назвать престарелый матрос, это приметы места: гору какую-то характерную или что-то вроде того, — и сам он, даже накопив-подзаняв деньжат на фрахт судна, с такой скудной информацией остров и клад не отыскал бы. И, видя, что жизнь идет к концу, что до сокровища всё равно самому никак не добраться, рассказал всё Гранту: если сумеешь разыскать, отблагодаришь.

Версия умозрительная, да. Но благодаря ей в бессмысленные шараханья Гранта между давно открытыми и исследованными островами возвращаются и здравый смысл, и логика. Капитан не искал пустующий остров. Он искал берег, соответствующий описанию, и находящийся на определенном расстоянии от Кальяо. Последний параметр, конечно же, был задан с огромными допусками, никто не докладывал простому матросу о том, сколько миль преодолела за день шхуна, — он мог знать лишь, сколько длилось плавание, и примерное направление движения. Отметим этот момент, скоро он нам пригодится.

И не будем забывать о внезапной метаморфозе Айртона. Золото вице-короля — куш достаточный, чтобы соблазнить боцмана с незапятнанной репутацией и сбить его с пути истинного.

Вроде все концы сошлись с концами. Слабых мест в версии пока не обнаруживается.

* * *

Кто-то, возможно, удивится: да как такое могло случиться, что в испанский порт Кальяо несколько месяцев не заглядывали испанские корабли?

Могло… Испанский король Фердинанд корабли, так сказать, копил в Испании, задерживал и не выпускал. Он готовил массированное вторжение. Потому что если подкидывать подмогу постепенно, полк за полком, инсургенты будут эти полки перемалывать по одному и не особо затруднятся. Высадить разом большую, сильную, по-европейски обученную армию, и внести коренной перелом в ход войны, — вот что задумал Фердинанд Седьмой, и идея его имела шансы на успех.

В том, что ничего у Фердинанда не срослось, ключевую роль сыграла Россия. Вот как это случилось.

В 1819 году, или в самом конце 1818-го, Фердинанд обратился к российскому императору Александру Первому. Выручай, мол, венценосный брат, сам видишь, какое у меня непотребство в колониях творится, а кораблей, чтобы армию перебросить и разом вопрос закрыть, нет. А у тебя флот на Балтике явно избыточный, и все равно без дела стоит, дальше Маркизовой лужи не плавает. Поделись по-братски, а?

В качестве оплаты за услугу стесненный в деньгах Фердинанд предложил русским забрать Калифорнию.

Это был шанс. Такие история дает раз в сто лет, а то и реже. Шанс не просто сохранить Русскую Америку, но и развить в полноценную часть державы, не зависящую целиком и полностью от поставок из метрополии.

Аляску ведь продали за бесценок не просто так, не по глупости, имелись очень веские причины. Одна из главнейших такая: русские поселенцы не хотели и не могли питаться, как местные аборигены, алеуты и тлингиты, лишь рыбой да мясом. А даже захотели бы, все равно бы не смогли.

Тут дело не просто в привычке, — в физиологии. Пример: вьетнамцы, питающиеся в основном растительной пищей, рисом в первую очередь, относятся к одной монголоидной расе с эскимосами, которые исторически растительной пищи не употребляют: мясо, рыба, жир — вот и вся их диета. При этом кишечник среднестатистического вьетнамца на четыре метра (!) длиннее кишечника среднестатистического эскимоса. Анатомический факт, хоть на вид и не скажешь. И микрофауна в кишечниках разнится.

Еще пример. Некоторые народности Африки не могут употреблять молоко. То есть выпить выпьют, не изблюют, но пользы с того организму ноль. Нет в нем, в организме, ферментов, расщепляющих лактозу.

Короче говоря, русским поселенцам Аляски требовался хлеб. И крупы для каш. И овощи. И молочные продукты. Аляска же ни почвами, ни климатом не подходила для выращивания зерновых и овощеводства.

Буренок приучить к ягелю тоже не удалось.

В ближайших русских поселениях (на Камчатке) наблюдалась та же картина, Петропавловск целиком и полностью питался привозным зерном. В сибирских губерниях дела обстояли чуть лучше, кое-что выращивали, но и там своего зерна не хватало для собственного потребления, нехватку покрывали поставками из европейской части страны.

Вот и получалось, что зерно для Русской Америки везли через Урал, и через всю Сибирь сушей, потом морем из Петропавловска. Кошмарная логистика. Овощи и фрукты такую дорогу не могли выдержать (а фрукты не баловство, без них от цинги живо загнешься), их закупали в Китае, доставляли через Тихий океан, что тоже обходилось крайне не дешево.

Снабжение каждого русского поселенца Аляски влетало Русско-Американской компании в такую копеечку, что о продвижении в глубину континента нечего было и думать. Так и ютились на островах и узенькой прибрежной полоске материка.

До поры поток ценных мехов, бесперебойно поступавших с Аляски, окупал вложения и приносил прибыль. Но каланов (морских бобров) не становилось больше в омывающих Аляску водах, равно как морских котиков, поголовье и тех, и других падало. Надо было двигаться в глубинные районы материка, там мехов хватало (и лежало в земле золото, о чем пока не знали). Однако возможности к тому не было.

Выходом стало бы освоение Калифорнии, номинально принадлежавшей испанской короне, но по факту почти безлюдной (редкие испанские поселения да кочевые племена индейцев). Калифорния и климатом, и почвами вполне подходила для земледелия и животноводства, а логистическое плечо сокращалось в разы.

В Калифорнии лежал ключ к полноценному освоению и заселению Русской Америки.

Это понимал русский посланник граф Резанов, налаживавший контакты с испанскими властями Калифорнии, — и успешно наладивший, но до обидного не вовремя скончавшийся на обратном пути в Петербург.

Это понимал правитель Русской Америки Баранов, и по его приказу в Калифорнии был основан Форт-Росс, — укрепленный форпост, плацдарм для создания Русской Калифорнии

Это позже понимал Рылеев, молодой, но очень толковый управляющий делами Русско-Американской компании, составляя проекты развития Форт-Росса в полноценную колонию, — но сдуру связался с масонским заговором и плохо кончил, и его проекты остались лишь проектами.

И тут императору Александру поднесли Калифорнию на блюдечке. Бери, не раздумывай!

Император Александр Первый повел себя так, что полностью подтвердилось нелицеприятное мнение о нем А.С. Пушкина:

Властитель слабый и лукавый,

Плешивый щеголь, враг труда,

Нечаянно пригретый славой,

Над нами царствовал тогда.

Корабли Плешивый Щеголь предоставил, а от Калифорнии отказался. Негоже, дескать, наживаться на венценосном брате, угодившем в бедственное положение. Бери, брателло венценосный, корабли за так, потом сочтемся как-нибудь.

Николай Греч, современник событий, негодовал в своем дневнике: да как так можно-то? Что за благотворительность за счет державы? Небось, когда шведский король в затруднениях был, так Плешивый у него Финляндию забрал, не побрезговал оказией воспользоваться. И привислянские провинции Польши вместе с Варшавой спокойно присоединил (добавив головной боли правителям России на несколько поколений вперед).

Как бы то ни было, русские корабли уплыли спасать гибнущую Испанскую колониальную империю. Флотилия обогнула Европу, отшвартовалась в Кадисе, где Фердинанд собирал войска и корабли для массированного вторжения. Андреевские флаги на мачтах сменились испанскими вымпелами, команды сменились тоже.

А потом началось самое интересное в этой истории.

* * *

Главным по русскому флоту был в те годы морской министр маркиз де Траверсе, француз на русской службе.

В высшем свете Петербурга было принято его критиковать за чрезмерную осторожность. И насмехаться над нерешительностью маркиза. Дескать, корабли славного флота российского плавают лишь в прибрежном мелководье Финского залива, в открытое море не суются. Фу таким трусливым флотоводцем быть… Примыкавшую к Петербургу часть залива иронично прозвали Маркизовой лужей, и название прикипело, в ходу до сих пор.

Де Траверсе не был «паркетным» адмиралом, получившим чин по блату и моря не нюхавшим. Потомственный моряк, он начал службу во флоте в 19 лет в чине мичмана, а до того обучался в школе гардемаринов. О море и кораблях Иван Иванович (Жан-Батист) де Траверсе знал больше, чем все критики и насмешники, вместе взятые, и хорошо понимал, на что способны российские корабли, на что нет. К дальним морским походам они были решительно не пригодны.

Если почитать подробное описание первого русского кругосветного плавания под командованием Крузенштерна и Лисянского, то картина рисуется удручающая: шлюпы «Нева» и «Надежда» больше чинились, чем плавали. Первый же переход — с Балтики в Англию — и длительный ремонт, заделка многочисленных течей. Затем переход черед Атлантику и вновь долго чинились, теперь уже в Бразилии. Так и плавали три года: от ремонта до ремонта.

Если почитать отчеты о путешествиях, к примеру, Джеймса Кука, картина иная: британские корабли не текли как решето и в столь частых ремонтах не нуждались.

Началось все за век до того, в правление Петра Первого. Как известно, царь-реформатор лично изучал корабельное дело в Англии и Голландии, потом приглашал за большие деньги западных корабелов поработать у нас, а наших отправлял на учебу в Европу. Цели, в общем, достиг, на вид российские корабли вполне отвечали мировым стандартам. Их ахиллесовой пятой стала недолговечность.

На один аспект Петр не обратил внимание: на заготовку корабельного леса. И сам не изучил вопрос, и поучиться никого не послал. Уж деревья-то рубить русские умеют, чему тут учиться… Это стало ошибкой.

Позволим себе самоцитату:

«Качество материалов, применяемых в кораблестроении, также разнилось, и весьма. В Англии к этому делу относились очень строго. Например, с дубом, предназначенным для отправки на верфь, начинали работать за полгода до порубки — снимали кору в нижней части, чтобы в древесине произошли необходимые процессы. Потом ствол этого дуба, и других дубов, сплавляли к верфям по рекам, но не связав в плоты, и не молевым способом, а загрузив на специальные понтоны, чтобы древесина, упаси Господь, не коснулась воды.

Вот так обстояло дело в Англии.

А в колониях лесозаготовками занимались люди простые, незамысловатые, искренне не понимавшие, зачем нужны все эти геморройные ухищрения. Рубили деревья сразу, кидали в реку, сплавляли, просушивали, — и говорили, что так и было».

В цитате речь о безалаберных лесорубах Новой Англии, но русские поставщики леса были ничуть не лучше, их бизнес-концепция держалась на трех китах: авось, небось и как-нибудь.

Построенный из сырого дерева петровский флот ненадолго пережил своего создателя.

В 1730 году на российский трон взошла племянница Петра, курляндская герцогиня Анна Иоанновна. Вскоре в Курляндии наметилось нездоровое оживление, местные дворяне (сплошь немцы, потомки орденских рыцарей) призадумались: а не избрать ли на престол герцогства кого-то из своих? Анна приказала отправить к курляндским берегам эскадру из трех-четырех линейных кораблей, стоявших в Кронштадте: пусть их вид остудит горячие головы. Никак не можно, матушка, сказал адмирал Головин. Да почему же? Так не доплывут. До Курляндии не доплывут?! — изумилась Анна. Головин растолковал: вообще никуда не доплывут, прогнили насквозь, лишь у причальной стенки могут стоять, врага своим видом и количеством отпугивать: кто же на державу нападет, у которой столько линейных кораблей в строю?

Анне Иоанновне такая оборонительная стратегия не понравилась. Петровские линкоры она отправила на дрова, повелела строить другие, пусть меньше числом, но чтоб плавали.

Век спустя ничего не изменилось. Мы вспоминали шлюпы «Нева» и «Надежда», чинившиеся дольше, чем плававшие, а ведь наверняка для кругосветки выбрали лучшие корабли. А в Испанию де Траверсе сплавил, что похуже.

И вот ситуация: флот вторжения, ядро которого составили русские корабли, готовят в Кадисе к дальнему плаванию, вокруг города встали лагерем войска, готовые к погрузке.

А капитаны вдруг заявляют: мы на этих гробах через Атлантику не поплывем. Потому что не доплывем. Не то что шторм, приличное волнение корабли не выдержат. Прогнили насквозь. Сам на таких, ваше величество, плавай, а нам еще пожить хочется.

Король Фердинанд, понятное дело, тут же к Александру: ты что же мне подогнал, венценосный брат?! Не по-братски как-то получается.

Александр не смутился: спокойно, брателло, случай гарантийный, — весь брак заменим, у нас еще корабли есть.

Но у Фердинанда вскоре пропала нужда в кораблях. Его войска, расквартированные вокруг Кадиса, осатанели от скуки за месяцы вынужденного безделья, морально разложились, — и подняли мятеж. Вскоре мятеж перерос в революцию, к мятежникам присоединились все, кто был недоволен правлением Фердинанда, и набралось таких изрядно.

Длилась смута три года, и покончила с ней лишь новая французская интервенция (на сей раз французы оккупировали страну на законных основаниях, по мандату Священного Союза европейских государей).

Армия вторжения растратилась в гражданской войне, да плыть было уже некуда и незачем: все территории на южноамериканском континенте Испания за это время успела потерять.

Так извечное наше разгильдяйство, русские авось, небось и как-нибудь спасли молодые республики Южной Америки. Молодую Мексиканскую империю тоже спасли.

Версия 3. Поселения Нью-Хайленд и Нью-Эрин

Долго рассуждать об этой версии не будем. Сказано о двух поселениях уже достаточно, и будет сказано еще больше.

Уточним лишь один вопрос: а где они находились?

Айртон, соловьем заливаясь перед развесившим уши Гленарваном, сообщил: Гарри Грант нашел-таки пригодную для колонизации землю к западу от Новой Гвинеи!

«В течение года плавания Гарри Грант побывал на многих островах Океании. Он заходил в гавани Ново-Гебридских островов, Новой Гвинеи, Новой Зеландии, Новой Каледонии. Но все острова оказывались уже захваченными, часто незаконно. Местные английские власти чинили Гранту всяческие препятствия, будучи предупреждены о цели, преследуемой им. Тем не менее капитан Грант нашел к западу от Новой Гвинеи подходящие земли: он не сомневался, что там легко будет основать шотландскую колонию и добиться ее процветания».

Четыре места, перечисленные Айртоном, крайне любопытны. Если посмотреть на карте или глобусе, где они расположены, выясняются интересные вещи. Во-первых, и Новые Гебриды, и Новая Гвинея, и Новая Зеландия, и Новая Каледония лежат на запад от Кальяо, — с допуском, понятно: курс на Новую Гвинею отклонится несколько к северу от строго западного, на Новую Зеландию — несколько к югу. Во-вторых, расстояние от Кальяо до этих мест примерно одинаковое (опять-таки с большим допуском): 6-7 тысяч миль.

Если Грант услышал бы от кого-то примерно такие слова: «Пять недель мы плыли на вест, а потом увидели большую землю, и бросили якорь у заросшего лесом берега, а над лесом торчала большая гора с раздвоенной вершиной», — то искать эту приметную гору капитан поплыл бы в те самые места, что перечислил Айртон.

Гипотетический старый матрос со шхуны Томпсона постепенно обрастает доказательствами своего существования, не так ли?

А вот другое утверждение боцмана Айртона — о найденных Гарри Грантом «к западу от Новой Гвинеи» подходящих для колонии бесхозных землях — проверку картой не выдерживает. Островов там много, но ничейных среди них к 1864 году не осталось. Вообще-то упомянутые боцманом «земли» могут означать не остров, континент, к западу от Новой Гвинеи, кроме островов, находится самая южная оконечность Индокитая. Но это ничего не меняет, на континенте тоже было всё давно расписано и поделено.

В основном к западу от Новой Гвинеи располагались голландские владения. Но встречались и португальские — Восточный Тимор, например.

А Малакка даже успела за годы колонизации сменить нескольких владельцев: сначала португальцы отобрали эту землю у местного мусульманского султана (который тоже был потомком пришельцев-завоевателей), затем их вышибли голландцы и забрали Малакку себе, в девятнадцатом веке пришли англичане и прикарманили колонию, воспользовавшись тем, что Голландия была в то время оккупирована Наполеоном.

К моменту появления в тех краях Гранта контроль над Малаккой сохраняли британцы, но это был еще не конец истории: позже придут японцы, попросят бриттов на выход, затем те вернутся вместе с американцами и отвоюют утраченное, затем наступит эпоха деколонизации… все это будет позже, но и в 1860-х годах было ясно: места самые лакомые, большие мальчики тягаются за них всерьез, и если там появится с целью колонизации Грант, имеющий за спиной не мощную колониальную державу с армией и флотом, а лишь шотландские хотелки, — ничем хорошим это для капитана не обернется.

Айртон на том не остановился, дал еще одну наводку:

«Действительно, пригодный для стоянок порт, по пути между Молуккскими и Филиппинскими островами, должен был привлечь суда, особенно тогда, когда закончено будет прорытие Суэцкого канала и тем упразднен старый морской путь вокруг мыса Доброй Надежды».

Отметим, что в обоих случаях слова боцмана переданы не прямой речью, а авторской, и Жюль Верн не удержался, подпустил шпильку Британии: а вот мы, французы, скоро Суэцкий канал достроим, и кое-кто, хе-хе, на бобах останется со своим старым морским путем! Знал бы писатель, чем для Франции обернется завершение работ на канале, особо не радовался бы.

Второе сообщение Айртона плохо пересекается с первым. И в переносном смысле, и в самом прямом: линия, проведенная на запад от Новой Гвинеи, не пересечется с линией, соединяющей Молуккские и Филиппинские острова, лишь зацепит самый ее конец. Но мы не будем придираться, рассмотрим второе сообщение отдельно.

При новом подходе к карте можно обнаружить достаточно удобные острова, не превращенные в европейские колонии. Но задачу Гранту этот факт никак не облегчал. Земли все равно не были бесхозными, их контролировали местные правители, причем не вожди дикарей с кольцами в носу, а достаточно цивилизованные мусульманские султаны: у тех имелись и армии, и флоты, пусть и не европейского уровня, и крепости с артиллерией… Все они уже не вели прежнюю жизнь вольных птиц, были под британским либо голландским протекторатом, или находились под сильным влиянием этих держав, подкрепленным неравноправными торговыми договорами.

Гарри Грант, явившись к такому властителю без официальных полномочий от Британской империи, получил бы примерно такой ответ: «Слюшай, дарагой, какой-такой Шытландый? Ныкогда нэ слишал… ыды атсуда, дарагой, ыды…»

Это в лучшем случае. А могли в султанский зиндан упрятать и ближайшего британского резидента запросить: европеец какой-то непонятный воду мутит, нельзя ли ему секир-башка сделать?

Но были небольшие островки действительно бесхозные. Жили там малочисленные группы туземцев, либо никто не жил. Но это означало, что с островом не все в порядке: или питьевой воды напрочь нет, или к берегу никак не приблизиться, сплошные мели и рифы, или еще что-то в том же роде.

Версию о том, что Гарри Грант открыл не известную до той поры землю, даже рассматривать не будем. Приличных размеров остров можно было открыть в те годы лишь в арктических или антарктических водах, во льдах, затруднявших судоходство. Но между Филиппинами и Молукками, где еще до появления европейцев осуществлялось самое активное мореплавание?! Нонсенс. Не бывает.

Получается, что даже в классической трактовке романа боцман солгал, а в нашей интерпретации он и не мог сказать правду: Грант находился там, в основанном им поселении Нью-Хайленд, и до срока раскрывать этот козырь было неразумно.

А поселение находилось в Новой Гвинее. Других вариантов нет. Это единственный большой свободный остров в том районе Тихого океана, где плавал Грант в поисках сокровищ вице-короля, что давало отличную возможность совместить приятное с полезным: и задание Хоум-офиса выполнить, и своим приватным делом заниматься.

С чего мы вообще взяли, что Грант застрял на одноименном берегу?

Ну, должен же он был где-то находиться… откуда-то ведь угодил на борт «Дункана». На острове Мария-Терезия (он же остров Табор) капитан просидеть эти годы никак не мог. Нет острова в точке с координатами, указанными в записке из бутылки. И не было никогда. Остров Табор — это Земля Санникова Южных морей: один раз увидели издалека, к берегу не приставали, дали название, нанесли на карты… И никто потом не мог в указанной точке остров обнаружить. Померещился остров первооткрывателям из-за каких-то оптических эффектов, случается такое в океане. Хотя есть версия, что реальный объект наблюдения все же имелся: за остров приняли результат извержение подводного вулкана, «айсберг» из вулканической пемзы (пемза легче воды и всплывает на поверхность), а после волны разбили этот непрочный массив на куски, разнесли по всему океану.

Разумеется, не трудно выдумать еще множество мест, где мог находиться Гарри Грант. Но это будет введение лишних сущностей, причем совершенно умозрительных.

Так что остановимся на том, что было упомянуто в романе: на месте, присмотренном капитаном Грантом для шотландской колонии.

А название Нью-Хайленд появилось исключительно авторским произволом. Для простоты и краткости. Ведь как-нибудь Грант присмотренное им местечко обозвал, так уж было принято.

Однако мы совсем позабыли об экспедиции Гленарвана, катящей через Австралию по 37-й параллели. Непорядок, надо исправляться: вдруг у них тоже происходит что-то интересное?

Глава 22

Золотая лихорадка

или

Почему Тому Остину не стоило появляться в Австралии

Знакомство с Падди О'Муром оказалось самой настоящей находкой для Гленарвана. Радушный ирландец снабдил экспедицию транспортом: продал лорду верховых лошадей со сбруей, тягловых быков с упряжью и огромный фургон на цельнодеревянных колесах, который быки должны были тащить.

В фургоне оборудовали комфортабельную жилую комнату для леди Элен и Мэри Грант, и небольшую кухню, где и трудился, и спал мистер Олбинет. Предполагалось, что всадники и Айртон, исполнявший обязанности кучера и проводника, будут ночевать по-походному, на земле у костра, но на случай плохой погоды имелась палатка, способная вместить восьмерых.

Итого в путь тронулись одиннадцать человек: к семерке, пересекавшей Южную Америку, присоединились леди Элен, Мэри, Олбинет и Айртон, плюс к тому в тройке моряков с «Дункана» произошла замена: Джон Манглс занял место Тома Остина.

Необходимо отметить, что Тому Остину не стоило пресекать провинцию Виктория не только потому, что он должен был отвести «Дункан» в Мельбурн, как считал Гленарван, а на самом деле к Берегу Гранта, как точно знали Паганель и майор.

У Остина была еще одна веская причина не появляться на австралийском берегу, особенно в Виктории.

Началось всё в 1859 году. Один британский джентльмен, владевший поместьем в Виктории, неподалеку от городка Уинчесли, увлекался охотой и страдал от отсутствия привычной английской дичи, — ну вот не нравилось ему стрелять кенгуру и коал. И он выписал с исторической родины куропаток, фазанов и кроликов, выпустил в свой парк. О судьбе привезенных птиц история умалчивает, а кроликам Австралия пришлась по душе, и начали они размножаться с неимоверной быстротой. Очень скоро горе-охотник стал приглашать всех соседей в свой парк пострелять кроликов, сам уже не справлялся с регулированием поголовья. Спасибо, отвечали соседи, обойдемся, у нас в садах-огородах тоже кролики появились, и немало.

История не знает второго такого случая — чтобы столь взрывообразно увеличилась численность интродуцированного либо инвазированного вида. Климат Австралии позволял кроликам размножаться непрерывно, без пауз на холодное время года. Отметав очередной помет, крольчиха через несколько часов вновь была готова спариваться, а срок ее беременности составлял всего месяц. В среднем пара кроликов производила за год 40 потомков, которые сами в возрасте 7-8 месяцев приступали к процессу размножения.

К моменту прибытия яхты «Дункан» к австралийским берегам кролики успели превратиться в национальное бедствие. Их ареал распространялся по континенту с непредставимой скоростью — 100 км/год. Ушастая саранча сжирала на корню посевы фермеров, губила в садах плодовые деревья, обгрызая с них кору. Пастбища оставались без травы, а овцы без корма. Естественных врагов у кроликов в Австралии не нашлось: ни лисиц, ни волков, ни рысей и прочих кошачьих. Хищные птицы водились, но были «заточены» на питание коренной фауной и переходить на крольчатину не спешили.

Кролики продолжали свое триумфальное наступление, и никто не мог их остановить.

А человека, ответственного за все безобразие, выпустившего джинна из бутылки, звали Том Остин.

Илл.34. Том Остин, облагодетельствовавший земляков ценным мехом и вкусным мясом. В Австралии его до сих пор без крепкого словца не вспоминают.

Так что старшему помощнику «Дункана» не стоило появляться в провинции Виктория. Осатаневшие от кроличьих бесчинств фермеры и скотоводы могли отреагировать на его имя, как быки на красную тряпку. Занялись бы членовредительством, не разобравшись, что имеют дело с тезкой и однофамильцем. Почему бы и нет, телевидения тогда не было, и в лицо Остина-кроликовода почти никто не знал, зато имя было у всех на слуху.

Борьба с кроликами в Австралии растянулась на много десятилетий. Ружья, капканы, затопление и засыпание нор, — ничего не помогало против геометрической прогрессии в деле размножения. Прирост популяции и захват новых территорий продолжался. Истребление шло не просто ради истребления: Австралия стала крупнейшим экспортером кроличьих шкурок и мяса, но кролики плодились быстрее, чем их успевали перерабатывать австралийские мясники и скорняки.

В ход пошло химическое оружие, всевозможные отравляющие вещества. Мясо отравленных зверьков в пищу не годилось, но правительство установило премии за их тушки, чтобы стимулировать применение ядов. Кролики массово дохли, но размножались быстрее.

Отчаявшись, австралийцы в начале двадцатого века перешли к обороне: отгрохали Большую. кроличью стену, протянувшуюся через весь континент на многие тысячи миль на манер Великой китайской стены и отгородившую пока не занятые кроликами территории. Это была высокая (кролики прыгучие) ограда, уходящая на несколько футов под землю (кролики роют глубокие норы). Стену патрулировали специальные конные отряды, приглядывали, чтобы в ней не было повреждений, чтобы не случались попытки прорыва. А кролики порой все же проникали за стену — и тогда в бой вступала поднятая по тревоге армия, ей помогали мобилизованные местные жители.

Во второй половине двадцатого века против кроликов применили ОМП. Не ядерную бомбу, конечно (её у австралийцев не было, а то кто знает…), — бактериологическое оружие. Казалось, окончательная победа близка: специально выведенный вирус массово уничтожал ушастых. Погибло 97% популяции, по другим оценкам даже больше. Австралийцы возликовали, а зря. Уцелевшие зверьки приобрели иммунитет, занялись привычным делом, размножением в геометрической прогрессии, — и через несколько лет восстановили свою численность.

Война идет до сих пор. Теперь проигрывающая сторона надеется на генетическое оружие. Поглядим, что из этого выйдет. Но ставки лучше делать на кроликов.

* * *

Дорожная сеть в провинции Виктория была развита (имелись даже железные дороги), но экспедиция Гленарвана ей не пользовалась, двигалась напрямик по заветной широте 37º11', благо рельеф позволял фургону катить без дорог.

Путешествие выдалось на диво скучным, и даже мсье Жюль Верн вынужден признать: «Переход через Южную Австралию не представлял ничего интересного». Никаких происшествий, приключений-злоключений, никаких природных катаклизмов, мироздание словно позабыло о Гленарване и его друзьях. Тоска. Нашим героям оставалось лишь любоваться экзотической австралийской природой (это быстро приедается), да слушать скучные лекции мсье Жюля Верна из разных областей естествознания, которые писатель вкладывал в уста Паганеля (это приелось еще быстрее).

Впрочем, майор Мак-Наббс нашел, чем заняться: он внимательно наблюдал за Айртоном, пытаясь понять, что у того на уме. Айртон вел себя образцово, не давая поводов заподозрить его в двойной игре. Но подозрения майора не рассеивались…

Паганель тоже не сидел без дела. Аналитический отчет для «Дезьем-бюро» он давно составил и зашифровал, отправив в Париж через Падди О'Мура, а теперь в перерывах между нудными лекциями работал над рукописью, озаглавленной «Необычайные приключения географа в аргентинских пампах» и начатой еще в Индийском океане, на борту «Дункана». Сей труд отнюдь не отличался научной сухостью, — напротив, был художественной версией приключений Паганеля. Как выяснилось позже, даже чересчур художественной.

Одно происшествие все же случилось. Бытовое, достаточно заурядное: фургон получил повреждение при переправе вброд через реку, и дальше ехать не мог. Айртон на день отлучился, вернулся с местным кузнецом. Тот быстро всё исправил и наладил, заодно подковал лошадь Гленарвана, потерявшую две подковы.

Кузнец майору сразу не понравился: и рожа какая-то зверообразная, и на запястьях повреждения характерные, словно бы оставленные кандалами. Но ремесло своё этот малый знал, и Мак-Наббс не стал задавать лишних вопросов.

29 декабря произошел совершенно непонятный эпизод. Путешественники «в одиннадцать часов подъехали к Карлсбруку, довольно значительному городу. Айртон предложил обогнуть город, не заезжая туда, чтобы выиграть время. Гленарван согласился с ним, но Паганель, всегда жадный к новым впечатлениям, очень хотел побывать в Карлсбруке. Ему предоставили эту возможность, а фургон медленно поехал дальше. Паганель, по своему обыкновению, взял Роберта с собой. Они пробыли в Карлсбруке недолго».

На первый взгляд, ничего необычного: захотелось географу заглянуть в золотоискательский городок (а Карлсбрук был одним из центров местной золотодобычи), получить новые впечатления, взял с собой Роберта… В чем проблема?

Проблема есть, и на деле эпизод не более правдоподобен, чем история с хищным кондором.

Они ведь катили строго по широте 37º11', с минимальными отклонениями, это не раз упомянуто, даже относительно попутными дорогами не пользовались, чтобы далеко не съезжать с заданного курса.

А Карлсбрук (правильнее Карисбрук, но простим переводчиков и редакторов, не исправивших ошибку Жюля Верна) находился несколько в стороне, на широте 36º23'. В градусах и минутах разница небольшая, и кажется, что городок рядом. Однако на местности это 88 км — по прямой, по полету птицы. Паганель и Роберт добирались бы туда два дня. С ночевкой в пути. А если хоть немного пожалеть лошадей, то три дня с двумя ночевками. Столько же занял бы обратный путь. Куда за это время укатил бы фургон, а?

Что-то здесь не так… Похоже, мсье Жюль Верн допустил небрежность, не сверился с картой и перепутал два городка, — почти на пути экспедиции лежал Балларат, другой центр золотоискательства. Его широта 37º33', можно значительно быстрее обернуться туда-обратно, особенно если фургон не выдерживал заданную широту с точностью до минуты и слегка отклонился к югу.

Исправим ошибку: будем считать, что Карлсбрук попал в текст романа случайно, а на самом деле Паганель с Робертом побывали в Балларате.

В старых переводах Балларат часто называли Балларетом или Балларэтом. Помнится, в одном из рассказов Конан Дойла сраженный ударом в голову человек успел произнести лишь слово «крыса» (rat в оригинале) и скончался, и все ломали голову: что же это значит? И лишь проницательный Шерлок Холмс догадался, что то было окончание названия Балларат (убитый вернулся в Англию из Австралии, где прожил много лет), — догадался и размотал весь клубок.

Рассказ Дойла, кстати, ни малейшего доверия не вызывает: оказывается, убитый австралиец среди прочего занимался в Англии тем, что разводил кроликов. Австралиец. Кроликов. Да ну нафиг…

У Паганеля имелись свои причины побывать в Балларате. Специально бы туда географ не поехал, но раз уж оказался неподалеку, отчего бы не заглянуть. Место историческое, ровно десять лет назад там произошли весьма знаменательные события.

* * *

В 1851 году в провинции Виктория были найдены богатые россыпи золота. И началась «золотая лихорадка»: не только со всей Австралии, но и со всего мира туда потянулись авантюристы, легкие на подъем. Тогда-то и появился на карте Австралии Балларат — поселок золотоискателей, быстро выросший в город.

Сейчас это город-музей, живущий туристами да памятью о славных былых деньках. А в девятнадцатом веке жизнь там била ключом.

Илл.35. Балларат, наши дни. Примерно так же выглядел город, когда мимо проезжала экспедиция Гленарвана: все здания, вся обстановка и антураж воссозданы в первозданном виде, и даже автомобили по улицам Балларата не ездят, лишь повозки на конской тяге.

В декабре 1854 года золотоискатели с окружавших Балларат приисков восстали, недовольные лицензированием золотодобычи, что ввело британское правительство. Вожаком восставших был, разумеется, ирландец, некто Питер Лэйлор.

Мелочиться и требовать отмены лицензий повстанцы не стали. Сразу зашли с козырей: объявили о создании своей республики, независимой от Британии. Флаг, герб, всё как положено. Столицей (и единственным городом) т.н. «Эврикской республики» стал Балларат.

Британские власти отреагировали мгновенно. Помнили, чем когда-то завершились такие же на вид локальные события в двух городках Новой Англии, в Конкорде и Лексингтоне (а завершились они большой войной, отпадением колоний, образованием США).

Подавили восстание быстро и жестко, всё решилось в одном недолгом, хоть и жестоком бою.

Но едва завершилась силовая фаза, власти проявили довольно-таки неожиданный либерализм. Мы помним, что вожаков восстания 1804 года без затей отправили на виселицу. Попавших в плен участников событий в Балларате суд оправдал. Мятежников. Захваченных с оружием в руках. Чудеса…

Золотоискательские лицензии, послужившие поводом для восстания, отменили. Главарь, Питер Лэйлор, был тяжело ранен в бою (ему ампутировали раздробленную пулей руку), однако, когда оклемался, стал депутатом местного парламента.

И ведь нельзя сказать, что за пятьдесят лет, миновавших после восстания в Касл-Хилл, нравы Британской империи смягчились и гуманизм восторжествовал. Отнюдь нет. В 1857 году в Индии грянуло восстание сипаев, и подавили его без малейшего гуманизма, в полном смысле слова утопив в крови. И дело не в том, что здесь, в Австралии, восстали белые люди, а не какие-то индусы… Лейлор был ирландец, а это похуже индуса. Мы помним, что ирландцы ненавидели англичан люто и норовили нагадить им при любой возможности. Англичане отвечали соседям такими же «братскими» чувствами, для них ирландцы были кем-то вроде белых негров, и на британских плантациях работали рядом с темнокожими, — бичи, надсмотрщики, все дела. Ирландцев, извините, с неграми скрещивали. Как скот, в селекционных целях. Для получения более красивых невольников. Вернее, невольниц. Ну, вы поняли…

Так что вздернуть главаря мятежников Питера Лэйлора его белый цвет кожи не помешал бы.

Гораздо более вероятно, что причиной небывалого гуманизма стала продолжавшаяся Крымская война. К тому времени, когда судили мятежников, войска коалиции не первый месяц бились лбом об укрепления Севастополя. Война шла не по плану, превратилась в затяжную, пожиравшую все больше денег.

Схватка с русским медведем развивалась, как в известном анекдоте: «Вася, я медведя поймал! — Ну так тащи его сюда! — Да не могу, он не пускает!»

Британская оппозиция постоянно атаковала премьера Гамильтона-Гордона за рост расходов, за небывалые со времен наполеоновских войн людские потери, за отсутствие значимых успехов, — судьба правительства висела на волоске.

В такой ситуации озлоблять золотоискателей и рисковать австралийской золотодобычей было неразумно, — историю спустили на тормозах. Впрочем, Гамильтону-Гордону это не помогло, в конце января 1855 года его кабинет ушел в отставку. Новым премьером стал Пальмерстон, ему и пришлось выпутывать Британию из войны.

Забавно шутит порой муза истории Клио: наши матросы и солдаты на укреплениях Севастополя наверняка понятия не имели о восстании на золотых приисках, они даже о существовании Австралии могли не знать. Однако именно их мужество и стойкость спасли от виселицы Питера Лэйлора и его соратников.

Современные австралийские историки считают события декабря 1854 года в Балларате знаковой вехой, первым шагом к обретению независимости Австралией. Отмечался ли в декабре 1864 года десятилетний юбилей восстания? Трудно сказать. На официальном уровне, конечно же, нет. А вот сами золотоискатели могли и отметить, — золотой бум продолжался, наверняка еще немало былых повстанцев можно было найти в Балларате и на окрестных приисках.

Но Паганель в любом случае отправился в город не только для того, чтобы из первых уст послушать о делах минувших дней. Географа влекло в Балларат еще одно дело, куда более актуальное.

Какое именно?

Сейчас попробуем реконструировать.

Реконструкция №3

Веселый город Балларат

Как и ожидал Паганель, в Балларате продолжалось празднование Рождества. Золотоискатели гуляли размашисто, от души. Сам городок казался тихим и безлюдным, когда через него проезжали географ и Роберт, — жизнь кипела и била ключом рядом, где на соседствующей с Балларатом пустоши появился сейчас второй город, составленный из фургонов, шатров и палаток самого разного вида: там было шумно и весело, там торговали всем на свете, гуляли и развлекались.

Первым делом Паганель и Роберт устроили своих лошадей на конюшне постоялого двора «Тревор-Хаус», затем направились в стоявший неподалеку дощатый барак весьма непрезентабельного вида, украшенный, тем не менее, вывеской «Union Bank of Australia».

Вывеска не лгала, а внешний вид оказался обманчив: внутри Паганель без труда обменял один из своих дорожных чеков на звонкую монету.

И они отправились развлекаться.

Торговые палатки Роберта не интересовали. Географ, напротив, приглядывался внимательно, деловито спрашивал цены, записывал их в блокнот. Однако ни разу ничего не купил. Мальчик тем временем шнырял в толпе, при этом делал всё, чтобы потеряться и отстать от своего старшего друга, но как-то обошлось.

Шум и гомон перекрывали достаточно частые выстрелы, доносящиеся откуда-то слева, хотя золотоискатели не проявляли ни малейшей тревоги по этому поводу. Как выяснилось, источником громких звуков был тир, расположенный на самом краю ярмарки, и Роберт не смог пройти мимо.

Соревновались стрелки на открытом воздухе, мишени были незамысловатые — бутылки разных форм и размеров, насаженные на воткнутые в землю палки. Привычная для тиров стойка с ружьями и пистолетами отсутствовала, все стреляли из своего оружия, а барьером для стрелков служила изгородь из жердей.

Разрядил свой револьвер и Роберт (географу пришлось заплатить по половине шиллинга за каждый выстрел), мальчик держал оружие двумя руками, а сзади его придерживал Паганель, отдача у револьвера Кольта была сильная.

Четыре пули безвредно улетели в подступавший к ярмарке буш, но две бутылки Роберт все же сумел поразить, вызвав сдержанное одобрение золотоискателей. Призы, полагавшиеся за каждое попадание (кроличьи шкурки) Паганель посоветовал не брать.

Зато от другого ярмарочного развлечения, от большой палатки, где демонстрировалось небывалое чудо природы, женщина с бородой, — Паганель решительно пошагал в сторону, цепко взяв Роберта за руку и бормоча под нос что-то об антинаучном бреде.

Они отведали блюда местной кухни — горячие, только-только с жаровни. Они поглазели, как на круглом утоптанном пятачке соревнуются кулачные бойцы (юный Грант, к радости Паганеля, о своем участии в этом развлечении не заикался). Полюбовались на большую араукарию, изображавшую рождественскую елку, — шишки ее были обернуты в станиоль, по ветвям тянулись бумажные гирлянды, а на вершине сидел аляповатый тряпичный ангел, и, судя по выражению лица, жестоко страдал от несварения желудка.

Географ, жадный до новых впечатлений, время от времени делал заметки в блокноте, — чтобы колоритные детали не изгладились из памяти, чтобы угодили во второй том путевых заметок. Паганель не подозревал, что первый том его труда как раз в этот момент стал объектом пристального внимания и нелицеприятной критики.

* * *

Дневной привал экспедиции в тот день длился на час дольше по просьбе географа. А затем Мэри Грант упросила Гленарвана остановиться на ночевку как можно раньше. Девушка опасалась, что ее брат и Паганель (оба весьма увлекающиеся натуры) загостятся в Балларате и не сумеют разыскать в темноте далеко укативший фургон.

— Что это, дорогой кузен? — спросил Гленарван, видя, что майор подходит с толстой пачкой исписанных листов.

— Это бессмертный труд Паганеля под названием «Необычайные приключения географа», — пояснил Мак-Наббс. — Наш друг так спешил в Балларат, что позабыл рукопись у Элен и Мэри, где сегодня утром работал над правками. Я решил, что имею право, как один из персонажей, посмотреть, что о нас написано.

— Совершенно верное решение, — одобрил Гленарван.

А сам подумал, что за географом действительно нужен глаз да глаз. Не то в Париже выйдет книга, рассказывающая и о тех эпизодах, какие лучше бы обойти молчанием. О том, например, как подействовала на кишечники путешественников сырая вода Гуамини. У французов, всем известно, весьма странные понятия о том, что допустимо выносить на публику.

— Там обнаружилось что-то любопытное?

— Там любопытно всё. Дружище Паганель дал волю пылкой галльской фантазии и ничем ее не сдерживал. Послушайте, например, как мы, оказывается, переходили через Анды.

Майор полистал рукопись, отыскал нужное место, начал читать вслух. И вскоре Гленарван схватился за голову.

* * *

Они успели порядком устать, когда подошли к обширной палатке-шапито из ветхого заплатанного брезента. В палатке выступал «Всемирно знаменитый цирк г-на Балотелли с акробатами, наездниками, канатоходцами, дрессированными животными и магистром восточной магии Ибн-Фарухом». Представление начиналось через четверть часа.

Здесь путешественники расстались, договорившись встретиться на выходе из шапито по завершении программы. Роберт получил купленный Паганелем билет и отправился занимать свое место.

У географа нашлись дела в Балларате. Вскоре он вошел в «Колесную мастерскую О'Хиггинса», подозревая, что пришел зря, что хозяин тоже сейчас веселится и развлекается, и разыскать его в ярмарочной толпе станет делом безнадежным.

Опасения оказались напрасными. Хозяин находился на месте, занимался работой, и сам вид его свидетельствовал, что развлечениям этот человек чужд. О'Хиггинс был далеко не молодым человеком со всклокоченной седой шевелюрой, с неулыбчивым лицом. На носу у него красовались кривовато сидящие очки, но они не могли скрыть неприязнь, сквозящую во взгляде.

— Падди О'Мур передает вам привет, — сказал географ, представившись.

— Привет, и всё? — Скрипучий голос О'Хиггинса вполне соответствовал его облику. — Он должен мне пятнадцать соверенов.

— Привет и вот это письмо. — Географ протянул конверт.

Послание оказалось коротким, из пяти или шести строк. О'Хиггинс пробежал его глазами и гораздо дольше изучал чек, прилагавшийся к письму: разглядывал каждую запятую, чуть ли не обнюхивал. Паганель терпеливо ждал.

— Хотите порыться в делах минувших дней? — спросил О'Хиггинс, и приязни в его голосе не прибавилось. — Мне есть, что рассказать, и картечь, засевшая в моей ноге у форта Эврика, до сих пор болит в сезон дождей… Это будет стоить вам пять фунтов.

Паганель вздохнул и начал рыться в своих бесчисленных карманах. Он опять забыл, куда положил кошелек.

* * *

— Я всё понимаю, — сказал Гленарван. — Наверное, нашему другу показалось слишком скучным и заурядным путешествие на мулах через Анды, и он расцветил его, как мог, своей фантазией. Но кондор?! Вы же видели вместе со мной эту птицу, подстреленную Талькавом, и Паганель видел… Кто поверит, что она способна унести подростка?! Неужели Паганель не понимает, что над ним и его книгой будут смеяться?

Мак-Наббс пожал плечами.

— А вы разве не заметили, дорогой Эдуард, что он совсем не против, когда над ним смеются?

«Над книжкой, нашпигованной бредовыми выдумками, посмеются и забудут, — не стал добавлять вслух майор. — А истинная цель поездки Паганеля в Южную Америку навсегда останется тайной за семью печатями».

— Это еще не самый смешной эпизод. Есть вовсе уж феерический момент, фантазия Паганеля породила там и наводнение, и одновременно с ним пожар, и… впрочем, лучше дать слово ему самому.

Майор, зачитывая выдержки из приглянувшегося отрывка, с трудом сдерживал смех. Гленарван, напротив, сидел с мрачным и серьезным лицом, сказав по завершении чтения:

— Эту главу необходимо кардинально переделать. Член палаты лордов не может и не должен висеть на ветке, как обезьяна. И эти акулы вокруг… Откуда там взялись акулы?!

— Заплыли из океана, полагаю, — невозмутимо произнес майор.

— Пусть уберет акул. И ветку тоже.

— Пусть сначала вернется. — Мак-Наббс достал из кармана часы, откинул крышку. — Что-то они задерживаются.

* * *

Паганелю хотелось задавать вопросы еще и еще, но он боялся не успеть к концу представления, — и со вздохом захлопнул блокнот.

Прощаясь, географ поинтересовался у О'Хиггинса, где здесь почта, — подозревая, что и эту информацию вредный ирландец бесплатно не выложит. Однако старик требовать денег не стал, правда, и дорогу толком не объяснил, показал рукой: там, дескать.

…Людской поток, выходящий из шапито, поредел и вовсе иссяк, но Роберта географ так и не увидел. Он успел встревожиться, когда мальчик вынырнул откуда-то сбоку и начал взахлеб рассказывать об акробатах, дрессированных свиньях и чудесах восточной магии господина Ибн-Фаруха.

«Исчезновение Роберта, — думал Паганель, пропуская всё мимо ушей, — неплохой сюжетный ход. Допустим, его похитит безумный ирландец с очками, криво сидящими на носу. И потребует выкуп, пять фунтов…»

Роберт трещал без умолку, не подозревая, какие неприятности ожидают его альтер-эго на страницах книги Паганеля.

* * *

— Вы получили телеграмму, Паганель?

— Получил, получил… Вы случайно не видели, дорогой майор, мою рукопись? Я где-то ее оставил, а утрата этих драгоценных страниц станет невосполнимой потерей и для науки, и для литературы!

— Ваша рукопись нашлась и лежит в надежном месте. Давайте вернемся к телеграмме, это сейчас важнее.

— Вот она.

— Та-ак… — протянул майор, развернув сложенный вдвое листок. — Похоже, чувство юмора начинает вам изменять, дорогой Паганель.

— Извините… Не то вытащил… сейчас… сейчас…

Паганель рылся в карманах, а майор разглядывал объявление, обещавшее 400 фунтов за главаря бушрейнджеров Бена Джойса, живого или мертвого. Литографированный портрет на объявлении рисовал явно не Джеймс Арчер и не Томас Дикси, но черты боцмана Айртона угадывались.

— Уф-ф… вот же она… — Паганель внезапно обнаружил пропажу в уже осмотренном кармане. — Возьмите. Отправлена из Брисбена сегодня утром. Я не знаю код, о котором вы условились с Остином, но общий тон мне показался тревожным.

Майор взял бланк и прочитал — неторопливо, вдумываясь в каждое слово — следующие строки:

«дядя джеймс саженцы азалий я привез они слегка увяли дорогой но должны прижиться тчк несколько фазаньих курочек не выдержали долгого пути и две цесарки тоже придется восполнять недостачу тчк лизетт очень просит не срубать старую яблоню у колодца до ее приезда из сеймура тчк срочно обработайте ее бордосской жидкостью и мы еще поедим яблок тчк ваш любящий племянник айвен».

— Ну не томите же, Мак-Наббс! — взмолился Паганель. — Они побывали на Берегу Гранта? Нашли капитана? Он жив?

— Побывали. Нашли. Жив, — ответил майор в строгой последовательности.

— Отлично! — расцвел в улыбке Паганель. — Через три-четыре дня «Дункан» будет в Мельбурне, и можно будет прервать это скучное путешествие. С негодяем Айртоном произойдет несчастный случай… вы ведь тоже узнали его в физиономии на этом портрете, не так ли? Его рассказ будет дезавуирован тем фактом, что он главарь бандитов. Заодно мы с вами получим неплохие денежки за труп злодея. А у меня уже заготовлено новое прочтение документа, ведущее прямиком в Новую Зеландию. Там мы и найдем Гранта, вернее, выпустим из того тайника на яхте, где он будет скрываться. И всем будет хорошо, кроме Айртона, разумеется.

Майор слушал эту тираду, все больше мрачнея.

— Не спешите так, дорогой друг. Гарри Грант жив, но с ним не всё в порядке… а что именно не так, Том не смог объяснить, не хватило кодовых слов. Хуже того, спасение Гранта обошлось дорогой ценой.

— Цесарки? — догадался Паганель. — Это моряки с «Дункана»?

— Да. Двое из них никогда не вернутся в Глазго. А фазаньи курочки — это люди Гранта. Но среди них стоило ожидать потерь, судя по тому, что вы рассказывали о Новой Гвинее.

Майор замолчал, о чем-то размышляя. Паганель тоже поразмыслил над известиями и сказал, кивнув на объявление:

— От проблемы по имени Том Айртон надо в любом случае избавиться. Он нам больше не интересен.

— Увы, мой друг, и этого мы сделать не можем. Айртон зачем-то нужен Лавинии. Она хочет как можно скорее увидеть его на борту «Дункана».

— Полагаю, майор, когда вы говорите «он нужен Лавинии», следует понимать «он нужен Гарри Гранту»?

— Вы всегда были удивительно проницательны, мой друг.

— И был, и остаюсь! Но что же мы будем делать?

— Ничего. Продолжим наш путь. А я пока подумаю, как и под каким предлогом переправить Айртона в Мельбурн, когда туда доберется «Дункан».

Комментарий к реконструкции №3

Интересовался ли Паганель историей восстания в Балларате лишь для своих литературных трудов? Или интерес был связан с его основной работой географа и шпиона?

Более обоснованным представляется второй вариант. Конечно же, речь не шла о том, чтобы оттяпать что-то у Британии на австралийском континенте, это даже для авантюриста-императора Наполеона Третьего чересчур. Но вот какая любопытная история произошла спустя двадцать с лишним лет, уже после падения империи.

Во французской Гвиане обнаружили обширные золотые россыпи. Дальше всё развивалось по известной схеме: «золотая лихорадка», поток авантюристов со всего света… Но была одна особенность, отличавшая здешнюю лихорадку от аналогичных болезней в Калифорнии, в Австралии или на Аляске.

На северо-востоке южноамериканского континента располагались, гранича друг с другом, несколько колониальных владений с названиями «Гвиана». Кроме Гвианы французской, была еще Гвиана британская. И португальская была, и голландская. Проходящие по джунглям границы были условными, никто и никогда их не демаркировал, что порождало территориальные споры. Аналогичная ситуация была на границе всех Гвиан с подпиравшей их с юга Бразильской империей. Португальскую Гвиану бразильцы, как правопреемники Португалии на континенте, считали своей. Французы, отжавшие часть этого владения еще в восемнадцатом веке, имели другое мнение, и сами претендовали на северные районы Бразилии. Спор был вялотекущий, чисто дипломатический, джунгли с мерзким климатом мало кого интересовали всерьез, и бодались державы за эти земли лишь из принципа.

И тут нашли золото. Много золота. Как раз на спорных территориях.

Вялотекущий дипломатический спор резко обострился, и конфликт вполне мог перейти в горячую фазу, в силовую.

Причем в военном противостоянии все шансы были у Бразилии. После победы в Парагвайской войне и аннексией лучших парагвайских территорий Бразилия стала континентальным гегемоном. Франция в случае войны вынуждена была бы и перебрасывать армию, и снабжать ее через всю Атлантику. У бразильцев военная логистика получалась на два порядка лучше. К тому же Бразильская империя имела самый мощный на континенте ВМФ (уже не прежние речные броненосцы, вполне современные, океанские) и при нужде этот флот мог навести шороху на морских коммуникациях французов.

Авантюристам-золотоискателям было, по большому счету, все равно, на землях какой державы они будут трудиться и в чьи банки и золотоприемные кассы понесут добычу. Но их решительно не устраивала война, назревавшая на территории, богатой золотыми россыпями. И золотоискательская вольница учудила уже знакомое нам по Австралии. Восстали и объявили о создании своей независимой республики.

Французы сгоряча республику тут же прихлопнули военной силой. А затем подумали, подумали, — и в том же 1887 году восстановили под своей негласной опекой.

Во главе никем не признанной «Независимой республики Гвиана» (она же «Республика Кунани», по названию столицы) встали два француза. Один, Адольф Брезе, авантюрист из авантюристов, пробу негде ставить. А вот второй… Жюль Гро был матерым французским географом, почти ровесником Паганеля (пять лет разницы). Любопытно, правда?

Илл.36. При взгляде на карту хорошо видно, как самозваная республика (заштрихованная территория) прикрывала и Французскую, и другие Гвианы от бразильцев.

Непризнанное государство просуществовало четыре года, служа буфером от бразильских поползновений. Потом бразильские войска все же покончили с «республикой», но французы успели укрепиться на ряде спорных территорий, построили там форты с артиллерией и сильными гарнизонами.

Лет через десять бразильцы все-таки добились своего — мирным путем, через швейцарский арбитраж. Но золота французы успели выкачать предостаточно из спорных земель, воплощение подсмотренной в Балларате идеи вполне окупилось.

* * *

Успел бы «Дункан» сплавать к Новой Гвинее за капитаном Грантом и вернуться в Австралию ко времени визита Роберта и Паганеля в Балларат?

Вообще-то до Новой Гвинеи рукой подать от австралийского континента, разделяет их неширокий Торресов пролив, 150 км в самом узком месте, ерунда.

Однако Тому Остину пришлось бы вести яхту от поместья Падди О'Мура, а это путь немалый. Семнадцатиузловым ходом без форс-мажоров — дней пять пути, пять с половиной. Обратно к ближней точке континента можно добраться за полдня, но там был берег пустынный, ни поселений, ни телеграфа.

Если Остин отправил телеграмму из Брисбена, как мы предположили (там телеграф заведомо был), то «Дункан» добирался туда пару дней, не меньше.

Сложив две цифры, получаем неправдоподобную картину: Остин мог успеть забрать Гранта, вернуться, отправить телеграмму, — но только если капитан стоял на линии прибоя и размахивал руками в том месте, где яхта приблизилась к новогвинейскому берегу. Приняли страдальца на борт — и тотчас легли на обратный курс. На поиски времени вообще не оставалось.

Но подсчеты не совсем корректны. Мы автоматически заменили Карлсбрук на Балларат, а дату посещения оставили прежней. Между тем Балларат восточнее на сотню с лишним миль, для медлительных волов это дней пять-шесть пути. Если привести дату посещения в соответствие с географией, то у Тома Остина есть пять дней, чтобы осмотреть сто морских миль Берега Гранта. Том управился бы и за пару дней, значительная часть новогвинейского берега — мангровые заросли, там Гарри Грант никак не мог основать поселение.

Оставшиеся три дня отведем на непредвиденные случайности: расчеты были сделаны для случая идеального, когда весь путь яхта проделала на максимальной скорости, в жизни так не бывает.

Почему в Балларате красовалась рождественская ель, в смысле араукария, если по новой датировке праздники прошли?

Да ладно… Настоящие новогодние ели до майских праздников порой стоят, чем араукария хуже? Тем более всего-то 3-е января было на дворе…

Зачем Лавинии потребовался Айртон на борту «Дункана»?

Всё очень просто. Гарри Гранту (вернее, триумвирату Грант-Лавиния-Остин) был нужен боцман, как единственный, кто мог указать точное место крушения «Британии».

У капитана осталось припрятанным на борту кое-что ценное и дорогое. И он крайне желал знать, где лежат на дне обломки его судна.

Глава 23

Снова о больших стаях

или

Несколько слов о расизме

Дальнейший путь отряда Гленарвана вновь обошелся без происшествий и неприятностей. Поэтому отметим лишь несколько моментов, имеющих отношение к нашему расследованию.

Неподалеку от Кемденского моста через реку Люттон путешественники столкнулись с последствиями страшной железнодорожной катастрофы, и узнали, что крушение было подстроено, поезд ограблен. Позже, из приобретенной местной газеты, Гленарван и его друзья получили дополнительную информацию: злодейство совершила шайка беглых каторжников. В заметке был назван ее точный численный состав (29 человек) и упомянуто имя атамана: Бен Джойс.

Возникли сомнения: стоит ли продолжать дальнейший путь? Ведь рядом бродит многочисленная шайка самых отъявленных злодеев… Может, безопаснее свернуть к Мельбурну и там дожидаться окончания ремонта яхты?

Состоялось нечто вроде военного совета. Айртон высказался за продолжение пути, на что имел свои причины. Паганель, зачастую грешивший излишней самоуверенностью и авантюризмом, присоединился к мнению боцмана. Джону Манглсу было все равно, куда ехать, лишь бы рядом находилась Мэри. Майор, как часто с ним случалось, воздержался: как решите, так и будет. Мнения Олбинета, матросов и Роберта никого не интересовали, а женщины в викторианской Британии право голоса не имели.

Гленарван, как мы знаем, отступать и сворачивать с избранного пути не умел, — и подытожил: продолжаем запланированное путешествие. Кое-какие меры безопасности, впрочем, приняли, оружие держали под рукой, ночью вооруженные часовые начали охранять лагерь.

Однако если перейти от канонической трактовки романа к нашей, куда более реалистичной, вот какой возникает вопрос: почему ничего не предпринял майор? Почему не выступил на совете за возвращение в Мельбурн?

Ведь Мак-Наббс единственный в этой компании знал толк в силовых акциях. Должен был понимать, что высказанная мысль о том, что восьмерым прекрасно вооруженным путешественникам нечего бояться какой-то уголовный сброд, — пустая бравада.

Кто скрывается под псевдонимом «Бен Джойс», майор успел узнать: Бен Джойс сидел у них на облучке и правил фургоном. А рядом скрытно двигались по бушу еще 28 головорезов. Риск стал недопустимым, и, на первый взгляд, отчебучил господин майор нечто странное, никак не помешав продолжать путешествие.

Но если призадуматься, становится ясно: майор не поверил газетному сообщению в той его части, где зашла речь о численности шайки. Потому что 29 человек — число совершенно абсурдное. Слишком много для шайки бушрейнджеров.

Жюля Верна вновь настиг приступ его старой болезни. Нет, не полифагии, — писательской болезни, привычки собирать хищников в несуразно-огромные стаи. И совсем не важно, что речь не о волках, а о двуногих хищниках, — избыточно большая стая все равно не прокормится.

В тех местах и в то время главным объектом для нападений бандитов были кареты, вывозящие с приисков золото. На фермы нападать особого смысла не имелось: банковская система в Австралии была развита отлично, в самых крохотных городках работали отделения банков, фермеры наличку в чулке не держали, расплачивались чеками. А добыча в виде тюков овечьей шерсти никого не прельщала.

Разумеется, кареты с золотом передвигались с вооруженной охраной. Но это был не эскадрон конных солдат, и даже не взвод. Два-три человека в периоды затиший, до шести, когда нападения становились чаще. Причем надо отметить, что за всю историю Австралии не случалось ни вражеских вторжений на континент, ни войн с аборигенами, лишь два упомянутых нами скоротечных и локальных восстания. Так что вояки австралийских колониальных войск не могли похвастать ни боевым опытом, ни воинской выучкой.

Выше мы вспоминали рассказ Артура Конан Дойла, называется он «Тайна Боскомской долины» и связь его с романом «Дети капитана Гранта» прослеживается: действие рассказа происходит в 1880-х годах, но предыстория — события в окрестностях Балларата как раз в те времена, когда в Австралии гостил Айртон. Шайка бушрейнджеров грабила кареты с золотом, было их шесть человек, и этого хватало, чтобы справиться с таким же по численности конвоем, — давали залп из засады с близкого расстояния и сразу добивались численного превосходства.

Конан Дойл наверняка читал в газетах о художествах австралийских бушрейнджеров и состав вымышленной писателем шайки вполне реальный, в отличие от той, что придумал Жюль Верн.

Илл.37. Картина Уильяма Стратта «Бушрейнджеры. Виктория. Австралия». Автор жил в Австралии в интересующие нас годы и матчасть знал хорошо.

Можно сосчитать вооруженных бандитов на илл. 37 (безоружных пленников считать не надо): даже если кто-то из банды отлучился по какой-то надобности, до числа 29 личный состав далеко не дотягивает.

Если перейти от литературы и живописи к документальным свидетельствам, картина не изменится. В шайках было по пять, шесть, семь человек… Восемь уже редко.

Самый известный австралийский бушрейнджер Нед Келли (ирландец, кстати), прославленный Голливудом, вообще руководил шайкой из четырех человек, включая главаря. И ничего, хватало для самых дерзких налетов.

Илл.38. Шайка Неда Келли захватывает полицейский участок, рисунок из журнала The Illustrated Australian News за 1879 год.

Ну, и зачем Айртону в его ипостаси Бена Джойса такая несуразная орава, 29 человек?

Бушрейнджеры ведь потому так и назывались, что обитали между налетами в буше (это своеобразная австралийская ландшафтная зона, где главная растительность — кустарники). С едой в буше было не густо, что-то добывали охотой, что-то подкидывали окрестные фермеры (грабить фермеров-соседей даже самые отмороженные романтики больших дорог не пытались, иначе их карьера не затянулась бы). Одно дело прокормить охотой и гуманитарной помощью от соседей пять-шесть человек, совсем другое 29… Причем три четверти этих дармоедов не нужны, для любой задуманной Беном Джойсом операции хватит человек семь, самый максимум восемь.

Айртон держал под ружьем банду с таким раздутым до неприличия штатом лишь в расчете на грядущее пиратство? Да ну, ерунда. Когда еще «Дункан» приплывет, а кормить-поить всю ораву каждый день надо. Проще потом набрать портовое отребье, те и в морском деле понимать будут больше, чем сухопутные каторжники.

Можно найти еще массу причин, по которым шайка из 29 человек не может существовать: необходимость снабжения 29 лошадей кормом, сбруей, подковами; вопрос скрытного выдвижения такой оравы к местам акций и скрытного ухода после их завершения и т.д. и т.п.

Но мы не будем делать с объемом этой главы то, что сделал Жюль Верн с численностью шайки Бена Джойса. Перейдем к выводу: майор Мак-Наббс был военным человеком, хорошо понимал, как любое подразделение зависит от снабжения, — и не поверил газетчикам. Даже если те правильно назвали число сбежавших из Пертской каторжной тюрьмы, спустя какое-то время беглецы непременно должны были разделиться на группы вменяемой численности, для них это был вопрос выживания.

Придя к такому выводу, майор продолжил прежнюю игру.

* * *

По пути путешественники погостили в роскошном поместье миллионеров братьев Патерсонов, где в качестве развлечения гостям была предложена охота. Остановились ненадолго в городе Сеймур, где провели ночь в гостинице, устав от походных ночевок у костра. Еще заглянули в поселок горы Александра, административный центр золотоносного района — там леди и джентльмены (без Айртона, матросов и Олбинета) посетили музей золотоискательства и нанесли визит большому местному начальнику, главному инспектору приисков.

В связи с этими визитами необходимо отметить три момента.

На охоте Роберт Грант выступил в привычном репертуаре: вновь сделал всё, чтобы самоубиться и не дожить до зрелых лет. На этот раз юный раздолбай чуть не стал жертвой громадного самца-кенгуру (ох уж этот Жюль Верн и его натасканные на человечину мирные животные). Вот как это произошло:

«В эту минуту Роберт едва не пал жертвой собственной неосторожности. Желая точнее прицелиться, он настолько приблизился к кенгуру, что тот одним прыжком бросился на него. Роберт упал, раздался крик. Сидевшая в экипаже Мери Грант в ужасе, не в силах произнести ни слова, протягивала руки к брату. Никто из охотников не решался стрелять в животное, опасаясь попасть в мальчика, но внезапно Джон Манглс, рискуя жизнью, выхватил из-за пояса нож, бросился на кенгуру и поразил его в самое сердце. Животное рухнуло».

Второй значимый момент: и в Сеймуре, и поселке горы Александра у Паганеля и майора имелась возможность выйти на связь с Томом Остином, отправить ему телеграммы (не на борт «Дункана», конечно же, а в Мельбурн, куда яхта должна была прийти). Более того, в Сеймуре можно было дождаться ответа, если Том находился где-то недалеко от телеграфного аппарата. В первый раз Остин отправлял телеграмму наугад, сразу в несколько городков, лежащих неподалеку от маршрута экспедиции.

Последний вызывающий интерес аспект мы уже мельком упоминали. Наверняка дамы — леди Элен и Мэри Грант — отправились в гости к миллионерам Патерсонам и к важному британскому чиновнику не в своих дорожных платьях, пропыленных и прожженных у походного костра. Появилась необходимость принарядиться, накрахмалить юбки, прически уложить… Короче говоря, потребовались услуги горничной. Но горничная (вернее, «горничная») странствовала на «Дункане», и дамам пришлось обходиться своими силами. Ничего, управились, помогли друг другу, — обе не так давно жили скромно и скудно, без прислуги.

Интересно, а бельишко своё в долгом странствии, аж до Новой Зеландии продлившемся, Элен и Мэри своими ручками стирали? Или матросиков Мюльреди и Вильсона к этому делу привлекли? Загадка…

* * *

А теперь поговорим о грустном. О расизме мсье Жюля Верна. Причем это не тот расизм, который ныне готовы вменить кому угодно, хоть Аврааму Линкольну: дескать, негров-то он освободил, но сделал это без надлежащего уважения, — снести нахрен памятник!

У мсье Верна расизм не из пальца высосанный, самый настоящий, махровый и кондовый. Он системно, из книги в книгу, проповедовал превосходство белой расы над всеми прочими.

Хотя по этому вопросу есть и другое мнение. Вот как его сформулировал Евгений Брандис, крупнейший советский специалист по творчеству Жюля Верна:

«Среди персонажей "Необыкновенных путешествий" мы находим представителей всех человеческих рас, подавляющего большинства наций, десятков национальностей, народностей и племен. Галерея образов Жюля Верна, включающая несколько тысяч персонажей — население целого города! — удивительно богата по этническому составу. В этом отношении с Жюлем Верном не может сравниться никакой другой писатель. Его неприязнь к расовым предрассудкам видна даже в самом выборе положительных персонажей, представляющих, наряду с европейцами и американцами, народы колониальных и зависимых стран».

Неприязнь к расовым предрассудкам? Сейчас разберемся… Дальше будет много цитат. Нельзя голословно обвинять в таком серьезном грехе, как расизм.

Можно было бы начать от истоков, вспомнить «Пять недель на воздушном шаре» (это самый первый роман мегасерии «Необыкновенные путешествия»), вспомнить «Пятнадцатилетнего капитана», посмотреть, что там написал мсье Жюль Верн об африканцах (мерзко он о них написал, если честно). Но мы ограничимся «Детьми капитана Гранта», материала хватит, чтобы понять, прав ли тов. Брандис, выставляя г-на Жюля Верна интернационалистом и поборником дружбы народов.

Итак, экспедиция прибыла в Чили, и вот вам первое описание представителей небелой расы (Арауко, племя мапуче, у Жюля Верна названное с ошибкой):

«С настороженным взглядом, большеголовые, с жесткой гривой черных волос, они проводили время в постыдной праздности, свойственной воинам, не знающим, чем заняться в мирное время. Женщины, жалкие, но выносливые, выполняли всю тяжелую работу по домашнему хозяйству: чистили лошадей скребницей, начищали оружие, пахали, охотились за дичью для своих повелителей-мужчин <…> В общем, молуче — народ малоинтересный и довольно диких нравов. Им свойственны почти все человеческие пороки, но есть у них добродетель — любовь к независимости».

Не слишком комплиментарно, да? Женщины жалкие, мужчины постыдные бездельники и сексисты-эксплуататоры… Может, это неудачные индейцы? Может, позже встретятся более привлекательные?

Новая встреча с коренным населением состоялась после перехода через Анды:

«Андо-перуанцы - помесь племен арауканов, пуэльче и аукассов. Цвет их кожи имеет оливковый оттенок, они среднего роста, коренастые, с почти круглым овалом лица, низким лбом, выдающимися скулами, тонкими губами, с женоподобными чертами, тупым выражением лица. Антрополог сразу сказал бы, что эти туземцы не являются представителями чистой расы. Вообще они были мало интересны».

Опять неудача… лица тупые, лбы низкие… дегенераты, похоже, снова попались и вырожденцы.

Однако почти одновременно с вырожденцами на страницах романа появился Талькав, и уж он-то всем хорош. Образцово-показательный индеец с высоким лбом и умным лицом.

Но это старый трюк, его еще Фенимор Купер практиковал: все индейцы у него свирепые, кровожадные, с садистскими наклонностями, но есть два неплохих: вождь Чингачгук Великий Змей и его сын Ункас, облагороженные долгим общением со своим бледнолицым другом Следопытом. Конечно же, белым людям они не ровня, в приличное общество их никто не пустит и за стол не посадит, но в лесной войне спину Следопыту прикрывать доверить можно, в затылок не выстрелят. Однако когда Ункас Чингачгукович положил глаз на дочь британского полковника, и почти спас ее из плена у плохих индейцев, — автор персонажа быстренько угрохал. Ибо нефиг, не по чину губу раскатал.

У Жюля Верна тоже встречаются такие исключения из правила. Например, Наб из «Таинственного острова» (не получилось ограничиться одним романом). Он, конечно, негр, но был рабом инженера Смита, потом стал его же слугой, — и облагородился в общении с этим прекрасным человеком. Никакого сравнения с дикими неграми Африки, которые у Жюля Верна друг дружку убивают, пожирают, в рабство продают. Отличный парень из Наба получился, любую работу доверить можно. И доверили: он бессменный дежурный по кухне, бессменный дровосек и водовоз тоже он. Позже у колонистов Таинственного острова завелась кое-какая скотина, и ухаживал за ней опять-таки Наб: кормил, навоз выгребал. Хозяйство росло, Наб перестал справляться, и ему выделили помощника. Нет, нет, не из белых людей, что вы… Обезьяну поймали и приручили. Орангутана по кличке Юпитер, сокращенно Юп. Они вдвоем, негр и обезьяна, Наб и Юп, всю черную работу исполняли. Символичненько… А остальные в это время нитроглицерин изобретали и прочими интересными делами занимались. Потому что Наб парень хороший, но все же негр, и порох не выдумает. Нитроглицерин тем более.

Однако вернемся к путешествию Гленарвана. Следующая после Южной Америки остановка — острова Тристан-да-Кунья. Вот что Жюль Верн написал о местных жителях:

«Население Тристан-да-Кунья состоит из ста пятидесяти человек. Это англичане и американцы, женатые на негритянках и капских готтентотках, славящихся своим исключительным безобразием. Дети от этих смешанных браков являют собой какую-то непривлекательную смесь саксонской сухости и африканской черноты».

Во как… Не просто женщины некрасивые, а славятся исключительным безобразием! На всю Францию славятся, наверное, а то и на весь мир. Если вдруг среди белой расы уродина случится, ей каинову печать сразу на лоб: да ты готтентотка натуральная! — и бедная девушка идет топиться. Или эмигрирует на Тристан-да-Кунья, там мужчины невзыскательные.

Но в расоведении Жюль Верн силен, не отнимешь. Даже удивительно для такого антинаучного фантаста. В те годы мало кто знал, что готтентотки это не негритянки, — на вид весьма похожи: кожа темно-коричневая, волосы курчавые и черные, носы приплюснутые. Но готтентоты относятся (вместе с родственными бушменами) к другой расе, к капоидной, а не к негроидной.

Но это все были цветочки. Ягодки заколосились в Австралии, когда Роберт увидел обезьяну:

«Вдруг Роберт, остановившись перед группой эвкалиптов, воскликнул:

— Обезьяна! Смотрите, обезьяна!

И он указал на большое черное существо, которое, скользя с ветки на ветку, перебиралось с одной вершины на другую с такой изумительной ловкостью <…> Между тем фургон остановился, и все, не отводя глаз, следили за черным животным, которое постепенно скрылось в чаще высоких эвкалиптов. Однако вскоре оно с молниеносной быстротой спустилось по стволу, соскочило на землю и, пробежав несколько саженей со всевозможными ужимками и прыжками, ухватилось длинными руками за гладкий ствол громадного камедного дерева.

Путешественники не представляли себе, как это животное вскарабкается по прямому и скользкому стволу, который нельзя было даже обхватить руками. Но тут у обезьяны появилось в руках нечто вроде топорика, и она, вырубая на стволе небольшие зарубки, вскарабкалась по ним до верхушки дерева и через несколько секунд скрылась в густой листве.

— Вот так обезьяна! — воскликнул майор.

— Эта обезьяна — чистокровный австралиец, — ответил Паганель».

Кто-то может возразить, что ничего этот эпизод не доказывает, что кто угодно мог ошибиться и принять аборигена за человекообразную обезьяну, за шимпанзе или гориллу. Но Паганель-то сразу разобрался: не мартышка, дескать, какая-то, — человек, а это звучит гордо!

Хорошо, посмотрим, что было дальше.

* * *

Неподалеку путешественники натолкнулись на целое становище «обезьян».

«Какое печальное зрелище! На голой земле раскинулось с десяток шалашей. Эти "гунисо", сделанные из кусков коры, заходящих друг на друга наподобие черепицы, защищали своих жалких обитателей лишь с одной стороны. Эти обитатели, несчастные существа, опустившиеся вследствие нищеты, имели отталкивающий вид. Их было человек тридцать — мужчин, женщин и детей, одетых в лохмотья шкур кенгуру. <…> Туземцы были ростом от пяти футов четырех дюймов до пяти футов семи дюймов, цвет кожи у них был темный, но не черный, а словно старая сажа, длинные руки, выпяченные животы, лохматые волосы. Тела дикарей были татуированы и испещрены шрамами от надрезов, сделанных ими в знак траура при погребальных обрядах. Трудно было вообразить себе лица, менее отвечающие европейскому идеалу красоты: огромный рот, нос приплюснутый и словно раздавленный, выдающаяся вперед нижняя челюсть с белыми торчащими зубами. Никогда человеческое существо не было столь схоже с животными.

— Роберт не ошибся, — сказал Мак-Наббс, — это, несомненно, обезьяны, но породистые.

— Мак-Наббс, — спросила леди Элен, — неужели вы оправдываете тех, кто, как диких животных, преследует этих несчастных людей?

— Людей! — воскликнул майор. — Но они в лучшем случае нечто промежуточное между человеком и орангутангом. Сравните их профили с профилем обезьяны, и вы убедитесь в неоспоримом сходстве».

Нам могут возразить: мнение майора — это лишь мнение майора. Может, на его примере Жюль Верн нам демонстрирует гнилую сущность британских расистов-колонизаторов? Ведь прогрессивный француз Паганель уже сказал: человек, и звучит гордо!

Хм… Вообще-то Паганель сказал не «человек», а «австралиец», но не будем вникать в нюансы терминологии. Просто послушаем, как сам Жюль Верн комментирует авторской речью тезис майора:

«В данном случае Мак-Наббс был прав. Профиль туземцев-австралийцев очень резкий и почти равен по измерению профилю орангутанга. Господин де Риэнци не без основания предложил отнести этих несчастных к особому классу "человекообразных обезьян"».

Вот так. Майор был прав. И мы были правы, объявив Жюля Верна расистом. Людьми он австралийцев не считал. Недочеловеками. Промежуточным звеном между человеком и обезьяной. Вы это назвали «неприязнью к расовым предрассудкам», тов. Брандис?

А еще тов. Брандис делал упор на то, что Жюль Верн защищал «недочеловеков», ратовал против их истребления.

Защищал, факт. Но разве современные защитники, например, уссурийских тигров, — считают их людьми?

Вчитайтесь в полную патетики и пафоса обвинительную речь Жюля Верна:

«Паганель затронул в беседе со спутниками этот важный вопрос о туземных племенах. Все пришли к единодушному заключению, что колониальная политика обрекла туземные племена на вымирание, на изгнание из тех мест, где некогда жили их предки. Эта пагубная политика англичан сказывалась во всех их колониях, а особенно в Австралии. В первые времена колонизации ссыльные, да и сами колонисты, смотрели на туземцев, как на диких зверей. Они охотились на них с ружьями и, убивая их, громили селения. <…> Как видим, англичане, овладев страной, призвали на помощь колонизации убийство. Их жестокость была неописуема. Они вели себя в Австралии точно так же, как в Индии, где исчезло пять миллионов индусов, как в Капской области, где от миллиона готтентотов уцелело всего лишь сто тысяч».

Жюль Верн гвоздит не по колониализму вообще, а именно по британскому. Португальцев тоже любил при оказии заклеймить, и голландцев… Но, извините, ведь у Франции вторая по размеру колониальная империя, кажется так? В ней все хорошо обстояло с другими расами? Не убивали, не жгли селения, с ружьями не охотились?

Убивали. Жгли. Охотились. Но мсье Жюль Верн в таких случаях крепко зажмуривался, затыкал уши и набирал полный рот воды или иной субстанции.

Даже тов. Брандис, пылкий поклонник Жюля Верна, не жалеющий светлых красок для его портрета, вынужден признать:

«Из ложного патриотизма, а отчасти, быть может, и из цензурных соображений, Жюль Верн обходил острые углы, когда его герои попадали во французские колонии. Тут он старается обелить соотечественников, выставляя их в роли цивилизаторов. Неужели ему не было известно, что французы на завоеванных территориях прибегали к таким же грабительским методам, учиняли над беззащитными "туземцами" такие же зверские расправы, как и англичане?!»

* * *

Если даже откинуть все жюльверновские расистские бредни о «недочеловеках» и «промежуточных звеньях», надо признать: с австралийскими аборигенами не все ладно…

Их предки начали заселять Австралию очень давно, как минимум 40 000 лет назад (есть и иные оценки, но порядок тот же). Одновременно другие выходцы из Африки, общей прародины всего человечества, расселялись по Европе и Азии. Освоение первыми людьми двух американских континентов произошло значительно позже.

И вот что удивительно: люди, заселившие все континенты, развивались, — кто быстрее, кто медленнее по целому ряду причин. И все расы на всех континентах развились до обработки металлов, до животноводства и земледелия, до государств и еще до множества вещей, которых не знали в момент исхода из Африки…

Все, только не австралийцы. Они остались почти теми же охотниками и собирателями, что пришли на континент десятки тысяч лет назад. «Почти» — потому что в ряде областей произошел откат назад, регресс. Первые люди, появившиеся в Австралии, умели пересекать моря (не океаны, самая широкая водная преграда на пути переселенцев составляла около 100 км, но и ее надо суметь переплыть). К тому времени, когда в Австралию пришли европейцы, это умение аборигены утратили. У некоторых племен были пироги — самые примитивные, лишь для рек и озер пригодные, в море не выйти. Другие племена и такие суда создавать разучились, плавали при нужде на плотиках из двух-трех бревен. Третьи позабыли вообще в той области всё: кочевали, упирались в полноводную реку, — и ждали, когда она в сухой сезон обмелеет и появятся броды.

Было позабыто искусство изготавливать некоторые предметы, требующие тонкой работы, — рыболовные крючки, например. При раскопках самых древних стоянок археологи их находят, на более поздних крючков уже нет.

В истории человечества встречаются случаи регресса. Но никогда он не бывал таким масштабным (целый континент, не шутка) и всегда имел конкретные причины.

Например, в Океании случалось такое: люди, уже знакомые с примитивной обработкой металлов, заселяли новые острова. А там металлических руд не было. Вообще, полный ноль. И поневоле начинался откат в каменный век. И спустя какое-то время завершался: плавильщики и кузнецы умирали, никому не передав секреты мастерства, имевшиеся металлические орудия постепенно утрачивались… Привет, палеолит, давно не виделись.

Но Австралия-то не остров-атолл! Там всё есть для успешного развития, для прогресса, руды на любой вкус в том числе. Включая урановые, хоть до атомной бомбы развивайтесь, предпосылки есть.

Австралийские аборигены ядерную бомбу не придумали. Они даже луки со стрелами не придумали, независимо изобретенные на всех континентах, кроме Австралии (и Антарктиды, само собой).

Отчего с ними стряслась такая беда, разберемся в следующей главе.

Глава 24

Охотничий рай

или

Счастье для всех и даром

Когда европейцы начали заселять Австралию, больше всего их изумляла местная фауна.

Континент очень давно отделился от Пангеи (этот единый супер-материк в незапамятные времена, сотни миллионов лет назад, объединял всю сушу Земли). Эволюция четвероногих двинулась в будущей Австралии своим особым путем, породив отдельную ветвь млекопитающих — сумчатых, не встречающихся больше нигде в мире, кроме Австралии и близлежащих островов, некогда составлявших с континентом одно целое.

Единственное исключение — опоссум, сумчатая крыса. Эти крысы успешно заселили почти всю Южную Америку и позже распространились через перешеек на южную часть Североамериканского континента. Есть мнение, что опоссумы своим существованием подтверждают теорию Тура Хейердала о том, что история трансокеанских плаваний гораздо старше, чем принято считать, и опоссумы просто-напросто «корабельные крысы» древних мореходов и пересекли Тихий океан в качестве безбилетных пассажиров. Палеонтологи не подтверждают эту красивую версию: когда-то сумчатые жили по всей Пангее, но вымерли, не выдержав конкуренции с гораздо более развитыми плацентарными млекопитающими. Только опоссум и уцелел.

В Австралии никто не мешал сумчатым эволюционировать. Но, удивительное дело, четвероногая фауна континента при всей самобытности оказалась на редкость бедна количеством видов к моменту прибытия европейцев. Видовое разнообразие было на два порядка ниже, чем в Африке, Евразии и обеих Америках. Пустовало огромное число экологических ниш, и это было странно: природа пустоты не терпит, и времени у эволюции хватало с избытком, чтобы те ниши заполнить.

Экологические ниши крупных животных пустовали полностью, на сто процентов. Не было таких в Австралии вообще. Никто из сумчатых и близко не дотягивал до размеров хотя бы лося или лошади, не говоря уж о слонах и носорогах. Крупнейшие представители сумчатых — кенгуру, названные «гигантскими» и «исполинскими» — были такими лишь в сравнении с мелкими сородичами, с кенгуру других видов, при этом не дотягивали до центнера, самые матерые самцы весили 75-80 кг, крайне редко больше. Никого крупнее европейцы в Австралии не нашли.

Мы уже вспоминали про лавинообразную экспансию кроликов. С крупными привозными животными случались похожие истории.

В Австралию завезли верблюдов. Не для охоты на них, понятно, а для использования в качестве вьючного и верхового транспорта в пустынях, занимающих изрядную часть континента. Со временем несколько животных очутились на воле, сбежав от владельцев. И повторилась история с кроликами. Процесс шел гораздо медленнее, верблюдица за год не способна принести 40 потомков, как крольчиха, — лишь одного, редко двух верблюжат. Но экологическая ниша пустовала, корма хватало с избытком, почти все верблюжата выживали. Сейчас популяцию австралийских диких верблюдов оценивают в сотни тысяч голов.

И ослов тоже завезли в Австралию для работы. Результат: популяция одичавших ушастиков насчитывает, по оценкам, 1,5 миллиона особей.

Зубробизонов завезли в Австралию поздно, во второй половине 20-го века с целью преднамеренно интродуцировать в местный биоценоз и посмотреть, что получится.

В те годы это было общим трендом: почти вымерших зубров и бизонов активно возрождали, вселяли по всей планете в специально организованные для них заповедники, национальные парки и просто громадные вольеры. Причем правильнее называть оба близкородственных вида зубробизонами, чистокровных среди них не осталось, — возрождали истребленные популяции, используя животных из зоопарков, а там их активно скрещивали, не особо заботясь о чистоте породы.

Громадные прожорливые зверюги вписывались в сложившиеся экосистемы с трудом, приходилось их подкармливать, особенно зимой. Но только не в Австралии. Там зубробизоны нашли пустующую нишу и бодро начали размножаться без малейшей помощи со стороны человека.

По последним данным, расплодились зубробизоны в Австралии в количестве 15-20 тыс. голов. И идет активное обсуждение вопроса: а не перестрелять ли их, пока не поздно? А то ведь косматая армия размножится еще больше и рано или поздно двинется на новые земли, на пастбища и возделанные поля. Большую кроличью стену зверюга в тонну весом протаранит и не заметит.

* * *

По мере развития в Австралии палеонтологии и археологии выяснилось: крупные сумчатые на континенте водились. Причем иные из них были не просто крупными, а прямо-таки огромными.

Илл.39. Дипротодон (компьютерная реконструкция из сериала канала ВВС). Трудно поверить, что этот сумчатый гигант, дораставший почти до трех тонн, — ближайший родственник симпатичного медвежонка коалы, но это так.

Знакомьтесь: дипротодон, дорастал до двух метров в холке, весил до 2,8 т. Травоядный, он вел образ жизни, схожий с носорожьим. Но африканский черный носорог, например, мельче.

Естественных врагов дипротодон не имел среди сумчатых, крупных хищников их эволюция не породила. Самый большой из них, ископаемый австралийский сумчатый лев, был заморышем в сравнении со львами, охотившимися одновременно с ним на других континентах, весил до 110 кг (вымерший североамериканский лев имел вес вчетверо больший).

Правильнее было бы назвать австралийского льва сумчатым ягуаром, размеры и ТТХ совпадают, — но как этого хищника ни назови, дипротодон был ему не по зубам. Этакий гигант раздавит и не особо затруднится.

А вот еще один красавчик, зигоматурус, этот размерами и образом жизни напоминал не носорога, а бегемота.

Илл.40. Зигоматурус, внушительный такой сумчатый кабанище в тонну весом с полуводным образом жизни. Благодаря весу и размерам естественных врагов не имел.

Возможно, численность дипротодонов и зигоматурусов регулировала ископаемая гигантская ящерица мегалания — близкая родственница «сухопутных крокодилов», варанов острова Комодо, но значительно превышавшая их размерами, дораставшая чуть ли не до 10 м в длину. Но многие ученые считают, что по разрозненным остаткам скелетов размеры мегалании вычислены неправильно, и суперящерицы были значительно меньше.

Зиготомарусу не уступал весом и габаритами палорхест, он же сумчатый тапир, тоже дораставший до тонны веса. Другие ископаемые виды сумчатых были поскромнее размером, но счет шел на центнеры, никакого сравнения с кенгуру.

А еще в Австралии жила громадная птица гениорнис — исполинский гусь, разучившийся летать: высота свыше двух метров, вес до четверти тонны. Современные австралийские эму и казуары тоже птицы не мелкие, однако сущие птенцы на фоне гениорниса.

Илл.41. Гениорнис, ископаемый громадный гусь. Ростом несколько уступал современному африканскому страусу (у того ноги и шея длиннее), но массой тела значительно превосходил.

Вся эта крупная фауна начала вымирать в одно и то же время. Старт процесса совпал с появлением первых людей в Австралии.

* * *

Австралопитеки, названию вопреки, в Австралии никогда не жили. И другие переходные между обезьяной и человеком виды приматов не жили, какой бы бред ни писал на эту тему расист Жюль Верн. В Австралию люди впервые попали уже людьми, вполне сформировавшимися Хомо сапиенсами.

Современными генетическими исследованиями установлено: все аборигены Австралии (а в лучшие времена их количество превышало, по умеренным оценкам, 1 млн.) ведут свое происхождение от весьма немногочисленной группы переселенцев, 250-300 человек, не более.

Высадились они, строго говоря, не в Австралии, а на древнем континенте Сахул. Уровень мирового океана в то время был ниже современного на 150 метров (значительная часть воды планеты Земля выпала из круговорота, лежала ледниками многокилометровой толщины в Евразии и Северной Америке), — будущая Австралия была больше размером и с ней составляли единое целое близлежащие острова, самые крупные из которых Тасмания и Новая Гвинея.

Оценки даты высадки разнятся, если их усреднить, получается примерно 50 000 лет назад.

Высадившиеся были весьма продвинутыми для палеолита людьми. Они, как уже упомянуто, умели пересекать моря, — даже с учетом низкого уровня океана 100 км водной глади им все равно пришлось преодолеть.

Ни скотоводства, ни земледелия высадившиеся не знали (и никто в мире не знал), но охотниками были весьма умелыми, успешно добывавшими в Евразии мамонтов, шерстистых носорогов и другую крупную дичь. Каменные орудия охоты достигли у них большой степени совершенства, примитивные копья (палка с острым обожженным концом) сменились куда более эффективным оружием, имевшим тщательно сделанный кремневый наконечник — после удара он отделялся от древка, оставался в теле животного, и даже мамонт, получивший несколько таких ран, был обречен.

Практиковались коллективные методы охоты, в том числе загонной. В частности, первопоселенцам был знаком нагон животных на охотников при помощи степных палов.

И всё это не потребовалось в новых землях. Все ухищрения, придуманные многими поколениями охотников, — не потребовались.

Дело в том, что сумчатые млекопитающие неимоверно тупые. Глупы как пробки.

Кто-то может сказать, что это упрощение, даже профанация, что делить животных на «умных» и «глупых» нельзя, что разум — свойство лишь человека.

Да, упрощение. И тем не менее…

Ума у животных нет, но есть поведенческие реакции, весьма разнящиеся и при сравнении видов, и при сравнении отдельных особей внутри каждого вида.

Одни животные лучше адаптируются к изменениям обстановки, осваивают новые методы добычи пищи, спасения от хищников и т.д. Другие адаптируются хуже. Третьи вообще никак.

И с этой точки зрения плацентарные млекопитающие выглядят на фоне сумчатых как профессора и доктора наук рядом с питомцами детского сада для дефективных детишек.

Все знают коалу. Этот умилительный и симпатичный сумчатый медвежонок символ Австралии наряду с кенгуру. В экосистеме коалы занимают очень узенькую нишу, они живут только на ветвях эвкалиптов и питаются исключительно эвкалиптовыми листьями, больше ничем.

Если посадить коалу в клетку, а на пол или в лоток-кормушку высыпать эвкалиптовые листья, коала довольно скоро сдохнет от голода. Не сообразит своим жидким мозгом, что совсем не обязательно есть листья с ветвей, что они — свежие, только сорванные — лежат у самого носа. И сдохнет.

«Жидкий мозг» — не метафора и не фигура речи. Около половины черепной коробки коалы занимает не мозг, а жидкость, по составу схожая со спинномозговой. И тупят симпатичные на вид зверьки беспросветно. И прочие сумчатые такие же тупорезы.

Обычная домовая мышь (череп с лесной орешек, мозг соответствующий) — натуральный Эйнштейн на фоне коалы. От мышки как продукты ни прячь, все равно пронюхает, где лежат, прогрызет туда дорогу и поживится.

Огромный дипротодон — ближайший родственник коалы. И тоже не был светочем разума. К тому же не имел естественных врагов и, как следствие, навыков спасения от них. Не умел ни сражаться, ни убегать, ни маскироваться и прятаться.

Наверное, матерым охотникам, привыкшим валить мамонтов и носорогов (а те постоять за себя умели) и обороняться от крупных евразийских хищников, — показалось, что они заживо попали в охотничий рай. Пасутся рядом громадные туши, инстинктом самосохранения напрочь обделенные, — подходи и убивай любую на выбор, не особо затруднившись.

И они убивали. И каждый день ели досыта, не то что прежде. Охота из тяжкого и опасного труда с непредсказуемым результатом превратилась в недолгий и необременительный ритуал. Дети больше не умирали от голода. Необходимость избавляться от стариков и увечных, не способных охотиться, отпала.

Это было счастье. Для всех и даром, и никто не уходил обиженным.

Конечно же, кладовые беззащитного мяса со временем скудели. Не беда, охотников было мало, и у них был огромный незаселенный континент в запасе. Откочевывали в новое место, обильное дичью, и все начиналось заново.

Переселенцы размножались и расселялись. Племена разделялись, — даже в изобильной сверхдоступной дичью Австралии собирать слишком много едоков в одном месте было неразумно.

Полностью континент был заселен за долгий срок. Лишь за 10 000 лет потомки высадившихся на северном берегу добрались до крайнего юга, до Тасмании, составлявшей тогда с континентом одно целое.

И вот тогда выяснилось нехорошее… При попытке откочевать в богатые дичью места племя натыкалось либо на земли с уже истребленными крупными сумчатыми, либо на территорию, занятую другим племенем, не желавшим отдавать угодья.

Воевать к тому времени австралийцы разучились. Зачем? Какой смысл? Громадный континент в запасе, нет поводов для столкновений.

Как охотники они тоже весьма деградировали. Сделать хороший кремневый наконечник — долгий и нелегкий труд. Зачем возиться, если с тем же успехом можно прикончить какого-нибудь зигоматуруса наконечником плохоньким, но быстро сделанным?

О том, как было позабыто умение изготавливать рыболовные крючки (и, как следствие, искусство рыбалки), мы уже вспоминали. Какая еще рыба?! Зачем нам нахрен рыба, когда вокруг столько доступного мяса?

* * *

В общем, после полного заселения Австралии крупных сумчатых там не осталось. Средних тоже. Уцелели кенгуру, умевшие быстро бегать (и, если верить когда-то популярному сериалу «Скиппи», самые «умные» среди сумчатых). Уцелели вомбаты, закапывающиеся в глубокие норы, и утконосы, норовящие от любой опасности нырнуть в воду. Как ни странно, уцелели тупые коалы, не способные ни к тому, ни к другому, ни к третьему. Но у коал имелся свой козырь в рукаве: от питания исключительно эвкалиптовыми листьями их мясо приобретает неимоверно горький вкус, в рот не взять.

Уцелели казуары и эму — они тоже быстро бегали, плюс к тому яростно защищали кладки яиц и птенцов, а удар их лапы способен сделать инвалидом, а то и прикончить человека. Первых поселенцев, высадившихся на континенте, это не испугало бы, и не таких видывали. Их дальние потомки, утратившие хватку и охотничьи навыки, истребить казуаров и эму не сумели.

Зато исполинским гусям гениорнисам не повезло. Скорее всего, эти громадные птицы умели постоять за себя (их обглоданные кости находят на древних стоянках аборигенов не столь уж часто) и «умом» по определению превосходили сумчатых (тупее быть невозможно). Но свои гнезда они не защищали, это с полной очевидностью следует из того, что скорлупу их яиц в преизрядных количествах находили археологи при раскопках стоянок (скорлупа яиц казуаров и эму попадается на порядок реже).

Крупные хищники — сумчатые львы, мегалании и сухопутные крокодилы вымерли сами, лишившись привычной пищи.

Заодно под раздачу попали другие рептилии, гигантские сухопутные черепахи миолании. Были перебиты и съедены.

В общем, в Австралии произошел самый натуральный биоцид, другого термина не придумать.

Не стоит винить за него австралийских охотников. На других континентах происходило то же самое. И Африка, и Евразия, и обе Америки лишились многих видов крупных животных в результате неумеренной охоты. Особенно постарались племена, заселявшие Новый Свет. Так увлеклись истреблением, что когда на повестку дня встал вопрос приручения диких животных, приручать им оказалось особо некого… Мастодонты, верблюды, дикие лошади, другие копытные были перебиты и съедены. Уцелевший вид бизонов, один из четырех, приручению не поддавался (в Европе зубра, близкого бизоньего родича, тоже не получилось одомашнить). Вот и пришлось беднягам пробавляться одомашненными ламами и морскими свинками.

Нельзя винить прибывших в Австралию охотников и их потомков за то, что они сделали. Они были «заточены» под это всей историей своего развития. Им просто не повезло, они угодили в «охотничий рай», как они считали, не подозревая, что для далеких потомков рай обернется адом.

Беззащитная от человека австралийская мегафауна сумела отомстить за себя, хоть и косвенным образом. На других континентах охотники нерасторопные, физически слабые, наконец, попросту глупые, — быстро выходили из игры. Гибли от хобота мастодонта, от рогов гигантского лося, от лапы пещерного медведя, — и не оставляли потомства.

В Австралии этот естественный отбор не работал вообще. Выживали все, дураки и слабаки в том числе, — при этом исправно размножались. Впоследствии это аукнулось.

Биоцидом мегафауны австралийские беды не исчерпались. Континент поджидала еще одна огромная беда антропогенного происхождения. Потому что аборигены (уже можно называть их так, 10.000 лет прошло после прибытия) утратили многие навыки эффективной охоты, но один, на беду, не позабыли… Или изобрели заново. Но лучше бы не изобретали.

Трудно сказать, почему многие ученые пытаются отмазать наших предков от обвинений в истреблении мамонтов и прочих крупных животных. Но пытаются активно. Из общечеловеческого патриотизма, наверное. Изобретают всевозможные причины, вызвавшие гибель древней мегафауны, катаклизмы придумывают. Чаще всего грешат на резкие изменения климата.

Но факты упрямая вещь.

Например, на юге Европы, в Средиземноморье, обитали не мамонты, а слоны. А потом перестали обитать, — изменился, уверяют нас, климат, вот и вымерли. А что одновременно там появились люди, так это совпадение.

Однако вот что любопытно: совсем рядом, по соседству, на крупных островах Средиземного моря (на Сицилии, на Крите) обитавшим там слонам «изменение климата» никак не повредило. Жили, как и раньше. Потому что охотники не умели туда добраться. Потом сумели, научились пересекать широкие проливы.И вскоре островных слонов не стало. Не иначе как новый климатический катаклизм ударил.

На севере Евразии случилась схожая история, только с мамонтами и островом Врангеля. Мамонты там пережили своих континентальных собратьев на несколько тысяч лет.

В Америках переселившиеся из Евразии мамонты (по перешейку на месте нынешнего Берингова пролива) продержались дольше, чем на исторической родине. Равно как и местные хоботные животные — мастодонты. Потому что люди пришли туда позже все по тому же перешейку. А затем, по мнению непрошенных адвокатов древних охотников, произошло еще одно совпадение: мастодонты все передохли от туберкулеза. И мамонтов, наверное, заразили. И еще кучу вымерших видов. Ну, случается такое с теми, кто не вакцинируется и маски не носит.

Постепенно эта тема: «Не виноватые мы, они сами сдохли!» — уходит в прошлое под напором фактов. Австралийскую мегафауну тоже все чаще и чаще признают перебитой и съеденной.

Но за вторую беду, что стряслась с континентом после прихода людей, пока что ученые в большинстве своем не признают ответственными древних охотников.

Речь о массовых пожарах, что охватили Австралию вскоре после того, как завершилось расселение по континенту и с крупной фауной было в основном покончено. Гореть леса Австралии стали на два порядка чаще, чем в предшествующие эпохи.

Ученые из кожи выворачиваются, чтобы объяснить этот феномен. Обычно грешат на атмосферу, резко и неожиданно изменившую свойства: значительно чаще стали грозы, и леса загорались от молний. Вот только внятную и вразумительную модель изменений атмосферы никто так и не представил.

Все было проще. Леса поджигали люди. Вспомнили либо заново изобрели загонную охоту при помощи огня. Вот только то, что неплохо срабатывало в Евразии, в Австралии привело к катастрофе континентального масштаба.

Леса в Австралии своеобразные. Очень сухие. Очень хорошо горят. Палы выходили из-под контроля, огонь охватывал громадные территории.

Проблему с недостатком мяса на какое-то время удалось решить. Убегающие от огня обезумевшие животные становились легкой добычей. Но цена за это была заплачена небывалая, облик континента необратимо изменился. Когда-то Австралия была сплошь покрыта лесами и саваннами. На месте нынешних пустынь тоже стояли деревья, их и сейчас можно найти: выкопать в грунте шурф и натолкнуться на слой головешек.

А лес очень сложная природная система, многофункциональная. Одна из его функций: удерживать, сохранять, накапливать влагу и питать ей ручьи и реки.

Вслед за лесами в Центральной Австралии исчезло множество рек. Вернее, не до конца исчезли, превратились в т.н. «крики». Работает это так: течет с гор река, нормальная, полноводная, но никуда не впадает. Вообще. Струится по пустыне, становится мельче, уже, — и исчезает. Продолжения давних русел можно отследить, особенно хорошо они заметны не вблизи на местности, а на снимках из космоса. И видно, что когда-то крики были самыми нормальными реками, сливались, текли в итоге в океан, орошая множество земель на своем пути. Теперь не орошают.

Там, где леса не превратились в пустыню, сумели восстановиться, сменился их видовой состав: началось стремительное наступление эвкалиптов.

Дело вот в чем. Если по нашему сосновому лесу пройдет низовой пал, то поначалу кажется, что деревья пострадали не очень сильно. Снизу сгорел весь подлесок: мох, кустики черники и прочее, а соснам словно бы всё нипочем — стоят как стояли, шумят зелеными кронами, лишь стволы снизу закоптились и кора кое-где слегка обуглилась.

Но так лишь кажется. Деревья мертвы, и их корни мертвы, хоть это и не сразу заметно. Вскоре хвоя порыжеет и осыплется, и станет ясно, что сосны надо поскорее спилить, пока не сгнили на корню.

Иное дело эвкалипт. Ему низовой пожар и в самом деле нипочем, он огнеустойчивый. Корни уходят почти вертикально вниз на большую глубину и не страдают от жара, а обгоревшую кору эвкалипт сбрасывает и спокойненько отращивает новую.

Выглядят эвкалиптовые леса своеобразно. Вот как через такой лес проезжала экспедиция Гленарвана:

«В миле расстояния от килморской дороги фургон въехал в огромный, простиравшийся на сотни километров лес с гигантскими деревьями. Впервые после мыса Бернулли путешественники попали в лес, занимающий площадь во много сот километров. Увсех вырвался крик восторга при виде величественных эвкалиптов в двести футов высотой, с губчатой корой толщиной в пять дюймов. На стволах в двадцать футов в обхвате, изборожденных ручейками душистой смолы, не видно было ни единой ветки, ни единого сука, ни единого прихотливого отростка, даже узла. Будь эти стволы обточены токарем, и то они не были бы глаже. То была сотня одинаковых колонн, уходящих в небо. На огромной высоте эти колонны увенчивались капителями из круто изогнутых ветвей, на концах которых симметрично росли листья и крупные цветы, формой похожие на опрокинутые урны. Под этой вечнозеленой завесой свободно веял ветер, высушивая почву. Деревья отстояли так далеко друг от друга, что между ними, словно по просеке, свободно проходили кони, стада быков, телеги».

Илл.42. Отряд Гленарвана в эвкалиптовом лесу.

Зрелище путешественникам открылось величественное, что да, то да. Но для биоценоза это лес мертвый, лес никакой. Он не нуждается в насекомых для опыления, пыльцу эвкалиптов разносит ветер. Те насекомые, что питаются листьями, там тоже не водятся: эвкалиптовое масло, содержащееся в листве, издавна употребляют как репеллент, отпугивающий насекомых. Как следствие, в эвкалиптовом лесу отсутствуют насекомоядные птицы и зверьки. Те, что питаются плодами, тоже не водятся: у семян эвкалипта нет съедобной плодовой оболочки, они чрезвычайно легкие, весят сотые доли грамма и ветер разносит их на большие расстояния.

Функцию удержания влаги, о которой шла речь выше, эвкалипты не выполняют. У них уникальные листья, всегда расположенные ребром к солнцу, тени дерево почти не дает. Без тени не растет подлесок, не задерживается у почвы влага. Зато корни эвкалипта активно, словно насосы, вытягивают воду с большой глубины, а листья испаряют ее в атмосферу. Оттого эвкалипты часто сажают в болотистых местах с целью их осушения. Но в Австралии-то проблема обратная, там слишком сухо!

В эвкалиптовых лесах обитают коалы и больше никто. Лишь они приспособились есть жгучую листву, но и сами стали несъедобными для людей и животных. То есть пищевая цепочка коротенькая: эвкалипт-коала, и больше ничего живого рядом.

Для австралийских аборигенов разросшиеся их стараниями эвкалиптовые леса представляли ценность нулевую.

В наше время иначе: эвкалипт дает достаточно ценную древесину, используемую в строительстве и кораблестроении. Масло, выжимаемое из листьев, востребовано в медицине. А эвкалиптовый веник, ароматный и целебный, популярен в русской бане.

Но аборигены не строили ни дома, ни корабли, и маслодавильных прессов не имели. И в русскую баню не ходили. Ни в какую другую тоже.

* * *

Знаменитый австралийский буш — тоже антропогенный ландшафт. Когда-то там была лесостепь, или саванна, и бродили по ней живые комбайны под названием дипротодоны, и сжирали всю зелень, до какой могли дотянуться. Чтобы прокормить тушу почти в три тонны, зелени надо о-о-очень много. Взамен дипротодоны хорошенько удобряли почву своим пометом, помогали расти траве и деревьям.

Потом от дипротодонов остались лишь их изображения среди наскальных рисунков аборигенов, да обглоданные кости у давних стоянок. А из земли немедленно полез кустарник, который до того подъедали дипротодоны, не давали ему подняться. Это всеобщий закон, он везде действует: исчезают крупные травоядные и их пастбища немедленно начинают зарастать кустарником. Такое случалось в африканских саваннах после сокращения ареалов копытных. И в североамериканских прериях после истребления уже в новые времена бесчисленных стад бизонов. Даже в Ленинградской области довелось видеть такое своими глазами: в давние времена, когда в советских магазинах с мясом дела обстояли не очень здорово, на прибрежных лугах у р. Луги местные жители активно пасли коз и коров. Потом постепенно перестали держать личную скотину. И лугов там сейчас уже нет, на их месте густые кустарники.

* * *

Если спросить: а каков вклад австралийских аборигенов в суммарный багаж знаний, умений и достижений человечества? — в ответ называют немногое:

— австралийские бумеранги;

— сложную и разветвленную мифологию аборигенов;

— их не менее сложные традиции, обряды и ритуалы;

— их космогонию, тоже далеко не простенькую.

Как-то не очень густо для целого континента, нет? Тем более что три последних пункта можно объединить, космогония австралийцев тесно завязана на мифологию, и они вместе взятые служат основой для ритуалов с обрядами.

С бумерангами все несколько иначе, австралийцы их не изобретали, это миф. Они их принесли с собой из Евразии. Бумеранг очень древнее изобретение, первые прототипы появились еще в те времена, когда предки людей толкового оружия не имели и занимались тем, что швыряли в зверей палки и камни. Швыряли, швыряли, и подметили: некоторые дубинки улетают дальше прочих при той же силе броска. Аэродинамический эффект, поддерживающий в полете, возникает при вращении изогнутой дубинки, на манер вертолетного винта она работает.

В гробнице фараона Тутанхамона обнаружили целую коллекцию бумерангов, на любой вкус, и простых, и возвратных. А древние египтяне в плаваниях в Австралию не замечены. В погребениях других народов бумеранги тоже встречаются, причем по всему миру. Так что никакой это не австралийский эксклюзив. Первопоселенцы привезли их с собой, и сумели за многие тысячелетия не позабыть, не утратить секреты изготовления, а ведь могли: для охоты на крупных сумчатых бумеранг не нужен, он для птиц и мелких зверей предназначен, а на них тогда аборигены не охотились, смысла не было с мелочью связываться. Однако бумеранг считался штукой сакральной, наделенной силой духов, активно использовался в обрядах с ритуалами, — и сохранился.

Другое дело, что на прочих континентах придумали множество другого метательного охотничьего оружия: и луки, и пращи, и дротики со станком для их метания, и боло, и духовые трубки с отравленными шипами, и прочая, и прочая.А австралийцы так и сидели со своими копьями и бумерангами.

Хотя, казалось бы, если человек тратит один час в два дня, чтобы полностью обеспечить пропитание себе и семейству, то времени у него навалом: твори, выдумывай, пробуй! Изобретай лук, или пращу, или большую лодку, чтобы уплыть за горизонт и увидеть то, что никто до тебя не видел!

Ан нет, так это не работало. Права пословица «Сытое брюхо к учению глухо», и прогресс человечества подстегивала постоянная угроза голодной смерти. Или ты извернешься, приспособишься к изменившимся обстоятельствам, придумаешь что-то новенькое, — или тупо подохнешь от голода. Одни изворачивались и придумывали. Другие подыхали.

Сытым австралийцам выживать не требовалось. И они в свободное время занимались тем, что шлифовали, развивали и усложняли свои ритуалы: как правильно, не прогневив духов предков, вступить в брак или поделить наследство умершего. Ритуальные предметы и культовые сооружения тоже совершенствовались. Весомый вклад в копилку человечества, да. Этнографам душевный восторг и материал для кучи диссертаций. Но практическая польза примерно никакая.

* * *

Возникает вопрос: если в конце концов всё в Австралии вернулось на круги своя, большая мясная халява закончилась, — то должны были вновь заработать стимулы для прогресса и развития?

Да, они заработали. Только прогресс не начался. Австралийцы проскочили точку невозврата. Отсутствие естественного отбора, отключенного на многие тысячелетия, сыграло свою роль. Слишком много выживало тупых, ленивых, косных, — и они со временем составили большинство. Придумывать что-то новое стало крайне дурным тоном, а сохранять традиции нерушимыми считалось делом, угодным духам предков. Общество закостенело, застыло в своих традициях, как муха в янтаре.

Они не только не желали ничего придумывать и изобретать. Они всеми силами отбрыкивались от придуманного и изобретенного другими.

Австралийцы ведь не жили совсем уж изолированно. За многие тысячелетия до европейцев к ним заплывали азиатские мореходы — с тех островов, что сейчас называются Индонезией, там прогресс успел уйти ого-го как далеко в сравнении с Австралией.

Мореходы вели с аборигенами кое-какую торговлю, и не только: в австралийском геномы обнаружены следы их генов. Среди прочего австралийцам была предложена прогрессивная новинка, луки и стрелы: попробуйте, для охоты вещь незаменимая. Австралийцы гордо отказались: наши копья были для предков хороши, — значит, и нам в самый раз, а бесовские ваши игрушки уберите.

После появления европейцев история повторилась. Мы уже вспоминали, как активно воспринимали новое у бледнолицых братьев индейцы-мапуче и маори Новой Зеландии: и огнестрельное оружие, и многое другое. Австралийцев, по большому счету, не заинтересовало ничего. Они уже голодали, у них помаленьку дело доходило до каннибализма, но ружья в видах охоты не приглянулись: предки без них жили, и мы проживем.

Впрочем, не везде в Австралии (вернее, на континенте Сахул) дело обстояло так безнадежно. На самом севере Сахула первопоселенцы — те, что не двинулись дальше на юг, а поселились в тех местах, — первыми столкнулись с проблемой нехватки крупной дичи. Точка невозврата не была еще пройдена, традиции не окаменели — и те племена вернулись на путь прогресса, пусть и потеряв слишком много времени. Они освоили новые методы охоты и рыбной ловли, придумали лук со стрелами (либо позаимствовали у соседей-индонезийцев). Они, наконец, освоили земледелие и кое-какое животноводство, разводили свиней, завезенных из Азии.

Только это были уже не австралийцы. Около 13.000 лет назад уровень океана повысился, единый континент Сахул перестал существовать. Племена, о которых идет речь, оказались изолированы от сородичей на острове Новая Гвинея. Сейчас их называют папуасами и часто считают эталонным образцом отсталости и дикости. Нет, братцы, это смотря с кем сравнивать… От Европы папуасы отстали, и очень сильно, великая мясная халява даром не прошла. Но в сравнении с австралийскими сородичами они все эйнштейны, кулибины и чрезвычайно продвинутый народ.

Часто приходится слышать и читать такой тезис: австралийские аборигены не освоили животноводство не из-за собственной косности и слепого следования традициям, но лишь оттого, что им попросту было некого приручить и одомашнить. Бродили бы вокруг дикие козы, быки и бараны, — аборигены бы их ух! — за рога, да в стойло! Но вокруг бродили только тупые сумчатые…

Не убеждает.

Можно ли было приручить перебитых крупных сумчатых, — вопрос спорный, но спорить не будем. Там ведь не только сумчатые обитали… Страусовидных эму сейчас спокойно разводят на фермах, получают от них яйца, мясо отличного качества. Чем не объект для разведения аборигенами?

Еще можно вспомнить, что птицы отряда гусеобразных отлично приручаются. И у выбитого гениорниса был шанс превратиться в домашнюю птицу. Огромный слишком? Ну и что? Быки еще крупнее, не говоря о слонах, — ничего, приручили и тех, и других.

Хуже того, среди сумчатых Австралии бегало одно плацентарное млекопитающее, и не надо гадать, годилось ли оно для приручения. Заведомо годилось. Речь о собаке динго. Ее на континент завезли азиатские мореходы примерно 4-5 тысяч лет назад. Собаки размножились, одичали, но приручить их обратно дело недолгое. Охота вновь обернулась для австралийцев нелегким трудом с непредсказуемым результатом, и помощь собак в этом труде стала бы бесценной.

Не приручили. Предки без собак обходились, и мы обойдемся.

Ну, что тут сказать?

Лишь одно: то, что произошло с австралийскими аборигенами, их беда, а не вина.

Да, они повелись на охотничий рай, а он оказался куском сыра в громадной исторической мышеловке.

Но кто бы на их месте не повелся?

* * *

Однако мы что-то слишком углубились в давно минувшие эпохи. Пора вернуться в 1864 год, вернее уже в 1865-й. Там у нас капитана Гранта наконец-то отыскали, а мы еще не осветили это эпохальное событие. Непорядок. Надо исправляться.

Реконструкция №4

Берег Гранта

Туземные барабаны-окамы звучали все громче, и Том Остин не расслышал, что пытается сказать ему Грант. Потянулся к капитану, наклонился к нему, насколько смог, — веревки туго врезались в тело. И все равно не расслышал.

Туземцев Том не видел. Туземцы были где-то за спиной, там пылали костры, гремели барабаны и завывали странные дудки, сделанные из продырявленных кокосовых орехов.

Перед глазами троих европейцев высилась лишь стена джунглей, до них от ограды из толстых стволов бамбука было шагов двадцать, не более. А к ограде крепко привязали Тома, капитана и Лавинию, — они стояли с широко раскинутыми в сторону руками, словно бы распятые… Том Остин был распят по центру, но очень сомневался, что на третий день воскреснет.

Барабаны смолкли. Кокосовые дудки тоже. Том услышал в наступившей тишине, что бормочет Грант:

— Тамо баранга боро… Тама баранга боро…

Капитан повторял свою тарабарщину раз за разом, бредил, наверное. Это хорошо, может, не поймет, что с ними будут делать. Если сильно повезет, даже боли не почувствует.

Зато Лавиния оставалась в полном сознании. И ей очень не хотелось умирать.

— Том! Сделай что-нибудь, Том!

Остин не ответил. Он пытался что-нибудь сделать, пока не получалось. План был прост: освободить, выдернуть из-под витков веревки правую руку, дотянуться до внутреннего кармана, где лежал маленький жилетный «Дерринджер». Револьвер, висевший у Тома на поясе, туземцы отобрали, но по карманам не шарили. Инерция мышления папуасов, в жизни не носивших нормальной одежды.

Дело шло к успеху: Том почти протащил кисть руки через первый виток веревки, самый тугой, дальше пойдет легче. Времени будет мало, и стоило решить уже сейчас, кому из троих достанутся две пули из крохотного пистолетика, — и подарят легкую смерть. Первая пуля, понятно, Лавинии, но вот вторая… Смерти Том не боялся, однако мучиться напоследок не хотел. И в то же время жалел Гранта, тот и без того настрадался, бедняга.

Он ничего не решил. Не успел. Освободить руку не успел тоже.

Пауза длилась недолго, концерт продолжился. Но теперь с речитативом выступил хор туземцев. Причем, удивительное дело, они нараспев выкрикивали те же слова, что бормотал в полубреду Грант:

— Тамо! Баранга! Боро! Тама! Баранга! Боро!

Словно звали кого-то… И этот «кто-то» пришел.

Том услышал, как «кто-то» ломится сквозь джунгли. Кто-то огромный, потому что громкий треск наверняка издавали не только ломавшиеся сучья, но и древесные стволы. Треск приближался, и теперь примешивался к нему звук шагов, содрогавших землю.

«Слон?» — неуверенно подумал Том. Он знал, что в джунглях островов, находившихся несколько западнее, встречались до сих пор и слоны, и носороги. Но способен ли даже слон так уверенно таранить джунгли, не разбирая дороги?

А потом он увидел гостя. Разглядел высящийся над джунглями черный силуэт, — и изо всех сил рванул правую руку: немедленно добраться до оружия и покончить, поскорее покончить с этим кошмаром!

Лавиния тоже увидела. Ее оглушительный вопль терзал уши, взрывал мозг… И разбудил Тома Остина.

Он очумело вскочил с койки, куда прилег, не раздеваясь, — подремать часок. В ушах звенело эхо женского вопля. Что в руке стиснут «Дерринджер», Том понял не сразу.

Приснится же… Не стоило спать после сытного обеда. Лет двадцать назад Тому и в голову бы такое не пришло. Но годы помаленьку берут свое.

…Спустя четверть часа он стоял на мостике, сменив боцмана Дугласа. «Дункан» двигался шестиузловым ходом в полутора милях от берега. Должно было уже показаться устье очередной реки, но не показывалось. Впрочем, карты этих берегов точностью не отличались.

На мостик поднялась Лавиния, одетая в мужской походный костюм: серая куртка с множеством накладных карманов, на голове пробковый шлем, талию перехватывал пояс-патронташ, но револьверные кобуры сейчас пустовали.

Встала рядом, молчала. Том искоса взглянул на нее, подумав: может, рассказать недавний сон? Вспомнил привидевшиеся: ее искаженное ужасом лицо, растрепанные белокурые волосы, рот, распахнутый в крике… И решил не рассказывать. Снова поднес к глазу подзорную трубу: да где же эта чертова река?

— Места себе не нахожу, — пожаловалась Лавиния. — Все время кажется, что мы опоздаем на день или два, что он сейчас…

Она не договорила, а Том увидел долгожданный разрыв в сплошной стене мангров, и это избавило от необходимости отвечать.

— Лево руля! — скомандовал он и дважды дернул вниз рукоять гонгового телеграфа.

После недолгой паузы пришел ответ — молоточек дважды стукнул по бронзовому блюдцу гонга: сигнал «Малый вперед!» машинным отделением принят.

* * *

Место казалось идеально подходящим под описание, с веста устье прикрывал глубоко вдающийся в море мыс, постепенно переходивший в песчаную, лишенную растительности косу. Однако когда матрос, промерявший с бака глубину, доложил: под килем четыре фута воды, — Том Остин понял, что река скорее всего опять не та. В устье нужной свободно заходила «Британия», значительно превышавшая осадкой «Дункан». Но для полной гарантии нужно спустить шлюпку, обследовать берега на милю выше по течению. Информация пришла по цепочке Айртон-О'Мур-Паганель и могла исказиться даже без дурного к тому умысла.

Он дернул один раз ручку телеграфа (сигнал означал «Стоп!»), дождался ответного звяканья. Якорь решил не отдавать, пусть яхта полежит в дрейфе — течение сейчас почти не ощущается, а до отлива шлюпка вернется.

«Сколько людей послать?» — мучил Тома вопрос. О здешних дикарях ходят нехорошие слухи: племена воинственные, белых людей не жалуют, грешат каннибализмом. Хорошо бы отправить с десяток матросов, вооружив их до зубов. Но вдруг все равно не вернутся? Тогда с оставшимися до ближайшего порта не добраться, даже если вручить лопату Лавинии и приставить ее к топке кочегаром.

На «Дункане» осталось всего двенадцать моряков, Том Остин тринадцатый, Лавиния четырнадцатая. Люди отборные, все плавали с Томом раньше, участвовали в самых деликатных делах и умели держать язык за зубами. Но слишком их мало… Том не затруднился бы сформировать весь экипаж яхты из своих доверенных матросов, но стояло жесткое ограничение: нужны были люди с шотландскими фамилиями. Лорд Гленарван и без того скривился, как от зубной боли, узнав, что старшим помощником у него будет англичанин.

— Вижу флаг! Британский флаг, сэр! — раздался сверху звонкий голос, и Том схватился за подзорную трубу.

Истрепанная и полинявшая тряпка, обвисшая на флагштоке из бамбукового шеста, флаг уже напоминала слабо. И все же Юнион Джек в ней можно было опознать.

— Шлюпку на воду! — рявкнул Том Остин.

* * *

— Я поплыву на шлюпке, — сообщила Лавиния, она успела сходить в каюту и вооружиться.

Том открыл было рот, чтобы объяснить, почему это невозможно, но Лавиния уже шагнула на штормтрап, и сказал он другое:

— Робинсон и Смайли, останетесь на борту. Я сам поплыву, нельзя ее отпускать одну. Дуглас до моего возвращения за старшего.

— Сэр… — Дуглас выдержал паузу, формулируя мысль. — Что нам делать, если что-то пойдет не по плану?

Том перевел для себя так: «Как нам выкручиваться, если ты, старый дурак, влюбившийся в чужую жену, схлопочешь на берегу копье или отравленную стрелу?»

— Глядите в оба глаза и держите пушку наготове, — сказал он. — А если вдруг… если всё пойдет совсем уж не по плану, тогда правьте на вест, придерживаясь береговой линии, пока не наткнетесь на голландские поселения. Плыть долго, остров очень велик, но угля хватит.

…Поплыли вшестером. Шлюпка двигалась медленно, на весла Остин посадил лишь двоих. Еще двое матросов на носу обшаривали взглядами прибрежный лес, готовые немедленно открыть огонь из карабинов. Рядом с ними устроилась Лавиния, и, казалось, боролась с желанием броситься в воду и вплавь опередить медлительную шлюпку.

Том Остин сидел на руле, и думал, глядя на приближавшийся берег: что бы ни отмечал этот флагшток, живых под ним и рядом с ним нет. По крайней мере живых и терпящих бедствие европейцев. Иначе они, заметив мачты «Дункана», давно выбежали бы на берег или как-то подали бы сигнал…

Гранта они нашли, в совпадения Том не верил. Но помощь запоздала, и Лавиния теперь вдова. Остается лишь убедиться, что капитан мертв.

* * *

На песке виднелись следы, тянувшиеся к джунглям. Здесь причаливали и здесь ходили, и не столь уж редко. Но ямки в песке не позволяли определить, кто тут прошел: обутые европейцы или босые туземцы. Том склонялся ко второму варианту.

Лавиния попыталась немедленно броситься по следам туда, где среди деревьев виднелось нечто вроде тропы. Том успел схватить ее за руку. Стиснул сильно, и, наверное, больно. Произнес жестко:

— Нет. Я не допущу, чтобы именно сегодня Гарри Грант овдовел.

Она рванулась было, потом обмякла и словно бы смирилась, но хватку Том не ослабил. Рядом с этой женщиной нельзя расслабляться, он это понял давно. Тем и нравилась…

— Каннингем, Уилан, отправляйтесь на разведку. Проверьте, что там, под флагштоком. Оружие держите наготове. Разрешаю стрелять по любому подозрительному шевелению в кустах, свои таиться не станут. Если увидите более четкие следы, присмотритесь, кто тут ходил, белые люди или дикари.

— Сэр, башмаки у белых могли давно развалиться, — рассудительно сказал Каннингем.

Том вздохнул и растолковал:

— Взгляни сюда, Вилли: у белого человека, даже босого, пальцы ноги на отпечатке будут вот так. — Том показал ладонь, выставленные пальцы плотно прижимались друг к другу. — А у дикаря, в жизни не надевавшего башмаков, след будет такой… — Он раздвинул пальцы веером.

— Понятно, сэр, теперь не спутаем. Если мы найдем, кого ищем, подать вам сигнал выстрелом?

— Нет. Вернуться и доложить.

Том Остин подумал, что выстрел или выстрелы вполне могут просигнализировать о другом: у него осталось на два матроса меньше.

Разведчики ушли. Минуты тянулись невыносимо медленно. До флагштока было не более кабельтова, и Том не понимал, отчего его люди так долго возятся. Что эти двое позволят убить себя без единого выстрела, он не верил. И тем не менее тревога нарастала… Тому казалось, что из зарослей на шлюпку и четверых европейцев устремлены десятки взглядов — враждебных, ненавидящих. Мысли о том, что пущенная из джунглей стрела до линии прибоя не долетит, а любую атаку рассеет беглый револьверный огонь, успокаивали слабо.

Наконец показались Каннингем и его товарищ. Том Остин облегченно выдохнул.

— Разрешите, сэр, доложить вам наедине? — Каннингем указал взглядом на Лавинию, стараясь сделать это незаметно.

— Докладывай здесь, — вздохнул Том. Как ни отходи в сторону, все равно ведь увяжется следом, если только не связать по рукам и ногам.

— Мы нашли там дом. В доме один человек, больше нет никого. Он мертв, и мертв давно. По всем признакам, это капитан Грант. Примите мои соболезнования, миссис Лавиния. Мне кажется, вам не стоит туда ходить, зрелище не самое приятное. Мы сами доставим останки к шлюпке.

* * *

Хижина имела вид самый туземный: сруб из толстых стволов бамбука, приподнятый на четырех сваях, кровля из пальмовых листьев. Но мертвый ее обитатель оказался европейцем.

Человек, облаченный в полуистлевший темно-синий мундир, сидел за столом, положив на него руку. Вернее, пустой рукав мундира, кисть отсутствовала. На столе лежал исписанный лист бумаги (коричневатой, наверняка оберточной), рядом стояла самодельная чернильница из обрезка бамбука с торчащим из нее пером крупной птицы.

Зрелище, прав был Каннингем, оказалось не самое приятное для глаз: из-под надвинутой фуражки скалился череп, полностью лишенный плоти. В зубах мертвец стискивал недокуренную сигару.

Кроме стула и стола (аляповатых, но слаженных из оструганных досок) никакой иной обстановки единственная комната хижины не имела. Ни очага, ни ложа, лишь в углу лежала приличная куча всякого барахла, были там и раковины, и кокосовые орехи, и клочки ткани, и небольшие деревянные орудия непонятного назначения.

— Это не Гарри, — произнесла Лавиния на удивление спокойно. — У него с детства не хватало одного зуба, вот здесь. — Она указала пальцем на челюсть мертвеца. — И он никогда не служил в военном флоте.

— Да, это мундир мичмана, — согласился Том, приглядевшись к шевронам. — На борту «Британии» мичману не место. Случилось почти невероятное совпадение.

Он аккуратно снял с головы мертвеца фуражку, развернул козырьком к себе. Вышитые серебряной нитью буквы потемнели, но читались без труда: HMS Aurora.

— Шлюп «Аврора» исследовал эти места двенадцать лет назад, — поведал Том спутникам. — Они потеряли шлюпку, уплывшую за пресной водой и не вернувшуюся. Похоже, ей командовал этот мичман.

Помощник потянулся к листу бумаги, покрытому записями, — наверняка это послание тем, кто обнаружит тело и при этом умеет читать. То есть им.

Взял документ в руки и изумился. Бумага оказалась вовсе не бумагой, ровный ломкий прямоугольник был вырезан из широкого листа какого-то растения, а затем высушен, очевидно, под гнетом, чтобы не свернулся, остался ровным.

Хуже того, записи оказались тоже не записями! Лист покрывали ряды нечитаемых закорючек!

Том Остин знал толк в шифрах, такая уж у него была служба до отставки. Но это был не шифр, и не туземный неведомый алфавит: внимательно просмотрев все строчки, Том не увидел хотя бы двух одинаковых загогулинок. Кто-то (очевидно, неграмотный) не пожалел трудов и времени, изготовил зачем-то фальшивку, лишь при беглом взгляде похожую на покрытый записями лист.

От изучения находки его оторвал голос Каннингема.

— Сэр, взгляните, а сигара-то фальшивая!

Матрос был прав. История с псевдодокументом повторилась: «сигара» была очень тщательно выстрогана из коричневой древесины. Труд приложен немалый, особенно если учесть, что строгают здесь острыми сколами раковин (Паганель успел рассказать кое-что о быте и нравах туземцев Новой Гвинеи).

Обнаружилось, что скелета под мундиром нет, ни единой косточки. Сидящего человека одежда изображала за счет каркаса из палок, на одну из них был насажен череп. Объем придавали высохшие листья и стебли травянистых растений.

Неизвестно, сколько они еще изучали бы странную хижину и ее обитателя, но из джунглей донесся звук, заставивший вздрогнуть. В отдалении кто-то завопил на одной ноте, причем, похоже, прижимал время от времени ладонь к губам на протяжении вопля.

Сигнал тревоги? Призыв к соплеменникам: соберемся и уничтожим чужаков? Проверять, так ли это, Том Остин категорически не желал.

— Что-нибудь видишь, Уилан? — громко спросил он (второй матрос остался снаружи и приглядывал за окрестностями).

— Пока ничего. Но мне кажется, что задерживаться здесь не стоит.

— Ты прав. Уходим.

Перед уходом Каннингем спохватился:

— Надо похоронить бедолагу по-христиански…

— Отставить! Надень голову на место! И фуражку тоже!

Они быстро шагали к берегу, настороженно поглядывая про сторонам и держа пальцы рядом со спусковыми крючками. Том на ходу пояснял:

— Мичман уже похоронен. Вы еще не поняли, что это была усыпальница или мавзолей? Бедняга стал здесь после смерти местночтимым святым. Ему молятся, подношения приносят, хижину в порядке поддерживают, крыша совсем новая. Возможно, там… — Пушечный выстрел оборвал Тома на полуслове. — Проклятье! На «Дункане» неладно! Бегом, быстрее!

* * *

Они выскочили из джунглей и Том сразу же сбавил аллюр: на вид всё в порядке. Шлюпка, как и было приказано, держалась в кабельтове от берега. На «Дункане» тоже всё было по видимости спокойно, никто не пытался взять яхту на абордаж с туземных пирог за полным отсутствием таковых в пределах видимости.

Он махнул шлюпке: подплывайте! — и вдруг понял, о чем известил выстрелом Дуглас.

Люди. Трое. В полумиле отсюда, на другом берегу устья. Двое размахивают руками, третий поднял над головой палку с привязанной тряпкой, и тоже энергично ей машет. Том навел на них подзорную трубу и убедился: европейцы. Одеты в лохмотья, но когда-то эти тряпки были одеждами белых людей.

— Все в шлюпку! — скомандовал Остин. — Вы двое тоже садитесь на весла.

— Гарри… — произнесла Лавиния на удивление тихо, когда шлюпка отвалила от берега.

— Не хочу вас расстраивать, миссис Грант, — сказал Том, — но скорее это уцелевшие спутники бедолаги мичмана.

— Там Гарри, я чувствую сердцем…

Против такого веского довода Том не нашел возражений. Да и ни к чему, сейчас доплывут и все станет ясно.

На половине пути Лавиния выхватила у него подзорную трубу, нацелила ее на берег. Недолгое время спустя произнесла:

— Это точно Гарри. Тот, что с палкой.

И зарыдала. Впервые за все время знакомства с Остином.

Он вынул трубу из обмякшей руки, вгляделся. Трудно было узнать в изможденном, обросшем, поседевшем человеке знакомого лишь по дагерротипам Гарри Гранта, но Тому показалось, что Лавиния не ошиблась.

Под килем шлюпки заскрежетал песок. Грант отбросил свою палку и стоял теперь на коленях у самой воды. Бормотал что-то неразборчивое. Молился, кажется. Лавиния продолжала рыдать.

— Капитан Гарри Грант, я полагаю? — спросил Том Остин и перепрыгнул на берег. — Мы за вами.

Глава 25

Житие святого

или

Великий самозванец

Парусно-паровое судно отплыло от британских берегов, пересекло Атлантику, прошло Магеллановым проливом, отшвартовалось у побережья Чили, в порту Талькауано. Дальше предстоял переход в Австралию, затем к Новой Гвинее… А на борту судна находился один из величайших авантюристов всех времен и народов.

Возможно, кто-то подумал, что судно называлось «Дункан», и начал гадать, кто же тот великий авантюрист: майор Мак-Наббс? Паганель? Кто-то третий?

Нет, речь сейчас не об яхте лорда Гленарвана. Судно называлось «Витязь», и было корветом российского ВМФ. Авантюриста звали Николаем Николаевичем Миклухой, в течении жизни он присваивал себе и другие имена, но по-настоящему звался именно так.

Илл.43. Авантюрист Миклуха: самозваный араб, самозваный барон, самозваный Маклай, самозваный верховный вождь Папуасского Союза (никогда не существовавшего).

Корвет «Витязь» двинулся маршрутом яхты «Дункан» спустя пять лет после завершения экспедиции Гленарвана, так что вроде бы прямого отношения к нашему расследованию авантюрист и самозванец Миклуха не имеет. Но косвенных связей достаточно, и обойти молчанием личность такого масштаба не поднялась рука.

Миклуха посещал те же острова Тихого океана, что и «Британия», а на Новой Гвинее, среди папуасов, суммарно прожил даже дольше, чем капитан Грант в нашей версии.

Прослеживается связь и с лордом Гленарваном. В самом начале расследования мы отметили герцогскую корону, непонятно по какому праву украшавшую вымпел на мачте «Дункана». Примерно тем же занимался и Миклуха. Яхты он не имел, вымпел повесить было некуда, — заказывал визитные карточки с вытесненной золотом баронской короной. Бумагу для писем использовал не простую — именную, тоже с короной. Английские джентльмены привыкли верить на слово людям своего круга, документы не спрашивали. В результате британская пресса называла Миклуху исключительно «бароном Маклаем».

Кстати, в процессе написания этой книги неясность, касающаяся герцогской короны Гленарвана, прояснилась. Вот какой информацией поделился Денис Морозов, бессменный наш критик и консультант:

«Есть право заслуги, когда в качестве особого благоволения верному вассалу дают право нарисовать на своём гербе корону, которая показывает сведущим в геральдике людям, что этот человек имеет какие-то заслуги перед герцогом таким-то или королём имярек. Но его дети и родственники не могут наносить корону на герб.

При этом корона располагается в строго определённом месте».

Так что лорд Эдуард Гленарван от любых подозрений и обвинений в самозванчестве полностью освободился. В отличие от Миклухи.

* * *

Когда Миклуху называют «русским ученым», большие сомнения вызывают обе части этого определения.

Да, он родился в России и его родным языком был русский. Но своей «русскости» Миклуха отчаянно стыдился, как и доставшейся от предков простонародной фамилии. Придумал себе шотландского предка Маклая — якобы служившего наемником у польского короля, угодившего в плен, перешедшего в православие, ставшего из Майкла Миклухой, женившегося на местной девушке… в общем, обрусевшего. Советские историки очень старались следы этого Маклая разыскать. Не нашли. Оказался он мифом чистой воды.

В нежном восемнадцатилетнем возрасте Коленька Миклуха уехал в Европу. И до конца жизни появлялся в России 3 (три) раза, причем длительность побывок составляла месяцы. В конце жизни, уже безнадежно больным, вернулся в Россию, прожил меньше двух лет и скончался. Женат Миклуха был на англичанке, их дети русского языка не знали вообще. Большинство его работ изначально написаны на немецком и английском языках, для публикации в России их переводили. В самом конце жизни Миклуха написал (надиктовал) достаточно объемные труды на русском, но этим текстам потребовалась очень серьезная редактура — «русский ученый» изрядно позабыл родной язык.

Статус ученого Миклуха присвоил себе сам. Точно так же, как произвел себя в бароны. Назвался — и поверили.

Он не состоял профессором или приват-доцентом при каком-нибудь университете, российском или зарубежном. У него не было законченного высшего образования. Хуже того, у него и среднего-то не было. А вот так. Гимназию Коленька Миклуха не закончил: не успевал по многим предметам, сидел в одном классе по два года, и в семнадцать лет бросил учебу.

Бросил, и сразу же отправился учиться в Санкт-Петербургский университет. О приемных экзаменах для недоучки речь не шла, Миклуха стал вольнослушателем. Была такая форма обучения: плати денежки и слушай лекции, что читают университетские профессора.

Слушал профессоров Миклуха менее полугода. Затем был исключен за нарушение университетского режима: попытался тайком провести на лекции сотоварища по гимназии (возможно, такого же двоечника).

Обидевшись на отечественную систему образования, Миклуха уехал за границу — продолжить учебу и подлечиться, здоровьем он с детства не блистал. Послушал лекции в Гейдельбергском университете, через семестр бросил. Переехал в Лейпциг, но и в местном университете тоже не задержался, через полгода переехал в Йену. Там ходил на лекции подольше, но толком ничему не научился. Потому что дисциплины для изучения Миклуха выбирал очень уж разноплановые: философию и физиологию, географию и уголовное право, тригонометрию и медицину, сравнительную статистику и геологию… А еще историю греческой философии. Учитывая такой разброс интересов и недолгий общий срок обучения, Миклуха физически не мог стать глубоким специалистом в какой-либо из областей. Нахватался кое-чего по вершкам. Такое впечатление, что ему было абсолютно все равно, что болтают с кафедры профессора, главное — числиться студентом.

Разумеется, всё происходило опять-таки на правах вольнослушателя. И оплачивала весь праздник жизни мать Миклухи — вдова, лишними доходами не обремененная. Она в письмах умоляла непутевое чадо остепениться, определиться наконец с жизненным путем, выучиться на какую-нибудь полезную специальность. Инженером стать, например. Миклуха мольбам не внял, но деньги требовал исправно. Кончилось тем, что мать перестала отвечать на письма. Миклуха начал писать брату.

За всю жизнь собственным трудом Миклуха заработал примерно ничего. На службе при университете или Академии не состоял, жалованье не получал, статьи печатал на безгонорарной основе. Сосал деньги из родственников, искал богатых друзей, способных стать спонсорами, клянчил денег у правительства на свои проекты. Практиковал и такой способ: наделать долгов и быстренько смыться, не заплатив по счетам. Надо полагать, «ученого» и «барона» обслуживали в кредит охотно.

В двадцать лет Миклуха решил, что хватит ему учиться, что он уже ученый. И отправился в первую научную экспедицию.

Надо отметить, что в своих шараханьях между германскими университетами кое-что полезное для будущей карьеры «ученого» Миклуха получил. Примелькался в местном научном мире, свел знакомства с немецкой профессурой — самым простым способом: предлагал им бесплатно свои услуги ассистента (т.е. фактически лаборанта). Ученые мужи радовались возможности сэкономить, а знакомства впоследствии Миклухе пригодились, к тому же он получил навыки работы с микроскопом, препарирования животных образцов и т.д., и это пригодилось тоже.

Так вот он и исследовал острова Тихого океана, в основном Новую Гвинею: не имея фундаментальных знаний и обладая навыками лаборанта. «Научные» труды Миклухи напоминают песенное творчество малых народов севера: что вижу, о том и пою. Добросовестно записывал, что видел и публиковал в научных журналах. Попытки выстроить на основе наблюдений какие-то теории не отмечены.

* * *

В своей жизни Миклуха много и охотно выдавал себя за тех, кем не был. Но святым, реинкарнацией одного из богов новогвинейского пантеона ему действительно удалось стать.

В Новой Гвинее до сих пор существует культ Маклая: дикари верят, что однажды он вернется и всё наладит, и настанет золотой век.

Илл.44. Слева: Н.Н. Миклуха с папуасским мальчиком, справа: современные папуасы-маклаепоклонники с лицами, раскрашенными «под Маклая», причем свои родные курчавые бороды папуасы перед нанесением краски выщипывают.

Помаленьку обожествлять Миклуху папуасы начали еще во время его первого пребывания на побережье, без ложной скромности названном «ученым» Берегом Маклая.

Отчасти он добился этого несложными шарлатанскими фокусами. Например, поджигал воду к величайшему изумлению туземцев (воду, разумеется, Миклуха незаметно подменял спиртом). Впрочем, Берег Маклая был наименее затронутой цивилизацией частью Новой Гвинеи, и наивных аборигенов можно было изумлять чем угодно.

Отчасти Миклуха реально помогал туземцам, в частности, лечил. Иногда вылечить удавалось (кое-какие познания после медфака Йенского университета остались), иногда нет. Но выздоровевшие пациенты широко разносили славу кудесника-целителя по острову, а умершие лежали в земле и помалкивали.

И тут случилась накладка. Собственного слугу, юношу-полинезийца по прозвищу Бой, Миклуха вылечить не смог. Слава кудесника и чудотворца оказалось под угрозой, папуасы часто посещали хижину и были прекрасно знакомы с Боем. Одно дело, если умрет страждущий, пришагавший издалека, вернувшийся обратно и там умерший. Но что же это за чудотворец, если человека, под одной крышей с ним живущего, исцелить не сумел?

И вот что сделал Миклуха на пару со своим другим слугой, Ульсоном. Слово ему самому:

«Когда я выразил Ульсону свое давнишнее намерение — именно распилить череп Боя и сохранить мозг его для исследования, Ульсон совсем осовел и умильно упрашивал меня этого не делать.

Соображая, каким образом удобнее совершить эту операцию, я к досаде моей открыл, что у меня не имеется достаточно большой склянки для помещения целого мозга. <…> Я отказался не без сожаления от намерения сохранить мозг полинезийца, но не от возможности добыть препарат гортани со всеми мускулами, языком и т. д., вспомнив обещание, данное мною моему прежнему учителю проф. Г< егенбауэру >, живущему ныне в Страсбурге, прислать ему гортань темнокожего человека со всею мускулатурой ее. Достав анатомические инструменты и приготовив склянку со спиртом, я вернулся в комнату Боя и вырезал гортань с языком и всей мускулатурою. Кусок кожи со лба и головы с волосами пошли в мою коллекцию. Ульсон, дрожа от страха перед покойником, держал свечку и голову Боя. Когда же при перерезании plexus brachialis рука Боя сделала небольшое движение, Ульсон так испугался, что я режу живого человека, что уронил свечку, и мы остались в темноте. Наконец, все было кончено, и надо было отправлять труп Боя в сырую могилу, но так осторожно, чтобы соседи наши ничего не знали о случившемся.

Не стану описывать подробно, как мы вложили покойника в два больших мешка…»

Приготовив презент для профессора и пополнив свою коллекцию туземных скальпов, Миклуха ночью на пару с Ульсоном вывез в океан на лодке Боя, расфасованного в два мешка, и скормил акулам: «Он быстро пошел ко дну; но я убежден, что десятки акул уничтожат его, вероятно, в эту же ночь».

В ответ на вопрос папуасов: куда подевался юноша? — Миклуха небрежно махнул рукой в сторону горизонта.

Наивные дети природы решили, что Бой убыл в Россию, телепортированный силой мысли Миклухи, и авторитет кудесника еще сильнее упрочился. До ранга святого и реинкарнации местного божества оставалось всего чуть-чуть.

* * *

А началось превращение Миклухи сначала в человека, запретного к убиению и поеданию, затем в чудотворца, — с обычной зеленой лампы. Вернее, с не совсем обычной…

Дело было так. В бытность свою в Йенском университете Миклуха угодил на медицинскую практику. Закрутил роман с собственной пациенткой. (Врачебная этика? Нет, не слышали…) Умирая, она завещала свое тело для исследований обаятельному русскому студенту «фон Маклаю».

Миклуха, как видно из истории с Боем, к мертвым телам почтения не испытывал: исследовать ничего не стал, очистил кости от мяса и соорудил из черепа и двух берцовых костей лампу под зеленым абажуром. И возил ее с собой во всех путешествиях.

Итак, ситуация: вечер, Миклуха вселяется в дом, построенный матросами корвета «Витязь», вещи распаковывает, а в сторонке папуасы, собравшись в кружок под азалией, решают важный жизненный вопрос: сразу по убытии «Витязя» чужака схарчить? Или подождать и подкормить его? Больно уж тощий и на вид болезненный, не поплохело бы от такой свежатины…

И тут Миклуха распаковывает свою знаменитую лампу. И зажигает по вечернему времени. И настроение папуасов мгновенно меняется: О-о-о! Да это не простой человек, никак нельзя его жарить…

Возможно, все было не так, и лампу папуасы увидели позже. Но свою роль она, без сомнений, сыграла.

* * *

Не только в Новой Гвинее сложился «культ Маклая», в СССР тоже. Случилось это в годы борьбы с низкопоклонством перед западом, когда велено было считать Россию родиной слонов и всего на свете. Дети читали в учебниках, что паровоз изобрели Черепановы, самолет — Можайский, велосипед — Артамонов и т.д. и т.п. Ученые мелким ситом просеивали архивы, стараясь к любому открытию и изобретению пристегнуть русские имена. Но вот с русификацией открытий жарких экзотических земель дело у историков не ладилось, на одном Афанасии Никитине далеко не уедешь.

Вот тогда и вспомнили о позабытом «ученом».

Еще при жизни Миклухи русское научное сообщество относилось к его заслугам неоднозначно. В ИРГО «ученого» приняли, ему протежировал Семенов, фактический глава российских географов, — и порой подкидывали небольшие суммы на новые путешествия.

Но Московское общество любителей естествознания (аналог ИРГО, только объединились там натуралисты) относилось с большим скепсисом к изысканиям Миклухи. В члены его не звали, помочь деньгами отказывались, хотя просьбы звучали неоднократно.

Крупные труды Миклухи при его жизни в России не издавались, после смерти тоже — к 25-летию кончины ИРГО окончательно отказалась от издания запланированного мемориального сборника. Позже, в раннем СССР, о Миклухе знали только узкие специалисты.

А потом грянуло.

Резко вспомнили — и активно начали создавать культ. Сняли художественный фильм к 100-летию со дня рождения. Писали биографические книги, в которых жизнь самозванца и авантюриста превратилась в житие святого. Бабахнули изрядным тиражом сочинения самого Миклухи, аж сразу в пяти томах.

Биографию Миклухи (вернее, уже Миклухо-Маклая) вылизали до зеркального блеска, убрав множество не красящих его эпизодов. Сомневаться в чем-либо, им написанном, стало крайне дурным тоном (а понаписал он о себе, любимом, в автобиографии и дневниках много чего, с реальностью не коррелирующего). Все сочиненные Миклухой мифы запускались в оборот без какого-либо критического осмысления (даже миф о шотландце-наемнике Майкле Маклае). К ним добавились мифы другие, сочиненные биографами и исследователями «научного» наследия.

Удивительное дело, борьба с низкопоклонством давно закончилась, а обросший мифологией культ Миклухо-Маклая продолжал процветать.

Лишь относительно недавно зазвучали голоса еретиков, сомневающихся в научной ценности трудов Миклухи. Начали вспоминать кое-какие скользкие моменты его биографии. А наш питерский маклаевед Белков (исследовавший новогвинейский культ Маклая и окружавшую его мифологию) признал прямо: «научная литература о Миклухо-Маклае обладает, по сути, структурой мифа».

Рассмотрим для примера один миф: как он возник, как его развивал сам Миклуха, как привели к законченному виду маклаеведы двадцатого века. Миф связан с пиратством и пиратами — ну как пройти мимо?

Суть мифа такова: Миклухо-Маклай боролся с пиратами и работорговцами, наведывавшимися к берегам Новой Гвинеи, и даже захватил одного пиратского капитана, отдал его под суд.

Вот это да! Представляется эпичная картина: папуасские пироги берут на абордаж шхуну или бригантину под Веселым Роджером, пушки гремят, стрелы свистят, абордажные сабли скрещиваются с туземными дубинами, а впереди Маклай на лихом коне… в смысле, на командирском челне.

Однако закрадывается сомнение. Миклуха был задохликом, весил 44 кг при росте 167 см, к тому же постоянно чем-то болел: в придачу к многолетним хроническим болячкам постоянно подцеплял тут и там что-то новое. В Новую Гвинею, например, приехал с хронической малярией, и уже на месте заразился лихорадкой денге. Зачастую едва ходил, ветром шатало, куда такому на абордаж, смешно даже.

Заглядываем в первоисточник (дневник Миклухи) и видим, что все не так эпично.

Для начала «капитан пиратов» был не из тех капитанов, кто командуют бригами и фрегатами. И не из тех, у кого под началом роты или батареи. Тем капитанам, что выводят на поле спортивные команды, «капитан» из маклаевского мифа тоже не родня.

Так называлась должность в туземной иерархии. Пониже, чем вождь (радья), — что-то вроде старосты деревни. Грозный «пиратский капитан» рулил не бригантиной, а туземной деревушкой на островке Мавара невдалеке от новогвинейских берегов — иногда ее жители приплывали на пирогах по-соседски пограбить Новую Гвинею и ее жителей.

Дело обычное для тех времен, заурядное. Папуасы не были единым народом, разделялись на множество племен, порой соседние деревни говорили на разных языках.

Жили племена не всегда дружно. Береговые папуасы ходили походами на горных, горные отвечали тем же, на море тоже случались регулярные локальные войны. Сегодня воевали, завтра мирились, девушек у соседей сватали, на свадьбах вместе пили-гуляли.

Капитану Мавары не повезло: в очередной свой соседский визит он пограбил дом, где остановился Миклуха, и имущество «ученого», и тот очень обиделся. (Случилась эта история не на Берегу Маклая, очень далеко от него, на другом конце громадного острова, — слава святого чудотворца там Миклуху не защищала).

Дальше произошло вот что:

«Утром 25 апреля я узнал, что один из предводителей грабежа, капитан Мавары, скрывается в одной из пирог. Я сейчас же решился: не сказав ни слова моим людям, которым я не мог доверять, отправился я в сопровождении только одного человека к пироге, где капитан Мавары был прятан. Найдя его и приставив ему револьвер ко рту, приказал следовавшему мне человеку связать ему руки. Он был так изумлен и испуган, что не оказал ни малейшего сопротивления».

Вот так абордаж… Как-то совсем не эпично, правда? Миклуха тоже так посчитал, и в поздней, расширенной редакции дневников эпизод заиграл новыми красками. На сцене появились дополнительные персонажи: подчиненные Миклухе серамцы с ружьями, люди капитана с копьями и луками, ситуация приобрела напряженный драматизм, грозила обернуться кровопролитием, и лишь мужество и твердость повествователя помогли избежать беды.

На следующий день капитан Мавары сбежал (лишь во второй версии дневников), и Миклуха с заряженным ружьем мужественно бросился ловить его во главе своих людей: поймали, но капитан снова вырвался, бросился в морские волны и сдался только после обещания открыть огонь на поражение (плавать «грозный пират», очевидно, не умел). Такой вот джеймсбондовщиной оброс рассказ о достаточно заурядном происшествии. Так закладывалась основа для мифа.

Финал у обеих версий един: Миклуха сдал пленника голландскому резиденту, тот без суда, личным решением, сослал капитана подальше от родных мест.

От первого успеха Миклуха распалился, возбудился и немедленно затеял новую авантюру: потребовал у резидента роту туземных солдат себе под начало, плюс канонерскую лодку. Дескать, очистит огнем и мечом от подобных пиратов все окрестные островки. Ну, и вещички свои заодно вернет.

Резидент посмотрел на странного русского долгим взглядом…

И отказал.

* * *

Чтобы не рисовать портрет Миклухи одной лишь черной краской, отметим его импонирующие черты характера и поступки.

Он не был трусом ни в малейшей мере. Одно лишь решение надолго поселиться почти в полном одиночестве среди дикарей, имевших самую дурную репутацию, дорогого стоит.

Он был неимоверно целеустремлен и настойчив. На многочисленные свои хвори не обращал внимания: едва отлежавшись после очередного приступа, вставал и продолжал начатое. Правда, закончилось это плохо: в Россию Миклуха вернулся с целым букетом не вылеченных толком болезней и скончался молодым, не дожив до 42-х лет.

Он сумел совершить огромную эволюцию в своем отношении к папуасам, это легко можно заметить, проанализировав лексику дневников. Поначалу Миклуха выдает вот какие пассажи: «Самцы у папуасов очень берегут своих самок. Эта черта, встречающаяся у большинства диких рас»; часто использует термины «приручить», «приручение», «ручные», когда пишет о своих отношениях с папуасами, например: «Они делаются все более и более ручными: приходят, сидят долго, а не стараются, как прежде, выпросить что-нибудь и затем улизнуть поскорее со своею добычей». А приручают известно кого — животных, взаимоотношения с людьми именуются иначе.

Но со временем тон и лексика дневников меняются, исчезают «самцы» и «самки», сменившись на мужчин и женщин, от терминов дрессировщика животных Миклуха тоже отказался. Стал видеть в папуасах людей, пусть и своеобразных. Не будет преувеличением сказать, что он под конец попросту подружился со своими темнокожими соседями. А с женщинами-туземками вступал в интимные отношения.

Короче говоря, Николай Николаевич сумел убить в себе расиста. Сам сумел, без внешнего давления, как случается в наши дни, без демонстративного преклонения коленей. Взял и убил. Это тоже дорогого стоит.

Он искренне пытался помочь своим друзьям-папуасам, спасти их от «прелестей» колонизации. Хотя и себя не забывал, авантюрист все-таки…

Когда Миклуха предпринял самую масштабную свою авантюру — выступил с проектом протектората над Папуасским Союзом (ядром этого квазигосударственного образования стал бы Берег Маклая) — во главе Союза предполагался он, «барон Маклай». Причем предложение о протекторате было отправлено одновременно Великобритании, России и Германии. Под чьим именно крылом он станет главным папуасом, Миклуху не заботило.

Британия ничего не ответила. У них и без того северная австралийская провинция Квинсленд готовилась к броску через Торресов пролив, и в помощи самозваного «верховного вождя» нужды не было.

В России отнеслись к идее серьезно, даже отправили на рекогносцировку всё тот же корвет «Витязь» (переименованный к тому времени в «Скобелев»). Миклуха был на борту, это его посещение Новой Гвинеи стало самым коротким. После всестороннего изучения всех «про» и «контра» Россия от проекта отказалась.

А вот немцы заинтересовались. Германия много веков оставалась раздробленной, опоздала к разделу колониального пирога и готова была хватать всё, до чего не успели добраться конкуренты. Даже Новую Гвинею с ее мерзким климатом, изобилием тропических болезней, кусачих насекомых, эти болезни разносящих, ядовитых змей и недружелюбных туземцев. Но немцам хотелось получить полноценную колонию, а Папуасский Союз они в гробу видали. «Барона Маклая» тоже.

Кончилось тем, что судьба очень жестоко пошутила над Миклухой. Он, покидая Берег Маклая, оставил папуасам наказ: если появятся европейские корабли, прячьтесь, уходите в горы, никакой помощи пришельцам не оказывайте и дел с ними не имейте. Но могут появиться корабли правильные, посланные им, Маклаем. Их бояться не надо, а приплывшим помогайте всеми силами. Опознать «правильных» европейцев надлежало по специальным тайным знакам, придуманным Миклухой.

И вот в 1881 году на Миклуху, жившего тогда в Австралии, в Сиднее, вышел германский представитель. Поведал о большой заинтересованности Германии в проекте Папуасского Союза, полностью соглашался с тем, что без «барона Маклая» проект не осуществить, обучился папуасскому языку (одному из многих, — тому, что выучил Миклуха). Даже тайные знаки узнал. А потом уплыл к Берегу Маклая в одиночку, предъявил там знаки, выдал себя за «родного брата Маклая».

Сарказм судьбы: Миклуху, часто промышлявшего самозванчеством, обвел вокруг пальца самозванец другой, звали его Отто Финш. Был он самозванцем вдвойне: германское правительство не представлял, работал на гамбургскую частную компанию «Новая Гвинея».

Наивные туземцы Берега Маклая поверили Финшу, приняли как родного, и вскоре заключили сделку по продаже своей земли (едва ли бедняги понимали, что подписывают, вернее, заверяют отпечатком большого пальца). Таких сделок Финш провернул на северо-восточном побережье Новой Гвинеи немало, вскоре покупки объединили во владение, названное Землей кайзера Вильгельма, управляла им компания «Новая Гвинея» под протекторатом Германской империи. О Папуасском Союзе и «бароне Маклае» никто не вспомнил.

Миклуха был в бешенстве. Слал Бисмарку возмущенные телеграммы от имени Папуасского Союза с протестами против захвата папуасских земель. Бисмарк не отвечал.

Вернувшись в Россию в 1886 году, Миклуха немедленно дал объявления в газеты: приглашаются все желающие поучаствовать в деле русского освоения Новой Гвинеи. Он считал, что еще не все потеряно.

Желающих нашлось множество.

* * *

В России в то время нарастали тенденции, вызванные половинчатой реформой 1861 года: крестьян освободили, а земля осталась у помещиков. Население росло, крестьянских семей становилось больше, а суммарная площадь их наделов не прибывала. Крестьянство страдало от жестокого безземелья, разорялось, и готово было бежать от такой жизни хоть на Луну.

Насчет Луны отнюдь не шутка. Шутка имела место гораздо раньше, когда кто-то по приколу разместил объявление в провинциальной российской газете: дескать, всем желающим переселиться на Луну собраться там-то и тогда-то, переселенцам будут предоставлены бесплатные земельные наделы такой-то площади.

Удалась шутка на славу: в назначенный день собрались многие сотни крестьянских семей — с детишками, скотиной, с погруженным на телеги скарбом.

На Луну, понятно, переселиться никому не удалось. А вот в Южную Америку уезжали в те годы, и не поодиночке. В разных странах континента до сих пор есть русские деревни, не имеющие отношения ни к белой эмиграции, ни к последующим волнам, — в них живут потомки крестьян, сбежавших от безземелья. Ассимиляция их почти не затронула, смешанные браки крайне редки, подрастающие детишки говорят на русском языке девятнадцатого века… Но это так, к слову.

В общем, желающих уехать в Новую Гвинею хватало с избытком. Вот только богатые меценаты, как на то надеялся Миклуха, на объявление не откликнулись, — сплошь люди малого достатка. Денег, чтобы переправить хотя бы часть их на Берег Маклая, не было.

Да и здоровье Миклухи из плохого превратилось в очень плохое. Последняя авантюра великого авантюриста сама собой сошла на нет, и вскоре он умер…

Но папуасы Новой Гвинеи до сих пор ждут и надеются.

Реконструкция №5

Конец Нью-Хайленда

Капитан Грант шагал медленно, с трудом, опираясь на Тома и Лавинию. Говорил тоже с трудом, но не умолкая. До Нью-Хайленда было полчаса медленной ходьбы, и капитан успел рассказать историю о том, как он был брошен здесь Айртоном, угнавшим «Британию». О последовавших годах мытарств не распространялся, сказав лишь одно: «Было плохо, очень плохо», и затем рассказ его свернул на более высокие материи.

— Я много думал, Лав, я очень много думал и много молился, и Господь теперь у меня здесь. — Грант высвободил руку, за которую поддерживал его Том Остин, коснулся левой стороны груди. — У меня нет теперь претензий к Тому Айртону. Не он наказал меня, а Господь, он лишь орудие, и не мне судить его.

«А вот у британского суда претензии найдутся, — подумал Том Остин. — Мятеж и захват судна — прямой путь на виселицу, разве только матросы Гранта тоже много молились и думали, и откажутся от дачи показаний».

— Я много грешил, Лав, я очень много грешил в своей жизни, — продолжал Грант. — Но теперь, раз уж Господь решил сохранить меня и вызволить отсюда, всё будет совсем иначе. Я постараюсь исправить, что еще можно исправить. И больше не грешить.

«Рос при церкви, отец у него был священником, — думал Том Остин. — Сам стал светским человеком, но провел три года в здешнем "раю", — и всё вернулось».

Лавиния поглядывала на мужа с недоумением.

Слушая монологи капитана, они дошагали до Нью-Хайленда. Поселение не отличалось большими размерами. Две хижины, напоминавшие ту, в которой нашли останки мичмана, но вдвое больше размером. И еще несколько построек поменьше.

И кладбище — совсем рядом, на прилегающей поляне. Остин насчитал там девять холмиков с крестами, а еще над одним торчало нечто вроде туземного копья.

* * *

Из четырнадцати брошенных здесь людей уцелело пятеро: капитан, боцман Дик Тернер и трое матросов (Айртон, как объяснил капитан, был временно произведен в боцманы из боцманматов, когда экипаж пришлось разделить). Тернер на берег не вышел, он едва держался на ногах и оставался в Нью-Хайленде, — подкидывал топливо в костерок, разведенный под громоздкой конструкцией. Еще один матрос лежал здесь же, на вольном воздухе, и признаков жизни не подавал.

— Мы все больны, — сообщил Грант. — Не знаю, что было бы, случись у всех пароксизмы лихорадки в один день… Но пока Господь миловал от такого.

Он подошел к ложу страдальца, пощупал лоб, пожаловался:

— Все запасы хины исчерпались, как и многого другого…

— На «Дункане» хватает хинного порошка, — успокоил Том Остин. — Скажите, это действительно перегонный куб?

Он кивнул на громоздкую конструкцию. Огромный медный котел с герметичной крышкой, змеевик… Едва ли здесь дистиллировали воду.

— Да, это он, — подтвердил Грант. — Я заказал его в Сиднее… Давно, когда был совсем другим и был глух к зову Господа. Его необходимо уничтожить, нельзя оставлять папуасам такое наследство. Спирт сводит их с ума, и я давно бы прекратил перегонку. Но после того, как закончились патроны и консервы, лишь спирт не позволял нам погибнуть. Сегодня мы покончим с этим. И с Нью-Хайлендом тоже. Это прОклятое Господом место, оно должно исчезнуть с лика Земли, как исчезли Содом и Гоморра.

Том Остин обменялся взглядами с Лавинией, и ему показалось, что в ее взгляде нарастает тревога и недоумение. Возможно, он ошибался и ему просто хотелось это увидеть.

Гарри Грант подошел к небольшому бочонку — жестяному, на десять галлонов, такие имелись и на «Дункане». Грант свинтил крышку, попробовал поднять емкость, но сил не хватило: бочонок покачнулся, толика жидкости выплеснулась.

— Пахнет не слишком аппетитно, — констатировал Том Остин.

— Мерзкое пойло из тростника и бананов, — согласился Грант. — Но любой папуас продаст за него родную мать. Помогите мне!

— Что вы хотите сделать?

— То, что надо было сделать давно… Спалить это мерзкое место! Да помогите же!

— Уилан! — Том кивнул на бочонок.

Матрос подошел, ухватился за вторую ручку.

* * *

Уничтожить перегонный куб так просто не удалось. Змеевик совместными усилиями разломали на три части, но Грант сказал, что этого мало. Папуасы, дескать, имеют страсть и талант имитировать созданное белыми людьми. Если исхитрятся и сделают змеевик из глины и бамбука, — тот будет работать, хоть и плохо. Котел тоже надо унести или уничтожить. Том вспомнил хижину-святилище, и согласно кивнул: умеют имитировать, и неплохо.

Однако уничтожить котел с толстыми стенками было нечем, потребовался бы паровой молот или хороший заряд пироксилина, и Том Остин решил: дотащим до берега, загрузим в шлюпку и утопим в реке… Если бы он представлял цену этого своего решения, бросил бы тяжеленный медный котел здесь, и пусть хоть все папуасы острова сопьются и перемрут.

Но он не представлял.

* * *

Капитан заявил, что сам, своими руками должен уничтожить Нью-Хайленд, иначе на небесах это благое дело ему не зачтется. Он метался между постройками с горящим факелом в руке, — и они, щедро политые спиртом, быстро вспыхивали, огонь полз по бамбуковым стенам, охватывал крыши. Грант, с его длинной всклокоченной бородой, с растрепанными полуседыми кудрями, напоминал сейчас Тому Остину древнееврейского пророка, не дождавшегося от Господа дождя из огня и серы, решившего собственноручно покарать грешников.

Уилан и Каннингем освободили котел от содержимого, приладили крышку на место. Матросы Гранта увязывали в тючки скудное имущество. Сам капитан заявил, что ничего из прОклятого места не возьмет.

Из джунглей долетел знакомый звук — тот, что они слышали в хижине мичмана. Том Остин встревожился, велел своим матросам отдать револьверы тем людям Гранта, что выглядели пободрее (именно они сопровождали капитана на берег), а самим держать карабины наготове.

…Тяжеленный котел, вопреки опасениям Тома, движение к берегу не задерживал — тропа вела под уклон, и котел катился по ней сам, приходилось лишь слегка направлять его, чтобы не цеплялся за деревья. Гораздо больше хлопот причинила транспортировка больного матроса — его тащили на волокуше, отыскавшейся в хозяйстве Гранта.

До берега добрались без приключений, хотя еще дважды слышали тот же самый крик. Но папуасы, даже если находились поблизости, ничем иным себя не проявляли.

Неприятности начались, когда обнаружилось: одиннадцать человек и груз вельбот не заберет. Больной сидеть решительно не мог, а лежа занимал слишком много места. Но и без него громоздкий котел не позволял всем разместиться.

— Оставим котел, — решил Том, — делать два рейса слишком опасно. Скоро здесь окажутся дикари со всего острова.

Он кивнул на столб дыма, поднимавшийся над горящим Нью-Хайлендом. Грант немедленно запротестовал:

— Ни в коем случае! Лучше я останусь здесь, меня дикари не тронут. Вернетесь за мной, когда затопите это дьявольское изобретение подальше от берега.

Лавиния ничего не сказала, но подошла поближе к мужу и достала револьвер из кобуры. Том понял, что надо что-то срочно придумать. И придумал:

— Заберем и утопим одну лишь крышку котла, папуасы ее не восстановят. Тогда поместимся все. Только вот чем разбить шарнир…

Он шарил взглядом по песчаному берегу, безуспешно пытаясь высмотреть подходящий камень, когда капитана осенила новая идея:

— У нас же есть лодка! Небольшая, для двоих, но котел поместится в ней, — вывезем на буксире и затопим.

Утлая деревянная лодчонка, прикрытая пальмовыми листьями, действительно скрывалась под ближайшими деревьями. Ее быстро оттащили к вельботу, стали спускать на воду…

И в этот момент их атаковали папуасы.

* * *

Так уж получилось, что только Том держал оружие в руках (остальные возились с котлом и лодкой), когда из леса неожиданно выскочила завывающая толпа с луками, копьями и дубинами. Папуасы выпустили рой стрел и понеслись к вельботу, размахивая оружием и не прекращая вопить.

Том немедленно открыл огонь. Стрелял так, как научился в Трухильо у людей авантюриста Уокера: указательный палец не отпускает прижатый спуск, запястье другой руки очень быстро «обмахивает» револьвер, взводя курок.

Шесть выстрелов прогремели почти без пауз между ними. Том выронил опустошенный «Кольт Драгун» на песок, тут же пустил в ход второй, левой рукой он стрелял не хуже. Загрохотали карабины и револьверы матросов, поддержавших огнем помощника.

И атака захлебнулась! Боевые вопли смолкли, папуасы бросились назад столь же стремительно, как и атаковали, и вскоре исчезли между деревьями. Схватка длилась менее половины минуты, и могло бы показаться, что всё привиделось и почудилось — однако на песке теперь валялось брошенное оружие и пять тел в боевой раскраске и причудливых головных уборах. Один туземный воин был ранен, пытался отползти, но Уилан прострелил ему голову.

Том быстро поглядел вправо, влево: и у них без потерь не обошлось.

Стрела вспорола рукав Уилана, вскользь зацепила кожу. Макферсон (этот матрос с «Дункана» в Нью-Хайленд не ходил, оставался при шлюпке) пострадал сильнее, но рана в бедро не казалась слишком опасной. А вот один из людей Гранта, боцман Тернер, в помощи уже не нуждался, стрела глубоко вошла в глазницу.

За спиной раздался истошный женский вопль. Том развернулся в прыжке.

Гарри Грант стоял на ногах рядом с женой, и из груди капитана, из левой ее стороны, торчала длинная бамбуковая стрела с черным оперением.

Тома Остина охватило чувство дежавю, он уже видел это в сегодняшнем сновидении: распахнутый в крике рот Лавинии, ее безумный взгляд, взлохмаченные белокурые волосы.

«Теперь она вдова», — произнес в голове Тома чужой незнакомый голос.

* * *

Всю дорогу до «Дункана» Гарри Грант твердил, что Господь вновь сохранил ему жизнь, и это явно неспроста, это шанс исправить былые ошибки.

Том Остин мрачно думал, что жизнь капитана сберег не столько Господь, сколько добротная плотная бумага, употребляемая издательской фирмой «Маккензи и сын» для своих книг. Папуасская стрела пробила томик Нового Завета, лежавший в нагрудном кармане Гранта, на четыре пятых толщины, и безвредно застряла.

На половине пути томик пригодился: капитан зачитал из него пару стихов, когда тело Дика Тернера опустили на дно. Причем гробом послужил медный котел, и Остин подумал, что никто из бедолаг, отправлявшихся на его памяти в море с ядром в ногах, не имел такой роскошной гробницы. Опустевшую лодочку он хозяйственно распорядился поднять на борт. Всякое в жизни случается, в том числе и потеря всех штатных шлюпок в шторм, — тогда и эта скорлупка может пригодиться.

Похороны в устье реки оказались не последними. Ночью после мучительной агонии умер Макферсон. Стрелы оказались отравленными. Уилан, получивший лишь царапину, лежал с почерневшей, распухшей как бревно рукой, и страдал от приступов болезненных судорог. Том подумал было о немедленной ампутации, но понял, что это другой способ убить матроса, слишком высоко располагалась ранка… Решил: доберемся побыстрее до Брисбена, там найдутся врачи.

И все-таки без еще одних похорон в море дело не обошлось. Скончался не Уилан — тот матрос Гранта, что лежал, не вставая, лечение хинным порошком явно запоздало.

Хуже того, на пути к Брисбену свалился с тяжелым приступом лихорадки сам Грант.

* * *

Командование над «Дунканом» принял лоцман, заводивший яхту в Брисбенский порт. Лавиния и Том Остин устроили небольшое совещание в каюте старшего помощника.

— Нам не сохранить в тайне присутствие капитана на борту, — говорил Том.

— Да, — безжизненным тоном согласилась Лавиния.

Она вообще выглядела понурой, опустошенной, никакого сравнения с той энергичной женщиной, что мчалась на поиски мужа, сметая все преграды на пути. Хотелось ее обнять, утешить, но Том сдержался. Сказал:

— Он бредит, он зовет Мэри и Роберта, желает их увидеть.

— Да, — сказала Лавиния так же безжизненно.

— А еще он твердит и твердит о каком-то золоте, требует немедленно встретиться с Айртоном… Я не очень понимаю, о чем речь.

— Гарри успел мне рассказать до того, как слег. На борту «Британии» лежало золото, спрятанное среди балласта. Какой-то клад времен перуанской войны. Он хочет поднять его, чтобы вернуть людям в Шотландии все деньги, уплаченные на постройку «Британии» и на Нью-Хайленд. Самому, говорит, ничего не нужно… — Лавиния вздохнула. — Но точное место крушения знает только Айртон.

— Понятно… Интересно, что скажет обо всем этом лорд Гленарван?

— Он не должен ни о чем знать.

— Не вижу, как можно сохранить всё в тайне… Меньше чем через три недели он заявится в Мельбурн, либо вызовет «Дункан» к восточному побережью. И все тайное станет явным.

— Значит, надо придумать что-то, чтобы такого не произошло. Мы должны найти место крушения «Британии» без лорда на борту.

— Легко сказать… А еще мы должны выполнить свою часть сделки с Паганелем, — ту, что касается Новой Зеландии.

— Проблемы мсье Паганеля меня не заботят, Том. Совершенно не заботят.

Том Остин тяжело вздохнул. У него были свои понятия о том, как надлежит отдавать долги.

* * *

Доктора в Брисбене не порадовали. Уилан был обречен, и вся помощь медицины свелась к настойке опия, позволяющей сделать неизбежное менее болезненным.

С Грантом всё оказалось сложнее… Он по видимости шел на поправку, но вердикт медиков был неутешительным: приступы будут повторяться, и рано или поздно сведут капитана в могилу. Может, через полгода, может, через год или два, но на долгую счастливую жизнь планы строить не надо. Новая Гвинея — не место для белых людей.

Том немедленно сочинил телеграмму — но пояснить она могла далеко не всё, запаса кодовых слов катастрофически не хватало. Следом с курьерской почтой отправилось обстоятельное письмо, адресованное в Сеймур.

Больше Том ничего не мог сделать. Сидел и ждал ответа. Вскоре ответ поступил.

Комментарий к реконструкциям №4 и №5

Комментировать тут по большому счету нечего. Все расклады были достаточно подробно разобраны заранее.

Может возникнуть вопрос: а куда подевалась добрая половина экипажа «Дункана», и как Том Остин объяснил эту убыль Гленарвану?

Ответ будет дан несколько позже. Спойлер: все остались живы и здоровы, никто не отправился кормить акул, мсье Паганель был горазд на разные хитрые трюки.

Однако нам пора вернуться к экспедиции Гленарвана. Предстоят большие события — кульминация не только австралийского вояжа, но и всей эпопеи «Поиски капитана Гранта».

Глава 26

Говорящая посылка

или

Эстафета невиданной глупости

У путешественников случилась еще одна встреча с австралийскими аборигенами, которую необходимо упомянуть. Вернее, с одиноким мальчиком-аборигеном:

«Под тенью великолепной банксии мирно спал мальчик-туземец лет восьми, одетый в европейское платье. О том, что мальчуган — уроженец центральных областей Австралии, красноречиво свидетельствовали его курчавые волосы, почти черная кожа, приплюснутый нос, толстые губы и необычно длинные руки; но смышленое лицо ребенка и его одежда доказывали, что маленький австралиец уже приобщился к цивилизации».

Здесь мсье Жюль Верн повторяет в несколько ином изводе историю Талькава (и Чингачгука, и многих других романных цивилизованных дикарей). Приобщился мальчик к цивилизации — и вот уже приобрел вместо морды орангутана вполне смышленое лицо. Руки, правда, остались длинные, обезьяньи, но это уже издержки происхождения.

Выяснилось, что юный абориген своего рода «живая посылка», отправленная по железной дороге, причем выяснилось из сопроводительного письма-плаката, укрепленного у мальчика на спине: «Толине. Должен быть доставлен в Ичугу под присмотром железнодорожного кондуктора Джефри Смита. Проезд оплачен».

В эпизоде с «живой посылкой» Жюль Верн дал волю едкой иронии и беспощадному сарказму. В тонкий блин раскатал английских колонизаторов катком своего остроумия.

Когда мальчик проснулся, выяснилось, что он ученик миссионерской школы в Мельбурне, где особенно преуспел в географии, получив за свои знания награду.

Услышав такое, Паганель немедленно оживился и устроил туземцу-отличнику самый настоящий экзамен.

Илл.45. Паганель экзаменует «живую посылку» Толине.

В ходе экзамена выяснилось, что Толине мальчик сообразительный, хорошо говорит по-английски, ум имеет живой… Но знания ему в голову миссионеры вложили самые фантастические. В версии мельбурнских «педагогов» Британия правила не только морями, но и всей, без исключений, сушей планеты. Никаких независимых стран Европы нет и в помине — лишь британские провинции. И Франция, как выяснилось, тоже провинция Соединенного Королевства: главный город Кале, губернатор — лорд Наполеон. Эта новость добила географа и он разразился неудержимым смехом.

Отдышавшись, Паганель задал контрольный вопрос:

«— Ну, Толине, а Луна? Она как — тоже принадлежит англичанам?

— Она будет принадлежать им, — серьезно ответил маленький дикарь.

Тут Паганель вскочил — он больше не в силах был усидеть наместе. Его душил смех, он отбежал почти на четверть мили от лагеря и там смеялся вволю».

Жюль Верн пишет, что родители-аборигены сами отдали Толине на воспитание миссионерам. Да, случалось такое. В любом, даже в самом окостеневшем социуме, чуждом любому прогрессу, всегда найдутся отдельные личности, желающие странного. И среди аборигенов находились: шли на службу англичанам, учили язык, начинали жить как белые люди. Либо отдавали детей поучиться уму-разуму. Но то были отдельные случаи, погоду не делавшие.

Однако лет через сорок после экспедиции Гленарвана началось массовое принудительное изъятие детей из аборигенских племен, и это была не самодеятельность миссионеров, — государственная политика. Изымали не всех, но в каждом поколении счет шел на десятки тысяч, а длилась эта история несколько десятилетий.

Детей сгоняли в интернаты, переодевали в европейскую одежду, запрещали говорить на родных языках и видеться с родителями. И учили — как школьным предметам, так и образу жизни белых людей.

Скученность в интернатах была большая, медицинское обслуживание на низком уровне. Среди детей гуляли эпидемии, причем болезней европейских, к которым у изолированно живущих аборигенов иммунитета не было. Результат: высочайшая смертность учащихся.

Нечто похожее происходило и в другом британском владении, в Канаде. Там до сих пор неподалеку от бывших интернатов раскапывают массовые погребения индейских детишек.

Трагичная эта история известна в современной Австралии под названием «Украденные поколения» (Stolen Generations). Белые люди за нее, как положено, каются. Писатели аборигенного происхождения пишут книги о трагедии своего народа, режиссеры-аборигены снимают фильмы. Политики, имеющие туземных предков, поднимают вопрос о компенсациях.

Парадокс в том, что без «Украденных поколений» не существовало бы этих писателей, режиссеров, политиков. И не было бы среди коренных австралийцев телеведущих, и спортсменов, и киноактеров, и… проще и короче сказать, кто был бы: охотники да собиратели, застрявшие в палеолите.

Так что не все однозначно.

Уверенно можно сказать лишь одно: цивилизовали аборигенов отнюдь не ради их самих. Повторялась история с освобождением американских негров: экономические интересы и никакой благотворительности.

Австралийской экономике остро не хватало рабочих рук для шахт, плантаций и т.д. Низкоквалифицированную рабочую силу завозили отовсюду: из Китая, из Индии, из Океании, с Цейлона. При этом, можно сказать под боком, кочевали по лесам-горам-пустыням несколько сотен тысяч людей, ни в какую не желающих потрудиться на благо бледнолицых братьев: духи предков, дескать, не велят.

Желание приобрести дешевые рабочие руки — единственная причина цивилизаторского зуда австралийских властей.

* * *

На заключительном этапе пути через Австралию маршрут экспедиции проходил по местам необжитым, ни аборигены, ни белые поселенцы больше не встречались путешественникам. И некому было помочь, когда отряд Гленарвана застрял на болотистых берегах разлившейся реки Сноуи: фургон увяз в трясине, среди лошадей и быков свирепствовала непонятная болезнь, начался массовый падеж животных.

Требовалась помощь со стороны, и единственным способом ее получить была отправка гонца на последней уцелевшей лошади.

Майор Мак-Наббс сразу понял, что ему не дождаться лучшей возможности переправить Айртона на борт «Дункана», не вызвав подозрений ни у бывшего боцмана, ни у Гленарвана.

* * *

В канонической трактовке романа все, происходившее с путешественниками на берегах реки Сноуи, можно охарактеризовать как аттракцион небывалой и запредельной тупости. Прямо-таки феерической.

Причем тупит не только лорд Гленарван, к этому читатели уже привыкли. Вирус тупизны передается от одного персонажа к другому, словно эстафетная палочка.

Рассмотрим канву событий, задаваясь одним простым вопросом касательно персонажей: зачем они это делали?

Началось все с того, что майора Мак-Наббса мучила ночью бессонница. Вышел из палатки подышать свежим ночным воздухом и увидел вдали подозрительный свет. Опасаясь лесного пожара, майор пошагал в ту сторону и обнаружил удивительное природное явление: большую поляну, заросшую фосфоресцирующими грибами, те светились так, что Мак-Наббс сумел разглядеть небольшую группу людей на другом конце поляны, и осторожно подкрался к ним.

Подслушанный разговор был коротким, но неимоверно информативным. Вот что узнал майор:

— это беглые каторжники из шайки Бена Джойса;

— Бен Джойс и боцман Айртон — одно лицо;

— «Британия» у австралийских берегов не разбивалась, кораблекрушение выдумано Айртоном;

— каторжники давно идут по следу отряда, причем путеводной нитью им служат отпечатки подков с характерным знаком трилистника (этими подковами подковал лошадь Гленарвана привезенный Айртоном кузнец);

— болезнь быков и лошадей — не случайно подхваченная зараза, животных целенаправленно травят, прозвучало даже название ядовитого растения, изобильно растущего в Австралии.

И вот какой возникает вопрос: зачем бандиты все это выложили?

Майор такой информацией не владеет, читатели тоже, но бывшие-то каторжники все прозвучавшее отлично знают! Зачем толкут воду в ступе, пересказывая друг другу давно известное? В шайке изобилие склеротиков? Или эпидемия амнезии? Постоянно забывают, кто они такие, как тут очутились, как по-настоящему зовут их главаря, — вот и рассказывают друг другу, чтобы окончательно не впасть в беспамятство? Бред…

Особенно умиляет название ядовитого растения, мелькнувшее в разговоре. Научное название и заковыристое: гастролобиум.

Илл.46. Так выглядит знаменитый гастролобиум. Никогда не оставляйте лошадей и быков рядом с этими кустиками, чтобы не повторить печальный опыт отряда Гленарвана.

Гастролобиум действительно ядовит, листья, стебли и корни содержит фторацетат натрия, губительный для скотины, и австралийские фермеры потеряли немало животных, пока не разобрались, что это за кустики.

Однако представляется, что и фермеры, и прочие австралийцы не загружали мозг и не ломали язык латинским названием Gastrolobium, именовали зловредные кусты как-то попроще. Не иначе как в шайке Бена Джонса дипломированный ботаник завелся. Ботаники ведь тоже люди, и оступиться могут. Наделал, например, такой ученый карточных долгов, сильно в деньгах нуждался, — и украл в своем университете микроскопы-штативы-пробирки, а поскольку «ботан», был тут же пойман: суд, приговор, Австралия. Шикарнейшей красоты версия. Спасибо мсье Жюлю Верну, повеселил.

Можно поставить вопрос шире: а зачем вообще эти придурки потащились разыскивать следы именно ночью? Да еще при свете каких-то «мухоморов»? При этом «фосфоресцировавшие грибы ЧУТЬ светились во мраке», иных источников света не было, — вот прямо-таки идеальная обстановка для поиска следов на земле.

Ладно, «мухоморы» объяснить еще можно: свет нормальных фонарей или факелов мог привлечь внимание часовых в лагере Гленарвана.

Хотя нет, не мог. На часах в ту ночь никто не стоял. Все дрыхли, даже майора не сразу одолел приступ бессонницы: «Около одиннадцати часов вечера, после недолгого, нездорового сна, тяжелого и утомительного, майор проснулся».

Гленарван успел позабыть, что сам недавно ввел эту меру предосторожности. 16 мБ, ага. Путешественники имели все шансы проснуться от пинков по ребрам и увидеть направленные на себя с близкого расстояния стволы. И лорд отдал бы «Дункан» Айртону на блюдечке с голубой каемочкой, увидев, что к горлу любимой супруги приставлен нож. Любое нужное письмо настрочил бы под диктовку бывшего боцмана. Да что там письмо, он и договор продажи «Дункана» сочинил бы. Но Айртон, человек вроде бы умный, благоприятные оказии и стопроцентные шансы не использует, идет к цели окольными путями: хитрит и интригует, добиваясь нужного письма.

Хорошо, пусть каторжники пока не знали, что Гленарван забил на караульную службу. И не пользовались издалека заметными фонарями, опасаясь часовых. Но вот закончится поляна с грибами — и дальше как? Землю в темноте руками ощупывать: где же тут отпечатался трилистник? Любой, ходивший по ночному лесу, согласится, что вся эта ситуация — беспросветный бред.

Можно придумать лишь единственную причину, по какой бандиты занялись физически невозможным делом: надо было срочно, не дожидаясь утра, отравить большую часть оставшихся у Гленарвана животных, чтобы обнулить шансы отряда вытащить застрявший в болоте фургон. А чем отравить? Охапки срезанных ветвей каторжники с собой не тащили. Майор разглядел их прекрасно, даже узнал лицо кузнеца, починившего фургон, — не было никаких охапок. Значит, гастролобиум рос где-то поблизости? Значит, так. Тогда удобнее всего было пустить его в ход Айртону, без всего этого ночного распутывания следов. Проще простого: стреножить животных рядом с нужными кустами, скотина поедает их сочные листья охотно и без опасений.

В реальном мире Айртон так поступить не мог: гастролобиум на юге Австралии, в частности, в провинции Виктория, не растет. Каторжникам приходилось бы скакать за новыми порциями ядовитых ветвей далеко на север, в Квинсленд, миль этак за тысячу. Причем неимоверно быстро скакать, не то листья пожухнут, высохнут, и бык либо лошадь от них презрительно отвернется.

Если же в антинаучно-фантастической вселенной им. Ж. Верна гастролобиум в Виктории рос, то вновь на повестку встает вопрос о запредельной тупости каторжников, устроивших в темноте розыск следов, да еще зачем-то выбалтывающих при этом всю подноготную своих черных замыслов.

* * *

Похоже, майор подобрался к беглым каторжникам чересчур близко. И подцепил от них вирус тупизма. Как иначе объяснить его дальнейшие действия? Отчебучил умный и предусмотрительный майор нечто совершенно для себя не характерное.

Как бы поступил нормальный человек, став обладателем такой важной и эксклюзивной информации? Наверное, первым делом конфиденциально поделился бы ей с капитаном и со своим родственником, лордом Гленарваном. Посовещались бы в узком кругу, обдумали бы план дальнейших действий.

Майор промолчал. Никому ничего не сказал. Выждал удобный момент, когда Гленарван писал письмо для назначенного гонцом Айртона, и устроил эффектный сеанс разоблачения:

«Мак-Наббс, не спускавший глаз со своего кузена, каким-то особенным тоном спросил его, как пишет он имя Айртон.

— Так, как оно произносится, — ответил Гленарван.

— Это ошибка, — спокойно возразил майор, — оно произносится Айртон, но пишется Бен Джойс».

Эффект получился оглушительный во всех смыслах. Айртон выхватил револьвер, выстрелил в Гленарвана и убежал в лес. Майор именно этого добивался? А вот прилетела бы пуля-дура не в плечо Гленарвану, а в лоб? Ба-бах! — и наповал. Не слишком ли большая цена за мальчишеское желание изумить всех до невозможности?

Илл.47. Результат авантюрного экспромта майора: Айртон стреляет в Гленарвана

Определенные резоны у действий майора были. Застрелить Айртона или повесить на ближайшем дереве они не могли. И джентльменское воспитание не позволяло, и свидетелей слишком много, кто-то непременно проболтается: не Паганель, так Олбинет или Роберт. За самочинный суд Линча недолго огрести от нормального суда виселицу, между прочим, — законы в Британии были суровые и скидку на благородное происхождение не делали.

Подстроить бывшему боцману несчастный случай, чтобы никто ничего не заподозрил? Требуется время на продумывание и подготовку, а бандиты совсем рядом, могут начать раньше.

Связать Айртона, использовать как заложника и живой щит, страхующий от нападения шайки, — а позже доставить в цивилизованные места и отдать в руки правосудия? Вариант интересный. Но на предварительном слушании Айртон, если не совсем дурак, уйдет в глухую несознанку: никакой я, дескать, не Бен Джойс, я честный боцман с «Британии», вот и документик о том имеется. А господину майору лучше бы не гулять по грибным полянам. Те грибочки не только в темноте светятся, у них и испарения особенные… галлюцинации вызывают.

Что мог противопоставить в суде майор такой линии защиты? Ничего. Его попросту не стали бы слушать. Мак-Наббс не видел, как Айртон грабил поезда либо кареты с золотом, как совершал иные преступления, — он лишь подслушал разговор об этом. А в британских судах свидетельствовать с чужих слов не дозволяется.

Следующим свидетелем выступил бы фермер Падди О'Мур, удостоверив личность Айртона и подтвердив его благонадежность и законопослушность. Вскоре судебное слушание завершилось бы, и началось другое, рассматривающее встречный иск о незаконном лишении свободы.

Да здравствует британский суд, самый гуманный суд в мире!

* * *

При таких раскладах выглядит очень удачной идея спровоцировать, подтолкнуть Айртона к покушению на убийство. Свидетелей полная палатка, в суде не отмажется.

Идея удачная, но исполнение… оно достойно первоклассника школы для дефективных, а не бывалого майора. Хотя бы двоих матросов в свои замыслы Мак-Наббс обязан был посвятить. Они все равно в большинстве сцен статисты без реплик, не проболтались бы. Проинструктировать их надлежащим образом — и Айртон, выхватив револьвер, тут же был бы скручен, не успев выстрелить. А еще надежнее вмазать ему по затылку кошем — эти туго набитые дробью кожаные мешочки матросики всегда держали при себе, предпочитая ножам и кастетам во всевозможных разборках. Кош штука для этой ситуации прямо-таки идеальная: и не убьет, и отключит с гарантией.

Ничего подобного майор не сделал. Нет, точно заразился ночью тупизной от каторжников.

Те, кстати, ее, запредельную свою тупость, вновь проявили. Они, оказывается залегли на дневку поблизости от лагеря экспедиции — и, едва Айртон выстрелил в Гленарвана, немедленно поддержали его беглым огнем со стороны.

Зачем они расположились в такой опасной близости от фургона и палатки? Стоило ли так осторожничать ночью, следы разыскивать без фонаря или факела, чтобы днем проявить столь глупую беспечность? Кто угодно мог их обнаружить, тот же Роберт, имевший обыкновение всюду шнырять без спроса и разрешения.

Зачем они открыли пальбу? Мало ли по каким причинам произошел выстрел? Майор не преувеличивал, когда стращал Айртона на борту яхты, случайные выстрелы из револьверов Кольта тех лет — обычная история. Не говоря уж о том, что одна из выпущенных по лагерю наобум пуль вполне могла оставить шайку без главаря.

Дебилы, одним словом.

* * *

Далее эстафету беспросветной тупости подхватил Гленарван. Ожидаемо.

Путешественники посовещались. Майор рассказал, на каком основании обвинил Айртона. Мэри Грант порыдала от осознания того факта, что Айртон лгал и капитан Грант не потерпел крушение у австралийских берегов, и где теперь его искать, решительно не понятно.

Затем все пришли к выводу, что начатое надо продолжать — и послать-таки гонца в Мельбурн за помощью. Тут уж не до Гранта, самим бы выпутаться.

Ехать вызвались все мужчины, кроме мистера Олбинета. Но лошадь уцелела лишь одна, и Гленарван оказался перед необходимостью выбирать, — а делать это он не умел и не желал. Вновь устроили жеребьевку, и судьба выбрала матроса Мюльреди.

Гленарван отправил избранника судьбы отдыхать — поедешь, как стемнеет. А сам занялся письмом к Тому Остину. Раненая рука мешала лорду писать, и он надиктовал послание Паганелю.

Письмо удивительное. Небывалое. Оно даже для Гленарвана чересчур. Вот что продиктовал лорд:

«Приказываю Тому Остину немедленно выйти в море и отвести "Дункан", придерживаясь тридцать седьмой параллели, к восточному побережью Австралии».

И всё. Дата. Подпись.

Что за лапидарность? Что за телеграфный стиль? Почему нет ни слова о том, что здесь произошло, о крайне затруднительной ситуации, в которую угодила экспедиция? Об истинной сущности боцмана Айртона?

Всё это должен был передать на словах Мюльреди? Нет, не всё. Вот какую инструкцию ему дал Гленарван:

«— Скажи: пусть, не теряя ни минуты, ведет "Дункан" в залив Туфолда, и если не найдет нас там, значит, мы не смогли переправиться через Сноуи, — пусть тогда немедленно сам спешит нам на помощь! А теперь в путь, мой честный матрос, и да хранит тебя бог!»

Мюльреди и сам, без инструкций, мог рассказать и об Айртоне, и о том, в какую беду угодил отряд. Но вот какая штука: ненаселенные места долго не тянулись, вскоре Мюльреди предстояло выбраться на Мельбурнский тракт — по нему осуществлялось достаточно оживленное движение, вдоль него имелись поселения, постоялые дворы и т.д. Но кто сказал, что Мюльреди проехал бы по нему до конца?

Никто не сказал. Матрос мог получить рану, прорываясь через патрули Бена Джойса, обессилеть от кровопотери, слечь в пути, уже на тракте. Мог хлебнуть сырой речной водички, а мы знаем, чем это заканчивается. Мог свалиться с лошади и сломать ногу.

В любом из перечисленных случаев Мюльреди переправил бы письмо в Мельбурн — с оказией или обычной почтой. А в нем, в письме, самый минимум значимой информации. Письмо словно бы специально сделано таким, что захвати его Айртон, — мог спокойно явиться с ним на борт «Дункана».

А ведь к тому времени интерес Айртона именно к «Дункану» прописан Жюлем Верном однозначно и четко. Бывший боцман досконально обследовал яхту, когда та отшвартовалась на траверзе фермы О'Мура, проявляя интерес, навязчивый, как реклама Яндекса. Он всю дорогу пытался под разными предлогами добиться от лорда приказа, отправляющего «Дункан» к восточному побережью. Даже самому тупому читателю к этому моменту ясно: Айртона интересует яхта, а не те денежные активы Гленарвана, что лорд имеет с собой. Но Гленарван человек непрошибаемый: нас сюда заманили, чтобы ограбить и убить.

Но это всё цветочки. Обычная тупость лорда, хорошо нам знакомая. Запредельное для себя он выдал, когда письмо было дописано: подмахнул его, не читая, и запечатал.

Опс…

Извините, а он всегда так поступал? Подписывал всё, что дадут, не читая? А почему тогда он до сих пор богатый лорд? Давненько должен был лишиться всех капиталов.

А прочитать письмо стоило… Паганель, по официальной версии, диктант провалил. Допустил кошмарную ошибку. Написал не «к восточному побережью Австралии», а «к восточному побережью Новой Зеландии». Проклятая рассеянность! Дескать, географ, растроганный слезами Мэри Грант, размышлял, где же может находиться ее отец, вспомнил обрывок слова «land» из документа… и Новая Зеландия прочно оккупировала все мысли. Ну, и вот…

Мюльреди, как уже сказано, должен был отправиться в путь с наступлением темноты. Замечательная идея. Самое то, если желаешь угробить матроса. Скачка через ночной лес, по бездорожью… эх… У лошади все шансы сломать ногу, споткнувшись о корень или наступив на кроличью нору. Наезднику лишиться глаза, напоровшись на сучок, — плевое дело. Чем Мюльреди так насолил Гленарвану, что тот обрек его на убой?

На леди Элен матросик заглядывался, не иначе. Или нижнее белье, панталоны и чулки ей стирать отказался. Или, наоборот, согласился слишком охотно.

Вариантов много. Аж глаза разбегаются.

Хотя для вида лорд пытался своего матроса сберечь. Копыта его коня обмотали тряпками, — чтобы, значит, стук подков не услышали люди Айртона, стерегущие лесные стежки-дорожки.

Ох-х-х… Жюль Верн никогда не воровал лошадей. Не был, пардон за каламбур, подкован в этом вопросе. Тряпками оборачивают копыта конокрады, когда скрытно уводят коняшек из конюшни или с пастбища. ШАГОМ уводят, и никак иначе! Тряпки может применить конный отряд или шайка бандитов, скрытно выходя на рубеж атаки, — опять-таки шагом.

А Мюльреди сразу же пустил коня в галоп, иначе ездить люди Гленарвана не умели. И очень скоро слои материи, отделявшие подковы от камней, сучьев, земли, — перестали их отделять. Любой коневладелец может поставить несложный следственный эксперимент и убедиться: подковы лошади Мюльреди грохотали будь здоров. Каторжники прекрасно слышали этот шум издалека. А матрос не мог увидеть их в темноте заранее, и свернуть, объехать опасное место.

Ну вот что бы не поехать днем, а? Причем лучше бы не переть дуриком в опасный лес, а объехать его берегом реки, местами с хорошим обзором, где никто незаметно не подкрадется.

Но Мюльреди погнали ночью в лес. На убой. С письмом, идеально подходящим для Айртона, угоди оно к нему в руки, — можно заявиться на «Дункан» и никто ничего не заподозрит.

В классической трактовке — тупость бесподобная. А вот в нашей версии все логично, и уши майора Мак-Наббса явно торчат из кустов в эпизоде с письмом и поездкой Мюльреди. Первоначальный план рухнул, Айртон сбежал, но майор быстро придумал, как все-таки отправить главаря бандитов на «Дункан». На содержание письма при этом Мак-Наббсу было наплевать, равно как и Тому Остину. Старший помощник уже получил инструкции письмом либо телеграфом (не от Гленарвана, разумеется), да и от Гранта знал, кто такой Айртон и на что способен, — и на борту яхты бывшего боцмана поджидал неприятный сюрприз.

Да, матросом майор при этом пожертвовал. Но он человек военный, ему не привыкать жертвовать людьми для выполнения поставленных задач.

* * *

За что боролись, на то и напоролись. Далеко матрос Мюльреди не уехал. Напоролся на людей Айртона, попытался отстреливаться, преуспел лишь частично, — получил серьезную рану в бок, упал замертво… Конь и письмо достались Айртону.

Илл.48. Ожидаемый финал ночной скачки матроса Мюльреди. В нашей версии именно на это майор и рассчитывал.

Добивать матроса злодеи не стали. Возможно, как подумал он сам, протупили: сочли за мертвого и не стали проверять, действительно ли это так.

Но могло быть иначе. В любой войне вражеского солдата гораздо выгоднее серьезно ранить, чем убить наповал. Воевать боец что так, что этак дальше не сможет, но похороны дело недолгое и не особо затратное — эвакуация и лечение раненого отнимет у противника гораздо больше ресурсов. К тому же вывозимые с передовой раненые самим своим видом деморализуют тех, кто только едет на фронт, а безрукие-безногие инвалиды деморализуют тыл и т.д. и т.п.

Войнушка на берегах Сноуи развернулась локальная, но общий принцип к ней вполне применим. Раненый Мюльреди дополз до лагеря Гленарвана — и уход за ним отнял много времени и сил, а мобильность экспедиции резко снизилось. Опять же лишний рот (а провиант имелся в ограниченном количестве), боец при этом никакой. Добили бы бандиты Мюльреди — оказали бы Гленарвану услугу, развязали бы ему руки.

В этом вопросе каторжники поступили здраво. Зато в остальном продолжили безбожно тупить. Все, начиная с главаря. Айртон вообще сотворил невообразимое. Он сел на коня, сунул конверт за пазуху, выдал своим орлам последние инструкции, — и спокойненько уехал в Мельбурн.

ОН, МАТЬ ЕГО, ДАЖЕ НЕ ПРОЧИТАЛ ПИСЬМО!!!

Как, как, как такое могло произойти?! После всех своих недавних художеств в лагере не посмотреть, написал ли о них Гленарван?! Извините, мсье Жюль Верн, но в этот ваш лютый бред поверить невозможно. Даже хищный кондор вызывает больше доверия: мутация, радиация, то, сё, — вот и вымахал впятеро больше обычного, и когти на лапах изогнулись.

Если оставаться в рамках классической версии, то Айртон сыграл в «русскую рулетку», имея пять зарядов в револьвере Кольта и одну пустую камору. Нет, не так: он сыграл в рулетку с автоматом Калашникова в расчете, что повезет и патрон даст осечку.

Айртон НЕПРЕМЕННО должен был прочитать письмо, и с удивлением узнать, что «Дункан» отсылают не пойми куда, за тысячу миль от запланированного места, к берегам Новой Зеландии.

Его дальнейшие действия? Уничтожить письмо, и, в идеале, изготовить другое.

Надо учитывать один момент. Мы помним, что за преступления действительно тяжкие в Австралию не отправляли, вешали на месте, в Англии. При этом значительную часть потока осужденных, плывущих к австралийским берегам, составляли аферисты, погоревшие на фальшивых чеках, векселях, аккредитивах и т.п. Очень популярный был промысел, что вполне объяснимо: все упомянутые документы писались от руки, степени защиты имели примитивные либо не имели их вообще.

Чисто статистически в шайке Бена Джойса должен был оказаться специалист по фальшивкам, а то и не один. Подделать почерк Паганеля и роспись Гленарвана труда бы не составило.

Можно допустить, что в полевых условиях не найти чернила, перо, бумагу. А время поджимало, Гленарван мог что-то придумать и вырваться из ловушки.

Тогда остается запасной вариант: поехать в Мельбурн вообще без письма. И по дороге сочинить душераздирающую историю о том, что стряслось с экспедицией. В плен угодили к дикарям или бушрейнджерам, по рукам-ногам связаны, какие уж тут письма. А он, Айртон, чудом ускользнул и имеет устный приказ лорда о том, что немедленно нужно сделать Тому Остину.

Остин знал Айртона, причем с хорошей стороны. Прокатило бы.

Но случилось то, что случилось: внезапно поглупевший до уровня младенца-дауна Айртон привез письмо в Мельбурн, не прочитав его. И «Дункан» поплыл к Новой Зеландии. Когда Айртон это понял, он пытался переубедить Остина, затем пытался подбить матросов на бунт, — и угодил под арест. И некого было в этом винить, сам себе оказался злобным буратином. Злобным и крайне тупым.

Всё. Хватит. Пора вернуть логику и здравый смысл в горячечный бред мсье Жюля Верна. Попробуем реконструировать, как все происходило на самом деле.

Реконструкция №6

Боцман и два капитана

Роберта Гранта мало заботили проблемы, над которыми сейчас ломали головы его старшие товарищи. Всё и всегда заканчивалось хорошо, и теперь закончится так же. Мальчик увлекся ловлей бабочек, водились они у берегов Сноуи в больших количествах — крупные, ярких расцветок.

Роберт ловил их, за неимением сачка, шляпой. И, выпросив у Мэри упаковку длинных булавок, прикалывал добычу изнутри к стене фургона.

Когда упаковка опустела, а стена приобрела весьма нарядный вид, азарт охотника уступил место интересу естествоиспытателя. Мальчик перехватил географа, когда тот возвращался из расположенных неподалеку кустов. Поинтересовался, нет ли у господина Паганеля лупы, и объяснил, зачем она нужна.

Лупа, разумеется, у Паганеля была. И он готов был одолжить ее Роберту на любой срок, порадовавшись его интересу к естественным наукам.

Географ долго рылся по своим бесчисленным карманам, наконец отыскал лупу, упакованную в кожаный футляр. Вручил ее Роберту со словами:

— Возьмите, мой юный друг! Как знать, возможно, я присутствую сейчас при историческом событии, при зарождении карьеры будущего профессора-энтомолога Гранта! Разрешите, коллега, взглянуть на вашу коллекцию?

Они пошагали к фургону, не заметив, что во время поисков из кармана Паганеля выпал сложенный вдвое лист бумаги.

* * *

Листок обнаружил капитан Джон Манглс, когда собрался посетить кусты по той же надобности, что и Паганель. Поднял, порадовавшись удивительно своевременной находке, машинально развернул, пробежался взглядом по строчкам, рассмотрел литографированный портрет.

И сразу позабыл, куда и зачем шел.

С глаз Джона словно бы свалилась пелена. Смутные, интуитивные подозрения в адрес Айртона, которые капитан гнал от себя, превратились в факты и сложились в единую картину.

Необходимо было срочно поговорить наедине с лордом Гленарваном. Джон решительно пошагал к палатке.

* * *

Очень скоро Джон понял, что важнейшую информацию он получил с запозданием, что разговор с лордом наедине не состоится. Гленарван заканчивал письмо, и, если ничего не предпринять, Бен Джойс сейчас сядет на коня и спокойно уедет.

Вильсон был здесь же, в палатке. Джон тронул его за рукав, привлекая внимание, затем указал взглядом на Айртона. Матрос смотрел недоуменно и вопросительно, Джон продемонстрировал ему характерный жест: словно что-то крепко стискивал в кулаке. Вильсон пожал плечами и пододвинулся поближе к бывшему боцману.

Джон наконец решился и произнес, обращаясь к Гленарвану:

— Извините, сэр, но как вы пишете имя Айртон?

— Так, как оно произносится, — ответил Гленарван с легким удивлением.

— Это ошибка, сэр, оно произносится Айртон, но пишется Бен Джойс.

Джон предполагал, что Айртон изобразит святую невинность, обвинит капитана в помрачении рассудка… И вот тогда-то на стол ляжет убойный козырь, скрытый до поры в кармане.

Всё произошло иначе и произошло почти мгновенно.

Айртон резко выпрямился. В его руках блеснул револьвер. Грянул выстрел. Гленарван упал. Леди Элен закричала.

Джон бросился на злодея, и тут же отлетел в сторону, получив сильнейший удар в грудь, так что потемнело в глазах и перехватило дыхание. Он отлетел к стенке палатки, не удержался на ногах, упал, больно ушибив локоть о что-то жесткое.

Айртона в палатке уже не было. В другом углу возился Вильсон, пытаясь встать, — похоже, и ему досталось не слабо. Жесткое, подвернувшееся под локоть, оказалось карабином. Джон подхватил его и выскочил из палатки.

Главарь бандитов бежал к лесу, но Джон понял: не добежит. Дистанция была идеальная для выстрела, а карабины Ричардса отличались удивительно точным боем.

Карабин, по счастью, оказался заряжен. Капитан тщательно прицелился, плавно потянул спуск… Грохнуло, отдача толкнула плечо. Пуля безвредно улетела куда-то в небо.

Джон с изумлением уставился на майора, ударившего снизу по стволу его оружия. Затем быстро взглянул на Айртона, как раз вбегавшего под защиту деревьев. Там показались еще несколько вооруженных людей, один начал было целиться в сторону лагеря, но опустил ружье без выстрела.

— Вы сегодня уже сделали одну глупость, Джон, — невозмутимо произнес Мак-Наббс. — Я не позволил совершить вторую.

* * *

Последним объявление о розыске Бена Джойса изучил Паганель и выложил бумагу на центр раскладного стола.

Некоторое время рассевшиеся вокруг мужчины молчали. Затем заговорил Гленарван — бледный, с перевязанной рукой.

— Ни о какой ошибке и случайном сходстве речь идти не может, Айртон сам подтвердил, что он и есть Бен Джойс. Подтвердил не словами — револьверным выстрелом. Но я очень хочу услышать ваши объяснения, Мак-Наббс. — Голос лорда зазвучал более неприязненно и сухо. — Зачем вы сохранили жизнь этому презренному негодяю?

— Я сохранил не его жизнь, — спокойно сказал майор. — Я сохранил наши жизни. Айртон играет в свою игру, и наша смерть в его планы не входит. А вот его каторжники… Если бы Джон выстрелил и попал, к этому моменту мы все были бы мертвы. Каторжники, взбешенные потерей вожака, перебили бы всех до последнего.

— Восемь отлично вооруженных мужчин… — начал Гленарван.

— Прекратите говорить ерунду, Эдуард! — перебил майор, повысив голос, что случалось с ним чрезвычайно редко. — Это мистер Олбинет отлично вооруженный мужчина? Его вы собираетесь отправить на бой с каторжниками? Или Роберта Гранта? Сосчитайте тогда и его сестру, и леди Элен, вооружим и их, дело недолгое. Способных сражаться мужчин у нас не восемь, меньше. Да и не было бы никакого сражения. Нас просто перестреляли бы из-под прикрытия деревьев, стенки фургона и палатки от пуль не защитят. Признайте очевидное и неприятное, Эдуард: мы живы лишь потому, что наша гибель не нужна Айртону.

— Но что же ему, черт побери, нужно?! Какие еще могут быть планы у этого злодея, кроме как убить нас и ограбить?

— Ему нужен «Дункан».

— Совершенно согласен с господином Мак-Наббсом, сэр, — поддержал майора Джон Манглс. — Вспомните, как Айртон изучал «Дункан» у мыса Бернулли, сколько вопросов задал. Точь-в-точь придирчивый покупатель перед сделкой. А сколько раз он подбивал вас, сэр, перегнать яхту к восточному побережью?

— Подбивал не раз и не два… — задумчиво произнес Гленарван. — Но зачем мерзавцу моя яхта?

— Спросим его, когда поймаем, — философски ответил майор. — Меня гораздо больше интересует другой вопрос. Откуда в лагере появилась бумага, которую столь вовремя обнаружил Джон? Кто-то из нас все время знал о второй ипостаси Айртона и молчал? Мне очень хочется услышать имя этого человека. Дружище Паганель, а не вы ли привезли это объявление на розыск из своей отлучки в Балларат?

— Ну, знаете, майор! — задохнулся от возмущения Паганель. — Я привык сносить ваши колкости, но эта… эта…

— Прекратите, Мак-Наббс, — сказал Гленарван. — Совершенно ясно, что бумагу уронил один из каторжников, раз уж они невозбранно шлялись в окрестностях лагеря. Надо решить более важный вопрос: что нам теперь делать?

Решили достаточно быстро. Помощь с «Дункана» стала еще более необходимой, надо посылать второго гонца. Кандидат на эту роль имелся лишь один, Мюльреди. Вильсон получил удар рукоятью револьвера в голову, череп остался цел, но матросу стоило пару дней отлежаться.

…Когда стук копыт смолк в ночной тишине, Джон Манглс негромко спросил у майора:

— Вы действительно считаете, что объявление на розыск привез Паганель?

Судя по всему, версия Гленарвана о каторжниках молодого капитана не удовлетворила. Майор ответил после паузы:

— Вполне возможно. Не думаю, что здесь имел место злой умысел. Вы заметили, какой помятой была эта бумага? Словно бы долго пролежала в кармане. Думаю, Паганель сунул ее туда, не приглядываясь к портрету. И позабыл о том по всегдашней своей рассеянности.

— Очень правдоподобная версия, — согласился Джон. — Скорее всего, так всё и было.

* * *

Руки у Айртона были связаны, но признавать себя побежденным он не собирался.

— Послушайте, Айртон, в ваших интересах ответить на мои вопросы, только откровенность может облегчить вашу участь. В последний раз спрашиваю вас: желаете вы отвечать или нет?

Айртон повернулся к Тому Остину и посмотрел ему прямо в глаза.

— Я не буду ничего говорить, — произнес он, — пусть правосудие само изобличит меня.

— Это будет очень легко сделать, — заметил Том.

— Легко? — насмешливо спросил Айртон. — Мне кажется, вы ошибаетесь, мистер Остин. Я утверждаю, что лучший судья стал бы в тупик, разбирая мое дело. Кто объяснит, почему я появился в Австралии, раз капитана Гранта здесь нет? Кто докажет, что я и Бен Джойс одно и то же лицо? Мои приметы и портрет дала полиция по подозрению, никем не доказанному. Кто, кроме вас, может обвинить меня в каком-либо преступлении? Кто может подтвердить, что я хотел захватить это судно и передать его каторжникам? Никто! Слышите? Никто! Вы подозреваете меня? Хорошо. Но нужны доказательства, чтобы осудить человека, а у вас их нет. До тех пор, пока у вас их не будет, я — Айртон, боцман «Британии».

Говоря это, Айртон оживился, но потом снова впал в прежнее безразличие. Он, очевидно, предполагал, что его заявление положит конец допросу, но ошибся.

— Боцман «Британии», поднявший на ней мятеж и захвативший судно, — напомнил Том Остин.

— Докажите это. Предоставьте хоть одного свидетеля.

— Нет ничего проще, — сказал Том Остин и громко хлопнул в ладоши.

Скрипнула дверь каюты.

— Ну, вот мы и свиделись, Айртон, — произнес капитан Грант.

* * *

Два с половиной года назад.

— Мы все тут сдохнем, — убежденно говорил Айртон. — Грант не вернется за нами. Мы будем медленно гнить тут заживо — те, кто не сдохнет быстро от какой-нибудь болезни. Подними штанину, Макги! Видите? Это была маленькая царапинка месяц назад, а теперь глубокая язва, и она не собирается заживать. Здесь не место для жизни белых людей, и мы все, кого оставит капитан, сдохнем, кто раньше, кто позже. А он заберет золото и будет жить припеваючи.

— Какое еще золото? — спросил недоуменный голос, но большая часть слушателей не удивлялась, с ними Айртон уже говорил на эту тему.

— То золото, что закопано на безымянном островке напротив заброшенной католической миссии.

— С чего ты взял, что там золото? Откуда у Гранта такие богатства?

— Вспомни Кальяо. Мы пять раз заходили туда, и разве ты не слышал байки, что там рассказывают вечерами в портовых кабаках? О золоте вице-короля?

— Болтают много… Но это золото вывезла какая-то шхуна и никто не знает, где оно.

— Я думаю, что шхуна была сильно перегружена, и они опустили часть ящиков за борт, когда увидели испанский фрегат. Лучше спастись с половиной богатства, чем лишиться головы, пытаясь захватить всё. А теперь вспомни про водолазный колокол, с которым работал Тернер и самые доверенные люди Гранта, пока мы пили в кабаках. Мне продолжать, или ты способен сам сложить два и два, Дик Кеннеди? Поймите главное, мы все слишком много знаем, и капитану совсем не интересно, чтобы мы болтали по возвращении в Глазго. С ним останутся его доверенные люди, и он наберет еще матросов в Сиднее или Аделаиде. А мы будем подыхать здесь. И все сдохнем.

— И что же нам делать?

— У нас есть шанс. Возможно, последний шанс: кто знает, будет ли еще капитан ночевать на берегу вместе с Тернером и с их приближенными. Мы перерубим канат и станем править на ост, к Америке, а потом двинемся вдоль берега, пока не увидим тот островок. Мы заберем и поделим золото, высадимся на калифорнийском берегу, бросим судно и разойдемся. Я в Шотландию не вернусь, останусь в Америке, с золотом везде хорошо, а там никто не спросит, откуда оно взялось.

— Ты уверен, что на острове действительно золото? — вмешался еще один голос.

— А что еще, Стив, можно прятать в таком пустынном месте, к тому же тайно, под покровом ночи?

— Действительно, ты прав…

— Хватит болтать! Пора браться за дело! Мы не должны пропустить высокую воду! А если я кого-то не убедил, тот может пересесть в шлюпку и остаться подыхать в проклятом Нью-Хайленде вместе с Грантом. Ну, кто хочет стать поселенцем «свободной шотландской колонии»? Сделайте шаг вперед!

Желающих не нашлось.

Комментарий к реконструкции №6

Как нетрудно заметить, небольшая рокировка: замена майора на Джона Манглса в сцене разоблачения Айртона-Джойса, — снимает много неясностей и заодно избавляет персонажей от обвинений в тупости. Разумеется, это очень вольная интерпретация и доказать ее невозможно, поэтому скажем в защиту версии лишь одно: кто желает видеть в героях любимой с детства книги беспросветных тупорезов, тот может оставаться при классической трактовке этих эпизодов. Вольному воля, спасенному рай.

Так что же написал Паганель в том письме, что уехало в Мельбурн с Мюльреди, а доехало с Айртоном?

Разумеется, написал он только то, что диктовал лорд (кто же ждал, что тот подмахнет, не читая): приказ «Дункану» направиться к восточному берегу Австралии. Мы уже не раз убеждались, что рассеянностью Паганель не страдал. Он ее изображал в своих интересах. В данном конкретном случае изобразил позже в интересах Тома Остина, приказ Гленарвана не выполнившего. Прикрыл старшего помощника. Приказ, где фигурирует Новая Зеландия, появился на свет значительно позднее той даты, что на нем значилась, а подпись Гленарвана была фальшивая.

Момент с фальшивой подписью географа несколько смущал. Конечно, если кто-то с острым глазом заметит разницу, небольшое отличие от обычной росписи Гленарвана, объяснение наготове: лорд подписывал послание простреленной рукой, к тому же находился в расстроенных чувствах после выстрела по себе в упор, преображения боцмана Айртона в опасного преступника, осознания того факта, что вновь гонялся за фантомом, за призраком Гранта… Всё это свалилось на бедного лорда за неполный час, и не стоит удивляться, что к исходу того часа руки у него подрагивали.

Объяснение имелось. Но Паганель хотел сделать всё чисто и разыграл клоунскую репризу: он выхватил письмо из рук Гленарвана, не дав дочитать, он бегал по палубе, бурно жестикулировал, кричал «Новая Зеландия!», он выпалил из пушки и затем сверзился по трапу в кубрик… Внимание отвлек на пять с плюсом, все смотрели только на географа, никто и не заметил, как Том Остин тихонько поднял брошенное Паганелем письмо и оно навсегда исчезло из этой истории. Где письмо? Какое такое письмо, нет никакого письма, ветром в море унесло, когда этот клоун из пушки выпалил…

Как появился на розыскном объявлении портрет Айртона, если он не попадался полиции в ипостаси Бена Джойса?

Всё просто. В объявлении было написано: по некоторым данным, преступник может выглядеть так, — и прилагался портрет. Полиции всех стран имеют информаторов в уголовной среде, проще говоря, стукачей, «дятлов», — и австралийская полиция не исключение. Один такой «дятел» и настучал: слышал, дескать, что известный бушрейнджер Бен Джойс на самом деле бывший заключенный Пертской тюрьмы по имени Том Айртон. В суде такая информация никакой силы не имела, но в розыске могла помочь.

После отсидки Айртона в Перте у полиции осталась его фотография (их еще долго по привычке называли дагерротипами, но это были уже настоящие фотографии), на ее основе был изготовлен литографический портрет, размножен большим тиражом с соответствующим текстом. Несколько таких объявлений лежали на почте в Балларате, Паганель забрал одно из них.

Айртону после появления на сцене Гарри Гранта пришлось туго. От художеств Бена Джойса он еще мог отвертеться, особенно если, как было принято, грабил кареты в маске или повязав бандану так, чтобы закрывала нижнюю часть лица до глаз.

Но три свидетеля в деле о мятеже на «Британии» без вариантов отправили бы бывшего боцмана на виселицу. Вот только до нее и даже до суда дело не дошло бы… Айртон знал много лишнего о Гранте, но до той поры помалкивал, у самого рыльце было в пушку. На суде же мог заговорить, терять все равно нечего. Так что Том Остин не стал бы связываться с британским правосудием. Застрелил бы бывшего боцмана и скормил акулам, благо люди сейчас на борту все свои, огонь и воду с Томом прошедшие.

Между Айртоном и триумвиратом Остин-Лавиния-Грант была заключена сделка. Он указывает точное место крушения «Британии», а после возвращения на яхту Гленарвана держит язык за зубами: свои действия пусть объясняет лорду как угодно, но о плавании «Дункана» к Новой Гвинее, о Гранте, Нью-Хайленде и золоте, — молчок.

За это избавится от виселицы, будет высажен на необитаемый остров вдали от оживленных морских путей. Не пожизненно, на некий срок (на этом настоял Грант, добавив кучу пафосных слов о раскаянии, духовном перерождении и о Господе, который всегда находит путь к сердцу грешника).

Сделка ставила Айртона в крайне не выгодное положение. Согласившись, он полностью зависел от доброй воли второй договаривающейся стороны. Виселица не грозила, а вот пуля в голову и акулы оставались реальной перспективой. Или акулы без пули, что еще хуже.

Но выбора у него не было. А вот у Гранта был: он мог попытаться отыскать в Австралии других матросов, уцелевших при крушении «Британии». И Айртон согласился на сделку.

Что за золото лежало на «Британии»?

Айртон почти правильно вскрыл и расшифровал тайную деятельность капитана Гранта. Тот действительно искал золото на дне бухты Кальяо. Имел информацию от старика-матроса, некогда служившего на шхуне «Дорогая Мери» о ящиках, опущенных за борт, когда стало ясно, что погони не избежать, а у перегруженного суденышка шансов оторваться от нее слишком мало (и это Айртон угадал правильно). Увы, об этих ящиках знал не только информатор Гранта, и за сорок лет их кто-то поднял и забрал, не посылая в газеты сообщение об этом факте.

Сохранялась надежда на другую часть клада, на то золото, что осталось на борту шхуны и было закопано на не пойми каком острове в Тихом океане. Но и здесь Гарри Гранта поджидала неудача, место, подходящее под описание, он не сумел отыскать. Возможно, капитан планировал продолжить поиски, но затем с ним известно что случилось: застрял в Нью-Хайленде, духовно переродился, стал испытывать отвращение к кладоискательству и другим своим давним греховным занятиям.

Так откуда же золото на борту «Британии»? Да всё оттуда, со дна бухты Кальяо. Грант искал старательно, имея очень точные приметы места (какой-нибудь характерный дом на берегу, или что-то вроде того), и кое-что нашел: золотые монеты, высыпавшиеся не то из разбившегося, не то из раскрывшегося ящика, и занесенные донными отложениями. Глубина в том месте не позволила собрать их тем водолазам-ныряльщикам, что привязали тросы к уцелевшим ящикам. Водолазный колокол позволил покопаться в донном грунте и кое-что Грант поднял.

Куш был совсем не велик в сравнении с общим объемом сокровищ вице-короля. Но все же позволял вернуть взносы пайщикам проекта ГГБ. Возможно, осталось бы и на приданое Мэри, сам Гарри Грант категорически не желал взять ни единой монеты.

Еще раз увы: и пайщики, и бедняжка Мэри остались на бобах.

Айртона никто кораблевождению не учил, и он чересчур оптимистично оценивал возможность добраться до Америки по компасу и карте. Двигаясь на восток Торресовым проливом, «Британия» слишком отклонилась к югу, и впилилась ночью в побережье австралийского полуострова Кейп-Йорк, далеко вдающегося в море, — причем новоявленный капитан был в тот момент свято уверен, что впереди по курсу на много миль лежит чистое море.

Место крушения они отыскали. Нашли несколько легких деревянных обломков «Британии», выброшенных волнами далеко на берег, никто на них в тех безлюдных местах не покусился.

А больше не нашли ничего. Ныряльщики, завербованные в Брисбене, остались не у дел. Водолазный колокол тоже не помог бы. Дно в том месте состояло из зыбучего песка, и тяжелые обломки «Британии» лежали в его глубинах.

Технической возможности добраться до золота Гранта в те годы не было. И в наше время она не появилась. Зыбучие пески — штука очень своеобразная. Иногда после сильного шторма совершенно неожиданно возвращают то, что поглотили, причем поглотили очень давно. На Мадейре, кажется (или на одном из соседствующих небольших островов), есть целый музей таких находок, возвращенных зыбучими песками и собранных в относительно недавние времена. Некоторые экспонаты там датируются ранним средневековьем.

Однако мы сильно забежали вперед. Поиски у побережья Кейп-Йорка происходили, когда отряд Гленарвана уже приближался к берегам Новой Зеландии на зафрахтованном чужом бриге.

Так что пора вернуться на берега реки Сноуи и посмотреть, что там происходит.

Глава 27

Дробь 12/10

или

Еще раз о полифагии

Матрос Мюльреди, кое-как доползший до лагеря и найденный рядом с ним в бессознательном состоянии, пришел в себя и сообщил важнейшую информацию. Оказывается, каторжники устроили над телом раненого матроса нечто вроде совещания, а он все слушал и запоминал.

Догадки майора и Джона Манглса о планах Айртона угодили в цель. Тот действительно собрался захватить «Дункан» и плавать на нем по морям, пиратствуя, — так, по крайней мере, он говорил своей шайке, и наивные каторжники верили, не подозревая, что у бывшего боцмана совсем другие планы.

Так что сейчас Айртон приближается к Мельбурну, чтобы воспользоваться письмом Гленарвана и увести яхту к восточному побережью. Туда же посуху двинулись каторжники, и там, в бухте Туфолда, произойдет захват судна.

Гленарван порывался немедленно шагать пешком к бухте, но возможности к тому не было: бурную, вздувшуюся от дождей реку не переплыть и не перейти вброд, каторжники же переправились по мосту и сожгли его за собой.

Пришлось выжидать, пока спадет вода. Она спадала медленно, и через несколько дней стало ясно: не успеть, никак не опередить Бена Джойса и его бандитов, «Дункан» обречен стать пиратским судном. Гленарван искренне страдал оттого, что в этот момент, может быть, режут глотки его беззащитному экипажу. Олбинет делал вид, что страдает оттого, что в этот момент, может быть, коллективно насилуют его беззащитную «жену».

Паганель и майор не испытывали ни малейшей тревоги за жизни команды и половую неприкосновенность «миссис Олбинет», знали, что с теми ничего не случится, — но изображали глубокое сочувствие к страдальцам и их страданиям.

Наконец уровень воды спал, бурное течение несколько умерилось, и отряд Гленарвана начал форсировать Сноуи на самодельном плоту. Переправа завершилась относительным успехом — плот развалился от удара о противоположный берег, путешественники и путешественницы промокли до нитки, но сумели выбраться на сушу. Однако при крушении плота экспедиция утратила почти весь провиант и все оружие, кроме карабина майора (и припрятанного револьвера леди Элен, но о нем никто не знал).

Как они сумели утопить револьверы, которые вообще-то хранятся в застегнутых кобурах, — загадка природы. Как-то сумели. Возможно, держали в руках, опасаясь, что на берегу подстерегает засада каторжников. Но это не точно. Жюль Верн, как мы уже убеждались, имел обыкновение забывать о револьверах своих героев.

И начался марш мокрых и голодных на восток.

До ближайшего поселения было 35 миль. За первый день прошли пять. В тот же день доели оставшуюся провизию. Колючий кустарник с ласковым названием «дикобраз» располосовал всю одежду, превратил ее в лохмотья. Как шли женщины в своих платьях и туфлях, лучше даже не представлять. В довершение всех бед, раненый Мюльреди не мог идти. Его, сменяясь, мужчины тащили на носилках. Жрать было нечего. Дичь не встречалась, карабин майора безмолвствовал. Револьвер леди Элен тоже, но о нем никто не знал.

Во второй день топали с пустыми желудками. И тут случилось чудо:

«К счастью, Роберт нашел гнездо дроф и в нем двенадцать крупных яиц. Олбинет испек их в горячей золе. Эти печеные яйца и несколько сорванных на дне оврага пучков портулака составили весь завтрак 22 января».

Интересно, как они делили 12 яиц на десятерых. По одному лишнему яйцу получили дамы? Или раненый Мюльреди и растущий организм Роберт? Или поделили поровну, и два последних яйца порезали на пять долек каждое?

Разделить 12 на 10 — как выяснилось, было лишь легкой разминкой. Вечером жизнь подкинула задачку на деление уже для следующего класса. Майор Мак-Наббс подстрелил на ужин крупную крысу. Как делили ее, кому достался хвостик, кому лапка, гадать не будем. Смели под ноль, другой еды не было.

А дальше мсье Жюль Верн занялся знакомым делом. Стал прокачивать персонажей на чит-кодах по параметру «выносливость». День третий:

«Двадцать третьего января путешественники, утомленные, но все же полные энергии, снова отправились в путь».

Ну вот с хера ли они энергии-то полны?! С крысиной лапки и яйца за день напряженной ходьбы?!

Это всё та же жюльверновская полифагия, братцы. Другой ее аспект. Всё от настроения зависит. Иногда мсье дает своим героям обжираться до упаду, иногда злобно морит голодом. Помните его диету? Одно яйцо и чашечка бульона. Заменить бульон на крысиный хвостик, как раз получится дневной рацион отряда Гленарвана.

Ладно, опустим все душераздирающие и антинаучные подробности, сразу перейдем к результату: за пять дней они одолели 35 миль. Добрались (доковыляли, доползли) до городка Делегит (Делегейт в других переводах), где первым делом от души покушали. А вторым делом сели в почтовый дилижанс и покатили на восток, к бухте Туфолда.

Помыться?

Сменить свои лохмотья — сырые, грязные, пропитанные потом и прожженные у костров — на что-то более цивильное?

Нет, некогда. Скорее к бухте Туфолда! А вдруг «Дункан» не завершил ремонт в Мельбурне к прибытию Айртона и яхту еще можно спасти?

Воняло от них, как от конченых бомжей. Но нет худа без добра — в почтовом дилижансе оказались единственными пассажирами, никто не рискнул ехать в обществе столь ароматной компании.

* * *

«Дункан» не стоял на якоре в бухте Туфолда. И не крейсировал в открытом море. Даже подзорная труба Паганеля не позволяла увидеть яхту.

Гленарван не терял надежду. Вдруг «Дункан» все еще чинится в Мельбурне? Срочно, срочно дать туда телеграмму! На том же дилижансе покатили в портовый городок Иден (Эден), находившийся в пяти милях.

Прикатили: в порту «Дункан» не стоял.

«Гленарван, Джон Манглс и Паганель, выпрыгнув из почтовой кареты, побежали на таможню. Они расспросили служащих и просмотрели списки судов, прибывавших в порт за последние дни».

Служащие, морщась от шибающей в нос вони, объяснили странным оборванцам: яхта с таким названием в порт не прибывала, и соответственно, не убывала, — и после ухода троицы долго проветривали помещение.

Гленарван устремился на почтамт, отстучал телеграмму в Мельбурн. Вскоре почтмейстер, зажимая нос двумя пальцами, вручил лорду ответ. Вот какой:

«Лорду Гленарвану, Иден, залив Туфолда. "Дункан" ушелв море 18-го текущего месяца в неизвестном направлении.

Ж. Эндрю».

Так завершилось путешествие через Австралию. Закончилось, можно сказать, полным фиаско. Гленарван прогадил свою яхту, погубил своих людей, не нашел Гранта и понятия не имел, где еще можно искать капитана. Паганель, своему обыкновению вопреки, не спешил на помощь с новым толкованием документа, мрачно молчал.

Лорду оставалось лишь одно: на попутном судне вернуться с позором в Европу.

Но для начала стоило вселиться в гостиницу (если пустят), наконец-то вымыться и переодеться.

Этим и занялись.

Часть третья

Охотники за головами

или

Паганель разбушевался

— Ей-богу, куплю у англичан на миллион винтовок, — они любят продавать огнестрельное оружие племенам, — и маршмарш в Данию. Германия пропустит — в счет репараций. Представляете себе вторжение племен в Копенгаген? Впереди всех я на белом верблюде. Ах! Паниковского нет! Ему бы датского гуся!..

И. Ильф, Е. Петров «Золотой теленок»

Глава 28

Проблемы выживания

или

Еще один самозваный король

В Идене нашлась приличная гостиница с названием «Виктория», в ней и разместились путешественники.

Надо полагать, магазин готового платья нашелся тоже, хотя Жюль Верн о нем не писал. Ему было наплевать на такие мелочи. Для нагнетания драматизма загнал своих героев в колючие заросли, изорвал одежду им в клочья, — да и пофиг, ходите так дальше. Сама зарастет. В антинаучно-фантастической вселенной вся одежда самовосстанавливающаяся. И лошади с ядерными источниками питания. Айртон двести миль до Мельбурна за двое суток проскакал, не шутка.

Паганель и майор, переодевшись и помывшись, устроили в гостиничном номере совещание. Подвели промежуточные итоги, обдумали ближайшие планы.

Майор Алан Мак-Наббс имел все основания гордиться собой. Главное, ради чего он потащился таким кружным путем в Австралию, сделано: Гарри Грант найден, родственница может быть довольна. Правда, она, судя по письму, поджидавшему майора в Идене, не совсем довольна: муж болен и раздружился с головой, но это уже проблемы четы Грантов, Мак-Наббс свое дело сделал.

И другое дело он выполнил на «отлично»: вытащил экспедицию с берегов Сноуи, убрал оттуда каторжников, подсунув Айртону письмо, позволяющее «захватить» яхту. В результате все остались живыми, и даже пожертвованная пешка (матрос Мюльреди) уцелела. Кто у нас молодец? Майор Мак-Наббс молодец!

Дела Паганеля обстояли совсем иначе. Его планы летели под откос по независящим от географа причинам. Год назад, во время исторического разговора в отеле «Луи-Каторз», он был уверен, что война в Новой Зеландии скоро закончится, что недавно переброшенные из метрополии подкрепления — это не колониальное ополчение, татуированным дикарям не выстоять против регулярных войск. Как бы не так. Выстояли, и война на убыль не идет.

Так что поисками Гранта в Новую Зеландию Гленарвана не заманить, как то планировалась. В безопасности лорд и его люди смогут чувствовать себя только на подконтрольной британцам территории, занятой войсками и поселениями белых. Но там искать Гранта смысла нет, давно бы нашелся.

На неподконтрольной территории отыскать следы Гранта (попади он действительно в Новую Зеландию) шанс имелся. Возможно, даже его препарированную голову удалось бы выкупить для достойных похорон. Но если сейчас туда для поисков сунется небольшой отряд британцев, то вскоре искать будут уже их высушенные головы. При этом сам Паганель мог странствовать по неподконтрольным территориям спокойно, маори прекрасно отличали одних европейцев от других, охотились только за британцами, а француза не тронули бы.

В общем, Паганелю было о чем призадуматься. А еще ведь надо было как-то легализовать «чудесное спасение» яхты. И не менее чудесное появление капитана Гранта на ее борту.

Зачем Паганель стремился в Новую Зеландию?

Как ни удивительно, но за тем же самым, что и в Южную Америку: 37-я параллель (вот ведь какая изумительная широта!) проходила через северный остров Новой Зеландии в непосредственной близости от владений другого французского авантюриста, другого самозваного короля, звали его Шарль-Филипп-Ипполит де Тьерри.

Вот бывают же в жизни совпадения, а?

* * *

Итак, знакомьтесь: барон Шарль де Тьерри, авантюрист высшей, 999-й пробы.

Он не присваивал себе аристократическую частицу «де», как Орели Первый. И в бароны не сам себя произвел, как Миклуха, законно унаследовал титул от отца.

Илл.49. Шарль де Тьерри, французский барон и «король Новой Зеландии». На снимке дедуле уже шестьдесят, он устал от авантюр, зажил мирной жизнью… Но изображений де Тьерри в молодые годы не сохранилось — не ходил по фотографам и художникам, занимался другими делами.

Родители Шарля де Тьерри были потомственными французскими аристократами. И, не желая заканчивать жизнь на гильотине, сбежали сначала в Нидерланды, затем в Британию, спасаясь от Робеспьера и его соратников, — якобинцы как раз запустили упомянутый механизм на полную мощность.

Детство и юность Шарля прошли в Англии. Получил он образование, вполне достойное потомственного аристократа, учился в Оксфорде, затем в Кембридже. Там и повстречался с маорийским вождем по имени Хонги Хика, тот в 1821 году прибыл в Англию с дипломатической и торговой миссией и заглянул в Кембридж навестить знакомого миссионера.

Хонги Хика — некий новозеландский аналог Кальфукуры, хорошо знакомого нам по Южной Америке. И масштаб у двух личностей схожий, и размах деятельности.

Илл.50. Хонги Хика, маорийский вождь, глыба и матерый человечище.

Главное, что интересовало вождя в Британии — закупка оружия. Не десяток-другой ружей, это ерунда, такие количества торговцы и без того привозили в Новую Зеландию. Хонги Хика хотел оптовую партию по оптовой цене.

Де Тьерри, хоть и жил в Кембридже, студентом к тому времени не был, ему исполнилось 28 лет. Связей в британских верхах он имел множество, как и любой выпускник элитного Кембриджа, и организовал поставку для вождя: 500 ружей плюс боеприпасы к ним в приличном количестве.

Хотя цена оказалась кусачей… За каждое ружье с зарядами вождь обязался отдать 80 акров земли. Если перемножить, то участок получается приличный, есть в Европе государства меньшей площади (Сан-Марино, Лихтенштейн, Монако, не говоря уж о Ватикане).

Но Хонга Хика не считал, что остался внакладе. Оружие ему отпустили без предоплаты, в кредит. Огнестрел в то время маори применяли в войнах между племенами, но маленькие отряды стрелков не играли решающую роль в сражениях — победы добывались по старинке, в рукопашной схватке, копьями и палицами.

Новатору Хонга Хике первому пришло в голову поголовно вооружить своих воинов огнестрелом. Он считал, что выставив в поле аж 500 стрелков, без лишнего труда унасекомит и загеноцидит всех соседей и их землицей расплатится за покупку.

Разумеется, сделка была тайной, в прессе ее условия не освещались. И мнения историков расходятся, одни считают, что продавцом оружия выступил сам де Тьерри, другие — что он лишь посредничал в интересах какого-то третьего лица.

Как бы то ни было, оружие переправили в Сидней, оттуда в Новую Зеландию.

И вот тогда-то орел наш Хонга Хика расправил крылья… Прокатился по всем ближним соседям, словно танк по детской песочнице, — громил в пух и прах, отбирал земли. Многократно окупил затраты.

Соседи дальние, до которых у Хонга Хики руки пока не дошли, уловили тенденцию правильно. И опрометью кинулись закупать огнестрел в сопоставимых количествах.

В Новой Зеландии вспыхнули т.н. «мушкетные войны». Но и после поголовного вооружения уцелевших противников Хонга Хика имел над ними преимущество. Мало купить оружие, надо уметь им пользоваться. Отработать тактику крупных стрелковых подразделений, например. В этом Хонга Хика имел изрядную фору.

Однако надо немного поговорить о маори вообще. Иначе трудно будет понять, отчего случилось все то, что случилось после исторической поставки оружия.

* * *

Маори близкие (по океанским меркам) соседи австралийских аборигенов, но при этом выглядят полной их противоположностью.

Первые люди, предки маори, прибыли в Новую Зеландию относительно недавно. Счет идет не на десятки тысяч лет, как в Австралии, — на века. Откуда именно прибыли, в науке единого мнения нет. Хотя сами маори помнят, откуда. Такой вот парадокс.

Дело в том, что устное предание маори прекрасно сохранило историю Исхода и Высадки. Маори помнят всё, могут перечислить названия всех семи больших мореходных каноэ, причаливших к новозеландскому берегу (эти названия перешли на семь первых маорийских племен). Семерых капитанов могут назвать поименно. И семерых штурманов. И, конечно же, помнят, откуда стартовал Исход — вот только местное название того острова нигде и никому в Океании не известно, а географические карты к устной традиции не прилагаются.

Ясно одно: маори — одна из ветвей полинезийцев.

А это говорит о многом. Полинезийцы ан масс — гении выживания. Выживали на островках с крайне скудными ресурсами, никакого сравнения с австралийским «охотничьим раем», и научились приспосабливаться ко всему. Кто не научился, не хотел и не умел учиться, тех естественный отбор давно отбраковал.

Причем методы выживания практиковались самые разные, зачастую крайне далекие от гуманизма, но всегда целесообразные.

В жизни полинезийцев тоже случился регресс, мы о нем уже вспоминали: в ходе расселения по Океании они утратили умение обрабатывать металлы ввиду отсутствия доступных металлических руд.

В результате тысячелетия спустя европейцы изумлялись, наблюдая за жизнью некоторых народов Океании. Имеются государства: короли, министры, налоги, даже валюта, — при том, что материальная база характерна для более низкого уровня, для самого примитивного племенного устройства: орудия из кости, камня и раковин.

Маори, высадившиеся в Новой Зеландии, быстро обнаружили: обретенная земля велика и много чем изобильна, но только не мясом.

Млекопитающие в Новой Зеландии не водились. Вообще. Никакие. Ни тупые сумчатые, ни умные плацентарные. Такой вот случился эволюционный казус.

Беспозвоночные, рыбы, пресмыкающиеся, земноводные, птицы, — вот и все источники животного белка. Не густо в сравнении с дипротодонами, с живыми кладовыми мяса, что поджидали первых переселенцев в Австралии.

Хотя поначалу казалось, что все не так уж плохо. Одна из местных птичек по имени моа вымахала до преизрядных размеров: вес имела тот же, что и австралийский гигантский гусь, но была в полтора раза выше за счет длинных ног и шеи.

Илл.51. Моа. Внушительная птица, запечь одну такую на гриле — и все племя сможет поужинать.

На вкусном и питательном мясе моа прибывшие начали активно размножаться и заселять два больших острова Новой Зеландии и прилегающие мелкие. А затем случилась предсказуемая беда: моа закончились. По оптимистичным оценкам, хватило их на два столетия. По пессимистичным суперптицы исчезли еще раньше.

Жить сразу стало хуже, жить стало голоднее… Маори до переселения были знакомы и с земледелием, и с животноводством (разводили свиней). Но их свинки не выдержали долгого пути через океан и передохли. Или маори не выдержали и их съели. Разводить стало некого.

Для земледелия и климат Новой Зеландии, и ее почвы подходят идеально. В том числе для разведения бататов, в то время главной и единственной культуры переселенцев. Всё дело портила низкая урожайность. Сорта были вырожденные, клубни вырастали с палец размером. А растить бататы дело трудоемкое.

Когда численность моа заметно упала, маори начали воевать меж собой за те земли, где еще сохранялись популяции пернатых исполинов. И за другие пищевые ресурсы. За реки, например, богатые рыбой.

А трупы убитых в этих войнах начали кушать. Сразу, без долгой раскачки, без моральных терзаний. Они были потомки полинезийцев — гениев выживаемости и приспособляемости, не имевших моральных запретов на употребление человечины. Морализируют сытые, голодные выживают.

Если сильно голодные — выживают любыми способами.

* * *

Иногда катастрофу FH-227 в Андах, что мы вспоминали в первой части, приводят как пример того, что можно есть человечину и остаться человеком: живых-то не трогали, только погибших съели!

Ну-ну…

А вот протянулась бы эта история еще месяц, доели бы они всех мертвецов, и что дальше? Начали бы убивать живых, никуда бы не делись. По жребию, или по праву силы, но начали бы. Сделав столько для выживания, никто не останавливается на полпути, прецедентов хватает. История маори — один из таких прецедентов.

* * *

Если отбросить в сторону этику, мораль, божьи заповеди, статьи Уголовного кодекса и категорический императив Иммануила Канта, и взглянуть на действия маори с позиций голого прагматизма, то поедание мертвых врагов можно оправдать.

Враг так и так мертв, ему уже все равно, а живым отчаянно не хватает животного белка. Так или иначе этого мертвеца кто-то съест, и скормить его при таких раскладах воронью, или акулам, или могильным червям, или хотя бы бактериям, отвечающим за гниение и разложение органики, — непозволительная роскошь.

Это гнилое оправдание. Никуда не годное.

Потому что на поедании уже мертвых никто никогда не останавливается. Начинают убивать живых, чтобы съесть. И маори тоже начали. Характер их межплеменных войн изменился. Поначалу дрались за земли, за другие ресурсы, а человечина становилась дополнительным бонусом победителю. А потом начинали войны уже для того, чтобы съесть убитых врагов. И пленных чтобы съесть, но попозже. На островах Новой Зеландии развернулась масштабная охота за человечиной.

Любым охотникам рано или поздно приходит мысль о разведении объектов охоты. Начинается все с малого, с попыток дорастить до нужных кондиций слишком мелкого теленка-козленка-ягненка, захваченного живьем рядом с убитой матерью.

Маори начали доращивать до кулинарных кондиций пленников-детей.

И как раз на этой стадии развития маорийского каннибализма к Новой Зеландии приплыли европейцы.

Маори оказались редкостными везунчиками. Еще немного, и они прошли бы точку невозврата, влетели бы в беспросветный цивилизационный тупик. Повезло, удержались на самом краю.

Что произошло бы дальше, предсказать совсем не сложно. Не надо гадать на кофейной гуще, случались прецеденты.

Человеководство полного развития не получило бы, продолжилась бы охота на людей. Причина проста: человек чрезвычайно медленно растет. Раскормить подтощалого подростка — да. Растить с нуля, с зачатия, — огромная растрата ресурсов.

Каннибальские войны продолжались бы. Число племен уменьшалось бы, общая численность населения тоже. Выживали бы самые поднаторевшие в войне. В конце осталось бы одно племя или союз близкородственных племен. Этакий коллективный крысиный волк. Асы и корифеи войны на истребление.

А дальше развилка. Два варианта развития.

При полной изоляции — пожирание своих. По жребию, по воле богов, озвученной жрецами, по тупому праву силы… не важно, результат один: коллапс и исчезновение социума.

Но маори не сидели в полной изоляции. Строить мореходные каноэ они не разучились. И совершили бы внешнюю экспансию. По Океании покатилась бы орда свирепых, донельзя искушенных в войне людоедов, оставляя после себя пепелища и обглоданные человеческие кости.

Один из прецедентов случился уже в исторические времена, на другом конце глобуса, в Вест-Индии, где тоже хватало скудных на ресурсы островов. И кочевых караибов-людоедов, под ноль истребленных европейцами, отчего-то совершенно не жаль.

И маори, и их потенциальных жертв (многие другие народности Океании) спасло своевременное прибытие европейцев к берегам Новой Зеландии. Спустя недолгое время каннибализм резко пошел на убыль.

Нет, дело не в проповедях миссионеров, осуждавших такую практику. Всё проще. От европейцев маори получили два крайне полезных подарка: свиней и картофель. И немедленно начали подарки разводить и выращивать.

Вид хрюшек, превратившихся для маори в животных легендарных и мифических, не растрогал суровые сердца и человеколюбия не добавил. Причины смягчения нравов сугубо прагматичные: свинья растет гораздо быстрее человека, а когда ее собираются забить на мясо, не отбивается копьем, палицей, боевым топором.

Картофель давал огромные в сравнении с местными бататами урожаи, причем в Новой Зеландии, зимы в нашем понимании не знающей, — несколько раз в год. Маори было самим не съесть столько, и картофель превратился в важную экспортную культуру, европейские торговцы охотно отдавали за него всевозможные интересующие маори товары (оружие и металлические инструменты в первую очередь, на всякую мишуру и дешевку, вроде стеклянных бус, эти суровые мужчины не велись).

Конечно, так вот сразу каннибализм маори не забросили… Но кушали людей теперь редко. По большим праздникам. В ритуальных целях. Человечина перестала быть повседневной пищей.

Войны между племенами не стихли. Напротив, полыхнули с удвоенной силой, с утроенной. Главной целью, главной добычей оставались по-прежнему пленники. Но теперь их не кушали, а превращали в рабов и заставляли растить картофель и ухаживать за свиньями.

Мы отмечали, каким реликтом и тормозом для развития в те же самые годы было рабство в США, России, Бразилии. В Новой Зеландии, наоборот, рабство стало прогрессом и громадным шагом вперед. Для всех. Даже для бесправных пленников-рабов. Потому что, согласитесь, гораздо лучше ухаживать за свиньями, чем угодить на вертел, а затем на пиршественный стол. У свинаря судьба еще по-всякому повернуться может, а из чужого желудка есть лишь один выход… ладно, два. Но оба не вдохновляют.

Тут есть одна тонкость. По давней традиции за бататами не могли ухаживать ни женщины, ни рабы. Табу. Только мужчины-воины могли приближаться к бататовым грядкам, отчего на войну у них оставалось гораздо меньше времени (кто-то крайне мудрый и дальновидный внедрил в свое время эту традицию).

На картофель традиция не распространялась. У воинов оказались развязаны руки, они могли теперь воевать круглый год и охотно это делали. Бесконечные войны получили название «картофельных».

А там и Хонга Хика подоспел со своими военными реформами и закупленным в Англии оружием. И вскоре система приобрела законченный вид: племена, успевшие поголовно вооружиться, совершали все более дальние походы, громили тех, кто протормозил и новые веяния оценил не сразу: обращали в рабство, отбирали земли, тут же начинали выращивать на них картофель, разводить свиней. Картошка и свинина шли на экспорт, обеспечивали бесперебойный поток оружия и боеприпасов, те позволяли совершать новые походы… и так по кругу, процесс получил название «мушкетных войн». Вскоре не вооружившихся не осталось. Вооружившиеся немедленно начали выяснять, кто из них лучше научился владеть новым оружием.

Европейцы заинтересовано наблюдали за всем этим со стороны, бесперебойно поставляли оружие и выжидали, когда маори самоистребятся, освободив весьма лакомые территории. Силой или обманом отжимать земли у этих отморозков, обвешанных огнестрелом и прекрасно им владеющих, дураков не находилось.

Ожидания оправдались лишь отчасти. Население островов заметно поуменьшилось, но выжили люди отборные…

Гвозди бы делать из этих людей.

* * *

Теперь, наверное, ни у кого не возникнет вопросов, отчего авантюрист Шарль де Тьерри, крестный отец «мушкетных войн», отнюдь не сразу отправился вступать во владение своей новозеландской недвижимостью. Соваться на острова в одиночку ему казалось не самой удачной идеей. Гораздо лучше сделать это во главе хорошо вооруженного экспедиционного корпуса.

И он предложил родной Франции вот какой проект: есть у меня, дескать, в Новой Зеландии землица этак с княжество Лихтенштейн примерно размером, даже чуть больше. Предлагаю развивать на ее основе французскую колонию, а меня назначить там губернатором.

Франция заинтересовалась. К новозеландским берегам отправили корабль под командой знаменитого географа в эполетах Дюмона д’Юрвиля — проверить слова де Тьерри и вообще разведать обстановку.

Д’Юрвиль разведку произвел и послушал доносящиеся с берега дружные ружейные залпы. На мореходные каноэ полюбовался, которые маори к тому времени начали вооружать легкими пушками.

По его возвращении французское правительство выдало такой примерно вердикт: идея, конечно, очень интересная. Но давайте отложим. Подождем лет двадцать или тридцать, пока эти отморозки друг друга окончательно истребят. Потом вернемся к вопросу.

Другие колониальные державы отказали барону де Тьерри по тем же примерно причинам.

Ему оставались два варианта на выбор.

Либо списать в безвозвратные убытки деньги, уплаченные за оружие для Хонга Хики и навсегда позабыть о Новой Зеландии.

Либо поехать туда на свой страх и риск.

Не сразу, но де Тьерри страх преодолел и рискнул, поехал к антиподам.

* * *

А затем судьба барона выписала совершенно неожиданный зигзаг, с авантюристами случается.

До Новой Зеландии он не доехал. Высадился в Океании, на Маркизских островах. Провел переговоры с местными полинезийцами. И неожиданно объявил себя суверенным королем архипелага и окрестностей.

Полинезийцев понять можно. У них королевский престол пустовал. И назревала братоубийственная гражданская война между двумя претендентами. Компромиссная фигура зиц-короля позволяла войну отложить, попробовать как-то договориться.

Резоны де Тьерри понять сложнее. Зачем он, имеющий конкретные интересы в Новой Зеландии, ввязался в эту авантюру на Маркизах?

Ответ приходит в голову лишь один. Вся предыдущая жизнь де Тьерри прошла в Европе. С маори он общался, но в Англии, где они вели себя иначе, чем в естественной среде обитания.

И барон решил попрактиковаться на полинезийцах версии «лайт», эти, по крайней мере, в котел сразу не наладят. Научиться вести с ними переговоры, получше разобраться в нюансах психологии детей природы. Ну, и в ремесле туземного самодержца немного попрактиковаться…

Правление Шарля Первого на Маркизских островах не затянулось. Он попытался добиться французского протектората и военной поддержки, — и, как следствие, получить реальную власть над архипелагом.

Не срослось. Франция к протекторату была готова, но предпочла сделать ставку на одного из реальных кандидатов на престол и оказать поддержку ему.

Де Тьерри здраво рассудил, что в назревающей заварухе головы ему не сносить, прихлопнут не те, так другие. И быстренько, первым же судном, смылся с Маркизов. А гражданская война там все же состоялась, и угадайте с трех раз: какая из сторон в ней победила?

* * *

С момента исторической сделки, положившей начало «мушкетным войнам», прошло почти тринадцать лет.

Вожди маори до старости не доживали, и Хонга Хики на свете уже не было: в одной из войн заполучил сквозное ранение груди, очень долго боролся со смертью, но все же скончался. Де Тьерри пришлось иметь дело с правопреемниками своего старого знакомца.

Маорийские вожди съехались на малый курултай. Претензии барона поставили их в нелегкое положение. Было над чем поломать голову.

Кто-то, поверхностно знакомый с маори, может подумать: да в чем проблема-то для этих отморозков? Тюкнуть авантюриста боевым топором или проткнуть копьем — и на праздничный обед главным блюдом, высушенную голову — в коллекцию. И готово дело: ни человека, ни проблемы.

Нет, нет и еще раз нет.

Маори, невзирая на свой каннибализм и прочее, были людьми чести. Обидеть доверившегося гостя они не могли, такое у них в голове не укладывалось. И не только в том дело, что де Тьерри француз, — англичанина, пришедшего с миром, тоже не тронули бы. А к договорам маори относились трепетно, исполняли их безупречно.

Проблема состояла в другом…

Согласно древней маорийской традиции, землю продать было нельзя. Подарить, унаследовать, выиграть в карты тоже. Земля нечто общее, как небо, как воздух, как океан… Ею можно пользоваться, можно перебить соседей или согнать их с земли и пользоваться ей тоже. А вот приватизировать и продавать-покупать нельзя.

Эта традиция постепенно отмирала под напором товарно-денежных отношений. Хонга Хика, например, в грош ее не ставил. Он вообще был ярым «западником». Активно ратовал за сближение с европейцами, приглашал на подконтрольные территории миссионеров, следил, чтобы их не обижали, белым фермерам наделы отводил, развивал институт «пакеха-маори» (о том, что это такое, поговорим чуть позже). И землей, как мы видели, Хонга Хика торговал без малейших душевных терзаний.

Учитывая, что к концу карьеры под контролем Хонга Хики оказалась большая часть территории северного острова, а его армия была самой мощной в Новой Зеландии, — позиция вождя имела много сторонников.

Но землю отдавать пришлому французу ох как не хотелось… И следование древней традиции оставляло для этого лазейку.

С другой стороны, обижать его не хотелось тоже… Свои обязательства по договору де Тьерри выполнил безукоризненно, маори это оценили.

Кончилось тем, что малый курултай принял решение половинчатое. В каких формулировках оно было оформлено, уже не установить, но суть такова: землю де Тьерри получил. Но меньше, чем сулил покойный Хонга Хика, примерно 1/8 часть от прописанного в договоре. Однако это все равно был преизрядный кусок земли, в иных местах он сделал бы барона крупнейшим латифундистом. Живи, дескать, веди хозяйство, никто не тронет, ты под защитой племенного союза Нга Пухи.

Де Тьерри мудро рассудил, что лучше синица в руках. Ему, когда ехал сюда, предрекали, что и этого не получит. Надо с чего-то начать, а там уж как карта ляжет…

Начал обустраиваться, вербовать переселенцев в Австралии. Некоторые, легкие на подъем, переезжали. Но едва поселение встало на ноги, де Тьерри выкинул старый фортель: объявил себя королем Новой Зеландии. И завел старую песню о главном — о протекторате какой-то из европейских держав.

Маори относились к де Тьерри на удивление по-доброму, чем-то он сумел их расположить к себе. Всерьез демарш авантюриста они не приняли, посмеивались над ним и называли «королем без королевства».

А вот Британию эта возня встревожила. Было принято решение закончить политические игры вокруг Новой Зеландии, а то ведь действительно кто-нибудь перехватит такой лакомый кусок. О военном вторжении речь не шла, цена у него оказалась бы непомерной. После серьезных переговоров с вождями был заключен договор Вайтанги — уникальнейший документ в истории колониализма.

Если коротко, суть его такова: королева Виктория становилась верховным сюзереном Новой Зеландии, а маори становились полноправными подданными Соединенного Королевства. При этом у них сохранялись все имущественные права, в том числе право на землю.

В договоре имелась одна важная оговорка: свои земли маори имели право продавать только британцам, никакие сделки с иностранцами не допускались. Эта новация разом перемножила на ноль все надежды де Тьерри (сохранившего французское подданство) увеличить свои владения за счет покупки земель.

В результате маори стали такими же подданными Ее Величества, как, например, шотландцы. Негры в британской Африке, индейцы и эскимосы в Канаде, австралийские аборигены о таком могли лишь мечтать. А индусы даже мечтать не могли: они были подданными своих махараджей, сидевших на коротком поводке у британской Ост-Индской компании.

Причем подданство это не было номинальным, существующим лишь на бумаге. Например, сыновья маорийской элиты отправлялись учиться не в миссионерские школы, где учили писать-читать, четырем действиям арифметики и забавной географии, вызвавшей истерический смех мсье Паганеля. Нет, они ехали учиться в метрополию, в Оксфорд и Кембридж (Итон? нет, это для выскочек из плебса), сидели там в аудиториях в цивильных европейских костюмах, с которыми слегка дисгармонировали лица, покрытые густыми татуировками. А потом многие новозеландские вожди, облаченные в традиционные плащи из птичьих перьев, прекрасно говорили и читали на двух-трех европейских языках, и в татуировках их имелся своеобразный завиток, свидетельствующий: товарищ окончил Оксфорд и имеет диплом доктора юриспруденции.

А что же де Тьерри? Он остался на бобах. Колония его потеряла перспективы расширения и постепенно хирела — никто ее не трогал, просто авантюрист оказался плохим хозяйственником: поля зарастали, люди разбегались.

Де Тьерри решил, что новую жизнь в его «королевство» вдохнут лишь мощные финансовые вливания, но инвесторов не нашел. Плюнул на все и уплыл в Калифорнию, где как раз началась «золотая лихорадка». Увы, золотоискательская удача не улыбнулась авантюристу, миллионером он не стал. Позже всплыл на Гавайях, мутил там что-то с местным королевским домом, но подробности неизвестны.

Кончилось тем, что де Тьерри вернулся в Новую Зеландию, — постаревший, во всем разочаровавшийся, оставшийся почти без денег. Жил мирно, спокойно и бедно в Окленде, о «королевстве» своем не вспоминал.

Вспомнили другие. К 1863 году Наполеон Третий прибрал к рукам Новую Каледонию под самым носом у британцев, вел к тому же исходу дело на Таити, получил отличные базы для вторжения в тихоокеанский регион (порты западного побережья Мексики). И цепко приглядывался к этому региону: что еще можно ухватить?

А в Новой Зеландии уже несколько лет полыхала война между маори и белыми поселенцами. Появилась возможность половить рыбку в мутной воде. Вот тогда-то и вспомнили о «короле Новой Зеландии». Плевать, что самозванец, землями-то владеет на законном основании!

Отчего вспыхнула война? Зачем она маори, заполучившим такой замечательный договор Вайтанги?

Все не так просто. Сочиняя договор, британцы смухлевали. Имелись расхождения в текстах договора на английском и на языке маори (маорийский изначально был бесписьменным языком, но миссионеры адаптировали под него латиницу).

Понятно, в чью пользу были эти расхождения, — и, пользуясь ими, британские поселенцы начали потихоньку маорийские земли отжимать. Мы знаем достаточно о маори, чтобы понять, как они отреагировали. Откопали топор войны и быстро доказали, что порох в их пороховницах не отсырел.

Французские эмиссары разыскали де Тьерри в Окленде. Не желаете ли, дескать, отречься от престола, ваше величество? Уступить его за хорошую компенсацию кому-то помоложе, поэнергичнее?

Но старик проявил себя недоговороспособным упрямцем: идите, мол, отсюда. Где вы раньше были, когда я всё вам предлагал?

Он попросту не мог переуступить свои земли ни Франции, ни кому-то еще. Де Тьерри не был маори и не попадал под действие договора Вайтанги: он владел своей землей по милости вождей и не мог ее продать, а то давно бы продал.

Очевидно, посланцам далекой родины де Тьерри эти нюансы не объяснил. Иначе пожил бы еще. Но он просто послал их подальше. И вскоре скоропостижно скончался. Еще вчера ничто не предвещало, и вдруг внезапно умер. Случается такое с семидесятилетними мужчинами.

Детей у де Тьерри не было. Вернее, были, но поумирали раньше отца. Дальняя родня не проявила интереса к земле, затерянной в заокеанских ебенях, да еще в стране, охваченной кровавой войной.

Согласно Кодексу Наполеона, наследником выморочного владения стала Французская империя.

Вызывает интерес дата смерти «короля Новой Зеландии». Он скончался 8 июля 1864 года. За две недели до того, как «Дункан» отправился в свое первое пробное плавание. И через день после второй встречи Паганеля и майора Мак-Наббса в Глазго, в гостинице «Три короны», — как мы помним, именно там и тогда обсуждалась афера с бутылкой и тремя записками.

Любопытное совпадение дат, правда?

Глава 29

Бриг с пятью матросами

или

Бес тщеславия Жака Паганеля

После разговора в гостинице географу стало очевидно, что майору уже ничего не надо, ему не терпится вернуться в родную Шотландию и заняться охотой на лисиц с помощью любимого карабина «Пурдей-Моор и Диксон». План действий Мак-Наббс предложил самый незамысловатый и очевидный. Экспедиция, похоже, на какое-то время застряла в Идене: в здешний порт редко заходят суда, следующие в Сидней, Аделаиду или Мельбурн, откуда бывают прямые рейсы в Европу. А путешествовать по суше ни Гленарвана, ни остальных не тянет.

Надо отправить в Брисбен письменные инструкции для Тома Остина — пускай, как закончит свои дела, избавится от Айртона и приведет яхту сюда. Раскусил, дескать, план каторжников и перехитрил их. А капитана Гранта пусть высадит на берег накануне — неподалеку, тайно, под покровом ночи. Причем высадит небритого, нестриженого, в тех самых лохмотьях, в каких капитана нашли. И капитан придет сюда пешком с рассказом о плене у туземцев, о побеге, о том, как сбежав, узнал о поисках его экспедицией Гленарвана и поспешил в Иден. Эдуард такую историю скушает, а тут и «Дункан» подоспеет, и всем хорошо, все в шоколаде.

Паганель мягко напомнил о Новой Зеландии. Дескать, Мак-Наббс не до конца выполнил условия заключенной в Париже сделки.

Майор пожал плечами: так форс-мажор же, война растянулась дольше, чем они рассчитывали, маорийские дикари оказались крепким орешком, даже полки регулярной армии, переброшенные из метрополии, обломали зубы. Но если Паганель придумает, как вписать Новую Зеландию в новый расклад, он, майор, поможет, чем сможет. Только пусть Паганель не рассчитывает, что сумеет долго сохранить в тайне присутствие Гарри Гранта. Два его матроса уже уплыли в Европу пассажирским рейсом. Но сам капитан плох… Не сможет долго высидеть в потайном закутке трюма.

Географ понял: придется поднапрячься и вновь придумать нечто гениальное, как он без ложной скромности характеризовал свои планы.

Он попросил у майора письма от Тома Остина и Лавинии, еще раз перечитал — медленно, размышляя над каждой строчкой.

Затем в одиночестве направился в Иденский порт. По возвращении план был готов. Вот та его часть, что стала известна Гленарвану:

«Паганель предложил проект, который никому не приходил в голову.

Географ независимо от Джона Манглса тоже побывал в заливе Туфолда и знал, что там не было судов, идущих на Мельбурн и Сидней. Но один бриг, стоявший на рейде, готовился к отплытию в Окленд, столицу И-ка-на-мауи, северного острова Новой Зеландии. Паганель предложил зафрахтовать этот бриг и плыть на нем в Окленд, откуда легко будет вернуться в Европу, ибо этот город связан с ней регулярными рейсами».

Убедить Гленарвана удалось без труда, кто бы сомневался.

Майор узнал о плане географа несколько больше, чем его кузен. Из Окленда экспедиция сразу же в Европу не уедет, суда оттуда приходят регулярно, но не ежедневно. Пара недель, как минимум, в запасе будет. И он, Паганель, отлучится по своим делам. Гору ему какую-то потребуется исследовать, или реку, не столь важно, — главное, что гора или река окажется на территории, куда британцам соваться нельзя, а французу можно.

А вернется Паганель из своей одинокой экспедиции… с капитаном Грантом! Найдет его у маори и выкупит!

Мак-Наббс проявил здоровый скепсис. Ему представлялось, что выкупить и доставить в Окленд Паганель сможет только препарированную голову Гранта. Но Лавиния не придет в восторг от такой идеи. Да и специалиста по обработке голов с ними нет.

Специалист без труда отыщется в Новой Зеландии, пошутил Паганель. Но он не потребуется, потому что Грант прожил эти два с половиной года в статусе «пакеха-маори»! Ну разве не гениально придумано?

Паганель был прав. Пакеха-маори (наиболее точно будет назвать их европейскими советниками высокого ранга) жили у туземцев десятилетиями. Иногда ими становились пленники, но чаще дезертиры из британской армии и флота, либо просто авантюристы, пожелавшие без особого труда угодить в маорийскую элиту.

Самый известный из них — легендарный Джеки Мармон, беглый британский моряк, проживший среди маори полвека, даже больше: выучил язык, женился на дочери вождя, построил для маори лесопилку, обучил их делать доски из бревен и вообще плотницкому делу. В войнах тоже отличился, ходил в походы с Хонга Хикой, и, вероятно, в разработке передовой тактики крупных стрелковых подразделений есть и его заслуга. Тот еще был авантюрист, и злые языки поговаривали, что Мармон не спрашивал, какое мясо кладут перед ним на маорийских пирах — свинину или нечто иное. Но люди всегда склонны к злословию.

Слабых мест в этой части плана майор не нашел и поинтересовался судьбой «Дункана».

Географ растолковал: «Дункан» спасется от каторжников, но не сам по себе и не благодаря проницательности и осторожности Тома Остина. Яхту спасет он, Паганель! Спасет своей знаменитой рассеянностью — но это будет неимоверно удачная рассеянность! Гениальная, не побоимся этого слова!

Выслушав подробности, майор понял: его друга обуял бес тщеславия. И яхту он спасет, и Гранта тоже он… Впрочем, Мак-Наббс не имел ничего против. Они вдвоем начали составлять письменные инструкции для Тома Остина.

Планы Паганель действительно умел сочинять блестящие. Но годы кабинетной работы даром не прошли, в практическом воплощении придуманного он был гораздо менее искушен.

Чисто и красиво реализовать идею географа помешало вот какое обстоятельство: он крайне неудачно выбрал в Иденском порту судно, направляющееся в Новую Зеландию.

* * *

Жюль Верн описывает выбранное географом судно и его капитана так:

«Это был бриг вместимостью в двести пятьдесят тонн, носивший название "Макари". Он совершал рейсы между портами Австралии и Новой Зеландии. Капитан, или, точнее сказать, хозяин брига, принял посетителей довольно грубо. Они сразу поняли, что имеют дело с человеком невоспитанным, мало чем отличающимся от своих пяти матросов. Толстая красная физиономия, грубые руки, приплюснутый нос, вытекший глаз, отвисшая от тяжести трубки нижняя губа и зверский вид делали Билла Галлея мало приятным человеком. Но выбора не было, и для переезда в несколько дней с этим можно было примириться».

Илл.53. Бриг «Макари», доставивший путешественников к берегам Новой Зеландии.

Отталкивающий вид капитана полбеды. Хуже другое: на «Макари» катастрофически мало матросов.

Сравним с «Дунканом». Сравнение вполне корректное: оба судна несут оснастку брига, близки по водоизмещению — 210 тонн у «Дункана», 250 тонн у «Макари».

Однако полный экипаж «Дункана» 25 человек, включая капитана и его помощника. Прикинем, кто из них работал с парусами.

Сразу вычтем машиниста, его помощника и двоих кочегаров. Вообще-то паровая машина в 160 л.с. относительно небольшая, с ее топкой и один человек управится, но он не сможет работать 24 часа в сутки без сна и отдыха. Четверо — минимальное количество людей, способных, чередуя свои вахты, обеспечить постоянный ход яхты под парами.

Кока тоже вычтем. Приготовить еду на такую ораву можно, лишь не отвлекаясь ни на что иное. Кок покидал камбуз «Дункана» лишь в самом крайнем случае, когда надо было бороться за живучесть судна и т.п.

Капитана с помощником тоже вычитаем. Остается 18 человек. По шести в трех вахтенных отделениях. Один стоит у штурвала, пятеро занимаются прочими работами, парусами в том числе.

Может показаться, что на «Макари» минимально необходимое число людей. Поставить к штурвалу капитана Билла Галлея, и для всего остального останется та же пятерка, обязанности кока для шестерых можно исполнять по совместительству. Конечно, ночами приходилось бы ложиться в дрейф и давать команде отдохнуть, выспаться, но на недолгом пути между Австралией и Новой Зеландии эти потери времени не критичны.

Так да не так.

Шестеро (не считая вахтенного офицера и двоих в машинном отделении) управлялись с «Дунканом» в штатном режиме, когда яхта шла по прямой через океан. Когда требовался сложный маневр или случалась нештатная ситуация, объявлялся аврал, свистали наверх всех, свободных от вахты, — и количество работающих с парусами сразу увеличивалось втрое.

А кого мог высвистеть наверх Билл Галлей? Корабельных крыс из трюма?

Вот и получается, что кое-как ходить по морю с таким экипажем «Макари» мог до первой серьезной нештатной ситуации. Но бриг бороздил прилегающие к Австралии моря достаточно долго. Остается лишь допустить, что команда у Билла Галлея все-таки была более вменяемой численности. Но совсем недавно сократилась по какой-то причине (болезни, дезертирство), а ищущих работу моряков в небольшом Иденском порту не нашлось, — и капитан Галлей авантюрно решил, что как-нибудь уж доберется до Окленда и с пятью матросами, а там пополнит экипаж. Это стало ошибкой.

Паганель и майор люди сухопутные, их малая численность экипажа не насторожила. С Гленарвана вообще спрос невелик, его не настораживало ничто и никогда. Но где были глаза и мозги Джона Манглса, человека морского?

Вероятно, капитан Джон посчитал, что в аварийной ситуации сам поможет экипажу «Макари» вместе с матросами Вильсоном и Мюльреди (последний более-менее оклемался от ранения).

Как бы то ни было, но бриг Гленарван зафрахтовал, заплатив 50 фунтов стерлингов, и это тоже стало ошибкой.

* * *

Мы уже вспоминали фрахт «Макари», когда рассуждали о том, что то же самое мог сделать и Айртон со своими головорезами и без лишних трудов заполучить бриг в свое распоряжение. Реального сопротивления Билл Галлей и пятеро его матросов оказать не сумели бы.

Почему же Айртон так не поступил, не захватил «Макари» или схожее судно? Зачем он усложнил себе жизнь, вцепившись в «Дункан» мертвой хваткой? Плел сложные и долгие интриги и в конце концов на них погорел… А мог решить вопрос за день, много за два. Причем в нашей версии у него были под рукой матросы, умевшие работать с парусами и спасшиеся вместе с ним с «Британии», — и это еще один повод не связываться с «Дунканом».

Ответ прост: «Макари» был и даром не нужен Айртону. Похожие на бриг лоханки тоже, он ведь не пиратствовать собрался.

Бывшего боцмана интересовал именно и конкретно «Дункан» по ряду причин.

Айртон не зря так навязчиво любопытствовал ходовыми качествами яхты. К пиратству это никакого отношения не имело. Но если захват произойдет не чисто и гладко, а со стрельбой? Если кто-то из экипажа яхты сиганет за борт, доберется до берега? Тогда погоня более чем вероятна, и черта с два от нее оторвешься на тихоходной калоше вроде «Макари». А быстрый «Дункана» оставил бы погоню далеко за кормой.

У калифорнийских берегов тоже всё могло пойти не по плану. Напоролись бы на сторожевой корабль ВМФ США: что за судно незнакомое, не контрабандисты ли, часом? И снаряд из пушки перед форштевнем: ну-ка предъявите трюм для досмотра и всю судовую документацию для проверки. У «Макари» в такой ситуации шансов не было. У «Дункана» оставались, и неплохие.

К тому же Айртон сделал выводы из крушения «Британии». Понял, насколько переоценивал свои таланты судоводителя. И решил с парусами больше не связываться, управлять паровым судном в разы проще.

Разумеется, кроме «Дункана», Айртону подошло бы любое другое быстроходное паровое судно. Но его можно было очень долго ждать в заштатном маленьком порту вроде Иденского, — и не дождаться. Угольных складов нет, швартуются лоханки вроде «Макари».

А сунуться в Сидней или Мельбурн, куда такие суда заведомо заходили, — слишком большой риск: и полиции полно, и вообще многолюдье: неровен час, опознают, завопят: «Хватай Бена Джойса!»

Откуда Айртон мог знать, на каком именно судне за ним приплывут, когда писал свои первые два письма в Париж и Глазго?

А он и не знал. Он только-только освободился из Пертской тюрьмы: ни денег, ни перспектив, ни знакомств в этой стране. И он не понимал, что ему делать дальше. Вот и написал. Но в ожидании ответа (а это не один месяц) не сидел сложа руки. Встретил беглых каторжников, среди которых оказались старые знакомцы по Перту, занялся с ними грабежами, одновременно начал разыскивать матросов с «Британии», уцелевших при крушении (тащить всю шайку к калифорнийским берегам он не планировал). А тут и ответ подоспел: отправляйся, дескать, на ферму Падди О'Мура, хозяин наш человек, предупрежден, примет и обустроит. И дожидайся там парусно-паровую яхту «Дункан», точную дату прибытия сейчас назвать не можем, но приплывем обязательно.

И лишь тогда у Айртона созрел план, за воплощением которого мы наблюдали.

* * *

Пока Гленарван не покинул окончательно берега Австралии, упомянем о еще одной глупой ошибке, совершенной там лордом. Вернее, не совсем так. Он не совершил там один весьма разумный поступок, и это стало ошибкой.

Ведь и у Гленарвана случались иногда просветления. Например, он дал в газеты объявления касательно капитана Гранта, и вскоре Мэри и Роберт приехали в Малькольм-Касл.

Почему он не поступил так же в Австралии? Ладно Патагония, там индейцы газет не читали, но Австралия-то страна цивилизованная, СМИ развиты почти на европейском уровне. Жюль Верн упоминает «Австралийскую и Новозеландскую газету», ее печатали большим тиражом, и расходился тот тираж по всему континенту, даже в Новую Зеландию попадал, — путешественники, например, купили свежий номер в маленьком провинциальном городке.

Ну так и размести в ней объявление: кто что знает о спасшихся при крушении судна «Британия» — отзовитесь, сообщите в Мельбурн на имя Тома Остина.

(С Мельбурном Гленарван мог связываться по телеграфу за время пути регулярно, но словно бы позабыл о существовании телеграфа, ни разу не поинтересовался, как идет ремонт, а потом в местах безтелеграфных, на берегах Сноуи, весь мозг сломал, гадая: починили уже яхту или нет?)

Еще можно было в объявлении награду назначить за достоверные сведения, 1.000 фунтов, например, не разорили бы они Гленарвана. Для Австралии тех лет это ого-го какие деньжищи. Австралийцы по всему континенту носом бы землю рыли, и неграмотных аборигенов бы выспрашивали.

Причем в нашей версии без улова Гленарван не остался бы. Не факт, что Айртон сумел собрать к себе под крыло всех уцелевших коллег по захвату «Британии». Но эти шестеро в любом случае не отозвались бы, рыльца у них были в пушку по самые уши. Однако не жили же они два с половиной года в полной изоляции, с кем-то общались, кому-то рассказывали о крушении (не упоминая захват, разумеется). На след этой шестерки Гленарван непременно бы вышел.

Но титулованный тупица не додумался до очевидной идеи с объявлением. Можно сделать вывод, что в Глазго его навел на эту мысль майор Мак-Наббс. Иначе лорд искал бы детей капитана Гранта, как их отца в Австралии, — колесил бы по Шотландии, спрашивая у встречных: не слышали о таких?

А в Австралии майор знал точно: Гранта здесь нет, — и ничего советовать не стал.

* * *

Итак, путешественники поднялись на борт «Макари», бриг поднял якорь, и немедленно подтвердились наши подозрения о том, что пятерых для работы с его парусами маловато:

«В полдень, с наступлением отлива, начали сниматься с якоря и лишь с большим трудом подняли его. С юго-запада дул умеренный ветер. Постепенно поставили паруса. Пятеро матросов брига не торопились. <…> Наконец пятеро матросов, понукаемые бранными окриками хозяина, в конце концов поставили паруса, и "Макари" поплыл под нижними парусами, марселями, брамселями, бизанью и кливерами, вышел левым галсом в открытое море».

Медлительность в работе с парусами пережить можно, хоть она и раздражала Джона Манглса. Настоящие проблемы случились позже, когда бриг «Макари» угодил в жестокий шторм.

Глава 30

Гленарван вступает в бой

или

Реабилитация Жака Паганеля

Штормило не на море, океан во время перехода к Новой Зеландии был бурным, но не чрезмерно. Штормило на самом бриге «Макари». В придачу к прочим бедам выяснилось, что капитан Галлей не дурак выпить, и команда пьянствует вместе с ним. До берега они не дотерпели, нализались прямо в море.

Итог был предсказуем: бриг засел на прибрежных рифах, и даже экстренное вмешательство Джона Манглса и его матросов не помогло. После чего капитан и команда бросили пассажиров, сбежали вшестером на четырехместном ялике, — тот опрокинулся, не добравшись до берега, и все шестеро утонули. Туда им и дорога, алкоголикам.

Берег был неподалеку, в нескольких милях, но Паганелю на сушу крайне не хотелось. «Макари» в своем пьяном плавании мог отклониться в сторону от Окленда и оказаться напротив территорий, контролируемых маори.

По счастью, на бриге оказался секстант, Джон Мангльс измерил широту, она составила ровно 38º, без минут. Так и есть, промахнулись мимо Окленда, заскочили к дикарям.

А теперь нам необходимо реабилитировать Жака Паганеля. В Андах мы обоснованно предположили, что в школе он имел пятерки по географии, а вот занятия по математике злостно прогуливал и толком считать не умел, в частности совершенно не обладал навыками устного счета.

На «Макари» вновь речь идет о координатах, и вновь звучит лютый арифметический бред. Только теперь его озвучивает Гленарван: дескать, до Окленда всего один градус широты, каких-то двадцать миль, дошагаем. И никто лорда не поправляет, а вопрос для всех жизненно важный.

Слаб в арифметических расчетах сам Жюль Верн, потому что как ни считай, двадцати миль не получится: 60 морских миль, сухопутных еще больше, под сотню.

В географии писатель тоже не силен, утверждает, что Окленд находится на 37º Ю.Ш., но реальная широта города 36º51', и кажется, что погрешность маленькая, допустимая. Но она означает, что пришлось бы шагать лишних полсотни километров по пересеченной местности, населенной крайне недружелюбными аборигенами. Совсем недавно, в Австралии, они от такого же пройденного пешком расстояния чуть ласты не склеили, причем без туземной помощи.

Но двадцать там миль, или сто, а шагать пришлось бы: попытка своими силами снять «Макари» с рифа и добраться до Окленда не удалась, судно засело прочно.

Приняли решение строить плот и добираться до берега, весьма опечалив географа, но ничего лучшего он предложить не смог. А дальше состоялся весьма примечательный диалог:

«— А чего, собственно, нам следует опасаться в Новой Зеландии? — спросил Гленарван.

— Дикарей! — ответил Паганель.

— Дикарей! — повторил Гленарван. — Но разве мы не можем избежать встречи с ними, идя вдоль берега? К тому же нападение нескольких жалких дикарей не может устрашить десять европейцев, хорошо вооруженных и готовых защищаться.

— Речь идет не о каких-то жалких дикарях, — возразил, качая головой, Паганель. — Новозеландцы объединены в грозные племена, они борются с английскими захватчиками и часто побеждают их и всегда поедают убитых врагов».

К глупой браваде Гленарвана мы уже привыкли. Он так же бахвалился в Южной Америке, затем в Австралии. Сбить спесь с титулованного тупицы могли уже индейцы Кальфукуры. Или бушрейнджеры Бена Джойса. Повезло, не довелось сойтись в бою ни с теми, ни с другими.

Паганель оценивал обстановку куда более реалистично. Насчет повального людоедства он призагнул, обычай уже отмирал. Хотя шанс угодить на вертел оставался.

Вопрос: «хорошим вооружением» Гленарван назвал карабин майора и револьверчик леди Элен, уцелевшие после купания в Сноуи?

Ответ: оружие у них появилось. Пока в Идене Гленарван оплакивал захваченный «Дункан», Мак-Наббс затарился в оружейном магазине. Что именно он закупил, неизвестно. Можно лишь предположить, что привычный комплект: длинноствол плюс револьверы. И другое можно предположить: карабины Ричардса с их отличной точностью боя в Австралии купить не удалось.

Майор поступил правильно. Так, как привык поступать. Но лучше бы он этого не делал… И свой карабин лучше бы оставил на «Макари». Револьвер леди Элен, так и быть, мог остаться в своем секретном хранилище.

Маори руководствовались простым правилом: пришел к нам без оружия — ты гость, с оружием — враг.

Мы уже вспоминали, как знаменитый мореплаватель Дюмон д’Юрвиль плавал в Новою Зеландию на разведку после первого предложения авантюриста де Тьерри о создании французской колонии. Отыскав местечко потише, где на берегу не стреляли, д’Юрвиль высадился там один и без оружия. И никто его не тронул: прожил несколько дней, разузнал обстановку, с маори переговоры провел, вернулся на корабль целым и невредимым.

Но майор поступил, как привык поступать за долгую военную карьеру. Поплыли на плоту вооруженными. Медленно, используя прилив, добрались до берега. Маори не показывались, и Паганель облегченно выдохнул.

Пеший переход по Новой Зеландии длился два дня. А потом путешественники столкнулись с маори. И Гленарван наконец-то получил возможность подтвердить слова делом. Продемонстрировать, как мужественные и отлично вооруженные европейцы расправляются с туземным сбродом.

К сожалению, Жюль Верн, как пишут в старых романах, «опустил завесу милосердия» над этой сценой. Вот Гленарван и спутники обустраиваются на бивак — монтаж, склейка — и вот их уже везут по реке на маорийской пироге в качестве пленников.

Так мы и не узнали, как героически сражался Гленарван, скольких «жалких дикарей» уложил, как капитулировал, лишь исчерпав все возможности для обороны…

Никого лорд не уложил. Сразу лапки вверх поднял. Потому что рыпнись он — и стало бы в Шотландии одним лордом меньше.

Позже Жюль Верн бросит своему герою спасательный круг: спящими их повязали, без боя, а то бы Гленарван ух! показал бы маори, где раки зимуют! Ну что тут сказать? Только одно: опять лорд протупил, не выставил часовых. Но майор-то?! Учитывая, по каким местам они странствовали, никак не мог майор позабыть об этой предосторожности. Не дожил бы он до своих лет с такой забывчивостью. Так что попытка Жюля Верна отмазать Гленарвана незачетная. Не сонным лорда повязали. Сообразил, что сейчас реально убьют, и поднял лапки. Ради спасения леди Элен и Мэри, разумеется. Вот только спасенная лордом супруга отчего-то совсем не порадовалась спасению. Револьвер даже при первой оказии мужу выдала с просьбой пристрелить ее и Мэри.

* * *

Создается впечатление, что к третьей части романа «Дети капитана Гранта» фантазия Жюля Верна забуксовала. Очень скудно описано путешествие по Новой Зеландии, минимум локаций и событий. Роман в первом издании печатался вразбивку, по частям, и, чтобы нагнать объем третьего тома, автор исхитрялся как мог. Втиснул в эту часть и последние события в Австралии, и долго описывал переход по морю (плавание на плоту от «Макари» до берега аж на два дня растянул, прописывая всё в мельчайших деталях). Еще Жюль Верн подробно изложил историю Новой Зеландии, начиная от Адама и Евы. Сюда же вставил финальные приключения в Тихом океане, вокруг никогда не существовавшего острова Табор (хотя какие там приключения… нудная слезодавильная мелодрама).

С задачей Жюль Верн справился, кое-как нужный объем наскреб. Но фабула новозеландских приключений чрезвычайно скудна и скомкана: пленных путешественников увезли вглубь острова, держали в заточении в маорийской крепости (в «па» на языке маори), они оттуда сбежали, добрались до восточного побережья, где их поджидала «чудом спасшаяся» яхта «Дункан». И всё, прощай, Новая Зеландия.

Хотя казалось бы, в стране идет война, и крайне любопытная, можно сказать, уникальная в истории войн… Таких можно военных приключений насочинять, что дух будет захватывать! Жюль Верн не насочинял. Не смог или не захотел. К тому же полностью оставил за кадром приключения самые главные: пока большая часть отряда томилась в заключении и ждала решения своей судьбы, Жак Паганель в одиночестве занимался активной деятельностью.

Но Жюль Верн об этой деятельности географа в штатском умолчал. Хотя не удержался, и бросающиеся в глаза намеки в тексте романа все же есть…

* * *

Чем же так уникальна англо-маорийская война? Многим. «Война за землю» тянулась, то затухая, то вспыхивая, двадцать с лишним лет. При том, что с маори сражались не колониальные войска, набранные из туземцев, и не ополчение колонистов, — на острова были переброшены элитные части регулярной армии. В том числе хорошо нам знакомый 42-й шотландский полк, прошедший незадолго до того горнило Крымской войны и войны с сипаями.

А маори осталось мало… «Картофельные» и «мушкетные» войны даром не прошли, плюс сыграли свою роль эпидемии болезней, завезенных европейцами. По самым скромным оценкам, острова после первого контакта с европейцами к 1860-м годам потеряли 60% от изначальной численности туземцев. Есть и другие оценки, по ним потери населения куда выше.

Уцелевшие маори казались людьми, откованными из булатной стали. Победить их было невозможно. Только убить. Но и это было сделать чрезвычайно трудно.

Маори не просто активно перенимали все новое. В некоторых аспектах военной науки они оказались впереди, а европейцы в роли догоняющих.

Мы уже упоминали, как они утерли нос тренированным солдатам в скорости перезарядки ружей. В рукопашной британцам тоже ничего не светило, — вооружившись огнестрелом, отлично владеть копьями и палицами маори не разучились. Отчаявшись победить противников в стрелковом бою и в штыковых атаках, англичане завезли на острова современную полевую артиллерию, нарезную. И начали громить из нее маорийские форты-па, рассчитанные на защиту от стрелкового оружия.

Маори перестроились мгновенно. Стали строить форты нового типа. Снаряды пролетали сквозь их стены, почти не причиняя разрушений, а пехота пройти не могла. Сами же маорийские воины отсиживались при обстреле в глубоких подземных убежищах, потерь не несли, — и когда обстрел заканчивался и британские солдаты начинали атаку, их встречал град пуль.

Европейские фортификаторы до такой системы укреплений — проволочные заграждения, блиндажи и другие скрытые в земле убежища — додумались лишь многие годы спустя. Колючей проволоки у маори не было, но ее отлично заменяли лианы с ядовитыми шипами.

Британцы повысили ставки: привезли тяжелую артиллерию, стрелявшую навесом. Многочасовые бомбардировки сравнивали маорийские форты с землей и заживо погребали защитников в их норах. Так считали британские офицеры. На деле татуированные воины с началом обстрела из тяжелых орудий отступали подземными ходами и уже строили в новом месте другой па, возводились те быстро.

Кстати, о татуировках… Европейцы считали татуированные тела и лица безусловной дикостью. Однако вглядитесь еще раз в лицо вождя Хонги Хика на илл. 50. И поставьте мысленный эксперимент: легко будет разглядеть такое лицо в лесной перестрелке среди листвы? Легче, чем беленькое и лишенное татуировок лицо англичанина? Правильный ответ: гораздо труднее, равно как и смуглые татуированные тела маорийских воинов. Это был камуфляж, который всегда при себе. Оттого-то маори так любили сражаться в лесу — красные мундиры их противников были отличными, издалека заметными среди зелени мишенями. Одеть своих солдат в камуфляж бритты додумались лишь сорок лет спустя, во время англо-бурской войны.

Еще раз: маори было очень мало, на обоих островах их жило меньше, чем британцев в каком-нибудь районе Лондона. И громадная, на весь глобус раскинувшаяся колониальная империя двадцать лет не могла их одолеть. Их было мало, но они прошли жесточайший естественный отбор, были генетически «заточены» убивать и не дать убить себя.

Войну маори не проиграли. Их порой разбивали, их убивали, но не победили. Свое право на землю они отстояли. Договор Вайтанги в полном объеме включен в современную конституцию Новой Зеландии.

* * *

О приключениях Паганеля нечто очень странное сообщил нам Жюль Верн. Вот как все развивалось.

Путешественников привезли на пироге в па захватившего их вождя Кай-Куму, провели мимо частокола, украшенного обильной коллекцией препарированных голов, и вождь стал решать их судьбу: хотел обменять Гленарвана на угодившего в плен жреца-маори, и поинтересовался, пойдут ли, по мнению пленника, англичане на такой размен?

Лорд немедленно прикинулся сиротой казанской: я, мол, человек маленький, никому не интересный, ты лучше этих вот двух дам на обмен пусти — это, мол, аристократки и особы, приближенные к королеве Виктории. В очередной раз благородство проявил — сам погибай, но супругу любимую выручай. И Мэри Грант заодно.

Вождь не купился: ты кого обмануть-то хотел, дурилка картонная? Я ж тебя до донышка вижу, у тебя ж на лбу пропечатано, что это жена твоя! — и пальцем на леди Элен указывает.

А рядом другой вождь стоял, не меньше рангом, по имени Кара-Тете. В гости заскочил по-соседски, или по делам каким. Так он руку на плечо леди положил, и коллегу поправил: не, говорит, это моя жена.

Тут в голове у Гленарвана что-то щелкнуло. Вспомнил, что ему говорили, отдавая револьвер, в каком случае его в ход пустить надлежит.

Случай был самый тот.

Но…

16 мБ…

В кого надо стрелять, Гленарван позабыл. Пальнул в Кара-Тете и уложил наповал. Стрелять лорд умел хорошо, не отнимешь.

Если же Гленарван убил вождя не по причине своего скудоумия и перегруженной оперативной памяти, а вполне осознанно, то это гораздо хуже. Всё его хваленое благородство тогда весьма и весьма тускнеет. Даже если Кара-Тете не шутковал и всерьез положил глаз на Элен Гленарван, даже если бы выкупил ее у Кай-Куму и взял в жены, — что с того? Быть женой вождя хуже, чем умереть мучительной смертью, потом быть сожранной и украсить головой еще один кол ограды?

Гленарван посчитал, что хуже.

Пусть ты лучше сдохнешь, любимая, но сдохнешь моей женой. Вот она, гнилая собственническая суть британских лордов. Фу таким мужем быть.

Илл.54. Богатая коллекция голов, собранная вождем Кай-Куму на кольях па. Лорд Гленарван считал, что голова блондинки с голубыми глазами будет смотреться там гораздо уместнее, чем сама блондинка в роли жены вождя-маори.

Впрочем, шансы пожить еще у леди Элен оставались. Молодая, симпатичная, не рожавшая… Могла приглянуться кому-то другому из маорийской элиты. Револьвер у ревнивого мужа-собственника, разумеется, тут же отобрали, решать за супругу он уже не смог бы.

Пленников заперли в местном аналоге тюрьмы, приставили охрану, и они вдруг обнаружили, что Паганеля и Роберта Гранта с ними нет. Куда подевались? В другое узилище переведены? Или сразу на кухню отправлены? Охранники делали вид, что вопросов не понимают.

Позже выяснилось, что Роберт сбежал. Воспользовался суматохой и ускользнул из па. Несколько дней бродил вокруг, придумывая, как бы помочь друзьям. И придумал: украл в туземной хижине нож, прокопал им подземный ход в «тюрьму», — и все путешественники благополучно сбежали этим ходом.

А вскоре воссоединились с Паганелем. Он, оказывается, тоже сбежал. Сам по себе, автономно от Роберта.

Воля ваша, но этот каскад удачных побегов ни малейшего доверия не вызывает. Если бы от маори так легко сбегали, с ними можно было бы успешно воевать мухобойками и сачками для бабочек. Нет, вот серьезно: одна из лучших в мире армий двадцать лет ничего не могла сделать с людьми, которые при звуке выстрела бросают свои посты, бегут взглянуть, что случилось, — и тем самым позволяют пленникам спокойненько покидать охраняемый форт? Вы снова бредите, мсье Жюль Верн.

Паганель, согласно официальной версии, после побега немедленно попал в руки к другим маорийцам, лояльным и дружественным. Пожил у них, побратался с вождем, и даже заполучил роскошнейшую татуировку на все тело (и долго скрывал от друзей факт ее существования), а потом решил, что загостился, и по-английски ускользнул из почетного плена.

Разумеется, на самом деле все происходило совсем не так. В тексте достаточно намеков на истинное развитие событий.

Во-первых, Жюль Верн открытым текстом говорит, что между маорийскими вождями Кара-Тете и Кай-Куму пробежала черная кошка:

«Однако наблюдательный человек понял бы, что между этими двумя вождями существует соперничество. От внимания майора не ускользнуло, что влияние, которым пользовался Кара-Тете, возбуждало недобрые чувства в Кай-Куму. Оба стояли во главе крупных племен, населявших берега Уаикато, и оба обладали равной властью. И хотя Кай-Куму улыбался во время этого разговора, глаза его выражали глубокую неприязнь».

И тут вдруг ревнивец Гленарван устраняет соперника Кай-Куму. И вот что происходит дальше:

«Револьвер вырвали из рук Гленарвана. Кай-Куму бросил на него странный взгляд. Затем, прикрыв одной рукой убийцу, он поднял другую, сдерживая толпу, готовую ринуться на "проклятых пакекас".

И он громовым голосом крикнул:

— Табу! Табу!

При этих словах толпа дикарей разом замерла перед Гленарваном и его товарищами, словно их поразила какая-то сверхъестественная сила».

Что означал «странный взгляд» Кай-Куму?

Как представляется, означал этот взгляд примерно следующее: «Парень, за свой удачный выстрел ты заслужил медаль "За боевые заслуги" и нагрудный знак "Ворошиловский стрелок" в придачу. Но, извини, наградить я тебя не могу. И отпустить не могу. Люди не поймут. У нас тут, знаешь ли, кровная месть процветает, и становиться кровником для всех родичей Кара-Тете мне резона нет. Поэтому я похороню его по высшему разряду, тебя же приговорю к смерти. А вот дальше все зависит только от тебя…»

Гленарван и его спутники сбежали так легко и просто, потому что им дали сбежать, подстроили побег и никак не мешали. Как был обставлен этот побег, уже не выяснить, но можно сказать уверенно, что туннель ножом Роберт Грант не копал. Этот глупый штамп, кочующий из одного приключенческого романа в другой, в свое время ехидно осмеял Марк Твен: Том Сойер и Гек Финн устраивали побег негру Джиму, и Том, книжный мальчик, хотел, чтобы всё происходило «как полагается», как описано в книжках, — и постановил копать ножами, хотя рядом имелся нормальный шанцевый инструмент. Надо было всего лишь подкопаться под стену сарайчика, и они копали, копали, копали, копали… «Устали, как собаки, и руки себе натерли до волдырей, а толку было мало». Потом оценили объемы сделанной и предстоявшей работы, и Том Сойер пошел на попятную:

«Может, это и неправильно, и нехорошо, и против нравственности, и нас за это осудят, если узнают, но только другого способа все равно нет: будем копать мотыгами, а вообразим, будто это ножи».

И вскоре подкоп был завершен.

* * *

А Паганелю даже сбегать не пришлось, насчет побега он соврал Гленарвану.

Он сразу же, еще в пироге, дал понять, что он не англичанин. Самым простым способом: обратился по-французски к Джону Манглсу.

Согласно официальной версии, сделал это географ, чтобы их пленители не поняли, о чем идет речь. Вообще-то мы помним, что среди маори встречались, и нередко, люди, владеющие двумя-тремя европейскими языками. Но главное не в этом, а в содержании вопроса. Что же спросил Паганель: наверное, как им половчее сбежать?

Ну, почти… Он поинтересовался у капитана Джона, с какой скоростью, по его мнению, движется пирога.

Охренеть какая секретная информация. Не иначе как маори всем, кто пытался выведать ТТХ их пирог, немедленно резали глотки.

В форте Паганеля отделили от прочих, он поговорил наедине с вождем и вскоре получил свободу: миль пардон, мсье, обознались, за англичанина приняли.

А вот другое маорийское племя Паганель действительно посетил. Оно называлось Нга Пухи и от его вождей де Тьерри получил свое «королевство». Увы, Паганель получил лишь шикарную татуировку. Причем она свидетельствует, что ни о каком плене, даже почетном, речь не шла. Жюль Верн справедливо указывает: «Татуировка "моко" новозеландцев является знаком высокого отличия. Такой почетной росписи достоин лишь тот, кто отличился в нескольких боях, причем рабы и простонародье не имеют права на "моко"».

То есть насчет второго плена Паганель соврал. Его приняли как равного среди равных, как вождя среди вождей. А для тех, кто намек не понял и продолжал принимать рассказ географа за чистую монету, Жюль Верн намекает еще раз, описывая татуировку Паганеля в конце книги: оказывается, центральное место в ней занимала «птица киви с распростертыми крыльями, клевавшая его сердце».

Прямо не Паганель, а Прометей какой-то… Вот только откуда взялись распростертые крылья у бескрылой по определению птицы, широко известной именно благодаря этой своей особенности? Загадка. Однако не спешите смеяться. Жюль Верн нередко изумлял нас своей зоологической безграмотностью, — но что у птицы киви есть, а чего нет, писатель знал. Потому что описал, как путешественники повстречались с киви еще до своего пленения, и Паганель даже отловил парочку для Парижского зоопарка.

«Роберт, шаривший повсюду, как настоящая ищейка, наткнулся на гнездо из переплетенных корней деревьев, где сидела пара куриц без крыльев, без хвоста, с четырьмя пальцами на лапах, длинным, как у бекаса, клювом и густым белым оперением. Странные животные казались переходной ступенью от яйценосных к млекопитающим. То были новозеландские киви-киви, австралийские бескрылые, которые одинаково охотно питаются личинками, червяками, насекомыми и семенами».

Илл.55. Роберт Грант обнаружил киви. И это были правильные киви, бескрылые.

Еще трех киви путешественники подстрелили после побега из форта, тех даже ощипали, зажарили и съели, наглядно убедившись, что крылышко никому не досталось. Так что речь об очередном «хищном кондоре» не идет. Это жирный-жирный намек: что-то не так в рассказе Паганеля о том, как он заполучил свою татуировку.

Кроме болезненной процедуры татуажа и переговоров о судьбе «королевства» де Тьерри, Паганель сделал еще два важных дела.

Во-первых, он отправил весточку в Окленд для Тома Остина. Скорее даже сам туда съездил, не дальний свет. Пообщался с Томом, познакомился с капитаном Грантом, обсудил с ними в деталях и подробностях новую редакцию своего гениального плана. На этот раз все должно было пройти без сучка и задоринки. Тогда же Паганель написал новый вариант письма, отправляющий «Дункан» к Новой Зеландии, а Остин, как уж сумел, изобразил подпись Гленарвана.

Кроме того, Паганель подготовил свободный проход для отряда Гленарвана через земли Нга Пухи. Иначе трудно понять, как лорд Гленарван и его спутники прошли по густонаселенному острову, как по обратной стороне Луны, никого не встретив. Первый раз долго разгуливать им не позволили…

Лишь в самом конце, когда путешественники вышли к заботливо приготовленной для них пироге с веслами, состоялась первая и единственная встреча с маори — очень, очень драматичная, Паганель срежиссировал ее с размахом: погоня по суше, погоня по морю, пушечная пальба (разумеется, пушка преднамеренно стреляла мимо, Том Остин получил четкие инструкции на этот счет).

Возможно, Паганель опасался, что кто-то (Джон Манглс, например) призадумается: а почему всё так гладко прошло, каким ветром выдуло всех маори с этой части острова? Либо еще раз проявилась страсть географа к театральным эффектам.

* * *

Некоторые новозеландские приключения экспедиции мы рассматривать не будем. Надоело. Уже не доставляет былого удовольствия препарирование антинаучного бреда. Поэтому оставим на совести автора собственноручно сотворенный путешественниками вулкан, встреченных давно истребленных моа и т.д.

Последуем примеру мсье Жюля Верна, который сам весьма скомкал рассказ о последних днях в Новой Зеландии, написав вот что: «Бесполезно описывать остальную часть путешествия: дни проходили однообразно и малоинтересно».

Лучше попробуем реконструировать, чем завершилась эта история. И начнем с того, как отряд Гленарвана вышел на океанский берег.

Реконструкция финальная

она же

Эпилог

1. Между двух огней

— Мы вышли к океану, Паганель, куда вы так стремились. Что дальше? Что направо, что налево один и тот же бесплодный и пустынный берег… Куда нам теперь идти?

«Теперь нам надо искать лодку», — мог бы сказать Паганель, но сказал другое:

— Терпение, мой дорогой лорд. Сейчас определим дальнейший маршрут.

Он достал карту, но разглядывал ее лишь для вида. Затем раздвинул подзорную трубу, начал изучать берег справа, затем слева, — уже всерьез. Заранее предсказать, в какую именно точку побережья он выведет отряд, географ не мог. Но люди Кета Хинги должны были следить за их передвижением издалека и перегнать пирогу в предполагаемое место выхода. Однако теперь Паганель хорошо знал, что порой случается даже с самыми идеально продуманными планами…

Есть! Вон она! В полумиле к северу отсюда, не дальше.

Эту часть плана Кета Хинга выполнил безупречно. Остается надеяться, что в остальном вождь тоже не подведет. Паганель очень хотел покинуть Новую Зеландию эффектно. И описать отбытие в третьей части «Необычайных приключений географа».

Он снова для вида углубился в изучение карты, наконец решительно показал рукой влево:

— Нам туда. Еще день пути, много два, и мы выйдем к миссии, что расположена в устье Уангоматы.

Услышав про день или два пути, Мэри Грант тихо застонала. Она никогда ни на что не жаловалась. У нее просто не осталось сил. Все последние дни берег океана — такой близкий, если взглянуть на карту — был для них путеводной звездой, их Меккой, их Иерусалимом, — казалось: выйдут к океану, и все беды закончатся…

Вышли. Не закончилось ничего. Кроме продуктов. Два дня у них не было ни крошки во рту. Люди не стояли на ногах, и это не фигура речи: едва отряд остановился, все, кроме Гленарвана и Паганеля, без сил попадали на песок.

«Потерпи совсем чуть-чуть, девочка, — думал Паганель, — обещаю, тебе не придется шагать ни день, ни два. Скоро ты обнимешь отца».

— Надо идти, — мертвым голосом сказал Гленарван. — Поднимайтесь.

Казалось, его не слышат. Люди продолжали сидеть и лежать на песке. Лишь Мак-Наббс поднялся, подошел к географу и Гленарвану. Мюльреди попытался встать, и снова растянулся, ноги не держали.

— Поднимайтесь!!!

Хриплый, сорванный голос Гленарвана прокатился над песчаным берегом, отозвался эхом в прибрежных скалах. Не встал никто. Вильсон начал было подниматься, но застыл в нелепой позе, опираясь на локти и колени.

— Надо устроить привал, Эдуард, — негромко сказал майор. — Хотя бы на час.

— Алан, через час не встану даже я, — так же тихо ответил Гленарван. — Помоги мне поднять их.

— Как?

— Не знаю… Но надо идти. Если остановимся, навсегда останемся здесь.

Географу, слушавшему эту негромкую пикировку, хотелось сказать: «Смотрите и учитесь у Жака-Элиасена-Франсуа-Мари Паганеля, как надо поднимать на ноги людей, которые думают, что у них не осталось сил…»

Он снова поднес к глазу трубу, повел ей вдоль горизонта, обнаружил искомое и громко объявил:

— Вижу корабль! Кажется, он движется сюда!

Паганель не ошибся. Все тут же оказались на ногах, с надеждой вглядывались в крохотное белое пятнышко на горизонте.

— Я ничего не вижу! Поднимите меня повыше! — канючил Роберт, но никто не обращал на него внимания.

Мэри беззвучно плакала. К дорожкам от засохших слез, пересекавшим грязные щеки девушки, добавлялись новые.

— Корабль… корабль… корабль… — монотонно твердил мистер Олбинет, словно позабыл все прочие слова, что есть на свете

Джон Манглс выхватил трубу у Паганеля, долго смотрел на судно. Сказал, не отрывая трубу от глаза:

— Это бриг. И плывет он не сюда, так лишь кажется. Судно лавирует, идет галсами против ветра. Наверняка пытается пройти в Бей-оф-Айлендс, здесь ему нечего делать.

— Надо стрелять, — решительно сказал Гленарван, — надо подавать знаки.

— Бесполезно, сэр. Слишком далеко, звуки выстрелов не долетят. А если нас случайно заметят, не поймут, что мы европейцы, откуда им тут быть… Примут за дикарей.

— Проклятье! Но что же нам сделать, Джон? Нельзя упускать такой шанс!

— У нас есть единственный выход, сэр. Нам надо немедленно шагать туда, вон на ту косу. — Джон указал рукой, не отрываясь от трубы. — И оказаться на ее оконечности раньше, чем мимо пройдет судно. Там нас услышат, особенно если выстрелим залпом. И разглядят, кто мы такие.

— Все слышали?! — громко спросил Гленарван. — Наше спасение в наших руках… вернее, в наших ногах. Поспешим, друзья мои, поспешим!

* * *

Поспешить не удалось. Медленно тащились вдоль линии прибоя в сторону косы.

«Да почему же они не видят лодку? — недоумевал Паганель. — Заметят, только споткнувшись о нее?»

И в самом деле, до лодки оставалось около сотни шагов, однако ее не видели. Глядели себя под ноги, и все равно то один, то другой падал, но тут же вставал. А если кто-то и поднимал взор, то смотрел только туда, где в сероватой дымке моря виднелось пятнышко парусов. Уже было понятно, что они не успеют, что судно пройдет мимо косы раньше, чем они окажутся там. Никто не смел произнести это вслух, все продолжали цепляться за призрак надежды.

День выдался жаркий. Пить хотелось неимоверно. Фляги были пусты. Паганель снял шляпу, несколько раз широко ей обмахнулся. Это был условный знак: начинаем второе действие.

Около минуты ничего не происходило. Затем появился отряд туземцев. Было до него не более полумили. Дикари выбегали из леса, что-то кричали, размахивали оружием. Прозвучало несколько выстрелов, сделанных в воздух.

«Фальшиво… — подумал Паганель с легким разочарованием. — Плохие из маори актеры. Хотели бы нас действительно захватить, сразу бежали бы сюда, не тратя время на вопли и пальбу в небо».

— Нам конец, — произнесла леди Элен каким-то чужим, не своим голосом. — Алан, ты не забыл?

Гленарван оцепенел, глядя на дикарей и не в силах произнести ни слова. Да и остальные тоже походили на внезапно окаменевшие статуи, на семейство Лота, зачем-то оглянувшееся на пылающий Содом… Это казалось жуткой, кошмарной несправедливостью, жестокой издевкой судьбы: проделать долгий, неимоверно тяжелый путь, — и убедиться, что они стремились, преодолевая все трудности и невзгоды, на собственную казнь.

Маори закончили выдвижение из леса и устремились к путешественникам, переходя с быстрого шага на бег. На ходу они растягивались в цепь, изгибавшуюся полумесяцем.

— Отступать некуда, за спиной море. Будем драться. Мужчины, оружие к бою! — громко и решительно приказал Мак-Наббс, хорошо помнивший свою роль. — Покажем дикарям, как умеют сражаться и умирать белые люди! Вильсон и Мюльреди, женщины на вас! Считайте выстрелы, последние…

Он не закончил, крик Джон Манглса заглушил слова майора:

— Пирога! Пирога!!! Мы спасены, друзья! Спасены-ы-ы!!!

«Аллилуйя, хоть один прозрел», — подумал Паганель.

Действительно, не далее как в тридцати шагах от них виднелась наполовину вытащенная на берег пирога. Гленарван и его спутники мгновенно оказались рядом, усадили женщин и Роберта, затащили пирогу в море, вымокнув по пояс, перевалились через борта. Дикари разочарованно взвыли.

Судно им подвернулось на удивление удачное. Пирога была мореходная, с высокими бортами, рассчитанная на десять или двенадцать гребцов и пассажиров. На дне не плескалась вода, никаких повреждений не виднелось, вдоль бортов были аккуратно уложены шесть весел.

Удивляться и недоумевать: кто и зачем бросил здесь исправное судно? — было некогда. Мужчины торопливо разобрали весла, Джон Манглс взялся за руль, вернее за большое кормовое весло. Пирога понеслась стрелой прочь от опасного берега. Недавний упадок сил исчез без следа, все гребли так, словно всерьез вознамерились взять большой кубок Шотландского гребного клуба, даже Роберт налегал на весло наравне со взрослыми.

Через десять минут пирога находилась уже в четверти мили от берега. Дикари даже не пытались стрелять вслед, не желая впустую жечь порох. Море было спокойно. Беглецы молчали. Затем майор невозмутимо произнес:

— Похоже, мы опять оставили людоедов с носом. И можем теперь добраться до брига. Удачный выдался день, однако.

— Да, да!!! — вскричал Гленарван; весла ему не досталось, лорд стоял на носу, широко расставив ноги. — Правьте туда, верный мой Джон! Прямиком к судну!

Капитан Манглс и без того знал, куда ему править, и ничего не ответил.

А Гленарван вдруг захохотал. Стоял на носу, легкий ветер трепал изрядно отросшие волосы, свою шляпу лорд как-то утратил во время торопливого отплытия. Лорд Эдуард Гленарван, один из шестнадцати пэров Шотландии, хохотал и не мог остановиться.

«Тронулся умом, бедняга», — сочувственно подумал майор.

«Сейчас добавим тебе веселья», — подумал Паганель без всякого сочувствия; он не любил Гленарвана, но тщательно скрывал это чувство.

— Дикари! — крикнула вдруг леди Элен, перекрыв хохот мужа.

Лорд с трудом справился с охватившим его пароксизмом веселья. Впрочем, не до конца справился.

— Дорогая, хи-хи, не стоит обращать внимание, хи-хи, на этих жалких и ничтожных…

— Идиот!!! Посмотри влево! Нас преследуют!

И в самом деле, из-за того мыса, или косы, куда так спешили путешественники, показались три пироги — это была погоня.

— Гребите сильней, друзья! — крикнул молодой капитан. — Они идут на перехват, хотят отрезать нас от брига! Мы должны проскочить!

Увы, это было проще сказать, чем исполнить. Недолгая вспышка погасла, прилив сил иссяк, и несчастные, измученные люди вновь почувствовали то, от чего страдали все последние дни: неимоверную усталость. Ход пироги ощутимо замедлился.

— Эдуард, к рулю! — рявкнул майор. — Джон, подмените Роберта!

Эта рокировка дала выигрыш в скорости, но небольшой. Однако иногда случается, что соломинка ломает спину верблюда… Джон Манглс очень наделся, что так случится и сейчас, что они успеют, проскочат под самым носом у дикарей к судну.

Паганеля, как показалось капитану, совершенно не волновала перспектива абордажа или обстрела. Когда географ поднимал голову, он смотрел только на судно, чей контур изрядно увеличился.

— Там не просто бриг, — произнес Паганель, бросив очередной взгляд на цель их регаты. — Это судно — пароход. Он спускает паруса и разводит пары, идет к нам. Мы спасены! Дружней гребите, друзья!

Беглецы с новыми силами налегли на весла. Пароход вырисовывался все яснее и яснее. Уже четко можно было разглядеть две его мачты со спущенными парусами и густые клубы черного дыма.

К этому моменту стало ясно, что они успели, проскочили. Дикарем не хватало какой-то сотни ярдов, чтобы отрезать путь к спасению. Когда четыре пироги максимально сблизились, маори выдали дружный залп, вода вскипела от пуль, но все они легли с сильным недолетом. Расстояние между лодками начало увеличиваться, маорийские суденышки сбавили ход, — очевидно, там перезаряжали ружья.

— Стреляют, как сапожники, — прокомментировал майор.

— Как свинопасы, — подхватил Паганель. — Потому что они действительно свинопасы.

— Как золотари, — сказал капитан Джон.

— Как… — начал было Гленарван и закончил другим голосом:

— По-моему, это «Дункан».

Лорд, торопливо передав руль Роберту, схватил подзорную трубу Паганеля и нацелил ее на судно. Лицо его побледнело и исказилось, труба выпала из рук.

— «Дункан», — обреченно произнес Гленарван. — «Дункан» и каторжники.

Он сменил Роберта у руля, но не понимал, куда теперь править. Оглянулся: три пироги с дикарями пристроились в кильватер — перешли от перехвата к погоне. Пароход их, судя по всему, не пугал.

— Над судном британский флаг, Том Остин мог разоблачить Айртона и избежать захвата — сказал Паганель, а сам подумал: «Пора заканчивать спектакль. Ваш выход, канонир Дуглас!».

— Что здесь делать Остину? — резонно спросил Гленарван, выпуская руль. — Нет, нет, это капитан Айртон вышел на разбойничий промысел… Мы погибли, никакой надежды не осталось.

Почти все продолжали грести, но очень медленно, машинально. Леди Элен с надеждой смотрела на майора. Мэри, встав на колени, молилась.

Джон Манглс после шокирующего открытия лорда бросил весло и сидел в каком-то безвольном оцепенении… Потом резко вскочил на ноги, выкрикнул:

— Нам некуда править!

С маорийских пирог грянул новый залп, прервав речь Джона. На сей раз прицел был взят несколько точнее, одна из пуль расщепила весло Вильсона.

«Они, похоже, впали в азарт, — недовольно подумал Паганель. — Как бы ни ранили кого ненароком… Но отчего медлит Дуглас?!»

— Впереди смерть и позади смерть!!! — продолжил Джон громко и патетически констатировать очевидное. — Так отправимся же вниз! Прощай, Мэри! Я тебя люблю!

Над его головой взметнулся топор и тут же устремился вниз, готовый прорубить тонкое днище пироги. Не прорубил — отлетел в сторону и канул за бортом. Джон рухнул, тоже едва не выпав за борт.

— Берись за весло и греби, влюбленный дурак! — прорычал майор. — А ты берись за руль, тряпка! Айртон, по крайней мере, не отправит нас в котел и не высушит наши головы! Ему нужны деньги — значит, сможем договориться! Греби! А ты рули! Живо!

Леди Элен смотрела на Мак-Наббса странным взглядом. Пожалуй, его можно было назвать восхищенным.

Выполнить резкие приказы майора (либо возмущенно отказаться выполнять) никто не успел.

— Остин! Том Остин! — прокричал Роберт Грант; выпавшей из рук Гленарвана подзорной трубой завладел сейчас он. — Остин на борту, я вижу его! Он узнал нас, он машет шляпой! И боцман Дуглас там, у пушки! Стреляй, Дуглас, стреляй! Вмажь татуированным обезьянам! Утопи людоедов!

Боцман Дуглас, исполнявший на «Дункане» обязанности канонира, никак не мог услышать и разобрать слова Роберта. Но словно бы услышал и принял к исполнению: грохнула пушка, над головами беглецов со свистом пронеслось ядро. Легло оно с большим перелетом, но маори всё поняли правильно и немедленно дали задний ход, благо их пироги устроены так, что в развороте не нуждаются: достаточно перенести весло кормщика на нос, и тот становится кормой.

Впрочем, дикари уже почти никого не интересовали. Все бросили грести. Мистер Олбинет что-то неслышно бормотал себе под нос, Паганель широко улыбался с необычайно довольным видом. К майору Мак-Наббсу вернулась его привычная холодная невозмутимость, он сидел и массировал отбитый кулак. Элен смотрела на него прежним странным взглядом. Джон Манглс, никого не стесняясь, обнимал коленопреклоненную Мэри.

Лишь Роберт Грант не потерял интерес к дикарям, глядел вслед удаляющимся пирогам и требовал от Дугласа поддать жару. Но пушка молчала.

* * *

Прежде чем шагнуть на штормтрап, Мак-Наббс посмотрел на опухающую скулу Джона Манглса и произнес:

— Я не извиняюсь, капитан. Второй раз я помешал вам совершить гибельную глупость, и, если бы того требовали обстоятельства, сделал бы это револьверной пулей.

Джон помолчал. Осторожно прикоснулся к скуле, затем к предплечью, которому досталось от весла Мак-Наббса. И сказал всего три слова:

— Спасибо, господин майор.

2. Доклад Тома Остина и совещание в каюте номер шесть

Географ бегал по палубе, бурно жестикулировал, затем споткнулся о бухту троса, упал возле самой пушки… Раздался оглушительный грохот. Град картечи взбороздил спокойные воды океана.

Остин даже залюбовался на мгновенье, до того естественным получилось у Паганеля всё, включая полет в люк. Том огляделся, никто на него не смотрел, — нагнулся и поднял листок, оброненный географом.

Вот и всё, дело сделано. Был приказ и нет приказа, старший помощник своей рукой отдал его Гленарвану, с того и спрос.

Но это только начало. В голове у лорда наверняка теснится сейчас множество вопросов, и вскоре они прозвучат. И первым будет такой: а куда старший помощник Остин умудрился подевать половину экипажа?

Час в запасе еще есть, лорд наверняка решит сначала переодеться, помыться, покушать… Надо использовать это время с толком, переговорить с Аланом и Паганелем — вдруг у них опять что-то переигралось?

Том ошибся. И ничего не успел. Лорд пренебрег всем, что должен был, по разумению старшего помощника, сразу же сделать по возвращении на борт «Дункана». Едва стало понятно, что жизни и здоровью Паганеля ничто не угрожает, Тома Остина вызвали в кают-компанию.

Гленарван сидел за столом в компании капитана и Паганеля. Он не переоделся, не помылся, и этим двоим не позволил. Лишь для еды лорд сделал исключение: перед ним стояли две больших тарелки (с канапе и с сэндвичами), кувшин с элем и стакан. Насыщался Гленарван по ходу разговора, отчего некоторые вопросы звучали невнятно.

Сесть он Тому не предложил. Спросил сразу о главном:

— Где мои люди, мистер Остин?

Гленарван сидел за столом в компании капитана и Паганеля. Он не переоделся, не помылся, и этим двоим не позволил. Лишь для еды лорд сделал исключение: перед ним стояли две больших тарелки (с канапе и с сэндвичами), кувшин с элем и стакан. Насыщался Гленарван по ходу разговора, отчего некоторые вопросы звучали невнятно.

Сесть он Тому не предложил. Спросил сразу о главном:

— Где мои люди, мистер Остин?

— На Хоген-Айленде, — ответил Том, не раздумывая.

Гленарван посмотрел недоуменно — на Тома. Затем вопросительно — на Паганеля.

— Это небольшой остров в Бассовом проливе, — бодро доложил географ. — Необитаемый.

— Совершенно верно, господин Паганель, — подтвердил Том.

— В Бассовом? — наморщил лоб Гленарван. — Который между Австралией и Тасманией?

— Именно так, мой дорогой лорд, именно так! Хоген — самый крупный из группы малых островов, их открыл в тысяча семьсот…

— Довольно, Паганель, довольно! — замахал руками Гленарван. — Избавьте меня от ваших лекций! Меня интересует совсем другое. Мои люди живы?

— Живы, — коротко ответил Остин, подумав: «Когда же он заткнется и позволит мне самому рассказать?»

— Как они туда попали?

— Я их там высадил.

— Э-э-э… Они взбунтовались?

— Нет.

«Отвечать как можно короче. Может, тогда сообразит прикрыть рот и раскрыть уши…»

Тщетная надежда. Гленарван дожевывал очередной сэндвич, но не дожевал и раскрыл рот, чтобы что-то еще спросить. Несколько больших крошек вылетело наружу.

Дверь раскрылась без стука, вошел Мак-Наббс. Гленарван проглотил вопрос вместе с остатками сэндвича, неприязненно уставился на родственника. В отношениях между кузенами явно что-то сломалось…

— Извините, — сказал Алан. — Немного задержался. Необходимо было привести себя в порядок.

Привёл, что да, то да. Вымыт, побрит, новый костюм, свежее бельё. И попахивает от Алана совсем не тем, чем от этой троицы, — дорогим парфюмом.

— Я что-то пропустил? — спросил майор, усаживаясь.

В тот краткий миг, когда Алан садился и шевиотовая ткань его новенького костюма натянулась, Том с удивлением понял, что под одеждой у старого друга скрыт револьвер. Вот даже как… Вот до чего дело дошло. И в кого же он собрался стрелять?

Гленарван и Паганель, конечно же, револьвер не заметили. А Джон Манглс, казалось, не замечал ничего и никого. Он вообще непонятно зачем присутствовал в кают-компании: за все время не произнес ни слова, сидел, уставившись в угол, и мыслями явно был где-то не здесь.

— Очень многое пропустили, Мак-Наббс, очень многое. Ваш протеже немного сошел с ума. Он высадил половину экипажа на каком-то острове… не помню названия…

— На Хогене, — негромко подсказал Паганель.

— …и не желает объяснить, зачем это сделал, — закончил Гленарван, не слушая подсказку.

«И почему мы с ним так поздно встретились? — задумался Том. — Попался бы он мне в Лахоре в пятьдесят пятом… или в Акре в пятьдесят восьмом… или хотя бы в Трухильо в шестидесятом…»

— Мистер Остин? — уставился на Тома майор.

— Да, мистер Мак-Наббс?

— Кого, куда и зачем вы высадили? Только объясните с самого начала, которое я пропустил.

— Я именно это и хотел сделать. Рассказать все с самого начала. Но лорд Гленарван зацепился за один эпизод в самой середине истории. И оттого не может понять мои ответы, не зная того, что было раньше.

— Здравый подход, — кивнул майор. — Эдуард, вы согласны выслушать все с самого начала?

Лорд молчал, дожевывая последний сэндвич. Майор терпеливо ждал ответа. Том Остин думал: «И все-таки, зачем ему здесь револьвер?» Гленарван отодвинул опустевшую тарелку. Посмотрел на вторую, канапе остались почти не тронутыми, чем то они лорду не понравились.

— Угощайтесь, — предложил Гленарван сидевшим за столом, затем повернулся к Тому. — Продолжайте, мистер Остин, что же вы замолчали? Мы все внимательно слушаем.

— Хорошо, сэр, я продолжу. «Дункан» снялся с якоря и покинул мыс Бернулли в тот же день, как сухопутный отряд двинулся в путь. Мы обогнули южное побережье, но перед заходом в Мельбурнский порт я высадил девять матросов во главе с боцманматом Макдуном на остров Хоген.

— Та-ак. А зачем? — спросил майор, явно взявший ведение допроса на себя.

Том подумал, что на все вопросы, что сейчас прозвучат, ответы Алану и без того известны. Более того, половина этих вопросов не пришла бы голову простоватому Гленарвану. Но такая уж роль у майора в этом маленьком коллективе: сомневаться и подозревать. А из привычной роли выпадать никак нельзя, иначе сам вызовешь подозрения. Любопытно, что скоро сыграет один нехитрый психологический трюк: чем сильнее Алан будет подозревать, тем раньше Гленарван начнет защищать старшего помощника, хотя бы мысленно.

— Матросы высажены для заготовки мяса. Этот совет дал мне Падди О'Мур, когда я спросил у него, где нам лучше пополнить запасы мяса: говядину он предложил купить у него, а свинину заготовить своими силами. Рассказал, что на Хогене чрезвычайно размножились одичавшие свиньи. Мы проверили: всё так и есть, свиней очень много. К тому же мне пришло в голову еще одно соображение. У меня в Мельбурне было бы избыточное число людей. Гораздо больше, чем нужно, чтобы поддерживать порядок на судне. А когда матросы целый месяц сидят в порту без дела, ничем хорошим это не заканчивается. И если кого-то из них привозят на борт с ножевой раной, полученной в кабацкой драке, это еще не самый скверный вариант. Случались истории и похуже. В общем, я принял решение разделить экипаж. Сошедшие на остров получили ружья, вдоволь патронов, палатку, провиант и другие припасы с большим избытком, соль и бочки для заготовки солонины, а также некоторые приспособления для изготовления коптильной печи, их я купил у Падди О'Мура, все документы по этой сделке хранятся среди прочих судовых документов.

Том сделал паузу, словно приглашая задавать вопросы, если что-то кому-то неясно в этой истории.

— Звучит все здраво, — признал майор. — И все же, мистер Остин: а от кого вы получили полномочия разделить экипаж? По-моему, у вас были немного другие инструкции.

— Я в тот момент исполнял должность командира судна. Самостоятельное принятие подобных решений входило в мои полномочия и компетенцию.

— Ну да, ну да, — покивал майор. — Первый после бога и все такое…

— Джон, отчего вы молчите? — обратился Гленарван к капитану. — Я хочу услышать ваше мнение.

Джон Манглс заговорил, не повернув головы, по-прежнему демонстрируя лишь профиль. Но разговор, как выяснилось, молодой капитан не пропускал мимо ушей.

— Я считаю, сэр, что старший помощник Остин действовал разумно и правильно. Вероятно, я на его месте поступил бы так же. Матросам не стоит давать скучать без работы.

— Допустим, — согласился майор. — Но эти девять человек до сих пор там, на острове?

— Именно так, господин майор.

— Свиней, полагаю, там уже не осталось. Вы решили наладить оптовые поставки солонины в королевский флот?

— И в самом деле, Том, — поддержал Гленарван. — Отчего вы не забрали людей по завершении ремонта?

— На то были свои причины, сэр. В свое время я дойду и до них, но расскажу, если позволите, все по порядку. Начну с того, что ремонта не было. Ремонт не потребовался.

— Как не потребовался?! — изумился Гленарван.

Джон Манглс, очевидно, изумился не меньше, потому что наконец-то повернулся к Тому анфас, и тот с трудом удержался от того, чтобы удивленно присвистнуть при виде распухшей и покрасневшей скулы капитана. Да, рука у Алана всегда была тяжелая.

— В сухой док стояла очередь из двух судов, сэр, третье чинилось. Чтобы не терять времени, я приказал еще раз внимательно осмотреть винт: возможно, какие-то детали стоило заказать заранее, до того, как док освободится. И выяснилось, что винт не поврежден! На него намотался дрейфовавший старый парус вместе с обрывками такелажа и обломками рангоута. Я не стал, сэр, штрафовать матроса Уилана, осматривавшего винт в первый раз. Вода у берега после шторма была мутная, он принял за изогнутую лопасть торчащий обломок дерева. Каждый мог так ошибиться. Необходимые исправления мы произвели за полдня своими силами.

Он снова выдержал паузу, приглашая задавать вопросы. Таковых не оказалось, лишь Гленарван негромко и печально произнес:

— Значит, яхта была исправна. Знать бы это заранее… Скольких бед можно было бы избежать…

Не дождавшись вопросов, Том продолжил рассказ:

— Известить сухопутный отряд о том, что ремонт не нужен, я уже не мог. Не знал, куда послать нарочного, а телеграф был бесполезен: как я понял со слов господина Паганеля, вы не собирались посещать города, двигаясь по прямой вдоль параллели.

— На самом деле… — начал было Паганель, но махнул рукой и не стал продолжать.

— Получалось, что у меня три свободных недели, сэр, даже больше. Раньше вы не появитесь в Мельбурне и не пришлете приказ на переход к восточному побережью. Я решил использовать это время с толком. Как можно лучше подготовить «Дункан» к новым походам, безразлично, придется ли возвращаться в Европу с капитаном Грантом или плыть дальше на его поиски.

— Очень правильное решение, дорогой мой Том, очень верное! Но отчего же вы не присаживаетесь? В ногах правды нет.

«Якорь тебе в задницу… Думал, никогда не предложишь…»

— В частности, я решил пополнить до максимума запасы угля. Отбункероваться в Брисбене.

— Зачем? — удивился Гленарван. — Чем плох был Мельбурн? Только не говорите, что там нельзя принять на борт уголь.

— Можно. Но мне тот уголь не понравился. Он с местных австралийских шахт. При сгорании дает меньше тепла, больше сажи и копоти. Купить качественный кардиффский уголь можно только в одном месте на всю Австралию: в Брисбене. Больше его никуда не привозят.

— Всё это странно… — сказал Гленарван. — Тащиться тысячу миль туда, потом обратно, чтобы взять уголь несколько лучшего качества… Стоит ли игра свеч? Что скажете, Джон?

— Том совершенно прав, сэр, — подтвердил капитан. — Если есть возможность загрузить кардиффский уголь, надо всегда брать его, он считается лучшим в мире. Этот уголь горит почти без дыма, не пачкает копотью рангоут, такелаж и паруса. Машина выдает большую мощность и реже нуждается в ремонте.

— Печально, но концы у вас не сходятся с концами, господа моряки, — вздохнул майор. — Я видел, как сегодня дымил «Дункан». Если так горит хваленый кардиффский уголь, ради него не стоит делать крюк даже в десять миль.

Разумеется, ответ был у Тома наготове. А как иначе, если все вопросы известны заранее?

— Я был вынужден сжечь часть кардиффского угля для перехода в Новую Зеландию, и уже здесь пополнил убыль. Вы видели сегодня, господин майор, как горит уголь, принятый на борт в Окленде.

— Допустим, — согласился Алан. — Мои знания о паровом флоте сегодня пополнились. Но хотелось бы все же понять, отчего девять матросов до сих пор кукуют на острове.

— Я почти дошел в своем рассказе до этого, господин майор, — сказал Том. — Это достаточно печальная история.

До сих пор они с Аланом разыгрывали свою партию как по нотам, но теперь начинался тонкий и опасный лед.

Том был знаком с простым принципом: когда врешь, говори больше правды, как ни парадоксально это звучит. Историю, состоящую из голой выдумки, разоблачить легко. Но если намешать туда как можно больше правды, блюдо получается куда более съедобное.

Сейчас этот принцип не сработает. Сказать хоть слово правды о походах к Новой Гвинее и к Кейп-Йорку нельзя.

— Итак, сэр, мы отбункеровались в Брисбене. Матросы были отпущены в увольнение, они давненько не бывали на твердой земле. Это стало моей большой ошибкой.

— Поножовщина? — быстро спросил Гленарван. — Или что похуже?

— Хуже, сэр, и много хуже. Эпидемия.

— Что за эпидемия? — спросил майор.

Тому Остину хотелось ответить так:

«Та же эпидемия, что в Лахоре, Алан, ты ведь помнишь Лахор? Ты не мог забыть, как толпа бесхвостых обезьян, взбудораженная своими жрецами, начала убивать белых людей, начав с врачей, а потом уж резали всех подряд. Ты ведь помнишь, Алан, как мы вдвоем защищали дом, ты окно, я двери, а обезьяны накатывали волна за волной, и откатывались, оставляя трупы и пятная красным желтую пыль, а за спинами у нас были женщины и дети, и мы знали, что их убьют сразу после нас… Ты ведь не забыл, Алан, как у нас оставалось пять патронов на двоих, когда пришла помощь, а дом уже горел, подожженный с заднего двора? Ты помнишь все, Алан, тебе не дает забыть те дни крест Виктории, а мне — сабельный шрам на плече».

Но сказал Том Остин, разумеется, совсем другое:

— В Брисбене случилась эпидемия холеры. Она только начиналась, появились первые единичные случаи…

— Да, об этом писали в «Австралийской и Новозеландской газете», — подтвердил Паганель.

Том продолжал:

— Ник Макферсон принес болезнь на борт. Мы стояли на внешнем рейде Брисбена, когда он слег. И тогда же был объявлен карантин. Я изолировал Макферсона от экипажа и принял решение все же совершить запланированный переход, завершить трехнедельный карантин на внешнем рейде Мельбурна, иначе вы, сэр, могли нас не найти, прибыв туда. Это стало второй ошибкой. Мы застряли на полпути: изоляция больного не помогла, зараза расползлась, половина экипажа была больна, даже больше половины. Я не мог идти под парусами, с ними некому было работать. И под парами не мог, машинист и его помощник лежали. Я бросил якорь напротив пустынного берега, даже не знаю, как он называется, координаты записаны в судовом журнале, и выжидал, когда люди поправятся и смогут исполнять свои обязанности.

— Если побережье там действительно безымянное, — сказал Паганель, — есть основания назвать его «Холерным Берегом». На планете не должно быть безымянных мест.

Если эти слова были задуманы как шутка, то географу она не удалась. Никто даже не улыбнулся.

— Поправились все? — спросил Гленарван.

— Увы, нет, сэр. У двоих холера протекала в острой форме. В Шотландию они не вернутся.

— Как их звали?

— Матросы Ник Макферсон и Сэнди Уилан, сэр. Оба похоронены в море.

— Том, непременно сообщите мне адреса их семей, — приказал Гленарван. — Я сделаю для них все, что смогу.

— Будет исполнено, сэр.

— Миссис Олбинет не заболела? — вспомнил Гленарван о жене стюарда. — Не помню, видел ли ее сегодня… Ее нога срослась?

— Ее болезнь обошла стороной, как и меня, сэр. Шина с ноги снята, кости срослись правильно, но она еще слегка прихрамывает. Не знаю, как бы я справлялся без нее, ведь ни врача, ни фельдшера на борту не было.

— А что, в Британии уже начали обучать женщин медицине? — иронично спросил географ.

— Вы этого не знали, господин Паганель? — ответил Том вопросом на вопрос. — Миссис Лавиния с отличием окончила школу медицинских сестер Флоренс Найтингейл. Ту, что учреждена при больнице Святого Фомы. Без ее знаний и ее помощи мы могли потерять не двоих матросов, а больше.

— Это не будет забыто, Том, — пообещал Гленарван.

— Кое-что начинает проясняться… — сказал майор задумчиво, словно и не он участвовал в сочинении этой лживой от начала до конца истории. — Вы не забрали охотников с острова, потому что на «Дункане» не закончился карантин?

— Именно так, господин майор. Я не мог рисковать жизнями еще девятерых. Нам оставалось четыре дня карантина, когда пришел приказ выдвигаться к Новой Зеландии. Там было написано «немедленно», а я знаю цену этому слову.

— Карантин завершился успешно? — спросил Паганель. — Новых случаев холеры не было?

— Не было, господин Паганель.

— В общем, мне все понятно, — вынес вердикт Гленарван. — Кроме одного: как Бен Джойс передал приказ на борт, если «Дункан» стоял в карантине на внешнем рейде?

— Бен Джойс? — удивился Том. — Нет, сэр, приказ доставил моряк по имени Айртон, боцман с «Британии».

— Ну да! Айртон и Бен Джойс — это одно и то же лицо! Но как же он переправил письмо на борт?

— Он приплыл к нам, сэр. Без лодки, вплавь одолел больше мили, причем в одежде, а письмо доставил сухим в шляпе. Отчаянный малый.

— Да уж, отчаянный, еще какой отчаянный… — Гленарван непроизвольно потянулся к простреленному на Сноуи плечу. — Он сошел на берег в Окленде?

— Нет, сэр, он находится на борту.

— Что-о?!

— Я был вынужден взять его под арест. Он подбивал экипаж к бунту, узнав, что «Дункан» плывет к Новой Зеландии.

Повисло долгое молчание. Наконец Гленарван произнес:

— Это судьба. Она отдала его в наши руки.

* * *

Гленарван порывался немедленно допрашивать Айртона, но майор директивно отправил кузена мыться, переодеваться и спать. Утро вечера мудренее, и никуда Айртон с яхты не убежит. Лорд, едва державшийся на ногах от усталости, согласился перенести допрос на завтра.

Пару часов спустя заговорщики сошлись на совещание в каюту номер шесть. Давненько они не собирались в полном составе. Да и сейчас он был пока не полным: трое ждали, когда Мак-Наббс завершит разговор с Айртоном.

Паганель был мрачен и молчалив. Подремать после всех изматывающих приключений удалось не более часа, и географу очень хотелось выставить гостей из каюты, запереть ее на два оборота ключа и спать, спать, спать… Сутки, как минимум.

А Том Остин первым делом вручил Лавинии подарок:

— Возьми, Лав, это тебе. От чистого, так сказать сердца.

Лавиния подарок взяла и теперь недоуменно разглядывала маленький угловатый камешек. Ни драгоценным, ни полудрагоценным он не был, — самый обычный, какой можно найти на дороге или где угодно.

— Я должна оправить его в золото и носить на цепочке на шее? Или ты предполагал сделать из него перстень?

— Ни то и ни другое, Лав. Ты положишь его в чулок, так, чтоб был под ступней. Под левой, не перепутай.

— Зачем?! Он же вопьется в кожу, я буду хромать!

— Вот именно за этим. Будешь хромать, вернее, очень осторожно наступать на ту ногу, и никогда не позабудешь, что это надо делать. Через два дня я дам второй камешек, поменьше, еще через два совсем маленький. А там и хромота пройдет.

— Ну ты и выдумщик, Том!

— Трюк с камешками придумал не я. И эта выдумка реально сохраняла людям жизни.

— Когда-нибудь вы мне расскажите про те свои дела, коммандер Остин?

— Не называй меня так, пожалуйста. Может войти в привычку, и скажешь при том, кому не надо знать об этом моем звании.

— Ладно, ладно… Тогда так: когда-нибудь вы мне расскажите про те свои дела, старший помощник Остин? Так лучше?

— Значительно.

— Так расскажешь?

— Думаю, не сегодня.

— Это ты сейчас так сказал «никогда»?

— Никогда не говори «никогда», — наставительно произнес Том Остин.

Паганель достал часы, отщелкнул крышку… тяжело вздохнул. Беседа майора с Айртоном что-то затягивалась.

— Места себе не нахожу, — пожаловалась географу Лавиния. — И в переносном смысле, и в самом прямом.

— Не уверен, что до конца вас понял, мадам, — сумрачно ответил Паганель, его обычная галльская живость убыла в неизвестном направлении.

— В переносном я тревожусь за Гарри, — пояснила Лавиния. — Как он там на берегу, один среди этих страшных людей.

— Совершенно напрасно, мадам. Местный вождь Кета Хинга — замечательный человек, эрудит и умница. Заканчивал Кембридж, имеет докторскую степень… по философии, кажется. Гарри Гранту абсолютно ничего не грозит под покровительством такого человека. Он, кстати, кроме родного и английского, свободно говорит и читает на немецком и французском. А некоторые экспонаты его коллекции голов приведут в восторг любого антропо… ой. Извините. Перепутал. Головы не у него, у другого вождя, у Кайе Куму, тот действительно кровожадный дикарь и неотесанный тип. Но его владения далеко отсюда.

— Так что ты говорила про прямой смысл, Лав? — быстро сменил тему Том Остин.

— Смысл? — не сразу вспомнила Лавиния. — А-а, да… что не нахожу себе места… А в прямом смысле мистер Олбинет поднял бунт. Сказал, что на полу спать больше не будет ни за какие коврижки. Наспался, дескать, на жестком за последние недели. А разделять с ним супружеское ложе я категорически не настроена, особенно теперь.

— С койкой что-нибудь придумаем, — обнадежил Том.

— Все каюты заняты, — вздохнула Лавиния. — От единственной свободной ключи у Мэри. Матросский кубрик меня не прельщает. Или ты, Том, умеешь открывать замки без ключа? Я бы не удивилась.

— Когда-то умел… Давно не практиковался. Не уверен, что получится, и инструментов нужных нет. Но я не спал в последние недели на жестком, если понимаешь, о чем я…

Ответить миссис Грант не успела — в дверь постучали условным стуком. Разговор с Айртоном наконец завершился.

…Майор казался человеком железным. Лишь темные круги под глазами выдавали, что утомился он за последние дни не меньше Паганеля.

— Ну как? — спросил у него хор из трех голосов.

— Я по-прежнему не верю Айртону. Ни в чем. Этот человек по натуре авантюрист, игрок. Он будет играть до конца, даже когда все козыри у нас на руках. Я почти уверен, что он завтра потребует поговорить с Эдуардом наедине. И что будет в том разговоре сказано, лучше не гадать. У Айртона хватало времени, чтобы измыслить и отшлифовать любой план.

— Значит, никаких необитаемых островов, — жестко сказал Паганель. — Разве что высадить на Марию-Терезию, но до нее слишком долго плыть.

Ни Том, ни майор, ни Лавиния не поняли этой сугубо географической шутки.

— Выполним план номер два, — столь же непреклонно продолжил географ. — Сегодня, прямо сейчас, не откладывая.

Майор поинтересовался невинным тоном:

— Вы так решительно настроены, дружище, оттого, что уверены: выполнять план придется не вам?

— Я так настроен оттого, что смертельно хочу спать! А что, у кого-то есть другое мнение о судьбе мистера Айртона?

Он медленно обвел взглядом всех троих. Майор покачал головой. Том Остин скопировал его жест. Лавиния пожала плечами.

— Три «за» при одном воздержавшемся, — истолковал жесты Паганель. — Решение принято. А исполнять придется вам двоим, какие сомнения. Или вы хотите доверить это дело нам с мадам Лавинией?

— Ни в коем случае! — отверг странную идею Том Остин. — Ну, что, Алан: как тогда, в Тринкомали?

— Угу. Как в Тринкомали, и не только.

Том достал из кармана изящную серебряную спичечницу, вынул из нее две спички, одну разломил пополам. Напомнил:

— Короткая — делать, длинная — прикрывать.

Он начал было убирать руку со спичками за спину, но майор остановил:

— Подожди.

— Что такое?

— Я вдруг припомнил, что трижды играл с тобой в эту игру, и трижды тянул, и трижды проиграл. Это плохо стыкуется с теорией вероятности.

— Ты хочешь сказать, что я ломаю за спиной и вторую спичку? — возмутился Том Остин.

— Это ты сам сказал. Я вел речь о теории вероятности.

— Хорошо. Держи ты, я буду тянуть. Не думаю, что ты обманешь судьбу таким способом.

Спичку Том не выбирал, потянул ближнюю. Вытянул длинную.

Майор вздохнул. Он не сомневался, что судьба снова выберет его. Даже револьвер сразу захватил, чтобы не возвращаться за ним в каюту. Отчего-то в таких играх ему фатально не везло. Или везло, смотря с какой стороны взглянуть.

3. Выстрелы и крики в ночи

Ночь стояла над «Дунканом» прекрасная, звездная и лунная. Ветер стих, море было как зеркало. Новозеландский берег виднелся в трех милях смутной темной полоской. Это было не то место, где яхта подобрала пирогу с беглецами. Паганель предложил: как стемнеет, развести пары и увести «Дункан» на пять миль южнее. На всякий случай. А то вдруг дикари решат все-таки добраться до упущенной добычи и затеют ночной абордаж?

Гленарван, которому такая возможность в голову не приходила, встревожился, приказал Джону Манглсу исполнить план географа, и даже внес в него важное дополнение: приказал этой ночью вообще не зажигать на яхте огни. Пусть дикари на своих пирогах ловят черную кошку в темной комнате. А европейские корабли сюда не заплывают, столкновение с ними не грозит.

…Свободных кают, как справедливо заметила Лавиния, на «Дункане» не было. Для содержания арестанта Том Остин приспособил одну из такелажных кладовых, очищенную от хранившегося там имущества. Раз в сутки, после заката, Айртона на часок выводили на палубу, подышать свежим воздухом. Его каморку без иллюминаторов в это время проветривали.

Прогулка происходила под присмотром двух дюжих матросов, и все равно руки арестанту перед ней связывали. Силы Айртону было не занимать, решительности тоже, и еще в Мельбурне он доказал, что великолепно плавает, и не слишком-то боится акул.

— Ступайте, я сам послежу за пленником, — приказал Мак-Наббс конвоирам. — Вернетесь, когда надо будет отвести его вниз.

— Будьте осторожны, господин майор, — сказал Каннингем. — Это чрезвычайно опасный человек.

— Я и сам опасный, — ответил майор, доставая «Кольт Драгун» и взводя курок. — И осторожен всегда, только тем и жив.

Второй конвоир, его имени Мак-Наббс не знал, спустился в кубрик, но Каннингем остался на палубе, — отошел подальше, чтобы не слышать разговор, сел у пушки на бухту троса, начал набивать трубочку.

Луна и многочисленные яркие звезды неплохо освещали «Дункан», и Айртон прекрасно разглядел револьвер в руке майора.

— Почему-то так и думал, что это случится сегодня, — сказал он со вздохом. — Однако поглядите, какая великолепная ночь. Прекрасная ночь, я бы даже сказал, волшебная.

— Я человек мстительный, Айртон. Злопамятный. И я испорчу вам эту ночь, уж не взыщите.

— Не получится, господин майор, не получится… Поднимите голову, вглядитесь в эти звезды, не бойтесь, я не воспользуюсь случаем и не вцеплюсь зубами вам в глотку. Оцените размах и величие замысла Создателя. Попробуйте проникнуть взглядом в эти звездные глубины, и вы поймете, Мак-Наббс, что любой майор, и даже генерал-майор, такое же ничтожество в сравнении с величием Вселенной, как и любой бывший боцман.

— Небо сегодня красивое, — сухо согласился майор. — Однако я обещал испортить вам эту ночь. Приступаю. Всё, что вы сотворили, Айртон, — вы сотворили в погоне за миражом, за фикцией и фантомом.

— Что?! Не понимаю вас… Вы о чём?

— Я о ящиках, которые Грант тайно спрятал на островке у побережья Америки. В них никогда не было золота. Там лежало оружие для южнокалифорнийских сепаратистов, и оно попало по назначению.

— ЧТО-О-О??? — бешено завопил Айртон.

* * *

Дикий крик, затем два выстрела, показавшиеся в ночной тишине просто оглушительными, перебудили весь «Дункан». Палуба оказалась заполнена народом, наружу выскочили и пассажиры, и матросы.

Недолгое время спустя Том Остин докладывал Гленарвану:

— Я все прекрасно видел с мостика в такую лунную ночь. Айртон сумел сбросить свои путы, и матрос, связавший его, будет наказан. И у негодяя был нож. Он замахнулся им на господина майора, тот выстрелил дважды. Мне показалось, что первая пуля прошла мимо, но вторая буквально швырнула Айртона через фальшборт.

Показания майора слегка отличались в деталях, но в главном совпадали с тем, что сказал Остин: майор успел обменяться со злодеем лишь парой реплик, когда тот неожиданно сбросил с рук веревку и с диким воплем ударил Мак-Наббса ножом (этот удар Остин с мостика не разглядел). Майора спасла хорошая реакция, он отшатнулся и отделался вспоротым рукавом и царапиной на коже. Второй удар негодяй нанести не успел, получил две пули и свалился за борт (майору показалось, что он попал оба раза, но бывший боцман оказался живуч, как кошка).

Осветить море под бортом сообразили слишком поздно — и ничего и никого там не увидели. Либо тело унесло течение, достаточно сильное в этом месте, либо Айртон был еще жив, продолжал дышать, — и ушел на дно.

Далее импровизированное следствие в лице Гленарвана установило, что матроса, связавшего Айртона, наказывать не за что, свое дело он исполнил добросовестно. Валявшаяся на палубе веревка была не просто сброшена — перерезана в двух местах.

Последним допросили Каннингема. Тот наблюдал за происшествием с другого ракурса и сумел разглядеть важный нюанс: нож Айртона не упал вместе с ним за борт, он отлетел примерно туда (матрос показал, куда). Поискали в указанном месте и действительно нашли нож. Оказался он самодельным, сделанным из полоски стали, но при этом бритвенно-острым. Рукояти как таковой нож не имел: низ клинка был плотно, виток к ветку, обмотан бечевкой. Один из матросов, человек бывалый, сообщил, что такие плоские ножи мастерят каторжники, их очень удобно прятать под стелькой башмака. Не подлежало сомнению, что на яхту Айртон пронес нож тем же или схожим способом. Возможно, матерых тюремных охранников этот трюк не обманул бы, но матросы «Дункана» необходимыми навыками в проведении обысков не обладали.

Вердикт предварительного следствия был таков: бывший боцман Том Айртон погиб в результате собственного неосторожного обращения с холодным оружием. Дело прекратить и сдать в архив, в судовой журнал происшествие не заносить, ибо покойный все равно не числился в судовой роли.

Позже, в узком кругу, постановили: в ближайшем полицейском участке заявить, что при попытке нападения был застрелен известный преступник Бен Джойс. Награду, не предъявив тело, получить не удастся, но пусть хотя бы полиция не тратит время и силы на розыск мертвого злодея.

* * *

Мало-помалу матросы и пассажиры «Дункана», взбудораженные ночным происшествием, разошлись с палубы. Дети капитана Гранта задержались на баке, неподалеку от бушприта.

Роберту казалось, что сестра желает ему что-то сказать наедине, но пока не решается. Для своих лет этот молодой человек был достаточно проницательным.

Девушка куталась в чилийское пончо, купленное в Араукании, хотя ночь была теплая — но под накидкой у нее не было ничего, кроме ночного пеньюара, и Мэри не хотела смущать вахтенных.

Наконец она решилась и произнесла:

— Милый Роберт, я должна сообщить тебе что-то очень-очень важное. Ты мой единственный близкий родственник, оставшийся рядом, мы с тобой перенесли множество невзгод и лишений, поддерживая друга, словно…

— Мэри! — перебил Роберт. — Хотела сказать важное, — так скажи, будь любезна, не нагнетай интригу.

— Я… в общем… не знаю, как ты к этому отнесешься…

— Погоди, дай угадаю. Ты беременна от капитана Джона?

— Роберт!!!

Восклицание Мэри услышали даже вахтенные на другом конце судна. Мисс Грант покраснела до корней волос, но в темноте это не было заметно.

— Милый Роберт, тебе рано даже знать такие слова, не то что произносить их вслух!

— С чего бы? Мне тринадцать лет. Почти. В аистов и капусту я перестал верить давно, с тех пор, как приходящая кухарка миссис Кросби затеяла рожать прямо на нашей кухне… Если всё так, не теряй времени, хватай старину Джона за шиворот и волоки к алтарю. А если откажется, я нажалуюсь Гленарвану. Я пойду в суд, и негодяй узнает, что закон защищает несовершеннолетних девушек от похотливых старикашек!

— Роберт!

— Ну что ты заладила: Роберт, Роберт… Я знаю, как меня зовут. Скажи прямо: мне уже придумывать имя племяннику или племяннице?

— Не затрудняйся, братец. Своего ребенка я назову Эдуард. Или Элен, если родится девочка.

— Ага… Значит, я угадал.

— Ничего ты не угадал! Я говорила о ребенке вообще, когда-нибудь… Пока до этого далеко.

— Но вы с ним хотя бы…

— Роберт! Вот замолчи, вот не говори ничего!

— Ну, хоть целовались? — с надеждой предположил Роберт.

— Пока нет… Но Джон признался мне в любви.

— Как же, слышал… Все вокруг слышали. Признался и тут же попытался утопить. Жизнь с таким не подарок, но будем реалистами, сестренка: мы с тобой нищие, как церковные крысы, а старине Джону Гленарван неплохо платит. Когда еще подцепишь жениха при деньгах?

— «Подцепишь»… Роберт, ты выражаешься, как босяк с Ист-Энда!

— У меня было трудное детство, без отца и матери рос! Зато ты выражаешься так уж выражаешься, словно дурочка из старого романа, покрытого плесенью!

— Роберт!

Неизвестно, как далеко зашла бы пикировка детей капитана Гранта, но тут вдруг произошло нечто странное, даже сверхъестественное, прекратившее ее.

Брату и сестре одновременно показалось, будто из лона волн прозвучал чей-то голос, и его глубокий, тоскующий звук проник в самую глубь их сердец.

— Помогите! Помогите! — прозвучало в тиши.

— Мэри, ты слышала? — спросил Роберт. — Этот Айртон оказался живучим парнем.

И, поспешно перегнувшись через фальшборт, оба стали напряженно вглядываться в мглу, но ничего не увидели, — лишь безграничный сумрак расстилался перед ними темной пеленой.

— Роберт, — пролепетала бледная от волнения Мэри, — мне почудилось… Да, почудилось, как и тебе… Мы бредим с тобой, Роберт, милый…

— Не говори за обоих. Мне ничего не чудилось. Я слышал голос.

Тут снова раздался голос, призывавший на помощь, и на этот раз он звучал ближе и показался очень знакомым. У обоих одновременно вырвался тот же крик:

— Отец! Отец!

Это было уже слишком для Мэри. Волнение ее было так сильно, что она без чувств упала на руки брата. Роберт не сумел ее удержать, опустил на палубу.

— Помогите! — крикнул Роберт. — Вахтенные, сюда! Сестре плохо! Отец за бортом! Помогите!

Первым рядом оказался Каннингем, бросился поднимать бесчувственную девушку. Прибежал второй вахтенный матрос, появились разбуженные шумом Джон Манглс, Элен, Гленарван и Паганель.

Капитан первым делом отпихнул Каннингема, торопливо поправил на Мэри сбившееся в сторону пончо, и лишь затем пощупал пульс у девушки.

— Сестра умирает, а отец там! — воскликнул Роберт, указывая на волны.

Никто не мог понять, в чем дело. Леди Элен положила ладонь на лоб Роберта, недоуменно пожала плечами.

— Да, да, — повторял мальчик, — отец мой там! Я слышал его голос, сестра тоже слышала!

В эту минуту Мэри пришла в себя и завела ту же песню:

— Отец! Отец там!

Порыв несчастной девушки был так силен, что, перегнувшись через фальшборт, она хотела броситься в море и плыть на помощь отцу. Но вовремя вспомнила, что не умеет плавать.

— Милорд, леди Элен, говорю вам: отец там! — твердила она. — Уверяю вас, я слышала его голос! Он подымался из волн, словно жалоба, звучал, словно последнее «прости»…

У бедняжки сделались судороги, она рыдала и билась. Пришлось отнести ее в каюту. Леди Элен пошла туда же, чтобы оказать ей помощь.

А Роберт продолжал без конца повторять:

— Отец! Отец мой там! Я в этом уверен, сэр!

Мэри, едва придя в себя, вернулась на палубу, — и соло Роберта превратилось в дуэт.

Наконец Джон Манглс, желая доказать детям капитана Гранта, что они стали жертвами слуховой галлюцинации, приказал доставить на палубу переносной прожектор. Это был очень мощный осветительный прибор: с гальванической батареей, с трехсотсвечовой лампой Гебеля, с зеркальным рефлектором диаметром три с половиной фута.

Луч прожектора разрезал мглу словно острый нож, и там, куда он падал, ночь по воле человека превращалась в день. Паганель громко восхищался этим чудом техники и предрекал лампам накаливания великое будущее.

Прожектор долго светил во все стороны. Но, увы, пытливые взгляды ничего не увидели на зеркале вод: ни капитана Гранта, ни труп Айртона, ни подкрадывающиеся маорийские пироги… Океан был пуст и безгласен.

Кончилось тем, что лампа в прожекторе со звоном разлетелась на куски. Лампы накаливания, это замечательное изобретение человеческого гения, к сожалению, очень недолговечны и работы дольше часа не выдерживают, — так что мечтам Паганеля не суждено было воплотиться в жизнь.

Роберта кое-как увели вниз. Хотя мальчик все равно не желал признать, что стал жертвой галлюцинации. Да, сейчас за бортом отца нет, но он там был. Паганель сообщил, что в походной аптечке у него есть лауданум, и пообещал обеспечить спокойный сон Роберта Гранта до самого утра.

Мэри сказала, что после обморока ей решительно необходимо еще подышать свежим морским воздухом, и осталась на палубе. Разумеется, капитан Джон остался тоже, нельзя было после пережитого оставлять девушку без присмотра. Обоих вахтенных капитан отпустил, сказав, что сам приглядит за судном.

Общение молодых людей было долгим и состояло не только из слов. Однако опустим завесу целомудрия над этой сценой, лишь намекнем, что слова Мэри Грант «Пока нет», сказанные о поцелуях, в ту ночь перестали быть актуальными.

Счастливый Джон мало что замечал вокруг, равно как и Мэри, но одно непонятное происшествие вернуло их в реальность.

Оба услышали вдруг голос. Нет, то был не крик капитана Гранта, доносящийся с водной глади. Звучный мужской голос раздавался здесь, на «Дункане», и доносился откуда-то со стороны мостика. Что самое удивительное, слова звучали на иностранном языке, опознать который Джон не сумел, Мэри тоже. Иностранец на борту яхты был один, Паганель, но язык сейчас звучал не французский.

Крайне заинтригованные, молодые люди начали осторожно пробираться в ту сторону, откуда звучал голос, стараясь при этом держаться в густой тени.

4. Бунт мистера Олбинета и счастливое воссоединение

Утром, едва позавтракав, Гленарван собрал совещание, чтобы обсудить дальнейший план действий.

Сам лорд был настроен пессимистично: надо поднимать якорь и плыть в Европу, захватив, разумеется, матросов с Хоген-Айленда. Документ истолкован на все лады, два континента исследованы. Другие материки параллель не пересекает, между тем обрывок слова «контин» ничто иное не может означать.

Они совершили все, что могли. Тяжело это сделать, но надо признать поражение и возвращаться. Никто не упрекнет их за недостаточное усердие в поисках, но судьба оказалась сильнее.

Однако если у кого-то есть другие соображения и новые идеи о том, где искать капитана Гранта, он, Гленарван, будет рад их сейчас выслушать.

Соображения и идеи, кто бы сомневался, нашлись у Жака Паганеля.

— Я бы не спешил, дорогой лорд, покидать новозеландские берега. Потому что Гарри Грант здесь. Больше ему негде быть.

— Новая Зеландия всего лишь остров, — напомнил Гленарван, — в документе речь однозначно идет о континенте.

— Мы дойдем до этого момента, но послушайте сначала, как я пришел к мысли о Новой Зеландии. Когда я совершил свою блистательную, спасительную, даже, не побоюсь этого определения, свою гениальную рассеянность, — словом, в тот момент, когда я дописывал письмо, «Австралийская и Новозеландская газета» лежала на полу таким образом, что в ее заголовке можно было прочитать два слога: «ландия». И вдруг меня осенила мысль, что «ланд» документа является частью слова «Зеландия».

— Что же в таком случае обозначает слово austral? — спросил майор.

— То же, что и раньше: «Южные страны» или «Южные моря». Но давайте отвлечемся от частностей, и я прочту вам новую трактовку документа целиком, а потом отвечу на любые вопросы.

И географ прочитал написанное на извлеченном из кармана листке:

«27 июня 1862 года трехмачтовое судно "Британия", из Глазго, после долгой агонии потерпело крушение в южных морях, у берегов Новой Зеландии. Двум матросам и капитану Гранту удалось добраться до берега. Здесь, терпя постоянно жестокие лишения, они бросили этот документ под …долготы и тридцать седьмым градусом одиннадцатой минутой широты. Окажите им помощь, или они погибнут».

— Континента больше нет, туземцев тоже! — с торжеством объявил Паганель. — Вместо них «постоянные лишения», вот и все.

— Не нравится мне эта «агония», «Патагония» смотрелась убедительнее, — сказал Гленарван. — Говорят про агонию больных, но никак не судов.

— Это слово из французского документа. Капитан писал его на чужом языке, и не стоит требовать от него точного словоупотребления.

— Пожалуй, вы меня убедили, Паганель. В очередной раз. Даже не знаю, как рассказать о новой трактовке Мэри и Роберту… У капитана Гранта не было шансов уцелеть на проклятом острове. Мы сможем ценой больших жертв и усилий отыскать только его обглоданные кости и высушенную голову.

— Ошибаетесь! — вскричал Паганель. — Шанс уцелеть у Гранта был и есть, и он зовется «пакеха-маори»!

— Что вы хотите этим…

Резкий звук, донесшийся снаружи, оборвал речь Гленарвана. То звучал судовой колокол-рында. Это было не обычное звяканье, каким вахтенные «отбивают склянки», — серия быстро следующих друг за другом ударов.

— Тревога! — вскочил на ноги Гленарван. — Нас атакуют дикари!

Лорд Гленарван ошибся. Пироги дикарей к «Дункану» не приближались.

Подплывала одна маленькая лодочка (та самая, что Том Остин хозяйственно прибрал на борт в Новой Гвинее). И сидел в ней один человек. Понятно, кто.

Впрочем, понятно это было не всем. Хотя Роберт и Мэри не сомневались: отец, конечно же отец! Это его они слышали ночью!

Сердце Гленарвана стучало все чаще.

Неужели…

Неужели он все-таки нашел Гранта? Уже отчаявшись, уже готовясь прекратить поиски, — все таки нашел!

Лодка приближалась неимоверно медленно. Человек греб, сидя к яхте спиной.

Потом он бросил весла, поднялся на ноги, повернулся к «Дункану» лицом.

— Это Грант, — уверенно сказал Гленарван.

— Отец!!! — Крик Мэри Грант, казалось, был способен расколоть небесный свод.

Долей мгновения спустя раздался такой же крик Роберта.

Услышав голоса своих детей, Гарри Грант рухнул на колени. Затем тяжело оплыл на дно лодки.

— Он потерял сознание… — растерянно произнес Гленарван.

— Шлюпку на воду! — рявкнул Том Остин, не дожидаясь приказа от лорда.

Вслед за матросами в шлюпку спустился Паганель со своей незаменимой аптечкой и миссис Олбинет, дипломированная медицинская сестра, и их совместные усилия дали положительный результат: Грант пришел в себя и даже по штормтрапу поднялся самостоятельно.

Едва капитан ступил на палубу «Дункана», с двух сторон его стиснули в объятиях две пары рук.

Дети капитана Гранта наконец-то встретились с отцом.

* * *

Изможденный, поседевший, обросший и облаченный в лохмотья человек сидел за столом в кают-компании и это казалось чудом: Гарри Грант потихоньку превратился для всех в нечто бесплотное и абстрактное, в мираж, маячащий у горизонта в пустыне — к нему можно стремиться, но нельзя достигнуть. И вот Грант здесь, живой и настоящий.

Похоже, дети капитана Гранта тоже подсознательно опасались, что их отец может вдруг исчезнуть, развеяться как призрак, — дети сидели с двух сторон от отца, держали его за руки. Лица Роберта и Мэри были мокры от слез, они не замечали этого.

Многие в тот день плакали и не стыдились того. Даже майор Мак-Наббс, старый битый волк с железной хваткой и каменным сердцем, украдкой смахнул слезу.

Гленарван видел, что Грант очень плох, едва держится на ногах и в любой момент может вновь потерять сознание. И понимал, что надо немедленно передать страдальца на попечение Паганеля и миссис Олбинет. Что за долгий путь в Европу капитан успеет рассказать обо всех своих захватывающих приключениях.

Он понимал всё. Но не удержался и задал единственный вопрос:

— Капитан, скажите нам, что же вы написали в своем загадочном документе? Вы помните текст?

— Я знаю его наизусть. — Голос у Гранта был слабым, подрагивающим. — В нем была моя единственная надежда на спасение. Вот что там было написано:

«Двадцать седьмого июня тысяча восемьсот шестьдесят второго года трехмачтовое судно "Британия", из Глазго, отплыв из Патагонии, потерпело крушение в Южных морях, у берегов Новой Зеландии. Двум матросам и капитану Гранту удалось добраться до берега. Здесь, терпя постоянно жестокие лишения, они бросили этот документ под сто семьдесят пятым градусом и восьмой минутой долготы и тридцать седьмым градусом одиннадцатой минутой широты. Окажите им помощь, или они погибнут».

Листок с последней версией Паганеля так и остался лежать на столе, когда все бросились на палубу. Гленарван взял его в руки, начал сравнивать с тем, что произносил капитан. Когда Грант закончил, лорд поднялся на ноги, торжественным тоном обратился к Паганелю:

— Господин Паганель!

— Слушаю вас внимательно! — Географ тоже оказался на ногах.

— Мы часто бывали несправедливы к вам, мой друг, и смеялись над вашими промахами. Но теперь я должен признать, что вы сделали невозможное. Вы целиком и полностью восстановили этот документ из ничего, из нечитаемых обрывков. Весь, за исключением одного слова, но эта Патагония только сбивала с толку. Вы гений, Паганель!

Географ смущенно потупился, но видно было, как ему приятно.

— И знайте еще, Паганель, — продолжил лорд, — что дом Гленарвана теперь ваш дом, и всем, что у меня есть, я при нужде поделюсь с вами, и какая бы с вами ни случилась беда, я всегда приду на помощь.

Он шагнул к географу, крепко его обнял, прижал к сердцу и облобызал в обе щеки.

Майор растроганно подумал, что благороднее его кузена нет, наверное, людей на свете. Как жаль, что не существуют меняльные лавки, где можно было бы обменять толику этого душевного качества на ум по весу.

* * *

Как известно, мистер Олбинет взбунтовался накануне вечером. Самым категорическим образом заявил, что все последние дни он спал то на жестких камнях, то на холодном песке, и ему решительно необходимо оказаться, причем немедленно, на мягком и достойном белого человека ложе. И не покидать его часов восемь, а лучше десять.

Если же эта возможность не будет ему, мистеру Олбинету, немедленно предоставлена, то он отправится, тоже немедленно, к лорду Гленарвану, и…

— Успокойся, дорогой, успокойся, — заговорила, не дослушав, Лавиния. — Ложись и отдыхай, натерпелся, бедненький. Я все устрою, спать на полу тебе больше не придется.

* * *

Последствия этого бунта проявлялись весь следующий день.

Началось все ранним утром, еще до завтрака. Мэри Грант выбрала момент, когда Лавиния находилась одна, и без обиняков обратилась к ней:

— Я знаю все.

— Серьезно? Как звали мать Петрарки? Чему равен квадратный корень из тридцати трех? Куда мистер Олбинет засунул мои шпильки для волос?

— Я знаю, как вас на самом деле зовут. И я догадываюсь, зачем вы на «Дункане».

— Так… Когда-то это должно было случиться. Давайте знакомиться заново, мисс Мэри. Меня зовут Лавиния Грант, и мы не случайные однофамилицы. Но я очень прошу: сохраните ваши знания в тайне хотя бы до полудня. Обещаю, что в полдень все тайное станет явным, но я хочу сама порадовать лорда Гленарвана.

* * *

Гленарван, стоявший на миделе рядом с Джоном Манглсом, обернулся на звук шагов и изумился.

Капитан Гарри Грант выглядел теперь совсем иначе: чисто вымыт, борода и волосы подстрижены, облачен в новенький, ненадеванный, с сияющими на солнце шевронами мундир капитана торгового флота, приготовленный для отца стараниями Мэри. Но изумил лорда не новый облик Гранта, — а то, как миссис Олбинет держит его под руку и плотно прижимается к обтянутому хрусткой тканью плечу капитана.

— Лорд Гленарван, капитан Джон, — церемонно произнес Грант, и даже голос его стал другим, глубоким и звучным, — мы с Лавинией должны вам кое-что рассказать.

* * *

Все пассажиры «Дункана» собрались в кают-компании, Гленарван решил, что надлежит отметить полное воссоединение семьи Грантов. Джон Манглс оставался пока на мостике, но тоже должен был вскоре присоединиться к остальным, — ждал, когда его подменит помощник Остин.

Тот пришел, но Джон не спешил покинуть мостик… мялся, потом все-таки спросил:

— Том, минувшей ночью… только не подумайте, что я подслушивал, мне просто не спалось после этой истории с криками в ночи… и, в общем… м-м-м… Том, вы действительно читали миссис Олби… тьфу, миссис Грант, конечно же… Вы действительно читали ей стихи на каком-то незнакомом мне языке?

Том Остин помолчал. И ответил чистую правду:

— Да, сэр. Я знаю наизусть всю «Лузиаду» Луиша де Комоэнса. Когда-то, давным-давно, еще в бытность свою мичманом королевского флота, я заключил пари с товарищами, что выучу ее. Мы стояли тогда в Порту, и ставкой стал бочонок самого дорогого местного вина.

— Понятно, — сказал Джон, хотя на самом деле ничего не понял и спрашивал совсем не о том.

— Вино давно выпито — и победителем, и проигравшими — я даже название его позабыл. А поэма застряла в памяти навсегда… Впрочем, я заболтался. Ступайте, сэр, вас там ждут.

Джон Манглс пошагал в кают-компанию, размышляя, что неплохо бы и ему выучить какое-нибудь стихотворение на звучном иностранном языке и при случае прочитать его Мэри.

* * *

А потом они забрали матросов с Хоген-Айленда и поплыли домой.

Они плыли и не знали, что ждет их за горизонтом. Нет, не за тем, где сходятся воедино море и небеса…

Они не знали, что в 1874 году суб-лейтенант Роберт Грант погибнет в очередной англо-ашантийской войне, погибнет, самочинно отправившись в разведку, которую с равным успехом можно было назвать и безумно храброй, и безумно глупой.

Они не знали, что Паганель никогда не увидит любимую Францию, что до падения Империи он будет жить в чужой стране в добровольной эмиграции, а после в вынужденной.

Они не знали, что в 1880 году леди Элен Гленарван разведется с мужем, но до того двенадцать лет проживет отдельно от него.

Они даже не знали, что напишет о возвращении капитана Гарри Гранта еженедельник «Фолкерк Геральд».

Ничего этого они не знали.

Они просто плыли домой.

5. Возвращение героя Шотландии

(заметка в еженедельнике «Фолкерк Геральд», 16 мая 1865 года)

Неделю назад, 10 мая, обычно тихий и сонный Думбартон был переполнен людьми, приехавшими, без преувеличения, из всех графств Шотландии.

Родина встречала бесстрашного лорда Эдуарда Гленарвана, вернувшегося из полной невзгод и опасностей экспедиции, совершенной по самым диким и опасным местам с благородной целью: отыскать и спасти другого нашего национального героя, капитана Гарри Гранта, пропавшего без вести почти три года назад.

Мы не будем перечислять здесь все трудности, выпавшие на долю лорда Гленарвана и его отважных спутников, все препятствия, что они преодолели со свойственным шотландцам мужеством, — об этом расскажет большая статья в следующем номере, мы остановимся лишь на итогах экспедиции, на том, чем завершилось это беспримерное предприятие.

Все, очевидно, помнят, сколько скепсиса и сомнений вызывал успех поисков, основанных лишь на весьма произвольном истолковании документа, почти полностью уничтоженного морской водой.

Все скептики оказались посрамлены! Лорд Гленарван отыскал Гарри Гранта!

Капитан, потерпев крушение у берега Новой Зеландии, почти три года томился там в плену у свирепых дикарей-людоедов. Одинокий европеец среди орд каннибалов, потерявший обоих своих матросов, спасшихся с ним при крушении, Гарри Грант, лишь проявив огромное мужество и несгибаемую стойкость, сумел сберечь себе жизнь и даже заслужить уважение своих кровожадных пленителей. Но помощи ему ждать было неоткуда — и тут пришел Гленарван! Поистине, сама судьба предначертала встречу этих двух великих людей, чтобы один из них спас другого!

Увы, к глубочайшей нашей скорби, и к скорби всей Шотландии, помощь запоздала.

Здоровье капитана Гранта необратимо было подорвано тяготами и лишениями плена, голодом и болезнью. Герой скончался на пути в Европу, в море, неподалеку от Канарских островов, когда родные берега, можно сказать, были почти видны на горизонте.

Доблестный сын Шотландии вернулся на родину в гробу, покрытом шотландским флагом, под залпы траурного салюта.

Сейчас, когда отдаются в набор эти строки, гроб с телом бесстрашного Гранта выставлен для прощания в соборе Св. Екатерины его родного города Данди, и не иссякает поток шотландцев, отдающих последние почести своему великому соотечественнику.

О похоронах капитана Гранта, которые, без сомнения, станут событием национального масштаба, будет сообщено дополнительно.

6. «Тройная свадьба» и еще одна свадьба, случившаяся далеко

Этим двоим не раз доводилось вести долгие беседы за столом, на котором стояла бутылка доброго шотландского виски или старого французского коньяка. Но одним нынешняя беседа, или нынешнее застолье кардинально отличалось от всех прочих, было небывалым и удивительным: один из собеседников (или собутыльников) был до пояса обнажен, и звали его Жак-Элиасен-Франсуа-Мари Паганель.

— Теперь ты понимаешь, Алан, почему мне закрыт путь и к алтарю, и к брачному ложу? Ну какая же нормальная женщина согласится вот на всё на это…

— Жак, я понял, что ты старый дурак и нисколько не разбираешься в женщинах. Ты знаешь, что твой друг Кета Хинга в бытность свою студентом Кембриджа приобрел репутацию самого завзятого сердцееда? Причем без особых усилий со своей стороны? Да, да, на него работали его татуировки. Дамы (и порой весьма благородные дамы) смотрели на его разукрашенное лицо, и очень интересовались: а что же у него нарисовано ниже? И он очень придирчиво выбирал, какой из них показать свою картинную галерею. Вот так это работает, Жак.

Паганель не торопился одеться. Опустил взгляд, разглядывал свое разукрашенное тело с неким сомнением, даже с интересом.

Мак-Наббс понял, что сумел поколебать твердолобое упрямство друга. Однако пора переходить к главному.

— На самом деле, Жак, я увидел и понял гораздо больше, чем ты хотел мне показать и объяснить. Для меня, собственно, осталась лишь одна неясность в этой истории. Вот какая: на чем он тебя сломал?

— Кто? Ты о чем, Алан?

— Кета Хинга, кто же еще… Или тебя вербовал кто-то из его приближенных?

— Алан, ты бредишь…

— А ты, Жак, играешь с огнем. Что бы мне ни говорила Арабелла, я прекрасно понимаю, что ты бегаешь по Шотландии загнанным зайцем не от нее. И уж тем более не из-за нее не кажешь носа на родину. Ты меняешь гостиницы каждые три дня и не живешь в одном городе дольше двух недель. Это хорошо, это просто замечательно для кабинетного географа. Но ведь я тебя нашел. Найдут и другие. Жак, пойми: ты милый, замечательный, добрый, прекрасный человек. Ты не знаешь, как режут глотки. И не сможешь спастись от тех, кто режет. Тебе протягивают руку помощи, так не плюй в нее. Я протягиваю.

— У меня почти закончились деньги, — пожаловался географ. — Скоро я не смогу прятаться.

— Нет нерешаемых проблем, есть нерешительные люди. И все же скажи, на чем он тебя сломал?

Паганель долго молчал, потом глухо произнес:

— На женщине.

— Стоп! Ни слова больше! Попробую угадать, как все происходило. Она была совсем молоденькой, девчонка лет пятнадцати. Она ходила за тобой хвостиком и смотрела влюбленными глазами, но ты ни о чем таком не думал, пока не проснулся однажды ночью и не обнаружил ее рядом. И произошло то, что произошло. А потом оказалось, что это дочь вождя. И тебе объяснили, что случается с теми, кто спит с дочерью вождя без согласия папы. Программа была длинная и занимательная, и начиналась, я полагаю, с кастрации, но далеко не исчерпывалась ею… Я прав?

— У вас есть там шпион, в деревне Кета Хинги, — неприязненно констатировал географ.

— Нет там никакого шпиона. Просто ребята работают по шаблону. Это, между прочим, признак профессионализма. Только дилетанты выдумывают все каждый раз заново. У профи есть отработанные алгоритмы на все случаи. Кстати, это была не дочь вождя, тебе подсунули девчонку-рабыню.

Майор помолчал, продолжил иным тоном, задумчивым:

— Но до чего же стремительно учатся эти татуированные парни… За свою службу каких я только шпионов не разоблачал, из самых разных стран, один был даже из Сиама. Но если бы кто мне рассказал лет пятнадцать назад, что, выйдя в отставку, я буду пить виски с татуированным шпионом татуированных дикарей… Я смеялся бы долго и весело.

— Я не шпион!

— Да не шпион, не шпион… успокойся. Любой суд тебя оправдает, раз уж делаешь всё, чтобы уклониться от этой миссии. Главное, чтобы ты не стал мертвым не-шпионом.

— Что мне делать? Где мне жить? На что мне жить?

— Не в Париже, конечно же, и не в Лондоне, там тебя быстро достанут. Да и это метание по Шотландии добром не закончится. Поживешь в Хайленде, в уединенном поместье. Книгу на основе путевых заметок завершишь.

— У меня, к сожалению, нет поместья в Хайленде.

— Оно есть у твоей супруги. В смысле, у будущей супруги, у мисс Арабеллы Огилви. Заметь, что ты сейчас, после измены вождю, стал кровником всех Нга Пухи. И защита клана Огилви тебе совсем не повредит. Мы здесь, в Шотландии, тоже знаем толк в кровной мести, и своих в обиду не даём. А я подключу к этому делу Хоум-офис и военную контрразведку. Маори, конечно, ребята удивительно хваткие. Но в Британии была разведка и контрразведка, когда они еще не слезли с пальм. Или уже слезли, но не успели отломать хвосты. Мы больше позабыли, чем им еще предстоит узнать.

— А моя карьера в Парижском географическом обществе? Мне ведь накидают черных шаров на ближайших выборах Секретариата! А они состоятся всего через два года…

— И очень хорошо, что накидают. Интерес к тебе из-за океана сразу упадет. Ведь их наверняка интересует тот огромный поток информации, что через тебя проходит и касается всех регионов мира, в том числе тихоокеанского?

Паганель кивнул.

— До тех пор будешь исполнять обязанности заочно, по переписке.

«А твой старый добрый друг, а теперь и родственник Алан будет иногда заглядывать в эту переписку краем глаза», — не стал добавлять Мак-Наббс, и продолжил искушать:

— А когда у супруги есть более миллиона в ценных бумагах, денег хватит на собственные, без участия Общества, экспедиции. Разве плохо?

Географ понял, что от свадьбы не отвертится. Да он и сам был не прочь, если честно… Он встал, подошел к настенному зеркалу, так и этак рассматривал свой изукрашенный торс. Вроде даже и ничего… симпатично…

Майор тем временем налил еще по порции виски.

— Выше голову, старина! В Шотландии тоже есть географическое общество!

— Я его член-корреспондент, — откликнулся Паганель от зеркала.

— Может быть, дослужишься до президента. Давай же выпьем, чтобы так и стало!

Мак-Наббс немного не угадал. Президентом Шотландского королевского географического общества много лет спустя стал его тезка Алан, внук Паганеля.

* * *

Три месяца спустя в Глазго, в старинном соборе Сен-Мунго, состоялась «тройная свадьба».

Сразу три пары стояли у алтаря, и преподобный Мортон с большим удовольствием обвенчал их.

Жак-Элиасен-Франсуа-Мари Паганель, секретарь Парижского географического общества, сочетался браком с мисс Арабеллой Огилви оф Поури, наследницей древнего шотландского рода. Женой капитана Джона Манглса стала мисс Мэри Грант, дочь национального героя Шотландии капитана Гарри Гранта. А рядом с ее мачехой миссис Лавинией Грант, вдовой упомянутого героя, у алтаря стоял сэр Томас Остин, коммандер, кавалер VC и CSI.

Шафером Паганеля, конечно же, был его верный друг Алан Мак-Наббс, и географ намекнул, что не прочь оказать ответную дружескую услугу. Майор лишь вздохнул, его избранница не была свободна.

По странному совпадению за четыре дня до того на другом конце света, у антиподов, состоялась еще одна брачная церемония: Ити-Иха-Атаахуа, умница, красавица и дочь вождя, избрала в супруги (именно так) человека по имени Тангата-те-Моана. А чтобы понять, чем эта пара интересна и важна для нашей истории, надо вернуться назад, в март 1865 года.

* * *

Он проснулся от холода.

Одежда за ночь не просохла, Айртона бил озноб. Он поднялся на ноги, пошагал по песку, не зная, куда идет и зачем, просто хотел согреться ходьбой.

В левом ухе до сих пор гудело, и слышал им Айртон хуже, чем правым. Майор играл наверняка, и страховался на тот случай, если у ночной сцены окажется незапланированный свидетель: пуля скользнула в дюйме от виска, Айртон частично оглох, но кто угодно поклялся бы с рукой на Библии, что выстрелил ему Мак-Наббс прямо в голову.

Он шел и думал, что все повторяется, что так же он шагал по пустошам Северной Австралии, не зная толком, куда идет и зачем. Но все дороги куда-то ведут…

Потом он увидел людей. Они вышли из леса и стояли у него на пути. Восемь человек. Полуобнаженные татуированные тела, татуированные лица. И оружие, много оружия: ружья, копья, палицы. Дикари. Людоеды.

Он не пытался убежать или спрятаться, шел как шел. Прямо к ним. Не дойдя пять или шесть шагов, остановился.

Впереди стоял, очевидно, вождь. Роскошный плащ из птичьих перьев, изощренная сложная татуировка. Остальные были и одеты, и татуированы попроще, зато вооружены до зубов. У вождя была лишь дубинка с навершием из какого-то полупрозрачного камня — возможно, местный скипетр или иной знак власти. А еще Айртон приметил украшение, свисавшее на шнурке, пригляделся: точно, монокль. О судьбе прежнего владельца монокля думать не хотелось.

Первым нарушил молчание вождь:

— Я Кета Хинги, и ты идешь по моей земле. Ты англичанин?

По-английски вождь говорил безупречно, с легким, как показалось Айртону, девонширским акцентом.

— Я шотландец, — сказал он торопливо, — это…

— Я знаю, где это и что это, — перебил Кета Хинги. — Бывал в Глазго, Эдинбурге, Абердине, по горной Шотландии путешествовал. Красивые места, почти как у нас. Откуда ты взялся на моей земле, шотландец? Куда идешь и зачем?

— Я вышел из моря, — ответил Айртон лишь на первый вопрос; он сам не знал, куда и зачем идет.

— Как любопытно… Я только что отправил в море человека, и тут же оно послало мне тебя. Вот и призадумаешься: то ли были правы древние, и natura abhorret vacuum, то ли ты ответный дар Тангароа, владыки морских глубин. Как сам считаешь, человек из моря?

Айртон пожал плечами. Он не имел мнения по этому поводу, лишь надеялся, что дары Тангароа тут не принято убивать и съедать.

— Но ты не ответил, человек из моря, куда идешь и зачем. Когда я спрашиваю, надо отвечать.

К этому моменту Айртон успел придумать ответ.

— Я хочу стать пакеха-маори.

— Вот как… А что ты знаешь и умеешь, человек из моря?

Вождь сделал пару шагов вперед, вставил в глаз монокль, разглядывал через него Айртона. На татуированном лице стекляшка смотрелась странно и чужеродно.

— Я знаю морское дело. И военное. Могу работать плотником. Умею искать золото в земле.

Подумал и добавил:

— Если оно там есть.

— Неплохо, человек из моря. Ты мне интересен.

Айртону надоело это обращение, и он сказал:

— А зовут меня…

Он замялся, быстро решая: Томом Айртоном или Беном Джойсом назваться?

Вождь выставил ладонь вперед.

— Нет! Для новой жизни нужно новое имя, и зовут тебя Тангата-те-Моана, что означает «человек из моря» на языке, который ты выучишь. Пойдем, Тангата-те-Моана, день только начался и у нас много дел.

И бывший Том Айртон, бывший Бен Джойс, а ныне Тангата-те-Моана пошагал по песку к новой жизни.

КОНЕЦ

22.10-04.12.2021

37-я параллель

Content

Виктор Точинов
Дороги авантюристов
или
Загадочная яхта лорда Гленарвана

Предисловие

Часть первая На волю, в пампасы!

Глава 1 Большая рыбалка в Северном проливе или Сколько в Шотландии герцогов

Глава 2 Сколько мачт у брига или Немного об истории клана Грантов

Глава 3 Под флагом Конфедерации или Кто принял решение о поисках Гранта

Глава 4 Стрелок и голуби или Загадочная миссис Олбинет

Глава 5 Человек рассеянный с бульвара Сен-Жермен или Географы в мундирах и в штатском

Глава 6 Шоу продолжается или Зачем Паганель на самом деле направлялся в Южную Америку

Глава 7 Возвращение короля или Испанский язык Жака Паганеля

Глава 8 Умный в гору не пойдет или Кое-что о характере лорда Гленарвана

Глава 9 Чем питаются кондоры или Легенда о чудовищной птице

Глава 10 Особенности национального скотоводства или Снова об испанском языке Жака Паганеля

Глава 11 Племя слабое и племя сильное или Берегитесь исполнения желаний

Глава 12 Пиф-паф, и вы покойники, покойники, покойники…

Глава 13 Страшные хищники пампы или Зоологи снова смеются

Глава 14 А мы пойдем на север или Как мсье Верн занимался пропагандой и агитацией

Глава 15 Два результата или Каноэ против броненосцев

Глава 16 Пожар в борделе во время наводнения или Версия 3.0

Часть вторая Сокровища вице-короля или Съеденный континент

Глава 17 Возвращение на «Дункан» или Подведение промежуточных итогов

Глава 18 Вендетта по-корсикански или Тигр Шерхан и шакал Табаки

Глава 19 Скучно, скучно, еще скучнее или Что искал Гарри Грант в Тихом океане

Реконструкция №1 Два разговора

Глава 20 Загадочный боцман Айртон или Воссоединение четы Олбинетов

Реконструкция №2 Револьвер майора Мак-Наббса и черная тетрадь Падди О'Мура

Глава 21 Республика звезды и медведя или Сокровища вице-короля

Глава 22 Золотая лихорадка или Почему Тому Остину не стоило появляться в Австралии

Реконструкция №3 Веселый город Балларат

Глава 23 Снова о больших стаях или Несколько слов о расизме

Глава 24 Охотничий рай или Счастье для всех и даром

Реконструкция №4 Берег Гранта

Глава 25 Житие святого или Великий самозванец

Реконструкция №5 Конец Нью-Хайленда

Глава 26 Говорящая посылка или Эстафета невиданной глупости

Реконструкция №6 Боцман и два капитана

Глава 27 Дробь 12/10 или Еще раз о полифагии

Часть третья Охотники за головами или Паганель разбушевался

Глава 28 Проблемы выживания или Еще один самозваный король

Глава 29 Бриг с пятью матросами или Бес тщеславия Жака Паганеля

Глава 30 Гленарван вступает в бой или Реабилитация Жака Паганеля

Реконструкция финальная она же Эпилог