Константин Анатольевич Крылов

Прошлое. Настоящее. Будущее

© Крылов К.А., наследники, 2022

© Книжный мир, 2022

© ИП Лобанова О.В., 2022

Константин Крылов. Рыцарь Русского Ума

12 мая 2020 года на пятьдесят третьем году жизни скончался от инсульта философ, писатель, политик, публицист, без преувеличения – отец-основатель современного русского национализма Константин Анатольевич Крылов (1967–2020).

Болезнь решила не размениваться на периферию, ударив насмерть сразу по главному его органу – мозгу, тем самым как бы подчеркнув, то, что и так было хорошо известно всем, кто был хотя бы немного знаком с ним и его творчеством: Крылов был самым умным русским человеком нашей эпохи. В некоторые моменты мне казалось – самым умным на нашей планете. Обладателем интеллекта невообразимого по ширине, разнообразию творческих потенций, оригинальности идей. Это не значило, конечно, что всегда и во всём он был прав (обладание даже величайшим умом не гарантирует обладания полнотой истины) – он часто ошибался, иногда очень сильно ошибался. Но главное – этот величайший русский ум современности всегда с удивительной последовательностью был за русских.

Очень трудно отстраненно писать о человеке, с которым связывали четверть века дружбы, сотрудничества, бесконечных душевных бесед, раздражений, обид, примирений, но мемуары я напишу как-нибудь в другом месте, а здесь нужно рассказать о Крылове как о важной фигуре в истории русской мысли и политики.

Он родился в 1967 году в Москве. Его мать Валентина Ивановна работала на довольно высокой должности в Первом главном управлении КГБ СССР (внешняя разведка) и занималась разработкой аналитических систем раннего предупреждения о возможном нападении. Эта психологическая установка – раннее распознавание угрозы и предотвращение её, восприятие мира под углом возможной опасности для твоего народа, доминировало в Крылове от начала и до конца. Он и сам успел какое-то время поучиться на разведчика и послужить, но этот период был крайне непродолжителен, так как советская разведка рухнула вместе с системой.

Крылов имел два образования – физико-математическое, с уклоном в последнее (Московский инженерно-физический институт – МИФИ), и философское (философский факультет Московского государственного университета – МГУ). Однако исключительно масштабный аналитический ум, умение классифицировать явления, выявлять их метафизическую сторону, были лишь частью его личности. Это был человек ренессансного масштаба талантов – великолепно рисовал, музицировал, писал стихи, был исключительно талантливым писателем.

Литература, изумительное творчество писателя-фантаста Михаила Харитонова (литературный псевдоним К. Крылова), в последние годы его под себя подминала, что давало несколько более широкое социальное признание (в России государство и часть общества, увы, недолюбливают мыслителей-интеллектуалов и для того, чтобы позволить им жить, вынуждают их притворяться «писателями»). Человек это был жизнелюбивый, необузданный, брызжуще яркий, и, в то же время, с огромной внутренней дисциплиной и цельностью.

Как я уже сказал – его ум, начитанность, продуманность мнений были таковы, что оставалось только восхищаться теми возможностями, которыми, оказывается, может обладать интеллект, выросший в русской среде, на книгах на русском языке, напитанный русской культурой и русскими мыслями.

Приходило в голову стихотворение Вячеслава Иванова, самим Крыловым очень любимое:

Своеначальный, жадный ум, —

Как пламень, русский ум опасен:

Так он неудержим, так ясен,

Так весел он – и так угрюм.

Самой странной, непривычной и, чего уж там, для меня лично дискомфортной чертой Крылова было его вероисповедание. Оказавшись в 1992 году в Средней Азии, он каким-то образом познакомился с тамошними беженцами из Ирана и принял маздеизм (зороастризм). В преимущественно православной или, на худой конец, обиженной на Православие, среде русской мысли он, поэтому, всегда был немного «белой вороной». Наши споры о религии с ним продолжались часами и никогда ни к чему не приводили.

Однако и это экзотичное вероисповедание было напрямую следствием особенностей его интеллекта. Оно позволяло Крылову оставаться очень рациональным и четко заточенным на то, чтобы всегда и во всем видеть врага во всех его проявлениях. Врага не как внутреннего искусителя, что характерно для христианского вероучения, а как внешнюю безжалостную силу, с которой не договоришься. А мир, как действие, как благость, как красоту он воспринимал не столько как повод для радости и благодарности, сколько как оружие, направленное Творцом против Врага.

Со временем этот дуализм начал играть с интеллектом Крылова дурные шутки, но для становления русского национализма в конце 1990‐х и 2000‐х гг. роль особенностей его мышления была исключительной: Крылов учил русских ненавидеть врагов.

Наше христианское сознание учит нас любви, пониманию, прощению по отношению к своим личным врагам и, к сожалению, это настроение невольно перехлестывает и в общественную жизнь. Мы стали не «прощать» зло, а его забывать, не помнить, даже не осознавать сделанное против нас зло в качестве такового. Вопреки тому, чему учил святой Филарет Московский: «Гнушайтесь убо врагами Божиими, поражайте врагов отечества, любите враги ваша», мы начинали гнушаться собой, бить ближних – своих же собратьев русских, любить врагов отечества и лебезить перед врагами Божьими. Русское национальное самосознание, порой даже у патриотов, дошло до точки мазохистского самоунижения, «самокозления» (как выражался Крылов).

Тогда-то и раздался сперва негромкий, доходивший только до ограниченных интеллектуальных аудиторий, затем всё более мощный голос философа. Небольшая лекция «Традиция и познание», опубликованная в журнале «Волшебная Гора» (1997, вып. VI, стр. 394‒403), стала своего рода философской революцией в истории нового русского национализма.

«Мы тут в России доблажились. До того, что нас просто затоптали. Мы улыбались в ответ на плюхи, и теперь нам ломают ребра. Над нами – без большого труда – взяла верх Нерусь и Нежить. Да в том-то и весь секрет. Русский такой – он зла не помнит. Не то чтобы даже прощает зло (прощение – действие сознательное), а вот именно что не помнит. И ежели гадить ему понемножечку, каждый раз помалу, то обобрать его можно полностью и целиком, – а потом-то можно будет уже и оттянуться и покуражиться, благо “уже не встанет”. Ну а ежели встанет и опять как-нибудь выберется – тоже не страшно. Память-то коротенькая. Всё простит и забудет на радостях. Потому, соответственно, всё и можно. Традиционализм – это, скажем так, нечто противоположное такому вот «“без памяти прощенью”. Традиция – это Память, и – прежде всего – память о содеянном против нас зле».

Крылов проговаривал для офоршмаченного ельцинизмом (и зачуханного мнениями и требованиями «мирового сообщества») разрозненного «российского» социума очень важные мысли: у русских есть враги, они нас ненавидят, ненавидят они нас не «за то, что мы им сделали что-то плохое», а просто так, в может быть и за то, что мы сделали им что-то хорошее, или просто за то, что мы хорошие. Мы не должны извиняться за своё существование, не должны выпрашивать извинений за действительные и мнимые вины, мы должны быть собой, делать то, что должны делать, помнить зло, воздавать за него, а главное – не позволять творить с собой зло в дальнейшем.

«Память – это всегда память о зле, совершенном над нами, память о нашем поражении, о потерях и утратах. Иначе она не нужна и бессмысленна. Благо, которое есть, присутствует. Его не вспоминают, им обладают. Если его нет, оно было утрачено, и память – это память о том, что было утрачено и как оно было утрачено. Но Благо – это не событие. Память о самом Благе почти невозможна. Оно или есть, или нет. Нас соединяет с ним только память о его утрате, и отказ от этой памяти есть отказ от нашей единственной связи с ним, связи, которая – одна! – поддерживает в нас дух. Эта связь слаба, а желание забыть почти всесильно, на это есть тысячи причин, – ну хотя бы потому, что воспоминания о гибели Блага невыносимы. Но если их не останется, не останется даже тени надежды. Забвение Зла – это смерть сущности. Тот, кто забыл о причиненном ему зле, тем самым согласился с ним, одобрил и принял Зло, то есть сам его совершил и стал его частью.

Добро нужно помнить и чтить, как велят нам чувства чести и благодарность. Зло нужно помнить вечно, всегда, даже если все наши чувства и порывы противятся этому. Ибо только память о совершенном Зле может остановить его бесконечное повторение. Не нужно помнить о добре, чтобы творить добро. Но необходимо помнить о Зле, чтобы противостоять ему. На этом простом соображении основаны онтология, гносеология и этика традиции».

Этот принцип превенции зла, предотвращения зла, и зла вообще, и зла конкретно-исторического, направленного на нас, русских, является центральным в крыловской философии. Именно ему посвящена, прежде всего, его главная и пророческая книга – «Поведение», которая, со временем, я уверен, будет признана одним из величайших вкладов в историю философской мысли как удивительная по яркости работа в области формальной этики и социальной философии.

К сожалению, философом в современной России считается почти исключительно специалист по истории философии, работающий либо в вузе, либо в научно-исследовательском институте (НИИ). Хотя на деле специалист по истории философии является философом редко, потому, что его задача анализ идей, а не их производство. И способность производить философские идеи тут скорее мешает, так как вместо Г. Гегеля или Л. Шестова ты начнешь излагать себя.

«Историком философии» Константин Крылов не был, хотя у него есть блистательные работы в этой области: об Александре Зиновьеве, неоконченная – об Иване Ильине. Но в целом академическая история философии не была его преимущественной сферой занятий. В вузы его изредка звали, но настолько ненастойчиво, что нужно было очень хотеть стать рядовым, без кандидатской степени, преподавателем вуза, чтобы на эти призывы откликнуться. Несколько раз ему пытались организовать диссертацию, но опять же это требовало таких сверхусилий при неочевидности цели, что упрекать его, что он не бегал за этим призраком, как щенок, – глупо.

Итак, Крылов не был ни историком философии, ни работником философских учреждений. Следует ли из этого, что он не был философом? Нет, не следует.

Вопрос этот может быть разрешен в двух отношениях. Отношение первое – совершенно очевидное. Был ли философом Сократ? Был ли философом Ницше? Был ли философом Розанов? Был ли философом Ортега-и-Гассет? Если вы говорите «да», но, при этом, отказываете в звании философа Крылову, то глаза ваши бесстыжие. Если вы признаете хотя бы одного из вышеназванных крупным философом, но отрицаете такой масштаб за Крыловым, то это говорит о вашей нечуткости к тому, что есть философия. То есть если говорить о неклассическом типе философствования, то разговор вообще лишен смысла. Крылов очевидно крупнейший русский неклассический неакадемический русский философ конца ХХ начала XXI века.

Однако Крылов является одной из крупнейших фигур и в классической русской философии, поскольку сделал вещь, которую делали в мировой философии считанные единицы, а в России не делал никто – создал систему формальной этики. Это вещь, сопоставимая по уровню только с «Критикой практического разума» И. Канта и «Теорией справедливости» Д. Ролза. Я уверен, что со временем принципы системы Крылова так же лягут в основание социальной практики в России, как и принципы системы Ролза лежат в основании социальной практики Запада. Несомненно, что они будут изучаться не только в университетах, но и в школах на уроках обществознания.

Формальная этика – крайне непопулярна, поскольку всем людям, включая философам, чтобы почувствовать себя хорошими людьми, хочется в этике разобраться с ценностями. Однако после Канта отрицать важность формальных этических норм и логических конструкций не приходится. Тем более это не приходится делать после Д. Ролза, чья «теория справедливости», основанная на ряде формалистических допущений (если не сказать, в некоторых случаях, жульничеств) при этом лежит в основе социальной и гуманитарной политики большинства современных стран Запада. То есть формальная этика может иметь колоссальное ценностное и политическое влияние.

Константин Анатольевич Крылов был единственным известным мне русским философом, который построил строгую абсолютно формальную и логически неопровержимую систему этики, которой возможные варианты морального или аморального поведения человека фактически исчерпываются. Сделано это в небольшой и лаконичной, как всё великое, работе «Поведение» [1].

Содержание этой книги довольно просто – оно состоит в утверждении, что отношения человека и общества описываются четырьмя формальными логическими уравнениями, выражающими соотношение того, что должен делать или не делать человек, реагируя на то, что делают или не делают по отношению к нему другие люди. Этими четырьмя уравнениями описываются четыре этические системы (ЭС), каждая из которых может быть сведена к простому «золотому правилу», не требующему математических формул.

Первая этическая система. Я должен вести себя по отношению к другим так, как они ведут себя по отношению ко мне.

Вторая этическая система. Я не должен вести себя по отношению к другим так, как они не ведут себя по отношению ко мне.

Третья этическая система. Другие должны вести себя по отношению ко мне так, как я веду себя по отношению к другим.

Четвёртая этическая система. Другие не должны вести себя по отношению ко мне так, как я не веду себя по отношению к другим.

То, что совершенно шокирует любого ознакомившегося с формулировками и характеристиками этих этических систем, – это их абсолютная работоспособность в сочетании с логической полнотой. Действительно, большинство ситуаций и поведенческих моделей описывается именно этими формулами. Мы имеем дело с тем, что логически предсказанное, дедуктивно выведенное совпадает с реальностью.

Теория логически выведенных этических систем – это абсолютное достижение в мировой философии, достигнутое нашим соотечественником и современником, которого мы имели честь и удовольствие знать.

Далее: Крылов сделал следующий шаг в этике, который вывел его ещё дальше, подведя к тем вещам, о которых в этике почти никто не задумывается. А именно он создал концепцию этического полюдья, радикально отличающегося от морального долга. Он предположил, что идеальная этическая парадигма в поведении большинства людей отличается от реальных этических императивов, но подчиняется, при этом, их редуцированной форме. Сущность «полюдья» в том, что двусторонняя обусловленность, равновесность этической формулы заменяется односторонней формулой.

Полюдье, первая ЭС: Делай то же, что и все.

Полюдье, вторая ЭС: Не делай того, что другие не делают.

Полюдье, третья ЭС: Все должны делать то, что делаю я.

Полюдье, четвёртая ЭС: Никто не должен делать того, чего не делаю я.

Хотя в основе социальных систем и цивилизаций лежат полные этические системы, правилом практической жизни, а тем более – массового поведения, гораздо чаще оказывается полюдье.

Открытие полюдья как самостоятельного феномена в этике – это коперникианская революция в моральной философии и в исследовании человеческого поведения. Суть её состоит в том, что люди поступают в реальной жизни не по морали, но и не против морали, а по сокращенной, редуцированной версии морали, по усеченной этике, в которой нравственное правило упрощено до лозунга-поговорки.

Открытие это одновременно произвели два человека: Светлана Лурье в этнологии (концепция эрзац-этического сознания) и Константин Крылов в философии (концепция полюдья). Но открытия в философии в таком случае, безусловно, более фундаментальны, так как описывают самые общие аспекты реальности.

Кроме того, Крылов указывает на ещё три логически возможные формулы поведения, которые очевидно деструктивны для социума:

– аморальность и асоциальность: я буду делать то, что я делаю, а другие пусть делают то, что они делают;

– паразитизм: я не буду делать другим того, что они делают мне;

– насилие, варварство: я буду делать другим то, чего другие не делают мне.

В последних двух случаях схема Крылова имеет, на мой взгляд, некоторое упущение, связанное с его достаточно специфическим восприятием мира, характерным для зороастрийца и человека, чуждого христианской культуре: неравновесные отношения он воспринимает как априори негативные, в его системе немыслимы поступки формата одностороннего отказа от зла и одностороннего оказания благодеяний. Пробел для нашего мира, где бескорыстное добро практически отсутствует, – небольшой, но существенный.

Особенно сильное впечатление производит схема Крылова, когда из этической философии она превращается в историософию и в простой, интуитивно понятной форме представляет всемирную историю и современный мир как систему взаимоотношений четырех цивилизационных блоков, определяемых одной из этических систем. Первая система – Юг, мир архаики и современного ислама. Вторая система – Восток, мир развитых восточных цивилизаций, следующих золотому этическому правилу. Третья система – Запад, мир европейской и американской цивилизации индивидуализма и открытых возможностей. И, наконец, Четвёртая система – Север, лишь намечающаяся цивилизационная реальность, основанная на недопущении и ограничении зла, на индивидуалистически заточенном противостоянии беспределу. Крылов выступил продолжателем русской традиции цивилизационного мышления, восходящей к Н. Я. Данилевскому, и дал свой, весьма оригинальный и продуктивный вариант, в котором соединил дедуктивный логический анализ и остроумную историческую физиогномику, приправленную порой изрядной долей злости.

Юг. «Возьмем, к примеру, такую вещь, как “национальная солидарность” у каких-нибудь горских народностей. Каждый из них по отдельности достаточно слаб и труслив. Но если их много, их поведение меняется. Они становятся беспредельно наглыми, а страх куда-то отступает. Если их надо запугать, их придется запугивать сразу всех вместе. Это тяжело, поскольку каждый из них следит за реакцией других и никогда не покажет первым, что он испугался. По идее, первым должен продемонстрировать новое поведение лидер группы: если удается повлиять на него, это автоматически влияет на всех, они теряют уверенность в себе и начинают нервничать, а то и откровенно трусить. Другое дело, что лидер старается держаться до последнего, поскольку такие эпизоды подрывают его авторитет, то есть право принимать самостоятельные решения и быть образцом для подражания.

Такие люди очень часто кажутся честными, верными своему слову. Это действительно так: они честны и верны слову, но вполне могут нарушить любые клятвы и даже не вспоминать о них, если только они это сделают коллективно, все вместе. Они стыдятся только друг друга, больше никого, индивидуальной совести у них нет, и если они все вместе (всем коллективом) решат кого-то предать, чего-то не сделать и вообще совершить любую подлость, они это сделают, и никакие угрызения совести их не будут беспокоить…

Справедливым кажется воздаяние за зло, равное количеству зла, а понятие добра требует нанесения даже большего ущерба противнику. (Например, в отместку за кражу хочется убить, за убийство – истребить всю семью и т. п.) Заметим, что ничего «эгоистического» в таких желаниях нет. Это именно следствие представлений о добре и справедливости, не более того. Очень часто месть превращается в опасное и дорогостоящее занятие, требующее огромных затрат сил и времени. В фольклоре народов, живущих по Первой этической системе, всегда имеются истории о великих мстителях, потративших на это занятие всю жизнь и жестоко страдавших при этом».

Восток. «Культура такого общества является консервативной (то есть подавляющей свои возможности ради сохранения традиции). При этом традиционность такого общества только нарастает с течением времени, поскольку сфера допустимого поведения неуклонно сужается… Общества, основанные на Второй этической системе, не являются совершенно неизменными: если их предоставить самим себе, они медленно коллапсируют, схлопываются, ставя всё более жесткие рамки человеческому поведению.

Довольно интересным явлением в сжимающихся обществах является распространенность лицемерия. Постоянному сжатию сферы допустимого поведения противостоит “суровая правда жизни”: людям часто приходится делать вещи, выходящие за (всё время сужающиеся) рамки общепринятого. Это провоцирует то, что можно назвать “эффектом айсберга”: некоторые способы поведения в обществе реально остаются, но как бы “уходят под воду”: о них становится не принято говорить, их надлежит прятать, скрывать от посторонних глаз. В результате сильно сжавшиеся общества действительно становятся похожими на айсберг: на первый взгляд, в обществе существует всего несколько допустимых моделей поведения (верхушка айсберга), на самом же деле их гораздо больше.

Это проявляется даже в мелочах. Например, внешнее поведение людей, принявших Вторую этическую систему, с нашей точки зрения кажется неискренним. Это знаменитое “восточное лицемерие” кажется нам признаком аморальности. На самом деле оно продиктовано как раз нормами морали. Идеалом внешнего поведения и хороших манер становится, таким образом, бесстрастие (или демонстративная вежливость). Это показное бесстрастие – аналог бездействия как идеала поведения. Внешне этот идеал выглядит так: всегда ровный голос, неподвижное лицо, легкая улыбка. Так, проявление сильных эмоций с точки зрения человека Второй этической системы – признак неуважения к собеседнику, то есть аморальности или слабости.

То же самое можно сказать и о знаменитой восточной скрытности. Если идеальное поведение сводится к полному бездействию, то социально приемлемым компромиссом можно считать показное бездействие, то есть сокрытие своих действий от других… На самом деле никакой восточной лени в природе не существует: есть желание завуалировать свои дела…»

Запад. «Либеральное общество можно назвать расширяющимся, или инфляционным… Как консервативное общество (восточное) нельзя именовать закрытым, а только сжимающимся, так и либеральное (западное) общество не является открытым, а только расширяющимся…

Вначале это приводит к быстрому росту возможностей общества. Появляются новые модели поведения, а значит – новые моды, новые занятия, новые профессии, новые изобретения и открытия. Новшество, развитие, прогресс – все эти понятия могут считаться хорошими только в либеральных обществах. При этом изначальная “зажатость” общества, суженность сферы допустимого в нём является скорее плюсом. Открывающееся общество успевает достичь больших успехов во всех сферах жизни, а остатки былых запретов и ограничений делают жизнь в данной обществе относительно приемлемой… Неограниченное расширение сферы допустимого приводит к тому, что “можно” становится практически всё. Общество всё более снисходительно относится к вызывающему, опасному, а потом уже и преступному поведению. Предоставленное само себе, оно может просто “взорваться”…

Если Восток скрытен и лицемерен, то Запад можно определить как демонстративную цивилизацию. Такие явления, как мода, реклама и т. п., могли появиться только на Западе. Особенно же интересным является следующее: как на Востоке принято нечто делать, но скрывать это, так на Западе в порядке вещей как раз противоположное. Западный человек постоянно демонстрирует множество ложных или даже, так сказать, технически невозможных, типов поведения, которые на самом деле не реализует. Это касается всех областей жизни, но в целом каждый стремится изобразить из себя более интересного (на худой конец более оригинального) человека, нежели чем он является на самом деле.

Это вызвано очень простым обстоятельством. Существуют модели поведения, с виду вполне возможные и даже в чём-то привлекательные, но на деле нереализуемые. Есть вещи, которые можно изобразить, но не реализовать на самом деле. Речь не идет о каких-то физических или интеллектуальных подвигах. Но для нормального человека практически невозможно, например, всё время быть в хорошем настроении и искренне радоваться обществу окружающих (хотя со стороны такое поведение кажется вполне возможным). Тем не менее такое поведение можно изображать. Это не является подобием восточного лицемерия: восточный человек скрывает те чувства, которые у него (на самом деле) есть, а западный, наоборот, изображает те, которых у него (на самом деле) нет…

Если окончательная форма политического устройства, которую выработал Восток – это великие централизованные империи, то окончательная форма политического устройства Запада – отнюдь не “национальные государства”, как это иногда представляют, а то, что называется “мировой системой” или “новым мировым порядком”. Становление и развитие национальных государств было только одной из стадий его возникновения…

Складывающийся сейчас западный “новый мировой порядок” возникает… не путем “объединения сверху” некоего множества, а путем растворения границ элементов этого множества; не путем введения новых, дополнительных порядков и законов, а путем уничтожения и отмены старых…

Наилучшим примером реализации идеологии “нового мирового порядка” может послужить процесс объединения Европы. Он начался не с создания неких “всеевропейских органов власти” и постепенного расширения их полномочий. Напротив, он начался с отмены некоторых законов, касающихся границ государств, таможенных правил, ограничений на перевозки товаров, и т. п. Все наднациональные органы управления в Европе слабы и ещё долго останутся таковыми. Зато процесс размывания границ между государствами идет достаточно быстро. Введение общеевропейской валюты, европейского гражданства и т. п. является не началом, а результатом этих процессов.

Восточные деспотические империи стремились объединить земли вокруг центра. Западные государства не пытаются делать ничего подобного: напротив, они стремятся растворить в “общем море” все границы и пределы. На Востоке централизованная власть появляется первой и начинает постепенно распространять своё могущество, присоединяя к себе всё больше и больше земель, территорий, людей. На Западе единая централизованная власть может появиться только в последний момент, после «растворения». Это процесс, идущий не сверху, а снизу – не введение дополнительных ограничений, а отмена существующих.

Не следует думать, что подобный процесс может проходить полностью безболезненно. На Востоке окраины расширяющихся империй воевали за свою независимость, поскольку империи угрожали их свободе. На Западе люди сопротивляются логике “нового мирового порядка” потому, что он угрожает их идентичности.

Человек (равно как и народ) не может быть всем и принять всё. В этом смысле “новый мировой порядок”, размывая все и всяческие ограничения, может стать в конечном итоге столь же малопривлекательным, как и самое жесткое подавление личности и народа.

Идеал “нового мирового порядка”… это не “государство Земля”, а Земля без государств, без границ, с минимумом явной централизованной власти. Это прежде всего единый мировой рынок, законы функционирования которого поставлены выше любых государственных законов. Это, во‐вторых, единая юридическая система, гарантирующая права рыночных субъектов. И только в‐третьих это единая (но не обязательно централизованная) власть над планетой, впрочем, весьма ограниченная и имеющая не слишком большие полномочия. Скорее всего, это будет некий аморфный конгломерат различных международных организаций, поддерживающий некоторый минимальный порядок, но прежде всего не допускающий появления сколько-нибудь жестких центров власти и влияния, то есть поддерживающий мир в растворенном, “ликвидном” состоянии».

Столь же развернутой характеристики цивилизации Севера К. Крылов не дал, ограничившись предположением, что советская система была периодом ограничения моделей, заимствованных у чужих систем, полюдьем Четвёртой этической системы, базирующимся на принципе «зависти». Постепенно из полюдья и его преодоления, предполагал Крылов, выкристаллизуется полноценная цивилизация, основанная на Четвёртой этической системе и её принципах: «Пусть все, но не я»; «Не позволяй другим того (по отношению к себе), чего ты себе не позволяешь (считаешь невозможным) делать сам (по отношению к ним)»; «Не позволяй – ни себе, ни другим (по отношению к себе) делать то, что ненавидишь в себе и в других».

Финальным аккордом, которым К. Крылов сразил своих читателей, было введение в русскую историю ХХ века 12‐лет-них циклов – в них описывалось «отыгрывание» в рамках зарождающейся новой цивилизации более ранних этических систем. Каждый «отыгрыш» проходит три этапа: харизматический подъём, период бури и натиска; расцвет и стабилизация; стагнация и поиск выхода. При наложении на реальную советскую историю этот цикл шокировал своей точностью: 1917–1929–1941–1953 – время Юга; 1953–1965–1977–1989 – время Востока; 1989–2001–2013–2025 – время Запада.

Напомню читателю, что книга вышла в 1997 году, когда ни поворот 2000–2001‐го гг., ни потрясения 2011–2012 годов невозможно было даже помыслить. Внезапный перелом «по Крылову» в 2001 году заставил скептиков признать, что эта математическая концепция имеет потрясающую предсказательную силу. Столь же малопрогнозируемый перелом 2014 года (от расцвета российского капитализма к острому конфликту с «новым мировым порядком», к отстраиванию русской цивилизационной и геополитической позиции по принципу «пусть все, но не я») вынудил перестать сомневаться даже закоренелых скептиков. В 2020–2021 годах мы уже ощущаем первые толчки того разрыва России с Западом и оформления собственного Севера, которые следуют из скорее мистически уловленного, чем собственно вычисленного «цикла Крылова».

Концепция «Северной этики» оказалась своего рода само-сбывающимся пророчеством. Довольно большое число людей, что особенно важно – мужчин, начали пестовать в себе северного человека, практиковать принцип «где сядешь там слезешь», воспринимая его как часть личной и национальной этики. «Контрсуггестия», – как выразился высоко ценимый Крыловым Б. Ф. Поршнев, стала важной чертой нового русского психологического уклада. Если северная цивилизация действительно реализуется в истории, то именно Крылов окажется не только в роли предсказателя, но и в роли воспитателя на её первых шагах. Кажется, это и называется в светском смысле «пророком».

Понятно, что идея Севера, к тому же являющегося столь популярной в кругах философов-традиционалистов мифологемой (и одновременно символом), не могла не возбудить пророческих мечтаний о грядущем месте России в мире. Подлинный русский национализм может покоиться лишь на двух равновеликих идеях – внешнем и внутреннем суверенитете русской нации и внешнем и внутреннем суверенитете русской цивилизации. Без утверждения русской самобытности мечта о русской самостоятельности стоит не дорого.

Отношение К. Крылова к Западу было двойственным. Он его ненавидел и презирал как извращение человеческого духа, что особенно ярко выразилось в одном из самых злых его текстов – антиутопии «Новый мировой порядок». В то же время – он восхищался эффективностью Запада и никогда не считал, что мы сможем превозмочь «их» только потому, что мы духовнее. Мы должны быть умнее, жестче, безжалостней, эффективней, чем они.

Как националистический публицист Крылов, порой, уклонялся, преимущественно под внешними влияниями, в сторону переоценки национального суверенитета, трактуя его в чисто западническом ключе. Однако идея Севера, логика Четвёртой этической системы, сформулированная Крыловым столь ярко, давала установку на необходимость утверждения суверенности и самобытности русской цивилизации.

Важной идеей Крылова, органично вытекавшей из его мировоззрения, было понимание того, что наряду с нормальной этикой в человеческих обществах существует и ненормальная: «я буду делать другим то, чего они мне не делают» (с отрицательным знаком, – положительного варианта он, увы, не хотел видеть). Это этика варварства (есть ещё близкая к ней этика паразитизма). Та последовательность, с которой он указывал на существование у цивилизации системных врагов, а не только «недоразвитых» или «инакоживущих», была просто поразительна.

Варварство. «Народы-диаспоры образуют нечто вроде промежуточной зоны между цивилизацией и её противоположностью, то есть чисто паразитические сообщества, использующие для достижения своих целей насилие и обман. Такого рода сообщества мы будем именовать варварскими, а соответствующее поведение – варварством.

Мы… полагаем, что варварство тесно связано с цивилизацией, и даже (в некотором смысле) порождается ею. Более того, варварство – вторичное (по отношению к цивилизации) явление. Кроме того, варварство вполне способно стать одной из основных исторических сил достаточно близкого будущего – и такой шанс ему предоставляет именно наступление мировой цивилизации. Варварские сообщества следуют «антиэтическим» законам зла. В подавляющем большинстве случаев речь идет о насилии: “Я буду вести себя по отношению к другими так, как они не ведут себя по отношению ко мне (не могут или не хотят). Я буду делать с другими то, чего они со мной не делают (не могут или не хотят)”.

Говоря попросту, варвары – это люди, существующие за счёт того, что они могут доставить другим неприятности. Цивилизации приходится непрерывно откупаться от них, поскольку это обычно (в каждый данный момент) кажется более простым и дешевым выходом из положения.

Варварство является принципиальной позицией. Жить за счет насилия для настоящего варвара – это нечто достойное восхищения, предмет гордости, этическая ценность. Такое отношение к жизни в среде этих сообществ разделяют все, а не только те, кто реально смог стать разбойником или убийцей. Например, любая женщина из такого сообщества гордится, что её муж и сыновья убивают людей и приносят домой добычу, и презирает их, если они кормят семью за счёт честного заработка…

Внутренняя структура варварского сообщества (прежде всего система управления, то есть власть) держится за счет ресурсов и средств, предоставляемых цивилизацией. Обычно варварская правящая верхушка распоряжается техническими или идеологическими ресурсами, созданными цивилизацией и принципиально недоступными для изготовления или создания в самóм варварском обществе… Настоящее варварство начинается там, где все ходят с дубинами, но вождь и его охрана носят стальное оружие (которого данный варварский народ делать не умеет), а ещё лучше – ходят с автоматами и гранатометами. Первый и главный признак развитого варварства – это использование властью (и прежде всего властью) технических средств (особенно оружия) и идеологии, произведенных в цивилизованном обществе, причём таких, которых сами варвары не способны изготовить и тем более изобрести. Наиболее характерное внешнее проявление варварства – нарочито примитивные и дикие нравы в сочетании с развитой чужой (купленной, краденой или отнятой) материальной культурой… Варварство выживает, борясь с цивилизацией средствами самой цивилизации.

Всё сказанное заставляет сделать вывод о том, что варварские культуры преступны. Так оно и есть. Варварство отличается от обычной преступности только своими масштабами. Разумеется, делишки воровских шаек или мафиози не идут ни в какое сравнение с целыми варварскими «республиками», «независимыми государствами» и т. п., но суть их деятельности та же самая.

Особый интерес представляет своеобразная красота варварства – и, соответственно, периодически вспыхивающее восхищение части цивилизованных людей варварами. Ответ довольно прост: варварство стремится выглядеть привлекательным; это часть его политики мимикрии. Нигде не уделяется столько внимания бытовой эстетике, сколько у варваров, а их вожди обычно прямо-таки утопают в экзотической роскоши».

Всё это было написано тогда, когда радикальное движение «Талибан» едва не взяло Кабул, а Шамиль Басаев со всей «Ичкерией» не вылезал из эфиров либеральных российских телеканалов, но до «подвигов» «Аль-Каеды» и, уж тем более, до феномена ИГИЛ [2] оставались ещё многие годы.

Крылов направил на варварство интеллектуальный ланцет столь же острый, какой Шафаревич нацелил на «малый народ». Его ненависть к варварству и паразитизму, воплощавшим его историческим силам, явлениям, этносам, была беспощадной и в эпоху закручивания гаек в отношении русского национализма закономерно довела до приговора по 282‐й статье Уголовного кодекса (УК) РФ в 2012 году.

Этот приговор за призыв «покончить со странной экономической моделью», выражавшейся в усиленном кормлении некоторых регионов только на том основании, что они способны причинить всей остальной России неприятности, доставил Крылову немало неудобств, связанных с тем, что его, в отличие от всевозможных варваров, включили в списки экстремистов и лишили даже права иметь собственную кредитную карточку, не говоря уж о возможности отдохнуть не на «Кавказских минеральных водах».

Социальная стигматизация, причиненная этим приговором, была той цикутой, которая медленно его убивала и убила. Россия расправилась со своим Сократом. Впрочем, народ русский к этому совершенно не был причастен, деяние было совершено одной лишь властью и на ней одной, а не на народе, пятно позора за этот приговор.

Одна из самых злых политических книг К. Крылова называлась «Прогнать чертей» и была посвящена всей той бесовне, которая сидит на шее у русского народа и стремится его громить и гнобить. Освободить русских, чтобы русская нация смогла возвратить себе Россию; не позволить заменить нас ни завезенными ради экономии копеечки ордами, ни безликими ушлыми «россиянами».

Один из первых знаменитых его текстов «Россияне и русские» и создал эту знаменитую оппозицию, в известном смысле не допустив нашего перекрещивания ельцинскими подручными, сформировав массовое негативное восприятие зачинаемого «ребятами демократами» нового этноса [3].

«Свойственное “демократам” отношение к русскому народу с этих позиций легко объяснимо: это обыкновенная ксенофобия, свойственная молодым самоутверждающимся нациям. Точно так же объяснимо плохо скрываемое (а часто и демонстративное) отвращение “демократов” к России и её истории: это не их история. По сути дела, “демократы” пытаются освоить для себя и своих потомков территорию, населенную аборигенами. Разумеется, “поселенцы” не хотят и не могут вписываться в общество аборигенов, да оно и не могло бы их принять. С точки зрения россиян, современная Россия представляет из себя нечто подобное “дикому Западу” для американских колонистов: это территория, подлежащая освоению. Оккупантами россияне себя при этом не считают, и не потому, что они “родились здесь” (и, в самом деле, россияне автохтонны), но потому, что они a priori отказывают существующим на данной территории социальным структурам (в частности, русскому государству) в легитимности: с точки зрения россиян, их деятельность – это скорее колонизация и окультуривание, нежели оккупация…

Трудность положения россиян в России состоит в том, что (постулируемое россиянами) культурное превосходство над аборигенами, без которого схема колонизации новых территорий работает плохо, на самом деле отсутствует. Русское общество отнюдь не является примитивным. Россияне попали в ситуацию, аналогичную не столько освоению американских прерий, сколько двусмысленному положению европейцев в Китае, где стандартная схема колонизации забуксовала из-за того, что местная культура была достаточно сложной и развитой. Поэтому перед россиянами встала дополнительная задача деструкции сложных культурных форм русской жизни…»

Деятельность Крылова как русского националиста была посвящена именно идее национального освобождения русских как в политическом, так и в ментальном смысле. Разумеется, эта деятельность встречалась со многими препонами, которые, пожалуй, увеличивались из-за его личностной черты – он никогда не стеснялся в публичных и публицистических выражениях в отношении кого бы то ни было, иногда просто увлекался «красным словцом», хотя в личном общении, напротив, был подчеркнуто доброжелателен, любезен и отзывчив. Но с трибуны, в газете, в редких выступлениях на телевидении (ТВ), резал, как ножом, и это многократно увеличивало сопротивление системы.

Однако он никогда не был, прежде всего, уличным бойцом или политическим полемистом. Крылов всегда оставался теоретиком и генерировал вокруг себя мощное интеллектуальное поле. Так, он сформулировал одну из лучших и наиболее оригинальных в мировой историографии теорию нации.

«В дальнейшем мы будем рассматривать “народ” как совокупность людей, конкурирующую с другими народами (другими такими же совокупностями людей) в Большом времени – т. е. как субъект конфликта, протекающего в Большом времени…

Конкурентные процессы в больших временных масштабах вполне наблюдаемы. Соответственно, “народы” можно определить в качестве субъектов этих процессов, т. е. как макроконкурентные группы. Слово “макро” здесь обозначает не столько численность нации (бывают и очень малые народы), сколько масштаб процессов, в которые они вовлечены. Даже небольшая группа людей, принимающая самостоятельное участие в глобальных процессах, есть полноценный народ.

Народ, “просто живущий” на какой-то территории – и, может быть, весьма успешный по меркам Большого времени – может никак не проявлять себя во времени “малом”. Например, земледельцы, живущие в какой-то местности, могут столетиями страдать от набегов кочевников, которые нападают на их селения, грабят, жгут, насилуют, уничтожают урожай и т. д. При этом земледельцы могут относиться к кочевникам как к стихийному бедствию, с которым “ничего не поделаешь”. Может показаться, что земледельцы смирились с ситуацией. Однако в масштабах Большого времени они активно теснят кочевников: рождаемость среди земледельцев выше, пастбища постепенно распахиваются под пашни и т. д.

Но бывают ситуации, когда действий в Большом времени оказывается недостаточно. Например, те же кочевники могут причинять слишком значительный вред: народ просто не успевает восстановиться, восполнить нанесенный ущерб. В таком случае у него есть альтернатива: постепенно сдавать позиции в Большом времени или начать отстаивать себя в “малом времени” – например, создавая оборонительную систему, окружая себя рвами и частоколами, организуя боевые дружины и т. д. Все эти мероприятия – громоздкие и затратные – возможны, однако, только в том случае, когда жители начинают осознавать себя именно в качестве нации. Такое осознание не дается сразу: требуется определенный уровень понимания ситуации, достижимый далеко не всегда и не во всех случаях. Но если уж он достигнут, народ начинает совершать поступки, нужные не только и не столько конкретным людям, сколько народу в целом.

Обычно подобная мобилизация наблюдается в критических ситуациях – например, во время войны. Однако есть способы сделать её постоянным фоном существования народа, озаботить народ задачами глобальной конкуренции.

Совокупность этих способов, приводящих к постоянной мобилизации народа, и есть национализм. И любой народ, активно заботящийся о собственном будущем (т. е. соразмеряющий свои действия с Большим временем), уже можно считать “нацией”.

Основная тема националистической мысли такова: что мы можем сделать сейчас, чтобы наш народ (пусть даже в лице наших отдаленных потомков) выиграл в глобальной игре, ведущейся в Большом времени? В таком случае национализм можно определить как доктрину, которая утверждает, что макроконкурентная группа должна иметь возможность принимать участие в микроконкурентных процессах, прежде всего в текущей политике. Национализм проецирует отношения, имеющие место быть в Большом времени, на “малое”, “человеческое” время. Нация начинается там, где думают глобально (или о глобальном, “на столетия”), а действуют локально (здесь и сейчас, но имея в виду дальние цели).

Тут становятся возможными националистические фигуры речи – например, ходовое “без собственной национальной государственности мы не можем надеяться на сохранение генофонда, языка и культуры нашего народа”. Здесь утверждается прямая зависимость процессов, происходящих в Большом времени (например, “сохранение генофонда”), от текущих процессов “малого времени” (обретение “национальной государственности” здесь и сейчас), а сама проекция осуществляется через поле политического дискурса.

Существует ли всё же разница между “нацией” и “этносом”? Опять же – да. Как правило, статус “этносов” получают группы, которые не были уничтожены или ассимилированы самоутверждающейся нацией, но которые не удалось сразу переварить, и с ними пришлось налаживать отношения, а следовательно, “давать им место” и как-то осмысливать их существование. На положение “этносов” также низводятся проигравшие нации, утратившие свои трофеи, но ещё способные отстаивать своё существование. Собственно, если “нация” определяет себя как “господствующую”, то “этнос” – это оппозиционная структура по отношению к “нации”: он не столько утверждает свои долговременные интересы в “малом времени”, сколько защищается от чужого самоутверждения.

Обычная мечта любого “этноса” – чтобы его оставили наконец в покое» [4].

Константин Крылов сделал, как никто, много для становления в России умного, интеллектуального, «злого» национализма, не сводящегося только к просьбе, чтобы нас оставили в покое, но мобилизующего русских на обсуждение своего будущего и параметров нашей конкурентной борьбы с теми, кто хотел бы нас из истории вытеснить, получив наше место и ресурсы. Его национализм был заточен и против тех этнических групп в России, которые намеревались эксплуатировать русских и выдавливать их отовсюду; и против завозной вытесняющей массы; и против идеологов либерального разложения, тех, кто внушал русским установку на то, чтобы мы убили себя.

С годами Крылов всё больше сосредотачивался на критике российской власти, как той силы, которая могла бы содействовать национальной мобилизации русских, но на деле всеми мерами препятствовала ей. Печальная хроника этих препятствований власти слишком хорошо известна и имя самого Крылова в качестве жертвы в ней появляется не на одной странице. Но всё-таки, на мой взгляд, Крылов слишком увлекался обличением и даже поношением порой физиологически ненавистного ему «начальства», пренебрегая (или жертвуя) доступными для него возможностями долгосрочного воздействия на положение в общественном сознании и рычагами завоевания интеллектуальной гегемонии.

Отчасти он оказался в средóвой ловушке: основной его референтной группой были обращающиеся к русскому национализму молодые интеллектуалы, в которых ещё слишком много было родовых пятен «российской интеллигенции» – в частности, пламенная антигосударственность. Государственничество же, напротив, соотносилось с антиинтеллектуализмом. Чтобы быть для этой группы интеллектуалов «своим», Крылову постоянно приходилось подчеркивать свою оппозиционность в куда большей степени, чем это было бы прагматически полезно для стратегии русского национализма.

В целом «начальство» двигалось с определенной задержкой в том направлении, которое показывал Крылов, но его лично рассматривало уже однозначно негативно. Это снова и снова толкало его на самоубийственные атаки революционизма, которые вновь и вновь успеха не приносили. А для большой стратегии «пережить их всех, не мараясь сотрудничеством», Крылову банально не хватило времени жизни.

Деятельность К. Крылова на ниве русского национализма была огромной и бурной. На многих этапах мне посчастливилось выступать с ним единым фронтом, а то и «спина к спине». Книги и статьи, сайты «Доктрина. Ру» и «Традиция»; участие в младоконсервативном политическом движении и в сдвинувшим некоторые оси нашего политического самосознания докладе «Контрреформация», основная концепция которого принадлежит именно ему; легендарный в начале 2000‐х еженедельник «Спецназ России»; газета «Консерватор»; правозащитное «Русское общественное Движение» (РОД), созданное вместе с Натальей Холмогоровой; журнал «Вопросы национализма», ставший на несколько лет главным теоретическим органом русского национализма, хотя и с несколько национал-либеральным уклоном; так, увы, и не зарегистрированная «Национально-Демократическая Партия» («НДП»).

Я, поначалу, недоумевал: зачем ему понадобилось в тот момент, когда наконец-то ценители его литературного, прежде всего, творчества обеспечили ему неплохие деньги, вбухать их значительную часть на создание и финансирование заведомо безнадежного в смысле регистрации партийного мероприятия? С годами я понял – «НДП» стала точкой сборки для многих молодых интеллектуалов-националистов, дала им возможность ощутить своё неодиночество и двигаться дальше по этому русскому пути. И регистрация или нерегистрация тут, в конечном счете, была вторична.

Не все из этих «птенцов гнезда Крылова» оказались равноценны, но это уж как везде. Самое важное своё испытание «НДП» прошла в 2014 году, когда безоговорочно поддержала Русскую Весну – активисты «НДП» отправились сражаться на Донбасс, рекой потекла помощь, побывал и выступил в Донецке и сам К. Крылов. В отличие от некоторых других русских националистов, внезапно начавших «заукраинствовать», Крылов был предельно четким. Безупречное «чувство врага» его не подвело и на этот раз.

Ту программу, которую Крылов предлагал для России, он выразил в замечательной брошюре «17 ответов», вошедшей, в том числе, и в составленную академическими исследователями антологию «Национализм. Pro et Contra» как характерный образец современного этапа русской националистической мысли (см. ниже).

Каким образом русские националисты собираются заниматься сбережением нации?

«Сбережение народа» – лозунг, выдвинутый впервые Солженицыным. Он подразумевает физическое, экономическое, культурное и национальное возрождение русских.

Начнем с самого простого, демографического аспекта. Численность русских стремительно сокращается. Основная причина – сверхсмертность, особенно мужская, не имеющая аналогов в современном мире (включая развивающиеся страны). Простой перечень уже известных причин сверхсмертности занял бы несколько десятков страниц убористого текста. Начать пришлось бы с актов геноцида (например, на Кавказе), а закончить – например, обсуждением химического состава содержимого пивных и водочных бутылок (которые содержат не только алкоголь, но и просто различные яды).

Но всё это разнообразие причин укладывается в одну парадигму: практически в каждом конкретном случае мы видим либо попустительство государства, либо его прямое поощрение тех или иных, губительных для русских, мер и действий. Фактически можно говорить о политике русоцида, истребления русских как народа.

Я сейчас не буду обсуждать вопрос о степени осмысленности и целенаправленности этой политики. Достаточно обозначить главное: прекращение русоцида во всех формах является первоочередной задачей русского национального государства. Без этого все остальные меры – типа «повышения рождаемости» и т. п. – не будут иметь никакого смысла…

Русские националисты способствуют сбережению русского народа уже сейчас. Хотя бы тем, что именно русские националисты сейчас являются единственными строителями гражданского общества в России. Именно русские националисты помогают людям защищать себя в опасных ситуациях столкновения с антирусскими силами (в том числе государственными), организуют их и направляют их усилия в конструктивное русло. Так, в последние годы развивается русская правозащита, причём каждый успех в этом направлении оказывает оздоровляющее моральное влияние на множество людей и служит примером обществу в целом – точно так же, как каждая неудача, каждый акт несправедливости по отношению к любому русскому человеку оказывает негативное влияние на общество в целом…

Я уже не говорю о том, что само сообщество русских националистов является более здоровым, – биологически и морально – чем русское общество в среднем… Русский националист понимает, зачем живет. Вокруг него – не черная дыра, а родная земля, которую он должен вернуть себе и завещать потомкам. Он знает, что его жизнь имеет ценность, его усилия не тщетны, а враги, хотя и сильны, но всё-таки не всесильны. У него есть за что уважать себя – в сегодняшней ситуации само участие в русском движении является достаточным поводом если не для гордости, то для самоуважения. Возможно, ему не хватает уверенности и он не всегда понимает, что делать – но, по крайней мере, у него есть ориентиры.

Что именно хотят построить в России русские националисты в случае прихода к власти?

Русское национальное государство… Русское государство будет строиться по принципу «никогда больше». То есть: все его институты должны работать на то, что завоеванные русскими права и свободы не могли бы быть у них отняты снова, чтобы никогда больше не повторился русоцид… [5]

Разумеется, в крыловских национал-демократических построениях было много наивного. Например, популярная среди национал-демократов идея о том, что раз русских в стране большинство, то национальные и демократические цели априори совпадают. Это не так. Нация, как прекрасно показал сам же Крылов в теоретических работах, это холистическая целостность, действующая в большом времени. Современная демократия же обращается к гражданину как к индивиду, действующему в своих частных интересах.

Национальная рамка – общность языка, ценностей, традиций, культуры, психологии, создает возможность демократического процесса. Но сам демократический процесс направлен на разделяющие нацию, агрегированно-частные ценности партий. Нация как целостность оказывается в демократическом обществе политической сиротой и постепенно размывается до полного обрушения. Если же какие-то партии, обычно правые, ставят во главу угла национальное начало, то оно становится предметом политической дискуссии и борьбы. Да и национальное, как показывает история, защищается уже не в рамках демократических, а в рамках политических принципов.

Можно предположить, что в теории опорой национальной демократии должен быть индивид с воспитанной в нём ясно выраженной национальной идентичностью. Будучи сам национален, он как избиратель и политик попросту не сможет действовать против национальных интересов. Но в этом тоже есть элемент наивности. Национальное, как и любая другая ценность, может подвергаться разными русскими националистами разной интерпретации. К примеру, мы с Крыловым оба русские националисты, в целом единомышленники, постоянно сотрудничали, однако наши взгляды на значение православной традиции в русской национальной жизни расходились диаметрально. Причём если бы большинство избирателей приняли точку зрения одного из нас – другой, наверняка, никогда бы её не принял даже в этом случае.

При этом та или иная точка зрения, являющаяся в долгосрочных последствиях антинациональной, может разделяться большинством избирателей, даже если все они принадлежат к одной нации. То есть нация через демократические механизмы может навредить сама себе. Разумеется, это возможно и в случае злонамеренной автократии, и уж тем более олигархии. И демократия, выражающая общее согласие с правлением, это весьма добротный предохранитель. Но не более чем предохранитель. Рассчитывать на то, что правление большинства, если оно принадлежит к одной нации, окажется тем самым национальным, было крайне наивно.

Не случайно оказалось, что все старые демократические национальные государства, включая такие подчеркнуто этнократические как Ирландия, подорвали собственные нации, иногда, как во Франции или США до состояния, близкого к аннигиляции. Такие демократические нации как венгры или поляки, для которых самосохранение стоит на первом месте, всё дальше отворачивают от чистой демократии (где на смену националистам завтра могут прийти антинационалисты) в сторону выраженного национал-авторитаризма. Демократическая Нация-Суверен подтачивает себя как холистическую Нацию-Этнос. Чтобы сохранять себя как нацию, она должна быть выше своей демократии и своего «народного суверенитета».

Но всё это мысли и сомнения с дальним прицелом. Чтобы их высказывать, сначала нужно было проговорить базовые принципы русской национальной демократической политики, – а Крылов умел четко проговаривать то, что надо проговорить, и артикулировать то, что надо артикулировать, как никто другой. Его национальное чувство самосохранения, в любом случае, было выше любых сомнений. Он всегда и во всём был за русских и никогда не ставил выше русских никаких других лояльностей, доктрин и принципов.

В последние годы в К. Крылове, конечно, стали нарастать определенное разочарование и усталость, связанные как с полной бесперспективностью любых политических усилий, так и со сдающим здоровьем. «Розановские» провокативно-негативистские нотки в его голосе стали звучать всё чаще.

Здесь выявилась та самая проблема, которая изначально была заложена в его дуалистическом мировоззрении. Он всё время смотрел злу в лицо, ходил слишком близко от Ангра-Манью [6], при этом не отдавая себе в полной мере отчета в том, что злое начало может находиться не только вовне, но и нашептывать изнутри (это первое, что узнает человек из православной аскетики). Совершенно дикие внутренние импульсы он, по возможности, сублимировал в отвратительной глумливой поэзии от имени «Юдика Шермана», но в какой-то момент этот абсорбент, видимо, переставал справляться с «сублимированием» и ко мне обращались возмущенные знакомые: «Ну как такое можно писать?»

Я утешал их: мол, Крылов, написавший то, что он уже написал, может дальше писать почти всё угодно. А сам Крылов (в этом заключался своего рода компромисс) всё больше начал превращаться в Михаила Харитонова – великолепного писателя-фантаста, чей парадоксальный талант не могли не признавать даже враги (и это обеспечивало ему хотя бы пятачок пространства для социального признания и востребованности).

В 1999 году в разгар натовских бомбардировок Сербии он написал язвительный фантастический рассказ «Всегда Coca Cola», посвященный тому, как в будущем Соединенные Штаты превратят гуманитарные бомбардировки в шоу-бизнес. И подписал его «Михаил Харитонов». С этого момента и начался удивительный путь этого писателя-фантаста, которого из западных коллег я бы сравнил, пожалуй, с Филиппом Диком. Пугающие антиутопии, саркастическая конспирология, безжалостное вскрытие подноготной всего человеческого, нечеловеческого и недочеловеческого. Всё это собрано в двухтомнике, который выпустило в 2010 году издательство «Владимир Даль».

Затем последовал законченный и ждущий публикации роман «Факап», по сути перезагрузивший и отменивший «вселенную» братьев Стругацких. Удивительное сочетание классической фантастики, производственного романа об управленцах среднего звена, дневника «маленького человека», выполненного в лучших традициях Гоголя и Достоевского, и историсофско-религиозного конспирологического романа. Всё это помножено на «фанфик» [7], после которого «оригинал» знаменитых братьев, на мой субъективный взгляд, потерял всякое значение, оставшись лишь расширенным приложением к «харитоновской» фантастической вселенной.

Не законченным осталось, увы, обширное повествование «Золотой ключ, или Похождения Буратины» – «нечеловеческая комедия», как определил её автор. Огромный раблезианский сатирический роман, который, возможно, будет оценен в полной мере лишь через столетия после его написания.

После схода со сцены поколения Солженицына и Шафаревича, Крылов остался крупнейшим национальным умом России. Однако если к А. Солженицыну, Э. Лимонову, А. Дугину, даже к автору этих строк (всегда во многом остававшемуся лишь учеником Крылова) пришло какое-никакое, пусть полуофициальное и застенчивое признание, Крылова официоз продолжал ненавидеть, чураться, игнорировать. И этого разделения государства и виднейшего русского ума уже не исправить, хотя именно оно и подтверждало правоту всех тех злых слов, которые он говорил в адрес нашей власти.

Последнее что я прочел от него в соцсетях – было поздравление православных с запрещенной «по случаю ко-вида» Пасхой, сопровождавшееся выражением сочувствия большинству и восхищением меньшинством, которое решилось праздновать, несмотря на все запреты. Очень жаль, что ему так и не суждено было прийти к Христу; огромность этого ума местами порождала и огромную слепоту, а жизненной дистанции не хватило, – он ушел непоправимо рано.

Но у Крылова на том Суде будет могущественный заступник, тот, о ком он говорил с уважением и теплотой в течение всей жизни: «Существует только одна историческая фигура, которая является полной и абсолютной противоположностью не то что какому-то “Сталину”, а вообще всей советчине в целом. Это Государь Император Николай Второй, безупречный человек и великий политик, поднявший Россию и русский народ на небывалую высоту – и убитый именно за это». Молитвами святого государя, Господь да помилует этого блистательно умного и рыцарственного человека, сражавшегося всю жизнь за Россию и за русский народ, а значит и за дело Божие.

Нам же остается только оплакивать то, что он ушел от нас так безвременно рано, постигать его творческое наследие, не превращая его в непогрешимый «коран» (как всякий гений с большим размахом мысли он бывал неправ и весьма часто), но не пропуская ни единого из бесчисленных оставленных им мысленных сокровищ.

Е. С. Холмогоров

Прошлое

Кто прошлое помянёт

В городе Орле открыли памятник Ивану Грозному

Мероприятие было торжественном, в особом формате официально одобренного – но как бы и не только официального – мероприятия. То есть на нём присутствовал глава региона, Владимир Потомский (то есть человек, дышать боящийся без санкции федерального центра), но присутствовали также Проханов, Кургинян и «Хирург» Залдостанов. То есть личности, чьё положение можно определить как «внесистемные пропутинцы» или «неофициальные любители начальства». Насколько они внесистемы и неофициальны, вопрос отдельный, но подают они себя именно так. Что и позволяет им светиться там и говорить то, что настоящему большому начальству являть наружу несколько некомильфо. И это как раз такой случай. Все эти товарищи воспели Ивану Грозному полагающуюся осанну.

Ожидался ещё и Владимир Мединский, да не приехал. Зато высказался. И высказался более чем ясно.

«Установка монумента Ивану Грозному в городе Орле сегодня – это не только дань памяти царю и воину, но и признание преемственности всех этапов нашей истории», – отметил он.

Собственно, моя статья будет посвящена именно этому замечанию. Потому что по поводу самой фигуры Грозного – и почему её нам навязывают – исчерпывающе высказался Павел Святенков, а по поводу исторических заслуг персонажа (действительных и мнимых) – историк Сергей Сергеев. Тут, в общем-то, всё ясно. Разве что стоит отметить, что грознобесие служит ещё и очередной антиромановской компании: любители «грозного царя» дружно засвиристели о том, что «рюриковича» оклеветали-де «немцы романовы». Ну, бешенство красной матки, охватывающее её всякий раз, когда случается вспомнить ненавистных Романовых, понятно. Как и любовь именно к Грозному – которого при жизни величали «английским царём».

«Нешто мы таких вещей не понимаем», ага-ага.

Я также понимаю, почему многие приличные вроде бы люди радуются установке этого памятника. Это у них типичное «назло мамке уши отморожу». Поскольку против памятника выступают всякие неприятные фигуры – «шендеровичи», условно говоря, – то, думают они, всё, что злит «шендеровичей», хорошо. Увы, русский народ чрезвычайно доверчив, простодушен и «шендеровичам» верит. Если не в том, что они говорят, так в том, что они из себя изображают. И когда «шендеровича» вроде бы плющит и колбасит от чего-то, все ликуют. На самом деле «шендеровичу» плевать на какой-то там памятник. Нет, даже не так: он рад, что глупцы поставили такой памятник, теперь можно будет всю оставшуюся жизнь им это поминать и над ними издеваться.

А вот мантра насчёт «преемственности» – поскольку она повторяется регулярно и для нашего начальства явно очень важна – заслуживает особого внимания.

Я регулярно слышу и читаю по поводу тех или иных событий, происходивших в России (особенно – страшных и омерзительных), что они, оказывается, составляют «часть нашей общей истории». Чья эта «наша общая история» и кто такие «мы общие», обычно не упоминается. Если долго приставать, то выясняется, что это «наша общая российская» история. Впрочем, иногда её могут назвать и «русской» – если события имеют откровенно антирусский смысл (что, как правило, и бывает).

Если события сводятся к очередному геноциду, истреблению, ограблению и унижению русского народа, то в таких случаях обычно добавляют – «так ведь это никакие не враги, а мы сами это сделали». Особенно часто это повторяется, если это сделали именно что нерусские – и, более того, откровенные враги русских.

Далее, эту «нашу общую историю» нужно, оказывается, «целиком принять». Что подразумевается под этим «принять», обычно не уточняется. Если, опять же, как следует потрясти проповедника подобной точки зрения, то, после долгого мумуканья и бухтенья, выяснится, что речь идёт вот о чём. Русские, оказывается, не должны сердиться на тех, кто устраивал им кровавые бани, разорял, унижал, отнимал имущество и т. п. Они должны «принять всё это» как «часть своей исторической судьбы», не называть тех, кто это делал, плохими словами, и ни в коем случае даже и не думать о современных выгодополучателях всех этих злодеяний. А также о тех, кто и сейчас разделяет их воззрения, почитает их как своих учителей (а то и предков) и хочет снова сделать с русскими то же самое.

Возьмём, к примеру, того же Грозного. Что, собственно, имеется в виду под «признанием преемственности»? Может быть, фигура Грозного недостаточно освещена, пребывает в незаслуженном забвении? Да нет, она известна в русской истории даже слишком хорошо. Далее – может быть, забыты какие-то его славные деяния, и вот только теперь они обнаружились? Нет, всё славное, что он совершил, тоже хорошо известно. О чём же тогда спич? Всё очень просто: нас пытаются заставить полюбить самые гнусные, самые страшные события этого царствования, прежде всего опричнину.

То есть массовое и чудовищно жестокое уничтожение людей как самого высокого звания, так и самого низкого. Насчёт последнего – почитайте, почитайте тогдашние казённые отчёты: «Такого-то опричные замучили и двор сожгли и з скотиною и з животами», «немцы убили, а жена с голоду мертва» (да, Грозный царь обожал иноземцев и их руками убивал русских). И вот это всё нужно, оказывается, «принять и благословить».

Или вот – такое мерзостное явление, как евразийство. По сути, речь идёт об обелении и «включении в русскую историю» татаро-монгольского ига, которое сломало русскую историю и отбросило Россию на века. Мы обязаны игу практически всем худшим, что было у нас до 1917 года. Так вот, были приложены огромные усилия, чтобы все творившиеся тогда мерзости и ужасы сделать «неотъемлемой частью нашей общей истории». Достаточно вспомнить чудовищные сочинения Гумилёва, полные безумных и бесстыдных восхвалений «широкогрудых батыров» (резавших русских почём зря), а также доказательств того, что русские прожили своё и теперь им пора «под травку» – видимо, чтобы освободить место для народов помоложе… Ну, сейчас уже известно, что евразийство было создано чекистами в двадцатые годы в качестве резервной идеологии, если вдруг коммунизм не проканает. Но вот по поводу культа Грозного и прочей «нашей общей истории» такой ясности почему-то не наблюдается.

А зря. Абсолютно все завывания на тему «единства истории» – это большевизм и чекизм. Цель у них одна-единственная. Большевики и чекисты хотят, чтобы тем же манером «приняли и благословили» их собственные злодеяния. Превосходящие по мерзости деяния ветхого Грозного и даже монголо-татар на несколько порядков, но «надо же с чего-то начинать».

Что такое большевики? Это люди, которые убили десятки миллионов русских людей (причём сознательно убивали лучших – только за то, что они были русскими и лучшими), остальных ограбили, лишили собственности, человеческих прав, держали в рабстве, нещадно эксплуатировали, разорвали русский народ на части, создали из диких племён новые народы, которые кормили и разгуливали за русский счёт. А в конце концов – переписали всю созданную русскими за семьдесят лет каторги крупную собственность на кучку инородцев, уголовников и шпионов, сами же уселись сверху этой кучки. Не забыв щедрейше вознаградить всю нерусь собственной государственностью (на оторванных у русских землях, политых русской кровью) или привилегированным положением внутри т. н. «Российской Федерации». Всё это вроде как делалось по плану и в интересах международной террористической организации «Интернационал», контролируемой откуда-то из-за рубежа… В общем, «прекрасно, просто прекрасно».

Заметим, что я перечислил общеизвестные факты. Нынешние большевики и большевизаны их, конечно, пытаются отрицать – в стилистике «а вот тут мы убили не миллион, а только семьсот тысяч, вывсёврёти, ура-ура, бе-бе-бе». Но любому психически здоровому человеку понятно, что такого рода оправдания могут всерьёз рассматриваться только людьми психически больными. Ну или ценителями творчества Хармса, блестяще воспроизведшим большевицкую логику: «я не насиловал Елизавету Антоновну: во‐первых, она уже не была девушкой, а во‐вторых, я имел дело с трупом, и ей жаловаться не приходится» (большевики говорят об убитой ими Российской Империи буквально то же самое).

Так вот, все эти сто лет советско-постсоветской большевицко-чекистской власти (которые всё никак не закончатся, и неизвестно, закончатся ли вообще – но не будем о грустном) нам, её жертвам, предлагают признать и полюбить. Полюбить как «часть нашей общей истории», без которой мы, вероятно, чрезвычайно обеднеем. Ибо история – она такая, знаете ли, непрерывная, из неё нельзя, ну вот просто никак нельзя делать вырезок и исключений, а то будет бу-бу-бу что.

На самом деле, конечно, никакого бу-бу-бу не случится. Наоборот: историческое мышление народа приобретёт столь необходимую ясность. Некий период времени будет отмечен чёрным. Да, именно чёрным. Это совершенно естественно и нормально.

Чтобы не ходить далеко за примером – раскроем Библию. В истории еврейского народа есть периоды, про которые известно одно: евреям тогда было плохо. И вот что удивительно – эти периоды, иногда весьма долгие, просто не считаются частью священной еврейской истории. И никакая сволочь не посмеет вякнуть, что надо бы их туда интегрировать, полюбить эти времена, гордиться ими.

Представьте себе такую картину. Моисей ведёт свой народ по пустыне, по пути встречается с Богом, записывает и редактирует Тору. И доходит до того момента, когда описывается, что евреи оказались в рабстве у египтян. И вот он пишет: «Египтяне с жестокостью принуждали сынов Израилевых к работам и делали жизнь их горькою от тяжкой работы над глиною и кирпичами и от всякой работы полевой, от всякой работы, к которой принуждали их с жестокостью…»

И тут вдруг соткался из воздуха некий старец, по виду прямо министр культуры. И говорит он Моисею: «Что такое ты тут пишешь? Понимаешь ли ты, что пытаешь украсть у еврейского народа двести лет? Ведь целых целых двести лет евреи жили в Египте! Да, всякое было, но это ж история! Зато они прониклись египетской культурой и сами внесли в египетскую культуру огромный вклад! Вспомни величественные дворцы, которые еврейские рабы строили для фараонов – разве это не предмет величайшей гордости? А почитание жуков, шакалов и змей – разве это не драгоценное культурное наследие? Неужели ты хочешь лишить свой народ всего этого? Да ты же сам по рождению египтянин, ты воспитывался в царском дворце, забыл? Значит, ты и есть египтянин! Отрицая это, ты предаёшь своих воспитателей, твою названную мать, дочь фараона! Как не стыдно! Фу! Бэ!»

На это Моисей ответил бы, наверное, так:

«Да, мы не считаем двести лет рабства своей историей. Время рабства – это чужая история, это история рабовладельцев, а не рабов. У нас своей истории не было. Нет, мы не гордимся дворцами и пирамидами, построенными нами для египетских вельмож. Что касается египетской культуры, мы хотим одного – полностью от неё очиститься и забыть египетские мерзости. Мы не хотим иметь с Египтом ничего общего, вообще ничего. По поводу же дочери фараона, меня воспитавшей – она была доброй женщиной, и я ей благодарен. Но только ей – и только я. Всему остальному еврейскому народу не за что благодарить египтян. Убирайся».

Ровно то же самое русские должны сказать на все завывания о «единой истории». Нет. В нашей истории есть страшные пропасти и провалы, и прежде всего – время с 1917 года. Это не наша история. Всё, что происходило в это время – чужое и враждебное нам. Впрочем, никоим образом нельзя забывать о том, что с нами делали. Память о страшных русских страданиях под большевиками должна стать основой русского мышления на ближайшую тысячу лет. Это то, что заслуживает только ненависти – а всё, что мы будем делать дальше, должно быть посвящено разрушению большевизма и предотвращению его нового прихода. «Больше никогда» – вот что нужно сказать и вот что нужно сделать нам, русским, после освобождения от большевицкого ада (в котором, напоминаю, мы до сих пор и пребываем).

Ровно так же – не по накалу чувств, но по знаку их – следует относиться и ко всему тому, что было в русской истории мерзостного и дурного. В том числе и к Ивану Грозному, мучителю и убийце русских людей, мучителю и убийце во имя своего безумия, гордыни и чужебесия (он русских ненавидел и предпочитал иностранцев – что никогда нельзя забывать и не уставать напоминать всегда и везде).

На это более-менее подкованные люди отвечают примерно следующее. Это ты, Крылов, морализируешь как дурак. А вот умные народы, вроде англичан, любят-обожают всех своих уродов и всем им памятники ставят. Вот, например, Генрих VIII Тюдор, который натворил дел не меньше, чем Иван IV – и с папой поссорился, и церкви с монастырями грабил, и жён менял как перчатки (одна история с Анной Болейн чего стоит), и массу всякого прочего народа перебил. Как пишут биографы, «деспотизм этого короля как в государственной, так и в личной жизни не знал никаких границ». А всё же в Лондоне стоит ему памятник!

Увы. Такого рода рассуждения – на тему того, «как у них там всё» – полезны только в том случае, когда они доводятся до конца. То есть когда мы узнаём в точности, как у них там всё на самом деле, и понимаем, почему и зачем это.

А именно. Памятник стоит в портике старинного госпиталя Святого Варфоломея (St Bartholomew’s Hospital). Стоит он не просто так, тут была история. Во время разорения монастырей были закрыты также многие организации, занимавшиеся благотворительностью. Однако госпиталь тиран пощадил, передав его в ведение Лондонского Сити. За что ему в 1702 году и поставили памятник.

То есть смысл установки этой статуи следующий. На первом уровне – традиционный английский индивидуализм и примат частных интересов: да, король был плохой, но вот персонально нам он сделал хорошо и мы его за это персонально благодарим. Имеется и второй уровень: памятник поставлен, по сути, не самому королю, а одному из его немногих хороших поступков: «добродетель надо вознаграждать, даже если её проявляет сущий злодей». Есть и третий уровень, понятный в исторической перспективе – но он уже выходит за рамки статьи… В любом случае – это не «своему плохому тирану поставили памятник, потому что история Британии едина» и т. п. Это сложная европейская игра со смыслом. И – да, разумеется, жертвам короля стоят памятники (например, той же Анне Болейн). А вот его дочке Марии Тюдор, которую прозвали Кровавой Мэри, в Англии не стоит ни одного памятника – поскольку она ничем, кроме расправ над англиканами, не прославилась. Зато есть известный коктейль с водкой в её честь – достойное воздаяние и правильное использование исторического имени.

Но мы такие вещи делать не умеем. По крайней мере, пока. Нам бы самые-самые азбучные истины освоить. Хотя бы те, которые русские раньше прекрасно понимали.

Например. Есть такая большевицкая традиция – обрывать старинные русские пословицы. Которые от этого не просто лишаются смысла, но становятся прямо вредными.

Так вот, ниже приведён полный текст одной очень хорошей русской пословицы. На первую часть которой любят ссылаться всякие негодяи (в том числе и любители «исторической непрерывности» и тому подобного). Но у неё есть и вторая часть. Так читайте и потом не говорите, что не читали.

Кто прошлое помянёт – тому глаз вон. А кто забудет – тому два.

О некрополитике

Глеб Павловский в ФБ язвительно сострил: «Мёртвые вечно кому-то мешают, опять и опять. Не так лежат!»

В комментах – обычное остроумие на тему «какие дураки те, кто интересуется прошлым, надо жить настоящим, надо думать о будущем» и вот это вот всё.

Прямо под постингом Павловского в ленте сообщение от Y-Jesus. «Восстал ли Христос из мёртвых? Исследователи изучают факты».

Ах какие глупые люди. Две тысячи лет прошло, а они всё интересуются – что там случилось с этим покойником.

Тут, конечно, можно отговориться – они-де дураки и религиозные фанатики. Но вот недавно в очень рациональной Британии случилась такая история. Несколько лет назад британцы обрели останки короля Ричарда III (в британской историографии – крайне негативный персонаж, которому приписаны все пороки, включая уродство и горб во всю спину). Останки нашли во время ремонта на парковке в центре Лестера. Там, дескать, был древний монастырь. Сделали генетическую экспертизу. Доказали (ну или «доказали»), что останки действительно королевские. Заодно заявили, что король не был уродом и горбуном. И торжественнейшим образом похоронили в Лестерском соборе. Народу на похоронах была тьма-тьмущая, включая потомков короля (среди которых, кстати, всеми нами любимый Камбербэтч). Баба Лиза не приехала (что очень активно обсуждалось), но прислала графиню Уэссекскую Софи и герцога Глостерского.

Тут можно сослаться на то, что это «для туристов сделали». Хорошо, едем дальше. Был такой поэт Байрон, человек сложной судьбы. Под конец жизни он очень увлёкся освобождением греков (чему способствовали обычные английские вкусы в известной области). В конце концов, он умер от лихорадки. Сердце похоронили в Греции, тело – в церкви Святой Марии Магдалины в Ноттингеме. Так вот, в 1969 году ему поставили кенотаф в Вестминстерском аббатстве. Видимо, в знак признания того, что покойник всё это время не так лежал. А может, и так – но время переменилось, и теперь можно его перенести и в более почётное место.

При этом все почему-то убеждены, что в Англии ничего не меняется, в том числе и картина прошлого. Ага-ага, англичане постоянно пересматривают свою историю, непрерывно над ней работая. Другое дело, что они это делают именно что постоянно, каждую минуту что-то подкручивают и подпиливают. Без авралов и больших сломов. Но – постоянно.

Что сказать хотел-то. Дикари, животные и дети «живут настоящим и будущим» и не интересуются, правильно ли лежат их мёртвые. А Белые Люди бесконечно интересуются прошлым, даже очень древним. И очень тщательно следят, чтобы все покойники лежали правильно. Чтобы как надо лежали. Потому что от этого зависит очень многое. Так что в этом деле порядок нужен. И порядок этот очень важен.

Хотя, конечно, никто не неволит. «Покрывайтесь вы хоть коростой». А также сидите на куче непогребённых трупов советских солдат, держите Ленина в мавзолее и т. п. Какая к чёрту разница, как покойники лежат, ага-ага.

Ну и останетесь с чёртом.

Похвала косоворотке

То, что вы сейчас читаете – это что-то вроде заметок на полях статьи «Что нужно сделать для возрождения русского национального движения» публициста Егора Погрома, опубликованной на сайте «Спутник и Погром».

К сожалению, этот сайт на территории Российской Федерации заблокирован Роскомнадзором. Наверное, для блокировки были основательные причины, о которых не мне судить. Однако же прочитать этот текст, не нарушая закона, граждане РФ не смогут. Я её тоже не читал – мне вкратце пересказал содержание один добрый самаритянин. Теперь я перескажу этот пересказ читателям. И да простит меня автор, если я чего напутаю.

Итак. В настоящее время русское движение переживает не лучшие времена. Все политические организации разгромлены властями, русские СМИ разогнаны, люди деморализованы. Тем не менее запрос на русскую тему не исчез. Тем, кто хочет принять участие в его возрождении, Егор Погром даёт добрый совет.

Конкретно: он предлагает создавать русские неполитические структуры, ориентированные на получение прибыли («генерацию денежного потока»). Это может быть малый бизнес (какой-нибудь шиномонтаж, например), НКО, бизнес с социальной составляющей, образовательный или медийный проект. Структуры эти должны быть неполитическими и безо всякого «экстремизма». Однако состоять они должны из русских националистов или просто русских людей, настроенных нейтрально или благожелательно к русской теме. А дальше – пахать и пахать, одновременно заражая национальной идеей хотя бы свой маленький коллектив. Старательно избегая всего, что может стать основанием для преследований со стороны государства и его структур – таких, как ЦПЭ [8]. В заключение Егор добавляет, что только долгий упорный труд спасёт русский народ в целом и русское движение в частности. «Вот как-то так».

Сразу скажу: всё это совершенно правильно. Более того: об открытии собственных бизнес-структур, с которых капали бы какие-то денежки, активисты русского движения мечтали ещё в прошлом тысячелетии. Нельзя даже сказать, что они ничего не делали. Попытки открыть пекарню, авторемонтную мастерскую или собственное издательство предпринимались неоднократно. Некоторые такие структуры существовали довольно долго. Однако, как это ни печально, особенного вклада в русское дело они не внесли – ни материального, ни духовного. С другой стороны, Егор прав в том, что все чисто политические объединения – обычно безденежные, функционирующие на голом энтузиазме или за счёт спонсорской помощи – тоже пользы Отечеству не принесли. А только лишние звёздочки на погоны полицейским начальникам.

Это не значит, что всё, что делают русские активисты, тщетно. Тот же «Спутник и Погром» был крайне успешным проектом. Или, скажем, издательство «Чёрная Сотня» – слава Богу, живое. Но даже «если что»: выпущенные им книжки будут стоять на полках, а название – жить в умах. Или вот, скажем, какие-нибудь «Русские пробежки» – их пришлось давить много лет подряд, упорно и нездравоосмысленно. Раздавили, но люди до сих пор помнят, что «это было здорово».

Что объединяет все более-менее успешные русские проекты? Пожалуй, одно. Все они в той или иной степени работали (или работают) на русскую национальную субкультуру. Которой русским националистам сейчас остро не хватает.

– 1 —

Слово «субкультурщина» в среде русских националистов образца десятых годов было и остаётся ругательным. Это связано с родовой травмой русского движения – а именно, его рождения из «правой тусовки».

Тут придётся остановиться. Никакой единой «правой тусы» в России никогда не было. Существовал рыхлый конгломерат движений, групп и отдельных людей, которых в «правые» заносила правящая либеральная туса (всегда остававшаяся единой, монолитной и ресурсно-обеспеченной, несмотря на мелкую грызню внутри).

Очень условно «правых» времён 1990–2010‐х можно было разделить на три потока. А именно: молодёжные правые субкультуры (высшим выражением которых стали русские скинхэды), русские старопатриоты («красно-коричневые», как обозвали их сторонники Ельцина в 1993‐м), и, наконец, «политические националисты» – то есть участники первых проектов оформления русского движения в политическую силу. Были также попытки объединения – например, РНЕ в её классическую эпоху можно было отнести и к первым, и ко вторым, и к третьим. Однако, в общем и целом, эти три потока не слились в нечто единое. Почему – см. ниже.

Начнём наш обзор с «правой молодёжи».

– 2 —

Русское скинхедство возникло как подражание западной (как правило, англоязычной) молодёжной субкультуре. Уже обустроенной, оформленной, со своей символикой, этикой и практикой. Бритоголовые парни в чёрном, в тяжёлых ботинках Dr. Martens, лупящие почём зря всяких цунарефов, тогда выглядели круто. Что соответствовало духу времени.

Первые скины появились в России в начале девяностых. Как говорят люди знающие, их запустили на орбиту гебешники и менты – чтобы иметь повод пугать обывателя русскими фашистами. Кто знает, кто знает. Однако образ скина оказался привлекательным, а идея «бить хачей» – востребована. Движение начало развиваться. Примерно с середины девяностых шёл рост рядов: от сотен к тысячам. Появились скин-издания (с характерными названиями типа «Уличный боец» [9] или «Отвёртка» [10]). Родились собственные музыкальные группы. Самый известная из них – «Коловрат» – существует до сих пор. В отличие от самих скинов: когда сверху была дана команда «давить нациков» и начались многонациональные истерики, скинов начали отлавливать и сажать на большие срока. Кто остался на свободе – те прижукнулись и теперь ходят тихо, боясь собственных татуировок.

Как я уже написал выше, многие считают, что скинхедское движение с самого момента зарождения контролировалось российскими спецслужбами и полицией – что и позволило полностью его свернуть, когда вышел соответствующий приказ. Это мы оставим в стороне. Так как и помимо этого у скинхедского движения были врождённые свойства, не позволившие ему стать началом сколько-нибудь широкого национального движения.

Все они касались именно свойств субкультуры.

Во-первых, для вхождения в эту субкультуру нужно было соответствовать довольно серьёзным требованиям. А именно – быть молодым, физически крепким и морально готовым бить морды (а также попадать в ментовку).

Из первого вытекало второе. Субкультура была рассчитана не на то, что общество будет усваивать её ценности – а на конфликт с этим самым обществом. Грубо говоря: родители сына-скинхеда и его собственная супруга (если была) в подавляющем большинстве случаев скина не одобряли (и это ещё мягко сказано). А уж о том, чтобы самим податься в скины, и речи быть не могло.

Из этого следовало третье: «скинхедство» было явлением временным, рано или поздно скинхэд уходил из движа – кто по возрасту, кто «просто умнел». Иногда поддерживая контакты с бывшими соратниками, иногда нет. Но, в общем и целом, это было явление молодёжное.

И наконец – главное. Ничего национально-русского у скинов не было. Начиная с атрибутики и кончая символикой и музыкой.

Впрочем, именно иностранное происхождение скинхедов работало им в плюс: всё западное и особенно англосаксонское пользуется в России громадным пиететом. Но если говорить о надеждах на то, что это перерастёт в «нацдвижение» – то увы.

– 3 —

Параллельно этому в России долгое время существовали «патриотические организации». Ну то есть те самые «краснокоричневые».

Самой известной из них был «Национально-патриотический фронт “Память”» и его многочисленные клоны и ответвления. Опять же – в соответствующей литературе стало общим местом то, что организация была создана и курировалась КГБФСБ, а основной целью её существования было запугивание обывателя – русского и особенно еврейского – «русским фашизмом». В самом деле, «русская алия» ранних девяностых была вызвана, помимо всего прочего, массовым ожиданием погромов.

Помимо «Памяти» существовало большое количество разных организаций той же примерно направленности. С узнаваемыми по стилю названиями типа «Всемирный русский собор», «Держава», «Народная национальная партия» и т. п. Из них до наших дней дожил бабуринский «Российский общенародный союз». Но большинство просто развалилось. Самые стойкие дожили до того времени, когда начались серьёзные государственные репрессии – как, например, РОНС [11] (каковая, кстати, была одной из самых трезвых и разумных организаций этого толка).

Вокруг этих объединений и внутри них тоже сложилась субкультура. И тоже вполне узнаваемая. Её можно описать тремя словами: «водка, антисемитизм, сталинизм/монархизм». Это последнее многие почему-то называли «православием».

Соответственно, типичный участник такого рода организации выглядел так: потёртый мужичок средних лет или старше, в подпитии рассуждающий о том, как всевеликий Сталин в тридцать седьмом побил евреев.

Алкоголизм патриотической публики имел советское происхождение. Соответствующие инстанции вообще поощряли русский алкоголизм, и именно водочный. Во-первых, «пьющий человек» слаб и болтлив, вся его энергия уходит в пьяные разговоры. Во-вторых, водка – пойло позорное хотя бы потому, что она не имеет вкуса и является продуктом химической промышленности. Начальство попивало коньячок, нерусские инородцы – качественные напитки местного производства. На этом фоне демонстративная трезвость тех же скинов, которым водку заменял спортзал [12], выглядела куда привлекательнее.

О советско-российском антисемитизме я уже писал, повторяться не буду. Коротко говоря – антисемитизм в нашем местном изводе нужен не для того, чтобы противостоять евреям, а для того, чтобы внушить его адептам чувство абсолютного бессилия перед евреями, страх перед их сверхчеловеческими возможностями, а также боязнь хоть в чём-то им уподобиться (особенно по части эффективности, оборотистости и т. п. качеств). Кроме того, антисемитизм способствует постоянному выискиванию замаскированных евреев в собственной среде, с понятными последствиями.

Третьим пунктом шёл советизм в его наиболее мерзком сталинском изводе. К счастью, этим страдали не все. Например, в ту пору было довольно много монархистов. Но монархисты это были сталинско-советские. То есть это были поклонники тех царей, которых демонстративно любила советская власть – Ивана Грозного и Петра Первого. Причём любили они их прямо по советским учебникам: Ивана Грозного за опричинину и садизм, Петра Первого – что он ломал русских через колено, внедряя «просвещение». Впрочем, некоторые демонстративно почитали Николая Второго как святого, но в первом же разговоре на эту тему обычно признавались, что почитают его только как жертву большевиков, а так-то считают «николашку» слюнтяем и хлюпиком. И, разумеется, православие всей этой публики в большинстве случаев сводилось к воспроизведению рассказов о том, как Сталин по благословению тайных старцев-молитвенников выиграл Великую Отечественную войну.

В отличие от скинхедов, бравших новизной и иностранным шиком, эти опознавались национальным большинством как свои-родные. Однако отношение к ним было несерьёзное – по той же причине. Что касается атрибутики, у них её всего-то и было, что перхоть и залысины.

Тем не менее даже эти карикатурные объединения могли бы стать заметной силой. Поэтому государство предприняло специальные меры. А именно – была создана ЛДПР, которая и стянула на себя почти весь электорат подобных организаций. Поскольку предлагала тот же самый идейноэстетический продукт, но в максимально концентрированном виде. Что может быть убедительнее карикатуры?

– 4 —

Первой более-менее полноценной русской политической организацией была Русское Национальное Единство (РНЕ) [13]. На пике популярности у этой организации были тысячи действительных членов и множество симпатизантов. Оно породило определённую субкультуру, обломки которой пережили саму организацию (например, обращение «соратники», популярное в национальной среде, как минимум, до 2014 года).

История РНЕ достаточно известна, чтобы описывать её в подробностях. Вкратце напомним вехи. Оно возникло в 1990 году благодаря энергии и харизме Александра Баркашова [14], бывшего члена «Памяти», исключённого лично Васильевым. Организация была нацелена на силовые действия, которые в реальности возможны только при слабости или попустительстве властей. Власть в СССР – РФ никогда не давала слабину (хотя часто изображала нечто подобное) и никогда не попустительствовала никому, кроме собственных структур. РНЕ [15] могла бы вырасти в значительную силу, но отрастающие крылья ей регулярно отрезали.

Политическая платформа РНЕ [16] – и, что ещё важнее, её внутренняя субкультура – представляла собой попытку наложить «скинхедство» на психологию и мировоззрение взрослых людей. Попытка была небезуспешной, но получилось что-то вроде «фашизма» (который – настоящий, аутентичный – в значительной мере и был попыткой прививки «молодёжности» взрослым людям, трансляцией молодёжных ценностей тридцати- и сорокалетним [17]). Баркашов это вполне осознавал – и носил нарукавную повязку со «славянской свастикой». Выглядящей достаточно узнаваемо, чтобы её сразу опознать – и достаточно замаскированно, чтобы воспринимать эту маскировку как признание собственной слабости [18].

Всё остальное «авторитарно-фашистское», что предлагало РНЕ, выглядело примерно так же: не вызывая настоящего страха, пробуждало опасения. Постоянные же попытки Баркашова примазаться к власти – он регулярно поддерживал то Ельцина, то Путина – вызвали раскол уже в рядах самых преданных соратников. Демонстративное ультраправославие – доля которого в идеологии движения увеличивалась от года к году – тоже оттолкнуло часть людей. Всё кончилось тем, что Баркашов в 2005 году принял монашеский постриг, а организация распалась на мелкие осколки, потихоньку растворившиеся в окружающей среде.

В том же 2005 году заявило о себе Движение Против Нелегальной Иммиграции[19][20]. Эта организация была замечательна тем, что – впервые за всё время существования русского движения – публике была предложена реальная политическая повестка: борьба с миграцией (то есть с замещением русского населения азиатами, если уж называть вещи своими именами). Организация была настолько успешна, что по ней пришлось бить из главного калибра – то есть запрещать официально.

Однако с точки зрения национального стиля ДПНИ ничем себя не проявило. Всячески дистанцируясь от скинов, старо-патриотов, баркашовцев и т. п., она сделала ставку на то, что её члены вообще ничем не выделялись – разве что некоторые носили значки на лацкане пиджака. Символика организации тоже была нейтральной – даже её символ был перекрашенной копией дорожного знака 3.27 «остановка запрещена» [21]. На тот момент это было, наверное, правильным решением.

Организации, имеющей политические амбиции в легальном поле, не нужно слишком выделяться.

О других организациях – например, о «Славянском Союзе» [22] или «Северном Братстве» [23] – я говорить не буду. Не потому, что они не сыграли своей роли в истории движения, а потому, что с точки зрения поддерживаемых ими субкультур это было что-то вроде РНЕ [24], только попроще. Например, символика того же «СС» была тоже «криптоашистской»: название и флаг со стилизованной свастикой как бы намекали. «Северное братство» [25], отделившееся от ДПНИ, экспериментировало с языческой символикой. Всё это смотрелось так же, как и у РНЕ [26]: не слишком страшно, но достаточно стрёмно, чтобы обыватель одобрил репрессивные меры против «этих фашистов и экстремистов».

По ходу дела сложилась и общенационалистическая символика. Например, все – или почти все – русские националисты использовали в качестве символа чёрно-жёлто-белый «имперский» флаг. Был популярен лозунг «Слава России» – увы, теперь он полностью забыт из-за украинского «Слава Украине». Но в любом случае: это была именно политическая символика.

– 5 —

Оставим, однако, политику. Потому что политика – дело важное, но заниматься ей может только меньшинство. Хотя бы из-за того, что это и рискованно, и малоприбыльно. Активист – это человек редкий. И чтобы дело делалось, на одного активиста должно приходиться десяток активно сочувствующих, а на каждого сочувствующего – десяток симпатизантов, которые способны оказать ему хотя бы моральную поддержку.

Русскому движению всегда не хватало именно этого – поддержки и симпатий. Русские обыватели вели себя как аморфная масса, которая не способна не то что на реальную помощь движению, но и на банальное выражение симпатий.

Связано это не только с тем, что «русские глупы и запуганы». Но и с тем, что в русской среде совершенно отсутствовала такая фигура, как национально-сознательный обыватель.

Чтобы понять, что я имею в виду, напомню кое-что из украинского опыта. До конца восьмидесятых годов пламенно украинствовать было достаточно сложно и опасно. Однако на Украине – особенно на Западе – существовал слой людей, которые демонстративно говорили на украинском языке, носили вышиванки, ели украинскую еду (и всячески расхваливали её), справляли украинские праздники, а ко всему «москальскому» демонстрировали презрительное неприятие. Советские законы они при этом не нарушали, открытым национализмом не занимались – просто «всем своим видом» показывали, что они именно украинцы, а не кто-нибудь ещё. И когда украинский национализм разрешили, он пошёл в быстрый рост именно потому, что такие люди были.

То же самое можно сказать о любом советском народе. Везде были люди, настаивавшие на своей национальной идентичности – без лишних слов, просто демонстрацией себя и своего образа жизни. Который имел явные черты субкультурности, но именно этим и был привлекателен.

В РСФСР некоторым подобием этого было сообщество православных верующих. В условиях полузапрета на религию крестик на шее, невступление в комсомол и регулярное участие в пасхальном крёстном ходе (и это когда по телевизору крутили «Мелодии и ритмы зарубежной эстрады» [27]) создавали особое ощущение общности – не только конфессиональной, но и национальной. Именно люди, воцерковлённые в брежневские времена, были одними из основных потребителей и распространителей «правого» самиздата – например, поздних книг Солженицына [28]. Увы, ныне церковность в её политическом измерении выродилась в нечто такое, о чём мне и писать-то не хочется. Почему так получилось – вопрос интересный, но отдельный.

Итак, возникает вопрос. Что я имею в виду. За последние двадцать лет сложился слой людей, готовых и желающих демонстрировать свою принадлежность к русскому народу. Но не настолько, чтобы участвовать в запрещённой или полузапрещённой политике, выходить на какие-то протестные мероприятия или даже финансировать политических активистов. Они хотят как-то показывать – себе и другим – что они русские, а не «многонациональные россияне». При этом заниматься радикальной политической деятельностью они не готовы. И потому, что это страшно (власть и в самом деле лютует), и потому, что не с кем (большинство русских организаций или разогнаны, или бездействуют), и потому, что просто не видят в этом смысла. Этим людям нужна легальная, безопасная, спокойная, но вполне однозначная русская самоидентификация. Если угодно – обывательская русскость.

В русском движении к таким людям всегда относились без интереса. Как сказал мне в своё время один русский активист: «Зачем нам какие-то пассажиры? Нам нужны бойцы!» Сейчас человек в русском национализме разочаровался и ушёл в частную жизнь, так что не буду называть его по имени. Скажу только, что высказанное им воззрение в той или иной мере разделяли очень многие.

По прошествии времени я могу сказать, что это была ошибка. Отсутствие сложившегося слоя сознательных русских обывателей и соответствующей субкультуры (да-да, именно субкультуры) принесло русскому движению только вред.

Однако же. Для того чтобы такой слой сложился, нужна приемлемая для масс русская субкультура. Которую, разумеется, русские активисты должны продвигать – прежде всего собственным примером.

– 6 —

Любой народ, даже самый забитый и денационализированный, имеет свои бытовые привычки, обычаи, особенности поведения и так далее. Но в случае забитости и денационализации относится ко всему этому равнодушно, а то и отрицательно, как к признаку «отсталости». Соответственно, чужая культура воспринималась как носительница более высокой цивилизации. Состоятельный варвар времён Римской империи снимал штаны и облачался в тогу на римский манер. Богатый индус времён английского владычества переодевался в европейский костюм и заводил европейского повара. Советский человек боготворил джинсы и жевачку, а россиянин – одежду с импортным ярлыком. И так далее, и тому подобное.

Процесс это естественный. Обаянию более развитой культуры – особенно культуры мировых масштабов – противостоять почти невозможно. Если же кому-то это удавалось, то ценой консервации отсталости, причём вполне реальной. При этом национальная идентичность, разумеется, размывается.

Человек, одетый как все, едящий то же, что и все, слушающий ту же музыку, говорящий на «общем языке» – чем он отличается от этих «всех»? В лучшем случае смутными воспоминаниями о том, что его предки были кем-то особенными – ирландцами, пакистанцами или поляками. Последнее, что теряется – это национальные черты лица и цвет кожи. Но, чтобы поддержать идентичность, этого недостаточно. В каком-нибудь поколении дочка выйдет замуж за испанца, а сын приведёт в дом очаровательную тайку.

Добавим к этому, что в выигрыше оказываются как раз те, кто и прячется под словом «все» – т о есть природные носители какой-либо глобальной культуры. Сейчас это англосаксонская. Весь мир носит не «джинсы вообще», а американские джинсы, ест не «фастфуд», а американский фастфуд, говорит не на «всеобщем» языке, а на английском языке, слушает не «музыку вообще», а англо-американскую музыку. То есть аппроприирует элементы чужой культуры – которая при этом ставится выше своей.

Но некоторые народы умудрялись сохранять идентичность в течение тысячелетий, при этом оставаясь современными людьми, а не дикарями. Самый известный пример – евреи. Жители крупных городов и отдалённых местечек – они оставались евреями, несмотря ни на что. Даже появление Израиля – то есть исполнение национальной мечты – не привело к всеобщей ассимиляции оставшихся в рассеянии.

Обычно в качестве главного фактора, позволившего евреям сохранить себя, называют религию. Однако не стоит преувеличивать еврейскую религиозность – как и религиозный фактор вообще. Более того, сами евреи упирают не столько на силу веры и вообще на «чувства», сколько на религиозно мотивированный особый образ жизни, который они ведут. Все детали которого направлены только на одно: на поддержание отличия евреев от неевреев. Это касалось буквально всех сторон жизни, и прежде всего – пищи, одежды, песен и праздников.

Начнём с темы одежды и внешнего вида вообще. Евреи всегда одевались иначе, чем окружающие их народы. При этом различия могли быть не слишком заметными (и раздражающими) для посторонних, но принципиальными для самих евреев. Иногда они сводились буквально к деталям – пейсам или нитям цицис, болтающимся из-под одежды. Иногда не было и этого (поскольку временами христианским правителям приходило в голову запрещать еврейскую одежду – чтобы потом, наоборот, запрещать евреям одеваться по-европейски). Но всегда и во всех случаях евреи старались отличаться от неевреев хоть небольшой особенностью. По хасидской легенде, даже праотец Авраам одевался иначе, чем окружающие его неевреи.

И ещё одна важная подробность. Всегда существовало различие между «светскими евреями», которые старались максимально уподобиться – даже внешне – христианам, и евреями ортодоксальными, носителями традиции. Которые всячески подчёркивали своё еврейство, в том числе и во внешнем облике. Иногда это выглядело смешно. Но стоит помнить: именно эти люди всем своим видом напоминали собратьям-евреям о том, что они евреи. Без бородатых и пейсатых раввинов, соблюдающих множество запретов и ограничений, не было бы и успешных еврейских бизнесменов и юристов, одетых по последней моде и с аккуратными висками.

– 7 —

Но отвлечёмся от еврейской темы. Возьмём совершенно иное время и совершенно иных людей. А именно – обратимся к истории фашизма. Мы привыкли воспринимать фашизм – что итальянский, что немецкий – как некое «учение».

И понятно почему: таковым был «марксизм-ленинизм», нам слишком хорошо знакомый. Однако главным принципом фашизма было отрицание доктринёрства (Геббельс, наверное, сказал бы «талмудизма») и примат практики над теорией. А первые его успехи были связаны не с программой (у итальянского фашизма долгое время вообще не было никакой утверждённой программы, её придумали задним числом), а с привлекательным стилем фашизма.

Эрнст Нольте в своём фундаментальном труде «Фашизм в его эпохе», писал о раннем итальянском фашизме так: «В общем, почти до конца 1920 года фашизм влачил своё существование без сильной организации, без заметного руководства, без впечатляющего стиля. Из всех элементов его основной картины прежде всего получил удивительное развитие его стиль».

Дальше он подробно пишет о самом этом «стиле» – начиная от придуманного Габриэлем д’Аннунцио боевого клича Eia, eia, eia, alalà, и кончая чёрными рубашками, песней “Giovinezza” и нападениями на «внутренних врагов». Или, говоря современным языком, фашизм родился сначала как субкультура, а потом уже стал политическим движением.

В Германии события развивались по похожему сценарию – за исключением того, что там было меньше спонтанности и больше сознательного конструирования. Например, «фашистское приветствие» [29] было почти точно скопировано с итальянского оригинала, а чёрные фашистские рубашки были повторены в виде коричневых нацистских. Попросту говоря, Гитлер и его окружение косплеило успешных итальянцев, внося незначительные изменения. Этого оказалось достаточно.

Заметим. И итальянский фашизм, и немецкий предлагали себя в качестве национальных движений своих народов. Критически настроенный исследователь сказал бы, что они, скорее, выдавали себя за таковые. Однако опора на национальноокрашенную субкультуру имела место в обоих случаях.

А вот совсем близкий к нам пример – конструирование украинской нации, которое имело место буквально на наших глазах. И здесь огромную роль сыграли моменты стилистические: сине-жёлтые цвета, «тризуб», и, конечно же, вышиванка. Именно вышиванка стала символом «сознательного украинца», немым свидетельством его проукраинских убеждений.

Наконец, пример совсем уж забавный, но крайне поучительный – история гавайской рубашки. Придуманная японскими иммигрантами и поступившая в продажу в 1935 году, рубашка стала символом Гавайев и считается «символом древних традиций гавайского народа».

Разумеется, между глубоко традиционным еврейским национализмом, агрессивным фашизмом, новодельным украинством и весёлой гавайской идентичностью «на экспорт» – огромная разница. Но методы применяются одни и те же: сперва создаётся субкультура, подчёркивающая принадлежность к национальной общности [30]. А уже потом – всё остальное.

Нетрудно разглядеть и технические подробности. Одним из самых распространённых символов принадлежности к национально-ориентированной субкультуре является верхнее нательное бельё – то есть рубашка. Слишком оригинальная верхняя одежда – от пиджака до шубы – смотрится излишне странно, нижнее бельё никому не видно. Именно рубашка представляет собой удобный компромисс: её видно, но это не режет глаз, посторонние могут её не замечать, а свои – воспринимать как знак принадлежности к сообществу.

– 8 —

Думаю, уже понятно, к чему я веду. У русских есть своя «национальная рубашка», её не нужно даже выдумывать заново. Это косоворотка, до «безцаря» называвшаяся также «русской рубахой», а в армии – «гимнастёркой».

Удивительным обстоятельством является то, что косоворотка действительно является традиционной русской рубашкой. И при этом отличается от других «национальных рубашек» не цветом или узорчиком, а конструктивно.

Одежда вообще не предполагает большого разнообразия. Человеческое тело устроено, в общем, у всех одинаково, а прикрывать его от холода и комаров нужно было всегда. Поэтому практически все удобные и интересные конструктивные решения в этой области давно найдены. Особенно это касается одежды, непосредственно прилегающей к телу – тут любой выпендрёж и неудобство человек чувствует буквально шкурой. То есть рубашка и штаны. Любой конструктивный элемент здесь – это очень круто. Учитывая же ещё и то, что любое по-настоящему удачное решение очень быстро копировалось, понятно, что одежда всегда тяготела к единообразию. Плюс-минус мода, разумеется.

Есть, конечно, факторы, которые всё-таки делали одежду разной. От климатического (в Италии можно носить «меха», но не шубу) до эстетического (национальный тип лица и фигуры, например, играет – «у немочек бюстики пышные, им бы декольте и кружавчики»). Отличия небольшие, но оттого особенно ценные.

В целом, есть три метода создания национальной одежды – высокобюджетный, среднебюджетный и низкобюджетный. Они совместимы друг с другом по нисходящей – то есть, использовав первый, методы можно усугубить вторым и заполировать третьим. Но не наоборот.

Итак, первый метод – придумать что-то действительно оригинальное. Это может быть что угодно, в том числе «мелкие различия». Например, одних только платков существует несколько сотен разновидностей. И кашне от платка “babushka” люди отличают сразу. Важно тут то, что эти различия относятся к конструкции одежды. Не к размеру, не к цвету, а именно к конструкции. В свете наших примеров – упомянутые выше нити-цицит, кроме евреев, больше никто не носит. Или, скажем, у арабов есть куфия с эгалем. В общем-то – большой платок с обручем на голове, который его удерживает. Но у других такой фишки нет. И арабы это носят, и считают, что это круто. Потому что элемент уникальный. Или вот, скажем, тюрбан. Не самый удобный головной убор на свете, но те же сикхи носят его. Потому что им нужно отличаться от всех прочих.

Метод второй. Взять несколько видов уже известной одежды и скомбинировать их каким-нибудь необычным способом. Ну например – кожаные штаны, жилет и шляпу, в шляпу всадить перо. Если недостаточно оригинально – поверх жилета пустить подтяжки. Да, немножко смешно выглядит. Но для какой-нибудь немецкой местности сойдёт. Носить такое всё время, конечно, не будут, но на праздник можно и выйти. Для устоявшейся немецкой идентичности этого вполне достаточно.

Ну и, наконец, самое дешёвое. Украшения, вышивка, раскраска и принты. Это используется или для маркировки мелких и мельчайших региональных и иных различий, или по остаточному принципу.

Стоит заметить: «вышиванки» всех видов могли появиться в качестве массовой одежды не ранее, чем в продажу поступили относительно дешёвые стальные иглы. Это не помешало конструкторам народов декларировать невероятную древность всяких вышитых узорчиков и мистический смысл, в них заключённых. Даже гавайские принты, якобы, созданы «по мотивам традиционных гавайских узоров».

Славянские народы в основном доделывались в XIX веке, и примерно по одним лекалам: белые или красные рубахи с вышивкой. «Крючок туда – загогулина сюда». Русские – исключение: косоворотка известна с XV века.

Косоворотка – это надеваемая через голову рубашка (обычно носимая навыпуск) с разрезом сбоку и воротникомстойкой. Есть всякие не очень заметные детали, вроде ластовиц (необязательно) и некоторых особенностей кроя. Обычно она с длинными рукавами, но это необязательно. Она может быть мужской и женской, разница только в позиции разреза. Очень важно то, что она может быть как вышитой, так и без всякой вышивки вообще. Для того, чтобы отличить косоворотку от любой другой рубашки, не нужно никаких вышивок, принтов, особых пуговок и всего такого прочего. Достаточно кройки и косого ворота.

добрые русские люди чего-то стесняются и жмутся. Более того, я регулярно слышу от разных людей, что «не надо одеваться в крестьянскую рубашку», «национальная одежда русских – мундир» и вот это вот всё.

– 9 —

Главная причина такого нигилизма – столетняя большевицкая антирусская пропаганда. Коммунисты с большим пониманием относились к любой национальной одежде, но русским национальная одежда была строго запрещена. Сомневающиеся в этом могут посмотреть на любой советский плакат из серии «дружба советских республик». Как правило, там изображены все республики в виде людей в национальных костюмах: кавказец в бурке, украинец в любимой вышиваночке [31]. Русский обычно рисовался в виде человека в пиджачке. Ничего «национального» русским не полагалось.

Разумеется, это нужно было как-то объяснять. Поэтому русским внушалось, что национальный костюм – это «смешной пережиток старины» в целом, а русский национальный костюм – страшное уродство. Разумеется, это говорилось только русским. Все остальные понимали, что гордиться собственной нацией очень приятно, а ходить в богатом, в «золоте-брульянтах» – вообще замечательно [32]. Советизированные люди боятся об этом думать сих пор. Денационализированный советский обыватель до сих пор верещит что-нибудь вроде: «В наше время носить национальные костюмы – признак некой детскости сознания. И первобытности. В смысле, ходят, как те папуасы – в юбочках из тростника. Не, ну, если ради туристов, типа, на карнавал или бабушкины традиции показать, это ещё понятно. Но в качестве будничной одежды… Так и хочется спросить: “в каком веке застряли?”»

Спорить с такими людьми в большинстве случаев бесполезно. Это или гебистские тролли, или несчастные распропагандированные люди. Для приличных людей, которых их заходы могут сбить с толку, ещё раз напоминаем то, что уже сказано выше: ненациональной одежды вообще не бывает. «Общей одеждой» является одежда доминирующих в мире народов. Когда это были греки, все цивилизованные люди носили тоги. Сейчас это англосаксы, и мы носим джинсы (американские), брюки (немецко-французские) и рубашки (английские). Если говорить жёстче – донашиваем за ними обноски, которые к тому же всегда будут выглядеть на нас хуже, чем на них. Но хотя бы на что-то своё мы имеем право? Например, на ту же рубашку – которая своя ближе к телу?

Не стоит забывать и того, что объявление чего-либо «устаревшим» и «немодным» является обычной коммерческой уловкой, призванной обесценить чужой актив – чтобы впоследствии его присвоить и потом торговать им задорого. Особенно хорошо это прокатывает с дикарями. Первый признак настоящего дикаря (то есть человека с сознанием ниже традиционного) – неуважение себя и бесконечное пластание перед иностранцами и их культурой, отождествляемой с «прогрессом» и «развитием». Дикари готовы снимать со своей шеи золотые украшения даже не в обмен на стеклянные бусы, а просто потому, что высший белый человек сказал «фу, сейчас такое не носят». Потом эти украшения отдаются за гроши или дарятся тем же белым людям – а те уж найдут, как ими распорядиться. Современные дизайнеры, к примеру, обожают делать деньги на фантазиях по поводу национальной одежды. Это называется «национальные мотивы». Русских пока ещё употребляют редко и осторожно – чтобы не делать им лишнюю рекламу. Но если русские вдруг вымрут (что вполне возможно) – всё наше наследие пойдёт в ход.

Но в чём смысл запрета русским выглядеть как русские? В том, что все народы, проходящие стадию становления нации, в этом остро нуждаются. При этом «цивилизованность» не играет никакой роли. Да что говорить: в СССР самыми цивилизованными и «европейскими» народами считались прибалты. Так вот, в «перестройку» они первые оделись в национальные костюмы (разумеется, приукрашенные и стилизованные). Они и до сих пор популярны – в них ходят на национальные праздники. Проводятся парады, шествия и прочие мероприятия в национальной одежде. Это невероятно круто, модно, весело, задорно. А какой-нибудь твари, которая посмела бы хоть что-то вякнуть бы по поводу «папуасов», латыши или эстонцы устроили бы весёлую и интересную жизнь, уж они умеют – изводить своих врагов.

Перейдём теперь ко второму заходу: дескать, косоворотка, в отличие от всех прочих национальных одеяний, как-то по-особенному смешна, неудачна и неудобна. Кимоно прекрасно, халат великолепен, английские носки на подтяжках – верх элегантности, а вот косоворотка – фууууууу, буээээээ.

«Русские, дураки, придумали гадость какую-то». Да и вообще она недостаточно русская, добавляют некоторые, и придумывают всякую чушь про монгольское, финно-угорское и даже китайское её происхождение (я читывал и такое).

Вот типичный образчик подобного дискурса: «Это никоим образом не “русская народная” одежда. Современную известность косоворотка приобрела в первую очередь благодаря голливудскому кинематографу. В котором образ “типичного русского” это либо полутрезвый космонавт в ушанке, либо угрюмый бычара вот как раз в такой косоворотке.

Косоворотка наиболее широкое распространение имела на границе начала XX века, в основном среди городских низов, всякий пролетариат и прочие разночинцы. До этого периода и после него косоворотка практически не используется русским народом.

И причина этого очень проста. Косоворотка это очень неудобная и непрактичная рубашка. Именно из-за косого ворота. Застегивать неудобно. В расстегнутом виде клапан болтается весьма неэстетично и колотится на ветру. Горло от ветра косоворотка защищает ничуть не лучше, чем любая другая рубашка. Шейный платок или шарф эту функцию выполняют намного лучше.

Если бы косоворотка была действительно прорывной технологией, качественно превосходящей другие виды одежды, то её бы носили и сейчас, с удовольствием. Но это не наблюдается. Не нужна никому в реальной жизни эта фольклорная фофудья».

Разберём этот конкретный образчик. Для начала автор пытается представить косоворотку и новоделом, и непрестижной одеждой, невесть с чего распространившейся «на границе начала XX века среди пролетариата». Меж тем, косоворотку носили, как минимум, с XV века. Она и в самом деле была крестьянской и солдатской одеждой. Косоворотка послужила основой для создания русской гимнастёрки. Александр Третий ввёл в моду русские рубашки. Николай Второй носил красную косоворотку – и позировал в ней Кустодиеву. Так что все разговоры о «низкой одежде» – просто ложь.

Далее, о «неудобстве». Автор этой статьи носит рубашки с косым воротом более года – именно как повседневную одежду. Всё, что здесь написано про «неудобство» – чушь собачья. Пуговицы как пуговицы, застёгивать их несложно. «Хлопающий клапан» – очевидная глупость: на сильном ветру воротник обычно застёгивают, а в безветрии такой проблемы просто не возникает [33]. В общем, по тексту видно – человек косоворотки не носил никогда, и все его рассуждения нужны только для того, чтобы оправдать это самое «фууууу», которое ему в голову закрутили коммунисты.

– 10 —

Впрочем, есть момент, косовороткофобию отчасти оправдывающий. Очень многие, слыша слово «косоворотка», путают её с советским театральным реквизитом того же названия. Ну то есть как есть «русский сарафан» а-ля ансамбль «Берёзка», непригодный к носке и нужный только для изображения «русских» на сцене. Театральная косоворотка – это обычно белая рубашка с вырвиглазной красной вышивкой, очень широкими рукавами, навыпуск и с пояском. Разумеется, это чисто театральный наряд, надевать на себя такое в быту было бы нелепо.

Обычная же косоворотка, сделанная под современную городскую одежду, выглядит и воспринимается как современная городская одежда. Люди не в теме вообще не понимают, что это. Какая-нибудь яркая вышивка привлекла бы, наверное, больше внимания – но тогда бы её путали с «вышиванкой». Зато добрые русские люди – даже если сами косоворотку не носят – её обычно замечают. То есть она вполне работает как разделитель свой/чужой. Не кричаще, не вызывающе, как чёрная рубашка или вышиванка, а так – тихим голосом. Который можно услышать, а можно и нет.

Но в наших условиях именно это и нужно. Современные русские – отнюдь не «фашисты» и не должны ими быть. Мы добрый, интеллигентный народ. Так вот, косоворотка выглядит несравнимо интеллигентнее, чем, скажем, майка или футболка с надписью «Я русский», – которая выглядит как признательное показание в полицейском участке. Хотя сам тот факт, что такие футболки продаются и носятся, показывает, что спрос на хоть какую-то русско-субкультурную одежду существует, и он достаточно велик.

Разумеется, речь не идёт о том, чтобы все добрые русские люди всё время – в жару и стужу, на праздник и на похороны – носили исключительно русскую рубашку (так и следует называть косоворотку). Важно, чтобы она у них была – и чтобы её носили.

Тут мне скажут: ну можно ли сводить национальную культуру (ну хорошо, субкультуру) к рубашке? Этого явно не хватает, нужно что-то ещё.

И я радостно соглашусь. Одна косоворотка – этого совершенно недостаточно. Нужно выстраивать систему различий между добрыми русскими людьми и денационализированными (или просто нерусскими) обывателями, «россиянами». Мы должны отличаться от них – понемногу, но везде и во всём. Как это делали все народы, уже прошедшие этим путём, которые уже обрели себя – а иногда даже и свои национальные государства. Нам до этого далеко, но путь начинается с первого шага.

Так почему бы, собственно, не купить себе русскую рубашку?

Ответ на критику

Мои скромные соображения на тему того, что национально мыслящим русским нужна своя русская субкультура (хотя бы русская рубашка, чтобы было можно носить), вызвали неожиданно много критики. Причём не со стороны идеологических оппонентов. Эти давно уже перешли к тактике «никаких разговоров с нациками, давить их государственным сапогом и шельмовать в наших СМИ, и всё». О нет, возмутились люди, можно сказать, свои – то есть русские националисты и им сочувствующие.

Поскольку это всё-таки свои люди, я решил разобрать их аргументы – деликатно и бережно, как это принято среди добрых русских людей. В частности, поэтому я не называю ников и имён своих оппонентов, а также не даю ссылок. Но, поверьте, все цитаты подлинные.

Итак, напоминаю вводные. Я написал статью о том, что русскому национальному движению нужна своя субкультура – которой до сих пор нет. Объяснил, почему и зачем она нужна. И предложил в качестве первого шага завести среди русских людей моду на косоворотки.

Некоторые восприняли это предложение позитивно. В самом деле, почему бы не попробовать? Попытка не пытка, купить хорошую русскую рубашку сейчас можно, цена вопроса – три-четыре тысячи. «Можно себе позволить».

Некоторые сказали, что им рубашки-поло (а косоворотка – это рубашка-поло) не нравятся в принципе и они не мыслят себе жизни без любимого галстука и отложного воротничка. Ну, понять такую позицию можно – хотя я бы усомнился в такой уж безумной приверженности к отложному воротничку. Думаю, тут дело вообще не в эстетике.

«Наши люди» всё время чувствуют себя дискриминируемыми по национальному признаку, что чистая правда. Дискриминация вызывает желание мимикрировать, притворяться другим. Так как азиатской рожей (ныне любимой в Эрефии) обзаводиться поздно – хотя я не исключаю и того, что это скоро станет востребованной услугой – то мимикрировать остаётся «под европейца». А если называть вещи своими именами – всячески подчёркивать свою нерусскость всеми доступными способами. Например, носить «только импортное» – то есть подчёркивать относительно высокий социальный статус и приверженность евростандартам. А косоворотка – это способ без надрыва, но вполне отчётливо сказать: «да, я русский и это осознаю и не считаю плохим». Боязно! Однако эти люди – всего лишь боязливы. В случае если они будут видеть перед собой пример людей, ходящих в русской одежде и не боящихся этого, они могут и сами на это решиться. «Не убьют же, в конце концов, да и вообще я не на работу, а к друзьям».

Кроме того, многие русские люди нормальной косоворотки просто не видели. А то, что они за таковую принимают, является театральным реквизитом, используемым всякими советскими «ансамблями народной песни» или в советских же «фильмах-сказках». Выглядит эта рубаха – из серого льна, с аляповатой вышивкой [34], с широченными незастёгивающимися рукавами, до колен – именно как «театральщина», и носить такое ни один разумный человек не будет. Особенно если учесть, что к реквизиту прилагается ещё и соответствующая роль. В советских фильмах в косоворотки обряжали опереточных пастушков с глупыми деревенскими рожицами. Либо уж – какой-нибудь мерзкий бородатый русский «купчина»: русских предпринимателей большевики ненавидели дико и изображали самым мерзким образом. Естественно, насмотревшись такого кино, одеваться в русскую рубаху уже не хочется.

Но нужно же понимать, что это просто советская антирусская пропаганда. И если она засела в вашей голове, вы, дорогой товарищ, просто не можете быть здоровым русским человеком. Вам будут мешать советские стереотипы. С которыми можно и нужно бороться – и лучше на деле, чем на словах.

Куда хуже и вреднее идейные противники русской субкультуры в целом и косоворотки в частности. Которые, даже говоря о русском национальном деле, на практике всячески ему вредят.

Для начала. Некоторые товарищи усматривают в косоворотке что-то мужицкое, деревенское. Вот цитаты:

Косоворотка – деревенская одежда. Городскому человеку в ней ходить стыдно, это всё равно что лапти надеть.

Косоворотка – одежда русского деревенского мужика. Зачем нам, городским людям, деревенские тряпки? Вы ещё лапти посоветуйте носить.

Косоворотка под пиджак это уже какое-то охохлачивание одежды, это выглядит по-деревенски.

Про «охохлачивание» будет ниже, а сначала я скажу кое-что про «деревенскую одежду».

Во-первых, косоворотку носили два русских царя – Александр III и Николай II. Назвать русских царей деревенскими мужиками – это какое-то запредельное хамство.

Во-вторых, косоворотка была не только деревенской, но и солдатской (гимнастёрка), и городской одеждой. Интересно, что косоворотка пережила советскую власть. Вот начало интересной статьи о ранней советской моде:

На городских улицах появились мужчины и женщины в кожаных комиссарских куртках, кожаных фуражках и солдатских гимнастерках, перепоясанных кожаными ремнями. Популярнейшей мужской одеждой стали сатиновые косоворотки, надетые с городскими пиджаками. Женщины облачались в платья, сшитые из холста, прямые юбки из солдатского сукна, ситцевые блузы и матерчатые куртки. Мужские гимнастерки, перекочевавшие в женский гардероб, подчеркивали равноправие между советской женщиной и советским мужчиной.

При естественном развитии события косоворотка с пиджаком и стала бы повседневным стандартом русской одежды. Просто большевики в определённый момент заметили, что «русская рубашка» слишком уж популярна – и поэтому советская промышленность просто перестала выпускать косоворотки. Зато вышиванки были доступны и широко использовались.

Кстати об этом. Идея ношения косоворотки ужасно не нравится нашим «антиукраинцам». Которые одержимы мыслью «как бы только не уподобиться хохлам». Каковые «хохлы» успешно присвоили себе общеславянскую вышитую рубашку и сделали своим символом. А значит – нам этого нельзя, ведь тогда мы станем как они, о ужас.

Вот типичные примеры:

Украинцы, со своей вышиванкой и украинским языком, как были никем, так и останутся. Мы – русские, нам так нельзя. Русским нужно создавать, созидать, побеждать.

Это у хохлов вышиванки. Русские выше этого.

Я бы вообще очень внимательно следил за косоворотчиками, т. к. оттуда один шаг до вышиванок.

О глупых и смешных мегаломанских фантазиях «мы такие великие, что просто ой какие великие, нам нельзя заниматься мелочами, мы слишком великие для этого» я ещё напишу. Обратимся покамест именно к украинской теме.

Вообще-то нормальные люди очень внимательно следят за своими противниками и врагами и стараются перенять у них всё, что хорошо работает. Пётр Первый, воюя со шведами, одновременно стянул у них всё, что мог – начиная с военной тактики (благодаря чему и победил под Полтавой) и кончая системой административного управления. А самих шведов Пётр публично называл своими учителями. Что никоим образом не помешало ему уничтожить Швецию как великую державу. Наоборот – п омогло.

Точно так же, советские военачальники внимательнейшим образом изучали немецкий военный опыт и воспроизводили его, где только возможно – начиная со стратегии и тактики и кончая заимствованием видов вооружений. Разумеется, не для того, чтобы сдаться немцам, а для того, чтобы с ними успешнее воевать.

Разумеется, все остальные делали то же самое. Нужно быть глупцом или изменником, чтобы не заимствовать у врага (а вообще-то у кого угодно) всё лучшее и не использовать это самому.

То, что украинцы нам совсем не друзья, должно было бы заставить нас внимательнейшим образом изучить то, что у них хорошо получается – и заимствовать абсолютно всё, что вообще поддаётся заимствованию. Так вот, даже самый большой ненавистник Украины не будет отрицать, что нацбилдинг у них получился. Украину нельзя назвать успешным государством, а вот украинство вполне успешно. Огромное количество людей, не считавших себя украинцами или не придававших этому значения, стали фанатичными националистами и патриотами Украины. Это факт наблюдаемый. Нужно быть слепым, чтобы не видеть этого огромного успеха украинского дела.

Так вот, вышиванка – это великолепный проект, которая сработал на все сто процентов. Вышитая рубашка – повторимся, общеславянская, украинцы её себе присвоили по праву сильного – стала символом лояльности новой Украине и любви к своему народу. Вышиванка теперь есть практически у всех, её носят абсолютно все сознательные украинцы, от бомжей до депутатов Верховной Рады. Даже украинский язык не столь успешен как проект: украинцы не то, что его так до конца и не выучили – они его так до конца и не придумали. Сейчас «укромова» – это непонятное и уродливое нечто, постоянно перекраиваемое и для функционирования во всех сферах жизни ещё не пригодное. А вот вышитая рубашка – волшебница: она сразу превращает любого в украинца. Её распространение – успех украинского дела. Голливудская звезда, надевшая вышиванку – уже триумф украинства в мировом масштабе. Небольшой триумф, но значимый.

Разумеется, за вышиванкой и её распространением стояло советское государство (напоминаю – вышиванку носил Хрущёв [35]) и его извод, государство украинское. Нам, добрым русским людям, на такие сверхбонусы рассчитывать не приходится, а приходится рассчитывать как раз на обратное – что государству и спецслужбам будет не до рубашек. Однако ссылка на то, что «косовороточки – это вышиваночники», должна работать на идею косоворотки, а не наоборот. Разумеется, для вменяемых людей.

Но эрефийские спецслужбы воспользовались естественным русским отношением к украинцам, чтобы внушить им мысль: нельзя ни в чём уподобляться этим гадам. Ведь мы тогда будем такими же гадами, как они! Ой-ой-ой.

Надо сказать, эта мысль – «нельзя уподобляться успешному противнику» – используется против русских далеко не в первый раз. Например, в советское время людям исподволь внушали отвращение к деньгам и торговле через советский гебешный «антисемитизм» и «шовинизм». Я помню, как людям внушали – «все деньги у евреев, евреи торгаши, а русскому человеку всё это противно, всё это еврейское, не наше». «Это грузины и армяне на базаре торгуют, пучок редиски за три рубля продают – тьфу на них, вы же не хотите быть такими гадкими! не торгуйте, не желайте денег, будьте нищими!» Русские слушали, верили, работали за гроши, нищенствовали – и покупали больному ребёнку в больницу фрукты по заоблачным ценам у наглых сверхбогатых кавказцев, которые хорошо знали, что счастья без денег не бывает… Примерно тот же приём используется и сейчас. Народ у нас доверчивый, на такие «аргументы» ведётся.

Некоторые критики в попытках зацепиться хоть за что-нибудь прибегают к совсем уж детскому приёму: добавляют к моему предложению что-то, кажущееся им очень смешным, а потом предлагают всем вместе посмеяться. Вот образчики:

Трусов, я так понимаю, не нужно носить?

Человек предлагает фуражки, косоворотки и штанишки с лампасами в массы. Кепку-фуражку с козырьком ещё. Кушак… или кушак не обязательно, как и сапоги? Ну там, чубчик кучерявый, а у кого не кучерявится, завивать. Жилетку тоже можно, “с цепкой на пузе”, это для более солидных персонажей. Вообще-то цыган получается…

Тут всё понятно: товарищи дуркуют. Точнее, пытаются одурачить читателей.

Каким образом? Они рассчитывают на то, что читатель их – советский человек. Советский человек – он простой, и думает он просто. То есть ассоциациями. Что у него в памяти рядышком стоит, то у него в головёнке и всплывает одним слипшимся комком. Поэтому разум его напоминает советскую столовую с «комплексными обедами». Где если ты взял гороховый суп, так к нему обязательно запеканка. Вот так и со всем прочим: он думает «целостными образами». Если старая женщина – то она в платке и юбке, а как иначе, иначе непорядок какой-то. Если интеллигент, то в очках и низенький, а то как же. Если начальник, то с бровями, грозный. А если косоворотка – то лапти, онучи (никто не помнит, что это такое, но слово выскакивает), в вонючем овчинном тулупе, забитый крестьянин, воняет навозом, конюшня, порка, вот это вот всё… Или вот – чубчик кучерявый, жилетка, цепочка… цыган, как есть цыган! А дальше читателю говорится – ну ты же не хочешь в крестьяне? И в цыгане не хочешь? Так не думай надевать русскую рубашку – сразу лапти отрастут!

Один такой пропагандист в запале даже написал вот что:

Косоворотка – отвратительное слово. Издревле на Руси слово «косой» означало «неправильный, кривой, лживый». Русские идут путём Прави, то есть Прямым путём. Ничего «косого» в России не приживётся!

Ну то есть русские крестьяне и рабочие, косоворотку носившие, не знали, что они отклонились от пути Прави, ага-ага.

Это всё, конечно, смешно. Но дальше идут аргументы более фундаментальные. Например, такой, что косоворотка «устарела». Ибо в эпоху прогресса, эпоху радио, телевидения, интернета и космических полётов – ну как же можно носить рубашку с косым воротом? Никак невозможно, ведь это же такое устаревшее старьё!

Вот цитаты:

Прибегать к архаичности в одежде как по мне проигрышный вариант, другое дело классическое направление.

Косоворотка – это уровень набедренной повязки. Оставьте это африканским дикарям. Мы – современные европейские люди.

Миф о «прогрессе» забит в головы дорогих россиян (то есть советских людей второго издания) достаточно прочно. Люди выучили, что существует какая-то «столбовая дорога цивилизации», по которой идёт «всё прогрессивное человечество». Раньше считалось, что это коммунизм, теперь – что это социализм европейского типа. Но идёт, и направление известно – а нам всем надо, задрав штаны, бежать туда же.

Хорошо, разберёмся.

Что такое вообще «прогресс»? Буквально – «увеличение» или «возвышение», а также «продвижение». Прогресс существует в каких-то областях человеческой деятельности – например, в технологиях. Существует он там, где одну и ту же задачу можно решить разными способами. Лучшие способы её решения можно назвать «прогрессом». Тут, конечно, нужно ещё договориться о том, что такое «лучший способ», а также – стоит ли данную задачу решать вообще. В простейших случаях это очевидно. Например, прогресс в выплавке стали. Вот есть старый способ – долго, дорого, сталь плохая. Вот есть новый способ – быстро, дёшево, сталь хорошая. Тут, понятное дело, прогресс. Но любое усложнение задачи ставит прогрессиста в тупик. Возьмём ту же сталь: вот есть старый способ: долго, дорого, сталь хорошая. Вот новый: дёшево, быстро, но сталь плохая. Это прогресс? А как посмотреть. Если есть спрос на дешёвые стальные вещи из некачественной стали, то, наверное, да. А если спроса нет? Тогда «на фиг надо». То есть прогрессивность зависит от спроса? Получается, да. А вот задачка ещё сложнее: какими-то древними людьми открыт новый способ изготовления качественной бронзы. Прогресс? Вроде да. А если это задержит переход от бронзового века к железному? Ой, не прогресс!

Возьмём теперь такую область, как одежда. Прогресс в этой сфере существует, да. Но он касается только спортивной и профессиональной одежды. Сделать обувь легче и прочнее – прогресс. Придумать мембраны, позволяющие не потеть и при этом не мёрзнуть – прогресс. Но никакого прогресса в области одежды повседневной, и особенно фасонов её, давно уже не наблюдается. Последним значимым «прогрессивным событием» в этой области стало изобретение застёжки-молнии и «липучки». Каковые, заметим, не вытеснили древние пуговицы, а заняли своё скромное место в общем ряду.

Вместо «прогресса» в этой сфере существует, например, мода. Которая удовлетворяет потребность в новизне, используя при этом в основном старые средства. Нет никакого прогресса в том, чтобы носить короткую юбку вместо длинной или наоборот. Хотя, конечно, короткая юбка может служить символом прогресса. Например, в области нравов: типа «современные девчонки дают направо и налево, и всем ножки показывают». Вот только «прогрессом» это считалось в шестидесятых годах прошлого века, а сейчас сексуальная революция сменилась реакцией, и в моде не свободная любовь, а жалобы на харрасмент и лукизм.

Или вот ещё. Выше было приведено сравнение косоворотки с набедренной повязкой. Человек, это написавший, вероятно, ездит в отпуск на море. Где проводит дни, одетый именно в набедренную повязку. Правда, она теперь называется «плавки» и делается несколько иначе, с резинкой. Но вообще-то это именно набедренная повязка. Которая в XX веке пришла на смену закрытым купальным костюмам – и считалась ужасно прогрессивной! Зато сейчас в коллекции женской одежды пришли хиджабы. Вершиной прогресса их ещё не называют (пока ещё не называют), но назвать этот наряд реакционным и отсталым никто не посмеет. И потому, что мусульмане устроят расправу, и потому что все прогрессивные люди их осудят и оплюют едва ли не быстрее мусульман.

Если этого мало. Возьмём классический, древний символ дикарства – татуировки. Вот уж по какому вопросу у белых людей был полнейший консенсус: татуировки делают только дикари (и ещё преступники). Потому что это клеймо, а свободный человек клейм на себе не носит. А уж привычка вставлять в тело палочки и железки – это было настолько очевидным проявлением дикарства, что его даже не обсуждали. Почему негр не человек? Так у него же железка в губе! При этом дурки в женских ушах – для серёжек – считались, наоборот, явлением высокой цивилизации, а непроколотые уши – нищебродством… Ну а сейчас тату и пирсинг – это не просто нормально, а модно-весело-задорно. И, конечно, прогрессивно!

Некоторые думают, что существует безусловный прогресс в области технологий. Но и там не всё так однозначно. Не так давно прогрессивным считалось топить не дровами, а углём. Потом – нефтью. А сейчас это считается отсталым, зато вот биотопливо – это самый писк прогресса.

Через это перейдём к прогрессу историческому (он же общественный и социальный). Как сказано в Википедии, это «глобальный, всемирно-исторический процесс восхождения человеческих обществ от примитивных состояний (дикости) к вершинам цивилизованного состояния, основанного на высших научно-технических, политико-правовых, нравственноэтических достижениях». Вера во что-то подобное забита в советские головы намертво. Связано это с советской же прогрессистской философией. Согласно которой человечество «поднимается от дикости к вершинам цивилизации», причём под этими самыми вершинами понимается «коммунизм». Крушение которого в мировом масштабе многие из моих читателей наблюдали лично. Я вот наблюдал. До сих пор помню, как из библиотек выкидывали тома сочинений Маркса, Энгельса и товарища Горбачёва. Вонючий труп «великой цели развития человечества» отправился на ту самую свалку истории, о которой так много говорили марксисты.

Но советских дураков это ничему не научило. Они увидели «цель развития человечества» в так называемых «развитых странах», то есть в Западной Европе и Америке. То, что там всё устроено по-разному, товарищей не волновало: главное, что маяк и ориентир обретён. Правда, они как-то не заметили, что благополучие Запада завязано на совсем не прогрессивный Китай, как мировую фабрику, и ещё менее прогрессивные арабские страны, как источник энергоресурсов. Причём завязано жёстко: без этих архаичных стран и народов западный прогресс почему-то не работает. И даже когда Китай стал первой экономикой мира, а ислам – первой религией мира, прогрессисты продолжают молиться на Швейцарию и Калифорнию. Хотя именно там ничего не менялось уже лет двести, а вот Китай и ислам очень даже изменились. И совсем даже не приблизившись к Швейцарии или Калифорнии, а прямо наоборот – очень от них отдалившись. Современный ислам – дикий, мерзкий, страшный, но невероятно сильный – принципиально отличается от ислама образца XIX века именно своей демонстративной архаичностью и полным отказом от всех «прогрессивных идей». А Китай нарастил сверхмускулы именно тогда, когда отказался от демократизации, раздавил танками прогрессивную молодёжь на площади Тяньаньмэнь и установил у себя что-то вроде просвещённого сталинизма с китайской спецификой. Не заметить двух таких слонов в посудной лавке «прогресса» означает быть слепым. Или очень сильно зажмуриваться.

На самом деле идея «исторического прогресса» является чисто пропагандистской манипуляцией. Все мыслители, её проповедовавшие, делали это в интересах своих стран и народов (или проще – в интересах своих заказчиков). Идеал прогресса они всегда видели либо у себя дома, либо в доме тех, кому они служили. Ибо на самом деле всякий «прогрессизм» является способом назвать одних людей – цивилизованными, а других – варварами и дикарями. Больше ничего за этой идеей не скрывается, вообще ничего.

Ну то есть. Один из величайших мыслителейпрогрессистов, Гегель, философически вывел, что всё человечество жило и страдало, «исторически развиваясь», чтобы венцом всего прогресса стала Германская Империя. Каковая есть воплощение абсолютной свободы, абсолютного порядка и абсолютной нравственности. Прогрессисты французские над ним посмеивались: им-то было очевидно, что абсолютным воплощением всех совершенств в истории человечества является Париж. Англичане презрительно лорнировали это мельтешение – они точно знали, что истинно цивилизованная страна в мире только одна, и это Великобритания… Ну дальше понятно, не так ли?

Впрочем, в России всё было не так однозначно. Например, первый русский мыслитель, всерьёз исповедовавший идею исторического прогресса, был Чаадаев. Россию он, как известно, записал в варварскую страну, только тормозящую прогресс. Но при этом венцом прогресса он считал Католическую Церковь, а сияющим бриллиантом в этом венце – Папу Римского, «живое воплощение единства». Он же прославлял основателя ислама, пророка Мухаммеда (тогда его называли Магометом), прежде всего за массовые убийства и резню как орудия прогресса, ага-ага. Другие русские мыслители тоже не отставали, усматривая цель развития человечества, где только угодно, лишь бы не у себя. Кончилось всё это марксизмом как массовой болезнью. Чем кончился марксизм – мы все помним.

Я не хочу сказать, что всякий верующий в прогресс – непременно пропагандист, жулик и мерзавец. Он может быть жертвой прогрессистской пропаганды, например. Но вообще-то верить в такие вещи просто глупо. Никакого «общественного прогресса» просто не существует. Есть процесс, подобный эволюционному: люди приспосабливаются к обстоятельствам (в том числе тем, которые сами породили). Иногда процесс этого приспособления и в самом деле идёт как бы в одну сторону, что можно принять за сознательное продвижение к заданной цели. Но это иллюзия. Как является иллюзией, с точки зрения теории эволюции, что, скажем, млекопитающие «прогрессивнее» динозавров. Всё, что можно сказать – так это то, что к данному месту и данному времени они оказались хорошо приспособленными. В других обстоятельствах могло бы получиться по-другому.

Есть общества более или менее успешные, но нет «более прогрессивных» и «менее прогрессивных». То, что считалось «прогрессом» вчера, может восприниматься как дикость сегодня. Пример: в середине XIX века считалось, что девственность до брака и моногамия – вершина прогресса в семейных отношениях, а вот дикари трахаются с кем попало, на то они и дикари. А в семидесятых годах XX века считалось, что всякая там девственность – смешной и устаревший предрассудок, а прогрессом является весёлый промискуитет без обязательств. Что будут думать в восьмидесятых годах ХХI века, мы пока не знаем. И хорошо – потому что нам это наверняка не понравилось бы. Скорее всего, в самых прогрессивных странах институт брака вовсе уничтожится, а вершиной нравственности будет считаться секс с роботом (ибо только грязные дикари подвергают друг друга сексуальной эксплуатации). Во всяком случае, сейчас дело идёт именно к этому… Ну а теперь скажите, на каком участке этой траектории наблюдался «истинный прогресс». А потом поспорьте-ка друг с другом, ага-ага.

Короче. Всякий человек, всерьёз рассуждающий о «прогрессивности» чего бы то ни было вообще и одежды в частности, не заслуживает того, чтобы его слушали. Он или дурак, или жертва пропаганды, или сам пропагандист. Которому нужно высмеять идею.

Слово «высмеять» тут главное. На самом деле люди, обращающиеся к аргументу «косоворотка непрогрессивна» боятся одного: что над ними кто-нибудь посмеётся.

Страх этот понятный. Как писал по этому поводу Дмитрий Евгеньевич Галковский в «Бесконечном тупике»: «Ведь России в начале века сказали – умри».

Да ещё до этого сто лет говорили. Куда, дурак, в шапке пошёл? Какая у тебя шапка? Неправильная. «Мурмолка». А идёшь как? Чего переваливаешься? А это что у тебя? Рукавицы? Выбрось! Ребята, смотрите, у него лапти! Ух ти, господи! Вот мы как, в лаптях! Что, лапоточки-то крепкие? А ел что сегодня? Щи неправильные? Фуй! А блины? Жирные, скользкие, бр-р! И смешно: «русский ест блин» (дурак!).

За русским десять человек ходили и смеялись. Каждый шаг комментировался, передразнивался и высмеивался. Ну как же тут жить? Марсианин щупальцем указывает товарищу своему на сапиенса, смеётся: «Смотри, это “нос” у него – ишь, чёрт, дышит им».

Вы возьмите юмористические журналы начала века. Ладно, что там в карикатурах осмеиваются сами сословия и профессии как таковые. Чиновник осмеивается за то, что чиновник, поп – за то, что поп, полицейский – за то, что полицейский. Это ещё ладно. Но в безобразные рваные мундиры с оторванными пуговицами и ржавыми «селёдками», заплатанные мешки-рясы и косорукие косоворотки одеты русские свиньи. Тут ненависть биологическая, животная. Везде варьируются пять-шесть русских типов с заботливо прорисованными скулами, щелеобразными глазками, аккуратно зауженными лбами и алкоголическими носами-картошками. Разве в английской, французской или немецкой карикатуре осмеивается собственный национальный тип? Так монотонно, так постоянно, как одна из основных, если не основная, тема? Ни тогда, ни сейчас.

А теперь правнуки тех, кто читал те гнусные журнальчики и трусовато посмеивался над лаптями и блинами (потому что понимал, что смеются над ними – как над русскими), боятся, что их снова будут передразнивать и высмеивать за косоворотку. Которая в своё время тоже попала в этот список передразниваемого и высмеиваемого.

От России к Россiи

Эта статья задумывалась как рецензия на сборник «Труды по русскому правописанiю», выпущенному издательством «Чёрная Сотня». Написание заголовка вполне точно соответствует содержанию. То есть книга является апологией старой (дореволюционной) орфографии с «ятем и фитой».

Прежде чем продолжить, я позволю себе несколько слов о собственных предпочтениях в этом вопросе. Лично мне приятнее читать книгу, написанную в старой орфографии, нежели в современной – хотя бы потому, что «это красиво». В смысле: современная серенькая кириллица «из одних палок», напоминающая глухой бетонный забор, разбивается ятями и «десятичными i», что – зрительно – превращает забор в стену с башенками и воротцами. Более того, классическая орфография меняет и стиль восприятия: поневоле относишься к написанному серьёзнее, что ли, и с бóльшим доверием. И, в общем, если выбирать между современной и классической орфографией, то я лично предпочёл бы вторую хотя бы по этим соображениям. С другими аргументами в пользу старой орфографии читатель может ознакомиться в вышеуказанном сборнике.

Однако данная статья посвящена не этому. Я хотел бы продолжить разговор о строительстве русской субкультуры. А в любой субкультуре – да что там, и в «большой» культуре тоже – слова и даже отдельные буквы могут иметь огромное значение. Это тот самый случай, когда не только devil in detail [36], но и Сам Бог присутствует в мельчайшем.

Чтобы читатель мог это оценить, приведу три исторических примера, связанных именно с вопросами божественными – и ещё один, имеющий отношение к политике.

Пример первый. В истории Византии было несколько внутрихристианских церковных конфликтов. Самым значительным из них был так называемый «арианский спор» IV века. Спор начался из-за воззрений александрийского пресвитера Ария на Святую Троицу. Конкретно – Арий отрицал единство Троицы, считая Христа не «единосущим» Богу-Отцу, а лишь «подобносущным» – то есть, проще говоря, не Богом, а «хорошим человеком», «пророком». Что противоречило решениям Первого Никейского собора, на которых провозглашалось единство Троицы. Конфликт продолжался с 325‐го по 381 годы, в него была вовлечена как верхушка византийской элиты (включая византийских императоров, басилевсов), так и низы общества – дело доходило до массовых беспорядков, пожаров (как в Антиохии в 328 году), изгнаний и возвращений епископов и монахов и т. п. В общем, «всякое было». При всём том речь шла «о единой букве». Слово «единосущный» на греческом писалось как ὁμοούσιος, «подобносущий» – как ὁμοιούσιος. Вряд ли современный читатель сразу поймёт, в чём разница. Выделим её: ὁμοούσιος и ὁμοιούσιος – во втором случае после ο идет ι. Поэтому в самой же Византии этот спор часто назывался «спором из-за йоты».

Разумеется, спор был не из-за йоты. Победи тогда ариане – и христианство стало бы религией наподобие ислама (а последний, возможно, не появился бы). Но йота стала удобным – п отому что кратким – символом конфликта.

Пример второй. Русь, ХVII век, церковный раскол – последствия которого аукаются нам до сих пор. Формальной причиной послужило исправление богослужебных книг, учинённое патриархом Никоном и его партией. И опять же: понятно, что у раскола были более глубокие причины. Однако вся полемика строилась вокруг деталей обрядности, формы крестного знамения (двуперстие или триперстие) и изменений в текстах. В частности, никонианская справа коснулась Символа веры. В 1658 году были отпечатаны новые книги, в которых об Иисусе было сказано: «рождённый, несотворённый» (буквально «рождена, несотворена»). В старом, дониконианском сиволе веры было – «рождённый, а не сотворённый» (рождена а не сотворена). Знаменитый протопоп Аввакум, истовый противник никонианства, на это «мелкое исправление» ответил знаменитыми словами «Умрём за единый аз!». Имелась в виду удалённая справщиками буква «а».

Стоит заметить, что в расколе отметилась и уже знакомая нам йота – которая в русском языке превратилась в букву «i десятичное». Имя основателя христианской религии на Руси всегда писали как «Исусъ». Никониане скопировали греческий вариант Ἰησοῦς – и стали писать Iисусъ. Это не только противоречило привычному написанию, но и русской фонетике: двойное «и» в начале слова русскому языку не свойственно. Что касается точности передачи священного имени, то еврейский оригинал звучит как «Иешуа», а на французском – «Жезю».

Наконец, третий пример, в котором буква вообще не менялась. Большевики, придя к власти, не только поменяли орфографию, но и запретили писать слово «Бог» с большой буквы [37]. Интересно отметить, что «прогрессивно настроенные» люди стали писать «бог» ещё до революции. Некоторые имели от этого неприятности – впрочем, мелкие, по сравнению с тем, что происходило с советскими людьми, пытавшимися опубликовать текст со словом «Бог». В лучшем случае их не печатали, в худшем – брало на заметку КГБ. Впрочем, некоторым авторам выписывалось нечто вроде негласного разрешения писать «Бог». Это воспринималось как разнузданный либерализм и признак инакомыслия, пусть даже разрешённого. Я, например, видел в детстве сборник поэта Вознесенского, где в одном стихотворении был «Бог» с большой буквы. На меня это произвело впечатление большее, чем вся поэзия Вознесенского вместе взятая.

Отметим, что на этот раз речь даже не шла о разных буквах – а только о написании одной и той же буквы. Но эта разница была осмысленной, потому что всем было понятно, что за этим стоит. «Маленький бог» – это ортодоксальный советский атеизм, «бога нет», и оммаж всепобеждающему марксизмуленинизму. «Бог» с большой буквы – тихое, но твёрдое неприятие советского строя и его основ. Это, конечно, не «умрём за единый аз», но тоже аввакумовское – «пусть все, но не я».

Наконец, самый последний пример, известный абсолютно всем. Сейчас по тому, как человек пишет – «на Украине» или «в Украине», сразу ясно, какую политическую позицию он занимает, и не только по украинскому вопросу, но и по русскому.

К чему я всё это рассказываю? К тому, что сейчас мы, добрые русские люди, находимся в той же ситуации. Нам нужно выработать знаки отличия от людей недобрых и нерусских. Не яркие, не крикливые, но позволяющие сразу понимать, с кем мы имеем дело. В том числе и в текстах – и даже в первую очередь в текстах.

Некоторые предлагают в этих видах перейти на старую орфографию. И это, в принципе, решение. Однако встаёт вопрос цены этого решения. Во-первых, для того, чтобы уверенно писать тексты с ятями, нужно не только заучить правила (не просто сложные, но и требующие изрядной зубрёжки), но и пользоваться ими уверенно. Взрослые люди очень не любят, когда их тыкают носом в ошибки, и не любят вдвойне, когда их тыкают носом в ошибки в том, чем они хотели бы гордиться. Во-вторых, несмотря на распространение юникода, буква Ѣ встречается далеко не во всех шрифтах. Так что даже в интернете текст, набранный по старой орфографии, может превратиться в некрасивое сочетание разных шрифтов, а то и в квадратики на месте некоторых букв. И наконец – существует негласная, но жёсткая позиция редакторов большинства изданий, бумажных и интернетных: использовать только советскую грамоту. Отдельные авторы выбивают себе право на некоторые послабления, но это даётся нелегко [38]. Тем большего уважения заслуживают люди, которые, несмотря на это, всё-таки используют классическую орфографию – нарываясь на демонстративное недовольство советизированных. Но таких всё-таки немного – и в ближайшее время ситуация такой и останется.

Однако можно использовать хотя бы элементы традиционной русской орфографии в целях организации русской субкультуры. Которая служила бы маркером. И которая могла бы стать первым шагом, началом постепенного процесса возвращения старой орфографии. В этом вопросе нужна пошаговая стратегия – и очень важно, что послужит первым шагом. Он должен быть простым, почти элементарным. Но – однозначно маркировать убеждения человека. То есть начинать нужно не с заучивания сотен корней, а с какого-то «единого аза» или «йоты».

И эта йота, в общем-то, известна. Как ни странно, она и на самом деле является «йотой». Это исключённое из русской азбуки «i десятичное».

Уже существует и применяется малозаметный, но однозначный маркер «консервативных воззрений» – это написание слова «мiр» через i. Формальная цель такого написания – это различение слов «мир» (отсутствие войны) и мiр («ойкумена», обитаемая часть Земли). Но если в каком-либо современном тексте вы встретите слово «мiр», то можно дальше не гадать, каких воззрений придерживается автор. Он уж точно не либерал, и, скорее всего, не атеист.

В обратную сторону это, конечно, не работает. Человек с яростно черносотенными убеждениями может строго придерживаться советской орфографии. Но уж если маркер имеет место – то «тут понятно».

Однако слова «мiр» недостаточно. В текстах оно встречается редко, эмоционально не окрашено. Нужно что-то ещё.

Я бы предложил в этом качестве слово «Россiя» – как обозначение Россiйской Империи, а также будущего Русского Национального Государства. При этом так называемую «Российскую Федерацию» – «Россию» (то есть многонациональное антирусское государство) можно и нужно обозначать словом «Россия» через «и», желательно в кавычках – чтобы подчеркнуть, что никакой настоящей Россiей она не является: это фейк, подделка, ложь, только лишь выдающая себя за подлинную Россiю, которая была и будет, но не есть. Впрочем, можно обойтись и без кавычек – особенно если текст публикуется на не вполне дружественном ресурсе или в недостаточно русском издании.

Как и в предыдущем случае, я не рекомендую ничего такого, чего не попробовал бы на себе. Я сам довольно давно стараюсь писать «Россiя», говоря о русской России – и «Россия» в кавычках для остальных случаев (впрочем, чаще я обхожусь аббревиатурой РФ или словом «Эрефия»). Что характерно – читатели обычно понимают, что имеется в виду, без всяких вопросов или недоумений. «Всё вполне очевидно» – и при этом пристойно.

Вторым шагом может стать аналогичное написание слова «русскiй», «русскiе». В отличие от денационализированных «русских» в обоих их изводах – советского и россиянского – это написание должно обозначать доброго русского человека и сообщество таковых.

Разумеется, «Россiя» – это лишь первый шаг на долгом пути построения полноценной русской культуры и удобной русской письменности как её органической части. Но с чего-то же надо начинать – почему бы не с этого? Минусы – в возне с клавиатурой (хотя бы поставить себе русскую раскладку вместе с ятем, фитой и прочими буквами [39]). Плюсы – в обозначении своей принадлежности к добрым русским людям в любом тексте, где это вообще уместно. Впрочем, тут можно ещё поспорить – следует ли так жёстко противопоставлять себя «массе». Но вот в случае с Россией/Россiей всё вполне однозначно.

Напоследок ещё раз: сказанное не означает, что на этом надо останавливаться. Не значит это и того, что конечной целью всего процесса должно стать именно полное восстановление классической орфографии в том виде, в котором она существовала до 1917 года. Но о перспективах изменений в русской орфографии стоило бы поговорить отдельно. Что мы и сделаем в следующей статье.

Разговор о словах

Эта статья является непосредственным продолжением двух текстов – «Похвала косоворотке» и «От России к Россiи». Однако её можно читать и отдельно, так как я хочу здесь поразмышлять о возможной эволюции русской орфографии.

Я понимаю, что это не самая актуальная на сегодняшний день тема. Куда важнее очередные плутни кремлёвского начальства и каверзы международного сообщества. Но вот ведь какая беда: на проделки властей мы повлиять никак не можем (чай, не в свободной стране живём). Международное сообщество тоже не в нашей власти. А вот пишем мы собственными руками. И, значит, хоть что-то можем здесь решать сами.

И второе. Я покорнейше прошу уважаемых читателей отнестись к тому, что вы прочтёте ниже, просто как к частному мнению частного человека. Я не филолог и не чиновник от культуры. Я всего лишь носитель языка – ну то есть русский для меня родной. Но у меня есть недурное (по нашим меркам) гуманитарное образование, и я прочитал – или хотя бы держал в руках – довольно много книг, самых разных. В том числе изданных до октябрьского переворота и сразу после него. Наконец – я много лет работаю редактором, да и сам написал немало. Так что какое-то представление о проблеме у меня есть. И всё же я заранее приношу извинения людям более образованным и основательным. Которые, возможно, усмотрят в моих рассуждениях дилетантизм и верхоглядство. Что ж: feci, quod potui, faciant meliora potentes [40].

Начну с заявления позиции. Я полагаю, что orthographia est ancilla orationis, орфография – служанка живой речи. При этом в обязанности хорошей служанки входит не только исполнять распоряжения и прихоти госпожи, но и напоминать ей о том, о чём госпожа склонна забывать. Плоха та служанка, которая без слова пойдёт собирать хозяйку на пикник, не напомнив ей, что она собиралась в этот день сходить на могилу к почившему супругу.

Так и орфография, так и вообще речь письменная. Она должна напоминать живой речи историю языка и его внутреннюю логику. Поэтому она всегда немного – или даже много – более консервативна, нежели живая речь. На письме сохраняются старые формы слов, а в письменной речи – слова, уже не встречающиеся в жизни. Иногда разрыв между написанным и произносимым становится очень заметным. Например, современный английский и особенно французский язык настолько сильно отличаются в письменной и устной речи, что иногда трудно понять, как звучит слово, если ориентироваться только лишь на написание.

Но одно дело напоминать, другое – настаивать, третье – требовать. Если служанка начинает чрезмерно докучать хозяйке, дело может кончиться скандалом, а то и расчётом.

Так вот. Некоторые русские интеллектуалы настаивают на том, что, в порядке избавления от большевицкого [41] наследия необходимо сразу же перейти на классическую орфографию без изъятий – то есть первым делом заучить правила (весьма сложные) простановки ятя (ѣ) и всех прочих правил из гимназического учебника. Всё остальное они отвергают как недопустимые уступки большевизму и духу времени.

Подобная позиция заслуживает уважения. Но она вряд ли будет популярной. Я уже писал, что требовать от взрослых людей изучать новые и непростые правила правописания – не очень хорошая идея. Особенно – когда эти правила существенно сложнее, чем прошлые. Большевики так успешно провели свою орфографическую реформу именно потому, что она а) подразумевала упрощение правил, а не усложнение их, б) проводилась в тот период, когда грамотность ещё не была массовой. Сейчас ситуация прямо обратная.

Поэтому я бы предложил вариант пошагового возвращения старой орфографии. На мой взгляд, идти надо от простого к сложному, причём каждое орфографическое новшество должно иметь смысл – простой, понятный и объяснимый. Чтобы человек, усваивающий новое правило, чувствовал бы, что оно нужно для сохранения чего-то ценного и важного в языке.

Начать, я полагаю, можно с возвращения буквы i. Про её очевидную пользу в написании слов «мiр» и «Россiя» я уже писал раньше. Кроме того, она хороша даже чисто внешне, так как зрительно разбивает унылый забор из палок, каковым выглядит строчка на современной кириллице. Особенно это касается сочетаний типа «ии». Как по мне, эти две одинаковые коробочки рядом выглядят чрезвычайно уныло. А вот «iи» смотрится уже веселее.

Но дело, конечно, не только в этом. В русском языке окончания «iе, iю, iя» иногда – в целях благозвучия, например, – дозволяется произносить просто как «е, ю, я»: «страдание – страданье», «желания – желанья» и т. п. Сейчас мы этой возможностью пользуемся мало и редко – потому что привыкли «читать как написано». В результате краткие формы – «страданья, желанья» – постепенно отмирают, хотя они очень украшают наш тяжеловесный язык. Возвращение буквы i (которая по старым правилам всегда ставилась перед гласной или й) служило бы хорошим напоминанием о них. При этом там, где слово нужно произнести точно, всегда можно написать его через ь – «страданья, желанья». Но зато человек пишущий, проставляя i, каждый раз чуть-чуть задумывался бы о том, а не стоит ли сделать фразу легче и ритмичнее? Мелочь, казалось бы; однако ж небесполезная, разве нет?

Можно найти определённый смысл и в букве, о которой, кажется, никто не сожалеет – в забытой фите (Ѳ). Дело в том, что она обозначает именно своеобычный звук, тождественный английскому th. В русском языке она использовалась для записи греческих слов, где встречалась греческая тэта – θῆτα. Например, имя Достоевского писалось именно через фиту – Ѳедоръ.

Возвращение фиты и даже расширение сферы её применения может быть полезно тем, что устраняет разнобой в написании очень многих слов, некоторые из которых сейчас пишутся через т, а некоторые через ф. Например, «орфография» и «ортодоксия» сейчас воспринимаются как не связанные слова, а вот если писать их как «орθографiя» и «орθодоксiя», общий корень ὀρθός («правильный, прямой») очевиден (как в большинстве европейских языков – orthography, orthodoxy). Исчезнут нелепые пары слов, одинаковых, но заимствованных из разных языков – например, имён Томас (от Thomas) и Фома (от Θома). Да и английские заимствования – раз уж они у нас в языке квартируют – можно будет передавать более правильно и адекватно.

Впрочем, если уж возвращать буквы, то есть одна, вроде бы и присутствующая в нашем алфавите, но загнанная куда-то за плинтус, в глубокое подполье. Я имею в виду букву «ё».

Я довольно часто вынужден объяснять, что использование на письме «е» вместо «ё” имеет ровно один смысл – сегрегация по образовательному признаку. Грубо говоря, жалкий самоучка, даже если прочтёт горы книг, всё равно будет говорить «Геринг» вместо «Гёринг», «Ришелье» вместо «Ришельё» и так далее. А человек по-настоящему образованный, университеты кончавший и общающийся с «профессурой», эти маленькие тайны знает. И с презрением смотрит на самоучку, который тысячу книжек прочёл, а таких вещей не ведает. Кстати, знание языков тут не спасает: нельзя же знать все языки. Пусть знаток французского и посмеётся над римфой «лье – Ришелье» из советского фильма про мушкетёров [42], зато на Рёнтгене он споткнётся и себя выдаст.

Разумеется, я понимаю, что для мелких людей любая возможность поснобировать бесконечно ценима. Однако для целей русской культуры – и даже маленькой русской субкультуры – это идёт скорее в минус. Других же причин не писать букву «ё» нет, совсем никаких. Её ненавидят снобы и пижоны [43] – и, с другой стороны, люди недостаточно грамотные, знающие это за собой и боящиеся свою неграмотность показать.

Я, со своей стороны, абсолютно убеждён, что букву «ё» необходимо писать везде, где она есть. Добрым русским людям это особенно пристало. В этом смысле меня очень радует инициатива нижегородского издательства «Чёрная Сотня», которое не только систематически использует ё, но и вынесло эту букву на свой официальный логотип.

Замечу. Обучиться проставлять «ё» сложнее, чем то же самое i. Но есть два обстоятельства, смягчающие тяжесть труда. Во-первых, большинство слов с «ё» мы знаем на слух – чего не скажешь про тот же самый ять. Во-вторых, люди привыкли к тому, что ё то ставят, то не ставят, и не реагируют на это как на ошибку. То есть если вы начнёте писать «всё» вместо «все» и «ёлка» вместо «елки» (кстати: в детстве я думал, что «елка» – это вульгарное название ложки), но Гёринга назовёте Герингом, на это никто не обратит внимания. То есть можно научаться потихоньку – тем паче, в сети полно ёфикаторов. А вот если вы замахнётесь на ять, то при попытке написать «нѣтъ, хлѣба нѣ было» над вами будут смеяться – потому что «не» пишется без ятя.

Написание ё важно ещё и потому, что оно хотя бы немного помогает решить одну из самых тяжёлых и неприятных проблем русской письменности. Я имею в виду простановку ударений. Буква ё ударная – и это ещё одна причина её писать. Или не писать – для тех, кто желает снобировать знанием ударений, а других этого знания лишить.

Публицист Егор Холмогоров в своей статье о традиционной русской орфографии замечает: «…я, подумывая о культурной контрреформе, которая нужна нашему народу и цивилизации почти во всём, не ограничивался бы рубежом 1918 года, а замахнулся бы и на некоторые «достижения» 1708‐го».

Тут Егор совершенно прав. Уродливая и унылая «кириллица», изобретённая Петром и нарисованная неизвестными голландскими типографами, уступает как латинице, так и дореформенной кириллице (настоящей, не петровской), у которой был свой стиль и строй. Можно ли к ней вернуться – разговор особый. Но особенно жаль того, что в древнерусских текстах систематически проставлялись ударения. Которые в русском языке, как известно, ставятся свободно – то есть не существует твёрдых правил их простановки.

Разумеется, тут мы снова услышим всё те же слова – взрослые люди, дескать, знают, как произносятся русские слова, ударения нужны для детишек. Это, во‐первых, грязная манипуляция, и, во‐вторых, прямая ложь. Очень много взрослых людей не знают, как произносятся некоторые русские слова. Ещё больше таких, которые не знают, как произносятся заимствованные иностранные слова и личные имена. И речь идёт не только о редких и малознакомых именах. Интеллигенты до сих пор жарко спорят о том, как правильно произносить имя известного художника – Пикассо́ или Пика́ссо. Да что там Пикассо – спорят даже о том, как правильно читается имя Христа: Iи́сус или Iису́с (правильно второе). Про всякие «пломбирования» или «звонит» я уже и не говорю.

Это совсем не мелочь. Когда человек в чём-то не уверен, он чувствует себя скверно и раздражается. Так вот, наш родной язык, который мы не знаем твёрдо – из-за этих самых ударений – нас систематически раздражает. Мы разговариваем, как бы ходя по шатким досочкам над грязной лужей. Куда можно шлёпнуться в любой момент, поскользнувшись на любом слове, не часто встречающемся. Да если и часто. Помню, как осрамился один студент с философского, назвав поэта Вячеслава Ива́нова – Вячеславом Ивано́вым. При этом он его любил, помнил наизусть его стихи. Но узнать правильное ударение было просто неоткуда – он был самоучкой.

Обязательная простановка ударений над многосложными словами избавила бы добрых русских людей от этой постоянной неопределённости. Не будет вот этих мелких поводов для раздражения: как правильно – банты́ или ба́нты, при́нял или приня́л, и вот этого вот всего.

И это ещё не все выгоды. Так уж получилось, что в русском языке много омонимов, причём немалая часть их – односложные слова. В таком случае появляется возможность различать их, в одном варианте ставя ударение, а в другом нет. Ну просто принять, что «клю́ч» – часть замка, а «ключ» – родник. Или: «бор» – это лес, а «бо́р» – это сверло. Разумеется, все омонимы мы таким образом не ликвидируем, но нет в мiре совершенства. Решить часть проблемы – лучше, чем не решить её вовсе.

Но оставим буквы и скажем два слова о приставках, окончаниях и целых словах. Мне представляется, что раздражающие и ненужные советские «бесы» – то есть приставки, ранее заканчивавшиеся на з, а теперь перед глухими согласными приобретшими форму на – с (безсознательный – бессознательный) можно отменить хоть завтра. Потому что здесь мы возвращаемся к более простому правилу, отменяя ненужное и дурное советское усложнение. Возвращение слов «оне» (множественное число женского рода от слова «она»), или «одне» («одни» женского рода), должно быть, порадует наших феминисток – они любят выделять пол на письме. Слово «ея» вместо «её» звучит несколько выспренно, но могло бы быть уместно в торжественных случаях. В общем, тут есть о чём подумать.

Впрочем, притормозим. И скажем пару слов о том, чего в русскую орфографию возвращать – по мнению автора – ни к чему.

Например, я не вижу особенного смысла в возвращении твёрдого знака в конце слов, оканчивающихся на согласную. При всей простоте соответствующего правила – ставить въ конецъ каждого подобного слова «ъ» – очень трудно объяснить, зачем это нужно. Единственный честный ответ – «чтобы точно соблюсти дореволюционные правила». Цель похвальная; однако в таком случае нужно соблюдать эти правила всецело, иначе это будет просто бессмысленный жест, напрасная работа пальцам и глазам. Никакому звуку ъ уже давно не соответствует, и шансов на возвращение этого звука не просматривается. Других полезных свойств ъ в конце слова тоже не обнаруживает. Кстати сказать, и до октябрьского переворота в частной переписке многие не использовали конечный ъ (при соблюдении всех остальных правил) – есть сохранившиеся письма и т. п., где это хорошо видно.

Разумеется, и в нём можно найти свои достоинства. Тот же Холмогоров в вышепроцитированной статье пишет: «…дореформенная орфография с её “ятями” и “ерями” в конце слов, конечно, подавляла бы развитие лингвистической раковой опухоли советской эпохи – всевозможных сокращений и аббревиатур. В мире “ятей” “Абырвалгу” было не слишком комфортно. “Главначупръ” с “ером” на конце выглядел бы абракадаброй, а не заклинанием высшей власти».

Увы, это не так. Аббревиатуры появились ещё до революции и никакие «яти» и «еры» им не мешали. Писали же «Земсоюзъ», «Земгоръ». Были и чистые аббревиатуры – например, УОЛЕ (Уральское Общество Любителей Естествознания). Сокращение «Е.И.В» – Его Императорское Величество – тоже было, по сути, аббревиатурой. Другое дело, что дореволюционные сокращения были, как правило, благозвучны и легко произносимы – как «Лензолото» (но встречались и уродцы типа ИМРЯК и ЧОИДР).

А вот, скажем, сочинять палиндромы – то есть фразы, читающиеся одинаково в обе стороны – с ерами станет почти невозможно. Останется только волшебная фраза «А роза упала на лапу Азора», потому что в ней нет ни одного ятя. Ничтожная потеря для культуры, микроскопическая, но ведь и выигрыша нет совсем никакого.

In toto [44], если предпринять предлагаемые орθографическiе преобразова́нiя, мы получим хорошо читаемый текст без особенных внутренних проблем и противоречiй.

Ну хорошо, скажете вы. А всё-таки – нет ли у автора плана по приучению добрых русских людей к классической орфографии в полном её объеме?

Отчего же, план есть. И опять же – тут нужно действовать постепенно.

Первой мерой может стать вот что. Время от времени нам бывает нужно что-то написать по торжественному случаю – например, открытку на день рождения или юбилей, какойнибудь стишок или приложение к подарку. Стоило бы ввести в обычай (для чего достаточно самим начать его исполнять) делать такие надписи исключительно в классической орфографии. Это всего несколько слов; к тому же в интернете есть программы, которые преобразуют текст на современном русском в старый. Важно приучиться к тому, что текст «с ятями» – это текст на торжественный случай.

Следующей мерой – увы, уже недостижимой в наших политических условиях, но как знать? – стало бы написание своего имени, отчества и фамилии в старой орфографии во всех документах, прежде всего в паспорте и иных удостоверениях личности. Обоснование тому понятно: так как большая часть русских фамилий имеет дореволюционное происхождение, то и писать их следует в классической орфографии – к ак они были даны. Разумеется, с простановкой ударения, чтобы отличать Ивано́ва от Ива́нова. Впрочем, даже сейчас выучить правильное написание собственного имени – нетрудная задача.

Далее: следует всячески продвигать публикации (в том числе интернетные) русских классиков исключительно в традиционной орфографии. То есть читать произведения Пушкина, Чехова, Толстого так, как они были написаны – и никак иначе.

В случае же чаемых нами политических изменений стоило бы поставить вопрос о том, что все важные документы, начиная с Конституции и основных законов и кончая политическими программами и т. п., писались бы именно по классической орфографии. Что придало бы ей статус высокого штиля письма.

Впрочем, это уже не проекты, а мечтания. Но всё предыдущее вполне реализуемо – если, конечно, на это найдутся воля и желание добрых русских людей.

О «Николае Кровавом»

Столетие со дня убийства последнего русского царя и его семьи подняло с глубин всяческие придонные формы жизни. Советские патриоты и отмороженные либералы, циничные журналисты и благообразные «новые православные», обычно на дух друг друга не переносящие, объединились, чтобы порадоваться убийству Императора, поглумиться над ним или хотя бы поклеветать на него. Такое трогательное единство стаи кошек-поганок, отлично знающих, чьё мясо они едят, вызывает даже какое-то умиление. Если кому интересно – посмотрите вот эту подборочку [45], она очень характерная.

К счастью, добрых русских людей в этой стране за истекшее время прибавилось. В Екатеринбурге состоялся Царский крестный ход, приуроченный к 100‐летию со дня расстрела императора и его семьи. Собралось около ста тысяч человек, шествие растянулось на двадцать километров. Понятное дело, у Церкви мобилизационные возможности сейчас побольше, чем у «Эха Москвы» или даже у великого журналиста Невзорова. Но важно и то, что мобилизовывать можно только тех, кто к мобилизации готов. Никакие батюшки не смогли бы организовать крёстный ход в поддержку повышения пенсионного возраста.

Впрочем, не нужно думать, что тут «вопрос религиозный». Вполне светские люди, ещё вчера по инерции повторяющие зады советской пропаганды («царь был плохой, негодный, правильно убили») начинают задумываться – а в самом деле, хорошо ли было убивать Царя и его семью? А главное – зачем? Если Царь был такой плохой и его все так ненавидели, почему бы не поступить с ним как с Вильгельмом немецким, развязавшим, между прочим, мировую войну? Но его почему-то никто не убивал, а дали тихо дожить… Как-то непонятно. А если начать копать эту маленькую непонятку, откроется очень и очень многое. В конечном итоге – всё откроется. И про «революцию», и про то, кто её на самом деле сделал, а главное – зачем.

В рамках небольшой статьи мы не можем ответить на все эти вопросы, да ещё и доказательно. Автор ставит себе очень скромную цель. А именно – поставить всего один вопрос и попробовать его разобрать. Но вопрос интересный, важный, и в советском дискурсе (да простится мне такое слово) актуальный.

Все советские дети знали, что «Николашку второго народ прозвал Кровавым». Про «народное прозвище Николай Кровавый» написано было во всех учебниках. Потом это ещё и в кино повторяли, чтобы не забыли. При этом через другие рупоры те же советские пропагандисты кричали про «царя-тряпку», «царя-слабака», который, дескать, «ничего не мог». С прозвищем «кровавый» это как-то не очень вязалось.

Кстати, а откуда это «народное прозвище» вообще пошло?

Разумеется, серьёзной литературы на эту тему практически не существует – в основном советские агитки. Однако мы живём в эпоху доступной информации. Так что люди стали копать – и раскопали. Как выяснилось, сама формулировка «Николай Кровавый» была впервые обнародована при следующих обстоятельствах [46].

В 1910 году в каторжной тюрьме выпороли двух политзаключённых. Сейчас, когда пытки в тюрьмах – дело совершенно житейское, подобная чувствительность выглядит странно. Но не надо забывать, что Российская Империя была очень гуманной страной. Что её, оbiter dictum [47], и сгубило.

Далее произошло вот что. Дабы выразить солидарность с выпоротыми студентами, покончил с собой некий Егор Созонов, эсер-террорист [48], убийца Вячеслава Константиновича Плеве. Вообще-то мерзавца должны были повесить. Однако всё та же доброта «царизма» и здесь сыграла скверную роль: вместо повешения убийцу отправили на каторгу. Сначала бессрочную, но после амнистии 1905 года её ограничили. В момент самоубийства ему оставалось два месяца до выхода на волю.

Поводом к самоубийству, как уже было сказано, была порка двух студентов, Петрова и Соломянского. Дабы обратить внимание общественного мнения на этот ужас, Созонов, по официальному заключению, «принял яд» [49]. Вообще-то для привлечения внимания достаточно было и голодовки, общество было тогда чувствительным. Судя по всему, Созонов был либо не вполне в себе, либо ему помогли совершить подвиг революционные товарищи. Я бы предположил сначала второе – революционеры были людьми удивительно мерзкими, и убить своего товарища «ради Дела» для них было вполне нормальным ходом. Тем более – яд… Впрочем, и это – оbiter dictum.

Теперь следите за руками. Порка студентов и самоубийство (в кавычках или без) Созонова – в Петербурге и Москве начались очередные студенческие волнения. Как организовывались эти волнения – понятно: в университетах заправляли уголовники и разгулянная революционная сволота, которая, по тогдашнему выражению, «коноводила» (то есть дурачками-студентами управляла как хотела).

Государство запретило газетам писать о волнениях. Это вызвало неудовольствие господ газетчиков, но ещё более – левых. Третьего декабря 1910 года социал-демократическая фракция Государственной Думы (то есть большевички) подала запрос «относительно запрещения печати оглашать сведения о происходящих в Петербурге событиях в высших учебных заведениях».

Поначалу дискуссия шла по накатанной схеме – левые «обличали страшное самодержавие», правые говорили, что нехрен разгуливать сволоту. И вдруг крайне правый депутат Пуришкевич выступил с речью, в которой потребовал открытого обсуждения в прессе студенческих волнений.

Высказался он в следующих энергических выражениях: «В стенах университета почтили память многоуважаемого товарища Созонова и говорили, что на смерти его должны воспитываться молодые студенческие поколения. И не говорил ли товарищ Борис, что “пора покончить с сатрапами кровавого Николая Второго”. Вот это и есть то величайшее зло и то безобразие, которое должно быть вскрыто. И только после этих безобразий, только после того, как было произведено оскорбление Величества, в стены университета была введена полиция, которая разогнала собравшуюся там шваль, позволявшую себе оскорблять священное имя».

О правом депутате Пуришкевиче стоит сказать несколько слов. Данный товарищ играл в событиях «революции» примерно ту же роль, что Жириновский сейчас – то есть роль пугала для тогдашних людей «со светлыми лицами» [50]. Судя по всему, он это делал вполне сознательно. Выдавая себя за монархиста, русского националиста и крайне правого, он всячески вредил монархии и русскому делу. Будучи одним из лидеров Союза Русского Народа, он его расколол, создав «Союз имени Михаила Архангела». Он поддерживал все либеральные реформы. Он был одним из убийц Распутина – и, что важнее, одним из создателей «распутинского мифа». И много ещё в чём участвовал этот любопытный персонаж.

Что особенно интересно – советская власть обошлась с ним поразительно гуманно. Как сообщает всё та же Вики, «18 ноября Пуришкевич был арестован в гостинице “Россия” по обвинению в контрреволюционном заговоре. Приговор оказался необыкновенно мягким: 4 года принудительных общественных работ при тюрьме. Но уже 17 апреля 1918 года Пуришкевича выпустили из тюрьмы, после личного вмешательства Ф. Э. Дзержинского и комиссара юстиции Северной коммуны Н. Н. Крестинского. Формальной причиной освобождения стала «болезнь сына». С него взяли честное слово о неучастии в политической деятельности во время отпуска из тюрьмы. А 1 мая по декрету Петроградского Совета Пуришкевич был амнистирован». Для сравнения – настоящих русских националистов (таких, как Меньшиков) убивали на месте. Видимо, у Пуришкевича имелись какие-то заслуги перед революцией. Да такие, что игнорировать их не мог даже людоед Дзержинский.

Но вернёмся к описываемому эпизоду. Итак, Пуришкевич процитировал фразу Бориса Созонова, где упоминался «кровавый Николай». Из-за чего газеты, перепечатавшие его речь, изъяли из продажи. Разумеется, всё приличное общество тут же было осведомлено, что изъятие произошло из-за выражения «кровавый Николай».

Выражаясь современным языком, «через Пуришкевича вбросили мем». А точнее – вбросил его сам Пуришкевич. Разумеется, вполне сознательно [51].

Однако вброс оказался малоуспешным. Про «смелое высказывание» поговорили, но «Николай Кровавый» к Государю не приклеился. Несмотря на постоянные – и довольно странно выглядящие – попытки как-то реанимировать эту тему.

И проблема тут была не во всеобщей любви к Государю – к тому времени Хозяева Дискурса настроили против Царя практически всех грамотных дураков, то есть большинство общества – а в русском языке. Прозвище «кровавый» совершенно не ложится в общий строй русской речи. Ну нет у русских привычки обзывать кого-то «кровавым». Ещё более-менее это слово звучит во множественном числе. «Кровавые палачи» – ну туда-сюда. Но с личным именем вместе? Никак. «Кровавый Вася», «кровавый Петя» – ну смешно же.

При этом русское ругательное слово, связанное с кровью, имеется. Это слово «кровопийца». Можно «кровосос», даже «кровохлёб». Но не «кровавый». «Кровавый» – это что-то очень книжное, вымученное. В народное происхождение такого прозвища не верится абсолютно.

Это касается не только Николая. «Кровавое воскресенье» – тоже, в общем-то, не по-русски звучит. Вот «Ленский расстрел» – да, в это верится, именно так это событие и назвали бы русские люди с их конкретным мышлением. А поэтическое «Кровавое воскресенье» – слух режет. Не так, как «Николай Кровавый», но всё-таки. Хотя назови это «Петербургским расстрелом» – все бы поняли [52].

Что-то с этим словом не то.

Так почему же с упорством, достойным лучшего применения, именно это неудачное слово всё клеят и клеят к имени Николая? Когда очевидно, что «ну не клеится»?

Это можно объяснить только одним обстоятельством. Люди, работавшие над очернением образа царя, получили инструкцию. То есть приказ – «говорить так». Приказ начальника – закон для подчинённого. Причём начальник был такой, что его приказы сто лет подряд исполняются неукоснительно.

Чей это был приказ и откуда?

На последний вопрос тоже отвечает язык. Потому что есть язык, на котором эпитет «кровавый» – один из самых расхожих. И это английский. Где есть обзывательство bloody. Применяемое к чему ни попадя.

Формально это слово переводится именно как «кровавый». На самом деле это просто ругательство, что-то вроде «сволочь», «мразь», «проклятый» и т. п. Лучше всего на русский это слово переводится другим русским прилагательным, звучащим очень похоже, хотя и являющимся производным не от слова «кровь», а от слова «блуд» [53].

Что особенно интересно, это прозвище англичане любят лепить на всяких политических деятелей. Начиная с английской королевы Марии I «Католички», известной как bloody Mary [54], и кончая вполне современными персонажами.

Как раз во времена царствования Николая Второго, с 1902‐го по 1905 гг., Британию возглавлял человек именно с таким прозвищем. Лорд Артур Джеймс Бальфур был известен как bloody Balfour из-за жёстких мер, предпринимавшихся им ранее против ирландского самоуправления [55].

Лорд Бальфур много занимался Россией. В частности, именно при нём Великобритания поддерживала (чтобы не сказать – науськивала и снабжала) Японию в её войне с Россией. Он же, судя по всему, был архитектором Гулльского инцидента, антирусской британской провокации.

Очень интересен вопрос, чем занимался Бальфур в период с конца 1905‐го по май 1915 года. Формально он вроде как «занимался партийными делами». Однако, учитывая деятельную натуру этого господина, логичнее всего предположить, что он был поставлен на какой-то очень важный для Британии проект, который и поглощал всё его время и силы.

И такой проект был – «русская революция». Для Британской Империи – невероятно важный и значимый.

Сразу предупреждаем читателя: всё, что ниже – именно что предположения. У автора нет документов, свидетельствующих о том, что именно Артур Джеймс Бальфур курировал процессы, происходившие в России. Относитесь к этому как к фантазии – но как к фантазии не совсем уж пустой, а довольно-таки основательной. Я бы сказал так – в этом направлении стоило бы копать.

Но мы в очередной раз отвлеклись. Вернёмся к теме «кровавого».

Если допустить (условно, условно), что именно Бальфур занимался такой щекотливой темой, как очернение Николая Второго, то, весьма вероятно, он старался подобрать что-нибудь достаточно обидное. Судил же он, как и все люди, по себе. Скорее всего, прозвище bloody Balfour его раздражало. Несмотря на прославленное бальфуровское хладнокровие и неизменную любезность – а ведь именно Бальфур был одним из двух прославленных англичан, сформировавших «британский стиль» – он, скорее всего, прозвищем тяготился.

Не он ли перепасовал обзывалку Николаю Второму? Это было бы и логично, и по-человечески понятно. Зачем напрягаться и что-то выдумывать?

Обзывалка не пошла, хотя продажные российские политиканы, выполняя английский приказ, пытались её форсить. «Не покатило». Но инструкцию никто не отменял, и «народное прозвище» (в советском лексиконе «воля народа» = «воля Форейн Офис») продолжало булькать в советских книжках. Сейчас советоиды его снова пытаются форсить, несмотря на очевидное отторжение на уровне языка.

Так ли это? Достаточно заглянуть в ту же Википедию. В английской версии статьи про Николая Второго в первом же абзаце сказано: “He was given the nickname Nicholas the Bloody or Vile Nicholas by his political adversaries due to the Khodynka Tragedy, anti-Semitic pogroms, Bloody Sunday, the violent suppression of the 1905 Russian Revolution, the executions of political opponents, and his perceived responsibility for the Russo-Japanese War”. («Его политические противники дали ему прозвище Николай Кровавый или Мерзкий Николай из-за Ходынской трагедии, антисемитских погромов, Кровавого воскресенья, насильственного подавления русской революции 1905 года, казней политических оппонентов и вменённой ему ответственности за русско-японскую войну»). На других языках ничего подобного нет.

Тут уже всё понятно. Особенно интересна тема «мерзкого Николая» – в идимо, форсили и это, но не преуспели совсем.

И наконец. Справедливы ли предположения автора относительно авторства прозвища «кровавый»? Кто знает. Но вот по поводу лично Бальфура можно сказать так: учитывая роль этого благообразного джентльмена в истории (например, в истории Ближнего Востока [56] и во многом другом [57]), его прозвище уж точно можно считать заслуженным.

Семнадцать слов

Даже в современной России есть какая-то политическая жизнь. Душили-душили, но что-то ещё шевелится. И более того – по старой памяти оживляется в преддверии. Я хотел написать – в преддверии выборов, но не знаю, сколько кавычек ставить на слово «выборы». По ощущениям – по пять с каждой стороны: «“«“«выборы»”»”». Потому что то, что у нас этим словом называется, нельзя назвать даже подобием выборов. Это, типа, как бы так называемые мероприятия, обставляющие приход к власти преемника прошлого преемника и по традиции почему-то называющиеся смешным словом «выыыыборы». Уффф.

Но, короче, память-то осталось и что-то шевелится. Даже какие-то партии пытаются создаться и зарегистрироваться. К регистрации новых партий предъявляются требования по типу тех, что злая мачеха предъявляла Золушке: «прежде прибери в комнатах, вымой окна, натри пол, выбели кухню, выполи грядки, посади под окнами семь розовых кустов, познай самое себя и намели кофе на семь недель». А на попискивания жалких – «да когда ж мы это успеем» – мачеха с довольным хохотком отвечает: «а ты поторопись!» Правда, даже те, кто поторопился, получают всё тот же пинок, только на этот раз со словами: кофе плохо намолола, будь поаккуратнее. После чего мачеха с дочкой (прижитой от жуликов и воров), хохоча, едут в Думу недискутировать, а остальные вытирают слёзки и сжимают кулачки. Впрочем, мачеха недавно обещала, что в 2016 году будет требовать уже не семь, а только пять розовых кустов. Однако послабленьице. Правда, до него ещё дожить надо. И не все доживут, потому что есть и те, кого никогда никуда не… Но они тоже на что-то надеются.

Вот для них-то я и пишу.

Меня часто спрашивают – а есть ли у нас что-то, что Может Объединить Всё Общество. Ну или хотя бы его политизированную часть, «политикум». Поскольку власть у нас, как видите, неполитическая, то – оппозиционный (в том числе и вынужденно-оппозиционный) политикум. Но – в есь, «от анархистов до монархистов» включительно.

Очень желательно, чтобы это была не просто голая идея (типа «давайте как-нибудь скинем …ина и заживём вольно»), а что-то более конкретное. То есть чёткое и внятное изложение того, что нам всем действительно нужно. Подчёркиваю – всем, от анархистов до монархистов.

И это, в общем-то, понятно. Сейчас все политически грамотные граждане более или менее сходятся на том, что им нужны определённые права. Начиная от права говорить то, что думаешь, не нарываясь на двести восемьдесят вторую (это актуально для всех, включая самых-самых либералов и антифашистов, любящих говорить неприятное про социальную группу «чиновники»), и кончая правом создать и зарегистрировать политическую партию. Да, и всех ещё волнует не получить дубинкой по почкам от полицая и не быть посаженным в кутузку по звонку сверху. Короче, нужны гражданские права и их обеспечение.

Это не значит, что всем нужно только это. Просто это тот минимум, на котором политикум сходится. Включая самые экзотические его части. Скажем, товарищи монархисты, включая самых лютых, могут сколько угодно отрицать демократию, парламентаризм и так далее. Но вот партию они создать хотят, да и заседать в парламенте не откажутся, хотя бы по формуле «лучше уж мы, чем жулики и воры».

Итак, согласие по целям, хотя бы минимальное, есть. Разногласия начинаются там, где начинаются формулировки.

Дело в том, что фразы «нужны права» мало. Развёрнутого описания, какие именно права нужны («создать партию», «не получить дубинкой» и т. п.) тоже недостаточно. Нужна ФОРМУЛА, которую можно заучить и цитировать. Стандартная формулировка, «как Отче Наш».

Это необязательно должен быть лозунг в три слова. Например, у белых расистов этих самых слов аж четырнадцать: we must secure the existence of our people and a future for white children [58]. Ничего, помнят. А которые не помнят (тем более на английском), те хотя бы знают, что этих слов четырнадцать и про что они. Главное, что формулировка имеется и она воспроизводима.

Неприятность состоит в том, что её нельзя вот просто так взять и придумать. Потому что слова имеют автора. И автор должен быть Уважаемым Человеком. Тот, кто сказал четырнадцать слов – Дэвид Лэйн – для белых расистов Уважаемым Человеком является. «Доказал жизнью».

И если даже я, Константин Крылов, придумаю замечательную в своей краткости формулировку всего того, что нам нужно, две трети нашего политикума её с фырканьем отвергнут. Просто потому, что одни меня не знают, другие не уважают, а некоторые знают и даже уважают, но не до такой степени, чтобы моими словами дорожить. «Почему он, а не я?»

Можно, конечно, найти формулировку на стороне. Так, всё вышеперечисленное примерно укладывается в Билль о Правах (поправки к Конституции США от 1791 года). Например, Первая и Четвёртая поправки – «Конгресс не должен издавать ни одного закона, относящегося к установлению религии или запрещающего свободное исповедание оной, либо ограничивающего свободу слова или печати либо право народа мирно собираться и обращаться к правительству с петициями об удовлетворении жалоб»; «Право народа на охрану личности, жилища, бумаг и имущества от необоснованных обысков и арестов не должно нарушаться. Ни один ордер не должен выдаваться иначе, как при наличии достаточного основания, подтвержденного присягой или торжественным заявлением; при этом ордер должен содержать подробное описание места, подлежащего обыску, лиц или предметов, подлежащих аресту».

Но это громоздко и на формулу не годится. К тому же Америку не все любят. И – что самое главное – это просто чужое. «Не наш это документ», не имеем мы на него особых прав. На четырнадцать слов какие-никакие права есть, так как они касаются всей белой расы. А тут – конкретно американцы для конкретно Америки придумали законы. И это видно. С первых же слов: «Конгресс не должен». Это у них Конгресс, а у нас нет и не было Конгресса, уж извините… Короче, искомая формулировка должна быть отечественного происхождения.

Что ж. Формулировка есть. Более того, это формулировка официальная. То есть принята на том же уровне, что и Билль о правах. На уровне главы государства. В данном случае Российского.

Я имею в виду Высочайший Манифест от 17 (30) октября 1905 года «Об усовершенствовании государственного порядка», подписанный Государем Императором Николаем Вторым. К которому можно относиться как угодно, но вот сомневаться в том, что он – законный правитель России (некоторые говорят, что последний законный), сомневаться как бы не приходится.

Манифест был дан в видах успокоения народных волнений и создания органа всесословного представительства, Думы.

Но в наше время он важен не этим. Чем именно, смотрите сами: приведу документ целиком.

Высочайший Манифест

БОЖЬЕЙ МИЛОСТИЮ,

МЫ, НИКОЛАЙ ВТОРЫЙ,

ИМПЕРАТОР И САМОДЕРЖЕЦ ВСЕРОССIЙСКИЙ. ЦАРЬ ПОЛЬСКИЙ, ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ ФИНЛЯНДСКИЙ, и прочая, и прочая, и прочая.

Смуты и волнения в столицах и во многих местностях Империи Нашей великою и тяжкою скорбью преисполняют сердце Наше. Благо Российского Государя неразрывно с благом народным и печаль народная Его печаль. От волнений ныне возникших может явиться глубокое нестроение народное и угроза целости и единству Державы Нашей.

Великий обет Царского служения повелевает Нам всеми силами разума и власти Нашей стремиться к скорейшему прекращению столь опасной для Государства смуты. Повелев подлежащим властям принять меры к устранению прямых проявлений беспорядка, бесчинств и насилий, в охрану людей мирных, стремящихся к спокойному выполнению лежащего на каждом долга. Мы, для успешнейшего выполнения общих преднамечаемых Нами к умиротворению государственной жизни мер, признали необходимым объединить деятельность высшего правительства.

На обязанность правительства возлагаем Мы выполнение непреклонной Нашей воли.

Даровать населению незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов.

Не останавливая предназначенных выборов в Государственную Думу, привлечь теперь же к участию в Думе, в меру возможности, соответствующей краткости остающегося до созыва Думы срока, те классы населения, которые ныне совсем лишены избирательных прав, предоставив засим дальнейшее развитие начала общего избирательного права вновь установленному законодательному порядку.

Установить, как незыблемое правило, чтобы никакой закон не мог воспринять силу без одобрения Государственной Думы и чтобы выборным от народа обеспечена была возможность действительного участия в надзоре за закономерностью действий поставленных от Нас властей.

Призываем всех верных сынов России вспомнить долг свой перед Родиною, помочь прекращению сей неслыханной смуты и вместе с Нами напрячь все силы к восстановлению тишины и мира на родной земле.

Денъ в Петергофе в 17 день октября в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот пятое Царствования же Нашего одиннадцатое.

На подлинном Собственною Его Императорского Величества рукою подписано:

«НИКОЛАЙ».

На подлинном Его Императорскому Величеству, в Петергоф, в 17 день октября 1905 года, благоугодно было Собственноручно начертать: «Принять к руководству».

Вы внимательно прочитали? Так вот оно: Даровать населению незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов.

Собственно, эти семнадцать слов практически точно описывают тот самый чаемый «политминимум». «Незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности» (это про полицейскую дубинку, кутузку по звонку и прочие свинцовые прелести нашей жизни), «свободы совести» (это сейчас не столько про религию, сколько про право исповедовать свои убеждения), «слова» (понятно, я думаю), «собраний» (это про Триумфальную, да и про Манежную, да и вообще про «больше трёх не собираться»), «союзов» (это и про Центризбирком, и про отказы в регистрации партий, и про безумные условия «соберите триллион подписей, одна неправильная – идите к чёрту», и про запреты организаций).

Что важно. Эти свободы нам – то есть законным потомкам подданных Российской Империи – уже были даны. «Слово царское твёрдо». И признать его должны все, даже антидемократически настроенные товарищи монархисты, если они хотят быть монархистами, верными Государю.

Соответственно, «платформа-минимум» – это получается «новый октябризм». В смысле лучше прежнего.

Апельсинчики

В очередной раз наткнулся на рассуждения о том, как нище и ужасно жил простой народ в Россiи. И питался исключительно гнилой репой.

Стоит в этом отношении послушать людей, которых даже самый правоверный коммунист должен почитать.

Вот Чернышевский в «Что делать?» пишет про своего самого положительного героя, Рахметова: «На свои деньги он не покупал ничего подобного; “не имею права тратить деньги на прихоть, без которой могу обойтись”, – а ведь он воспитан был на роскошном столе и имел тонкий вкус, как видно было по его замечаниям о блюдах; когда он обедал у кого-нибудь за чужим столом, он ел с удовольствием многие из блюд, от которых отказывал себе в своем столе, других не ел и за чужим столом. Причина различения была основательная: “то, что ест, хотя по временам, простой народ, и я смогу есть при случае. Того, что никогда недоступно простым людям, и я не должен есть! Это нужно мне для того, чтобы хоть несколько чувствовать, насколько стеснена их жизнь сравнительно с моею”. Поэтому, если подавались фрукты, он абсолютно ел яблоки, абсолютно не ел абрикосов; апельсины ел в Петербурге, не ел в провинции, – видите, в Петербурге простой народ ест их, а в провинции не ест».

То есть апельсины в Петербурге были для простонародья доступны. Для простонародья. В провинции они тоже были, но «дорого», «простой народ не ел их». Это всё в 1856 году, напоминаю (действие романа разворачивается несколько раньше, но примем эту дату).

Ну а теперь вспомним советские апельсины в Ленинграде.

PS. Детей номенклатуры и потомство продавщиц и буфетчиц прошу не беспокоиться – мы и так помним, что у вас апельсины были.

Вперёд, в прошлое

Начну с извинений и объяснений. Это неприятно – извиняться и объясняться. Но иногда приходится, если, конечно, хочешь, чтобы тебя поняли правильно. А поскольку читатели у меня попадаются не всегда доброжелательно настроенные, но пытливые, и стремятся понять не только то, что ты сказал, а ещё и то, о чём ты умолчал. Типа – «преступно не упомянул славное то-то, чтобы безнаказанно подчеркнуть мерзкое то-то» или наоборот.

Так вот. Я в данном случае не собираюсь писать что-либо о 9 мае 1945 года, о Победе советского народа над немецкофашистскими оккупантами, об историческом значении Победы и так далее. Не потому, что мне совсем нечего сказать по этому поводу, а потому, что уже всё сказал, и отношение моё к этим вопросам с тех пор не изменилось. Пользоваться календарной датой, чтобы лишний раз поотстаивать свою позицию – которую считаю взвешенной и соответствующей исторической правде – с пеной у рта я тоже не буду. Если вам так хочется поговорить, ну там я не знаю, о руководящей и направляющей роли товарища Сталина, или о том, какой мир и благоденствие нёс Гитлер Европе, или что ту войну выиграл Черчилль, или поспорить о Власове, об эстонских эсэсовцах, о всемирно-исторической роли еврейского финансового капитала, а также о чьих-нибудь зверствах, которые ну вот именно сейчас необходимо срочно незабытьнепростить – я лично пас. Впрочем, и осуждать не буду. Нуждаетесь в бодрящей дозе незабудемнепростима – ну, почитайте хотя бы это, там ентого добра хоть залейся.

А я буду говорить исключительно о 9 мае 2012 года и делах, связанных с этой конкретной датой.

Итак – что мы имеем?

Мы имеем (то есть наоборот, нас имеет) власть, лишённую даже подобия легитимности в глазах большинства населения. Власть по этому поводу сильно переживает, так как в отсутствии легитимности остаётся запугивать и обманывать население. Средства для этого – то есть ОМОН и телевизор – у власти имеются, но они обходятся дорого и к тому же чисто отрицательные стимулы имеют срок годности. Люди в какой-то момент могут перестать верить во враньё и даже устать бояться, такое случается.

Кроме того, ей нужна легитимность в своих собственных глазах. Ощущать себя чмырями и плесенью, сидящей в телевизоре на штыках, попросту неприятно, некомфортно. Хочется ощущения собственной значимости, исторической прогрессивности и смысла бытия. «Мы тут не так просто, а по праву».

Собственно, это «по праву» и является главным. Скольконибудь прочная легитимность, помимо дубинок и телика (от которых не отказываются даже самые демократические режимы), опирается на веру народа в то, что власть имеет право править. Эта вера обосновывается либо славными прошлыми деяниями этой самой власти или её предшественников, либо ожиданиями, на неё возлагаемыми, а лучше – тем и другим сразу. Или, другими словами, на культе славного прошлого и культе славного будущего [59].

Внимание. Чтобы понять, сколь многое в нашей жизни опирается на эти два культа, отвлечёмся от государственных масштабов и посмотрим на нашу жизнь.

Возьмём, например, семью. Вообще-то семья – это, прежде всего, религиозное учреждение. Смысл семьи – почитание предков, живых и мёртвых, в обмен на реальный (имущественный) и символический (достойные дела и победы) капитал, который предки передают потомкам. Очевидный пример – аристократия, где сам факт рождения «в достойной семье» делает человека особенным. Но послушайте, с каким выражением человек говорит что-нибудь вроде «у меня в семье в трёх поколениях врачи». Это и есть культ, культ достойных предков, которые вылечили множество людей – и это отчасти переходит на потомка (даже если он сам не медик).

А на ожидании славного будущего основан другой всем известный культ – культ удачливого лидера, от которого все ожидают, что он приведёт доверившихся ему людей к успеху. Умение возбуждать в людях такие ожидания и называется «харизмой». Заметим, она не связана прямо ни с физической силой, ни с привлекательностью, ни даже с интеллектом и управленческими способностями лидера [60]. Поэтому сплошь и рядом люди идут не за мудрыми старцами или юными богатырями, а за людьми, у которых всего и таланта – возбуждать надежды. «У него это от бога» – довольно часто говорят в таких случаях. Или там – «в его глазах светится будущее». Не всегда такие ожидания оправдываются, но если ожиданий изначально нет, ничего не помогает.

Теперь снова вернёмся к делам государственным. Поскольку культ отлично объединяет людей, то любое государство обязательно практикует оба вида культов, обычно их уравновешивая и сплетая между собой.

Вот тут внимание. Очень распространённым вариантом этого соединения культов, характерным именно для государств, является идея расширенного воспроизведения славного деяния предков.

То есть. Культ предков в таких случаях основывается на каком-то героическом подвиге, который они совершили в прошлом. Подвиг был велик и славен, он, собственно, и основал государство. В конце времён потомки должны его воспроизвести в ещё большем масштабе (часто задаётся всемирный масштаб), а промежуточные поколения должны к этому готовиться и самоотверженно трудиться.

Самым известным примером такого рода можно считать идею Второго Пришествия. Самым же успешным на сегодняшний момент государством, придерживающимся построенной на таких принципах идеологии, можно считать Соединённые Штаты. Американцы живут в промежутке между созданием Америки Отцами-Основателями, которые заложили основы Американской Свободы, и торжеством этих идеалов во всём мире. Что характерно, они даже дожили до этого, обетование об абсолютном торжестве Американской Модели во всемирном масштабе почти что осуществилось. Весь мир признал Америку Светом Вселенной, и только последние недобитки вроде Ирана или Северной Кореи, жалкие и отвратительные, не позволяют провозгласить Окончательное Торжество (что нежелательно, так как непонятно, что в таком случае делать дальше).

Образцом государства с подобной идеологией был и Советский Союз. Легитимность советской власти базировалась, во‐первых, на Великой Октябрьской Социалистической Революции, благодаря которой в одной, отдельно взятой стране установился новый строй. Дальше он должен был дозреть, как в колбе, в этой стране, возмужать и окрепнуть, после чего Советский Союз то ли военными средствами, то ли силой собственного примера должен был уничтожить капитализм на всём земном шаре и установить всемирное царство свободного труда. Советские люди, которым довелось жить между первым и вторым событием, должна были трудиться и бороться. Правда, в конце концов, всем это надоело, за безрезультатностью трудов, но это уже совсем другая история.

А что у нас?

Думаю, всем понятно, что для Российской Федерации все культы, как-то связанные с будущим, невозможны. Причина тому проста – у Российской Федерации будущего нет. Не в том смысле, что на этом месте вот прямо завтра останется голая земля, а в том, в каком раньше говорили о юноше, не подающем никаких надежд: «у него нет будущности». То есть жизнь его будет зряшней, и всё, на что он способен – небо коптить. Вот так же и Эрефия: она просто коптит небо, свершить ей ничего не дано, будущего у неё нет. Это чувствуют все, а власти Эрефии это знают точно, потому что именно они его и продали.

Особенно это видно по полному, абсолютному отсутствию харизмы у наших вождей. От того же Путина можно ждать чего угодно, вот только не того, что он поведёт свой народ к успеху [61]. Впрочем, учитывая, что лозунгами путинского правления являются «стабильность» и «нераскачивание лодки», ничего другого ожидать и не приходится.

С прошлым у Эрефии тоже огромные проблемы. Откровенно говоря, оно и недолгое, и при этом ну очень негероическое. Ельцин с присущим ему Гайдаром, Собчаком и поныне здравствующим Чубайсом – такие «отцы-основатели», от которых любой нормальный человек убежит, зажавши нос. А расстрел парламента в качестве государствообразующего деяния – это «нарочно не придумаешь». Как и славную чеченскую кампанию, завершившуюся победой Чечни и Кавказа в целом над огромной Россией, которая теперь выплачивает этим курортным краям непомерную дань. Ну и всё остальное. Разве что грузинская виктория, но гениальная российская политика в Абхазии и Южной Осетии и её уже фактически превратила в фарс. Обе республики, за которые Россия воевала и за признание которых Россия столько заплатила всяким экзотическим государствам, сейчас вышвыривают московских горе-управленцев, избавляются от остатков русского населения, ну и вообще понятно, к чему дело идёт… В общем, «снова опозорились».

Но при всём том властям нужен гражданский культ. По причинам, указанным выше – чтобы народишко не бунташился, ну и для себя лично.

И такой культ власть таки выработала. Правда, в прямом и ясном виде изложить нельзя. То есть можно, но получится очень смешно и глупо. Поэтому его преподают как бы косвенно, по частям, а части уже складываются в головах сами собой, помимо сознания.

Эта идеология очень похожа на советскую, так как основывается на всё той же идее повторения с усилением. Правда, повторять собираются не Революцию (это в нашем положении было бы как-то странно), а второе героическое событие, которое известно советским людям.

А именно. Нашим властям и их идеологам ужасно хочется победить фашистов. Буквально: ещё разок выиграть Великую Отечественную войну и одолеть ещё одного или нескольких Гитлеров. Так сказать, на бис.

Это звучит странно. Но тем не менее – давайте смотреть.

Сначала посмотрим на официоз. Современный «культ Победы» имеет своим главным лозунгом «Победили тогда – победим и сейчас». Кого именно собираются побеждать сейчас, не очень понятно, но, учитывая характерное «и», тех же самых. То есть «фашистов». Напоминаю, кстати, что официальной идеологией у нас как раз является так называемый «антифашизм», а относительно недавно все допущенные до политики партии заключали Антифашистский пакт на Поклонной горе – которая, кстати, активно застраивается памятниками. В 2010‐м гору украсили монументом «В борьбе против фашизма мы были вместе», посвящённым «всем народам, победившим нацизм» (ну тут, думаю, понятно).

Теперь зайдём с другого конца – а именно, со стороны всякого рода литературы, кино и прочей жвачки для народа. Неудивительно, что тема победы современных россиян над теми самыми фашистами – одна из самых востребованных. Разумеется, для этого приходится сочинять «попаданческую» фантастику, и её сочинены буквально горы. В сорок первый проваливались сотни одиночек, менявших ход войны благодаря ценным указаниям, даваемым Сталину. Современные россияне также убивали Гитлера, соблазняли Еву Браун, провозили в прошлое атомные заряды и магические предметы. Проваливались и российские танки, и самолёты, подводные лодки и авианосцы, сыпались туда и целые бригады спецназа. Жиденькое россиянское кинопроизводство постоянно гонит фильму на эту тему – то российские солдатики проваливаются в сорок первый, то ребята-реконструкторы, то ещё кто-нибудь… Апофеозом всего этого является чудовищный – во всех отношениях, начиная с чисто литературного – двухтомник «Фёдора Вихрева» (коллективный псевдоним), где желания кремлёвских мечтателей озвучены, наконец, прямо и откровенно. У него в сорок первый проваливается вся Россия во главе с Путиным и Медведевым, которые и бьют фашистскую гадину в хвост и в гриву… И не нужно думать, что это «просто сказки», на которые не стоит обращать внимания: та же идеология глобального американизма выражена в классической американской фантастике ярче и понятнее, чем в речах политиков.

Я мог бы продолжать эту тему, отыскивая и демонстрируя это самое желание «ещё раз раздавить фашистскую гадину» буквально во всех проявлениях казённой идеологии и масскульта, но вы это можете и без меня. Зададимся другим вопросом: а что, они это серьёзно? Когда в стране и в мире полно реальных опасностей, им всё чешется воевать с фашистами?

Да, увы, это серьёзно. Более того, это в каком-то смысле реально. Ибо благодаря политике наших властей страна и в самом деле довольно быстро проваливается в прошлое.

Где её, вполне вероятно, ждёт столкновение с какойнибудь гадостью, которой весь остальной мир уже давнымдавно переболел и забыл.

Больше никогда

Конституцию обычно определяют как «основной закон», «нормативный правовой акт высшей юридической силы», «нормы основополагающего характера» и т. п.

Если попытаться определить стоящий за этими эпитетами – «высший», «основополагающий» и т. п. – реальный смысл, получится примерно следующее. Первое: «высшие нормы» – это «нормы норм», «законы законов», которые определяют рамки дальнейшего законотворчества, вплоть до последней ведомственной инструкции, которая, по идее, не должна этим нормам противоречить. И второе: «высшие, основополагающие нормы» сообщают законность и легитимность всем остальным нормам и законам. Грубо говоря, мы должны действовать по инструкции потому, что инструкция в конечном счёте опирается на закон, а тот – на конституционную норму, которая законна и легитимна в силу своей конституционности [62].

Эта вторая функция конституционных законов настолько важна, что даже государства, систематически пренебрегающие правовыми нормами, так или иначе, вынуждены считаться с авторитетом конституционных законов. Советская власть, известная своим демонстративным пренебрежением к «законам божеским и человеческим» и в ранние годы своего существования возводившая это пренебрежение в принцип, была в конце концов вынуждена принять Конституцию СССР. Более того, последняя исполнялась – в той мере, в которой это было необходимо для поддержания ощущения законосообразности происходящего, а противоречия между конституционными нормами и практикой считали нужным маскировать [63]. Другой известный тоталитарный режим – нацистский – также провозглашал примат целесообразности над правом, а публичное издевательство над «предрассудками формально-либерального права» стало неотъемлемой частью государственной риторики. Тем не менее с «веймарской» конституцией нацистский режим обращался осторожно – она не была отменена, а откровенно антиконституционные законы старались проводить под видом чрезвычайных мер, прописанных в той же Конституции [64].

Интересны причины подобного отношения к Основному закону. Почему, собственно, они обладают столь высокой легитимностью? Иначе говоря – почему откровенное нарушение конституционных норм вызывает большее возмущение, чем любое другое проявление беззакония?

Обстоятельства принятия

Это может быть связано либо с источником конституционных норм, или с их содержанием. То есть: особое отношение к Конституции может быть связано с авторитетом органа, её утвердившего, а также и с тем, что закреплённые в Конституции нормы как-то по-особенному важны для граждан.

Чтобы наглядно продемонстрировать, о чём идёт речь, рассмотрим некий идеальный вариант принятия Конституции. Допустим, некое государство в течение многих столетий страдало от дурного правления, которое закончилось революцией и гражданской войной. В войне победила одна из сторон, руководимая харизматичными лидерами, пользовавшимися широкой поддержкой. По завершении войны было созвано Учредительное Собрание, в которое вошли наиболее уважаемые деятели, представляющие весь легальный политический спектр, а также наиболее крупные гражданские объединения. Это собрание составило проект Конституции, гарантирующей основные права граждан и закладывающей основы политического устройства – ну, скажем, президентскую республику, четырёхлетний избирательный цикл, двухпалатный парламент и т. п. Результаты работы Учредительного Собрания были закреплены референдумом, на котором 80 % населения проголосовали за Основной закон. В период после принятия Конституции страна быстро залечила раны, начался бурный экономический подъём и расцвет национальной культуры.

Будет ли так принятая Конституция восприниматься как легитимная? Скорее всего, да. Перечислим факторы, которые будут на это работать.

Экстремальные исторические обстоятельства и перемены к лучшему. Конституция принята после окончания «тёмного времени» – эпохи, воспринимавшейся сугубо негативно. Её принятие, в свою очередь, ознаменовало начало подъёма. «Такое не забывается».

Авторитетность состава Учредительного Собрания. Конституцию принимал не абы кто, а те (или с участием тех), кого в дальнейшем записали в учебники в качестве «отцов нации».

Авторитет народа и общественного консенсуса. Конституция была принята народом, причём тем самым «великим поколением», которое покончило с тёмными временами. То есть теми, про которых обычно говорят «наши великие предки».

Эти три фактора вместе делают авторитет Конституции весьма высоким. Нетрудно догадаться, что любые попытки её отменить или ограничить её действие будут восприниматься как посягательство на устои и попытку отнять у народа его завоевания. Если в этой стране когда-нибудь произойдёт переворот, можно быть практически уверенным, что заговорщики будут ссылаться на Конституцию и обвинять законную власть в её нарушениях [65].

Разумеется, описываемый сценарий является не единственно возможным. Возможен и иной исторический антураж – например, когда Конституция вырвана из рук ослабевшего тирана «лучшими людьми государства» [66] – или «вооружённым народом» [67]. Или, наоборот, – когда Конституция октроирована монархом, пользовавшимся народной любовью. Есть и много других вариантов, но составляющие сюжета – экстремальные исторические обстоятельства, сопровождающиеся переломом от «плохого» к «хорошему», авторитет конституционалистов, значимость общественного консенсуса – остаются неизменными.

Чтобы оценить их значимость, рассмотрим иную ситуацию. Допустим, Конституция была принята накануне чёрной полосы в жизни народа – разрухи, голода, национального унижения. Конституцию составили и приняли случайные или откровенно непопулярные люди, и подписал глава государства, который в дальнейшем полностью потерял всякое уважение – как масс, так и элиты. Народ вообще не спросили – или обстоятельства спроса (скажем, результаты референдума) вызывают большие сомнения… Понятно, что подобная Конституция не будет столь же уважаема, как в первом случае, даже если тексты обеих Конституций идентичны [68].

Заметим, мы ещё ровным счётом ничего не сказали о содержательной стороне конституционных документов. Хотя читателю, наверное, понятно, что Конституция, принятая при самых драматически выигрышных исторических обстоятельствах, но не содержащая важных для граждан положений (или содержащая нечто неприемлемое для них), будет изменена, с почтительными оговорками или без таковых, рано или поздно, но будет.

Однако прежде чем коснуться содержательной части, рассмотрим вопрос, откуда это содержание вообще берётся. Законы не являются плодом чистой фантазии законотворцев, во всяком случае – хорошие законы. Относительно конституционных норм это особенно верно. Так вот – откуда берутся те представления, которые находят своё выражение в хороших законах?

Исторический опыт как основание норм

В большинстве сочинений, посвящённых конституционному праву [69], мы находим следующее подразделение источников права: существующие законы разного уровня (начиная от международных договоров и соглашений и кончая актами местного самоуправления), решения законодательной, исполнительной [70] и судебной власти [71], «обычное право», и, наконец, естественное право, то есть принципы, следующие из самой природы человека [72]. Список кажется полным и даже избыточным. Однако в нём не упомянуты два обстоятельства, которые по своей значимости не уступают всем вышеперечисленным.

Первое – это влияние чужих конституционных законов. То, что составители конституций охотно списывают друг у друга – отнюдь не секрет. Особенно это касается составителей конституций государств-неудачников, не способных обеспечить на своей территории элементарный порядок, или, наоборот, пребывающих под властью какого-нибудь диктатора [73].

Второе обстоятельство, напротив, отличает конституции государств удачных. У них имеется источник правовых норм, который всегда под рукой, общедоступен и легитимен, можно сказать, по определению.

Я имею в виду исторический опыт. То есть – совокупность конкретных исторических обстоятельств, оказывающих непосредственное (или опосредованное культурой) влияние на общественные представления о праве и справедливости.

Возможно, читатель скажет, что я ломлюсь в открытые ворота: ну, конечно же, исторический опыт оказывает влияние на общественную мораль, та – на обычаи, обычаи кодифицируются и влияют на законодательство, и, в конце концов, дело доходит до их закрепления на конституционном уровне… Нет, я не имел в виду этот долгий, унылый путь. Речь идёт именно и прежде всего о непосредственном влиянии, на уровне «историческое событие или обстоятельство» – «законодательная норма».

Но сначала – несколько слов о том, что такое «историческое событие».

Лев Гумилёв как-то заметил, что «положительные» события – рост, увеличение богатства и так далее – воспринимаются массовым сознанием как «естественные» и в этом смысле лишены статуса событий; настоящим «событием» обычно становится какое-нибудь бедствие: война, мор, голод. С этим можно поспорить, так как «позитивные события» тоже случаются и воспринимаются именно как события. Однако позитивными они обычно становятся на фоне негатива – например, получение какого-то блага после его длительной и ощутимой нехватки [74]. Упоминавшиеся выше «перемены к лучшему» – хороший тому пример. Но подавляющее большинство исторических событий всё же подчиняются «правилу Гумилёва»: если почитать любую летопись, хронику или учебник истории, мы обнаружим прежде всего череду бедствий.

Стоит отметить, что то же самое правило работает и для описания длительных процессов. Например, когда мы пишем о каком-то времени – особенно о том, в которое живём сами – то первым делом нам приходят на ум не светлые, а тёмные его стороны. Бедность, политическая несвобода, творимые властью несправедливости по отношению к тем или иным людям и прочие «неустройства» – вот что окрашивает время в его цвет. Во всяком случае – в глазах самих живущих в этом времени [75].

Разумеется, эти свойства исторической памяти модифицируются культурой, которая является одновременно и хранителем, и цензором исторической памяти народа, – и к тому же сама подвержена вмешательству извне, например, политическому. Однако полностью вытравить и извратить историческую память какого-либо народа сложно, и особенно – по части негативного исторического опыта. Летопись бед и страданий, перенесённых народом, является основой национального самосознания.

Теперь вопрос – какое всё это имеет отношение к конституционным нормам? Самое непосредственное.

Как известно, законы не могут принудить людей жить счастливо. Однако они могут запретить некоторые вещи, ведущие к несчастью – особенно если это несчастье уже имело место и люди убедились, что его можно было предотвратить какими-то мерами. В принципе, таким образом созданы все законы, уставы, инструкции и так далее. Однако существует разница в масштабах. Предупреждение мелких неприятностей – масштаб инструкции или устава [76], крупных проблем – масштаб законодательной инициативы. Проблемы какого масштаба достойны конституционного закрепления?

Ответ понятен: исторического. Конституция должна преграждать путь к возникновению глобальных проблем или масштабных несчастий, прежде всего – уже имевших место в прошлом данной страны и данного народа. Принцип, по которому составляются по-настоящему удачные Конституции, укладывается в два слова: больше никогда.

Стоит также отметить, что источником большинства народных бед обычно является государственная власть. Поэтому хорошая конституция пишется так, чтобы в первую очередь защитить граждан от несчастий, причиняемых государством. Ранние теоретики конституционализма говорили об этом открыто. Так, знаменитое определение аббата Сийеса [77] гласит: Конституция есть закон, установленный самой нацией и предназначенный для защиты государства от злоупотреблений власти. В том же духе высказывались и другие ранние теоретики конституционализма. Но, разумеется, сводить всё к этой единственной теме не следует – как бы нам не казалось, что ничего ужаснее начальства в природе не существует.

Теперь перейдём к практическим примерам и рассмотрим несколько случаев непосредственного воздействия исторического опыта на конституционные документы.

Король Георг и Усама бен Ладен как источники американского права

Для начала возьмём одну из самых ранних и уж точно самую известную конституцию в мире – американскую. И проведём, так сказать, линию через две точки.

Американская Конституция имеет репутацию «философской» – то есть написанной в духе идей французских и английских философов XVII–XVIII веков. Однако у идей и принципов, изложенных в Конституции, существует и другой источник, лежащий, можно сказать, не просто на поверхности, а рядом с самой Конституцией: документ, уважаемый в Соединённых Штатах, пожалуй, даже больше, чем она сама. А именно – Декларация Независимости США.

Документ начинается со знаменитой формулы, утверждающей естественные права («все люди созданы равными и наделены их Творцом определенными неотчуждаемыми правами, к числу которых относятся жизнь, свобода и стремление к счастью») и кончается утверждением отделения американских штатов от Британии. Однако основная часть этого документа посвящена детальному, скрупулёзному перечислению бед и несчастий, в которых американцы винили короля Георга. Этот список составляет примерно половину объёма всего документа.

Мы могли бы считать эти жалобы упражнением в риторике. Однако сличение текстов Декларации и Конституции указывает на иное. А именно: практически каждое обвинение в адрес короля Георга тем или иным образом отражается в Конституции, которая запрещает делать всё то и именно то, в чём Декларация обвиняет короля Георга.

Например, в списке злодеяний английского короля значится такое, как «расквартирование крупных соединений вооружённых сил». На фоне всего прочего это вроде бы мелкое обстоятельство. Однако в составе первых же десяти поправок к Конституции (знаменитый «Билль о правах» [78]) имеется третья поправка, гласящая: «Ни один солдат не должен в мирное время размещаться на постой в каком-либо доме без согласия владельца; в военное время это возможно, но лишь в порядке, установленном законом». Негативный исторический опыт, сконцентрированный в Декларации, заставил американских законодателей вынести этот вопрос на конституционный уровень.

Возьмём другой пример – право на суд присяжных. Американское законодательство, в отличие от многих прочих, позволяет использовать суд присяжных не только по уголовным (Поправка VI), но и по гражданским делам, «в которых оспариваемая цена иска превышает 20 долларов» (Поправка VII), и вообще использует этот институт очень широко. Поэтому мы не удивимся, обнаружив в Декларации пункт обвинения – «Он (Король. – К.К.) объединялся с другими лицами, чтобы подчинить нас юрисдикции, чуждой нашей конституции и не признаваемой нашими законами, утверждал их акты, претендовавшие стать законодательством и служившие… для лишения нас по многим судебным делам возможности пользоваться преимуществами суда присяжных».

Если уж мы заговорили о судебной системе… Американская конституция известна своим трепетным отношением к системе разделения властей и в особенности – организации независимой судебной власти. В этом видят влияние идей Монтескьё и его сочинения «О духе законов», где обосновывается теория трёх ветвей власти и особо выделятся судебная. Но вообще-то можно поискать и поближе: в той же Декларации среди прочих преступлений английского короля упоминается – «Он поставил судей в исключительную зависимость от своей воли путем определения сроков их пребывания в должности, а также размера и выплат им жалования». Сравним это со статьёй III раздела 1 американской Конституции, в которой сказано – «Судебная власть Соединённых Штатов предоставляется одному Верховному суду и таким нижестоящим судам, какие Конгресс может время от времени учреждать. Судьи как Верховного, так и нижестоящих судов занимают свои должности, пока ведут себя безупречно, и в установленные сроки получают за свою службу вознаграждение, которое не может быть уменьшено во время пребывания в должности» [79].

Теперь сменим оптику и перенесёмся в современность. Мы уже упоминали так называемый Патриотический Акт [80]. Этот документ подвергается резкой критике как в США, так и во внешнем мире, поскольку предоставляет правительству и полиции слишком большие полномочия по надзору и слежке за гражданами. Некоторые положения Акта сейчас отменены [81]. Тем не менее Акт был принят Конгрессом в октябре 2001 года подавляющим большинством голосов. Причина была более чем ясна – в сентябре того же года состоялся самый крупный теракт в истории Америки. Авторитет негативного исторического опыта сработал и на этот раз.

Разумеется, американский пример не единственный. Так, Конституция ФРГ буквально пропитана страхом перед нацизмом [82], а конституции стран, пострадавших от диктатур, как правило, содержат положения, запрещающие именно ту форму диктатуры, от которой страна особенно пострадала [83]. Можно было бы вспомнить специфические элементы конституций восточноевропейских стран, связанные с коммунистическим прошлым, или латиноамериканские, часто содержащие формальный запрет на власть для бывших членов хунт. Но лучше не тратить время на дальнейшую демонстрацию и заняться нашей, российской проблематикой.

Новая российская Конституция: Белый Дом и коммуналки как исторический прецедент

Нынешняя («ельцинская») Конституция Российской Федерации – образец неудачного конституционного документа. Принятая при самых неблагоприятных исторических обстоятельствах (после расстрела парламента, в разгар «лихих девяностых», в интересах Президента, очень быстро потерявшего популярность и ставшего одной из самых одиозных фигур в отечественной истории) и нужная только для закрепления института суперпрезидентской власти, она не уважаема никем, включая элиту [84]. Её замена – дело времени. Будет ли у нас в исторически обозримом будущем новая Конституция – очевидно уже сейчас. Вопрос лишь в том, какой она будет.

Уже сейчас публике был предложен целый ряд проектов новых Конституций – от консервативных [85] до либеральных [86]. Многие идеи, высказанные в этих проектах, привлекательны – и ли, по крайней мере, интересны. Попытки как-то учесть негативный исторический опыт в них тоже имеются – увы, именно попытки. В результате эти документы кажутся внутренне необоснованными: непонятно, «почему так, а не этак».

Я не намерен предлагать собственный вариант Конституции. Думаю, что подобная работа не может быть качественно исполнена силами одного человека. Но я могу изложить метод построения Основного Закона, который, при своём систематическом проведении, вызвал бы минимум разногласий.

А именно – я предложил бы вначале составить документ, аналогичный по смыслу американской Декларации Независимости, то есть список наиболее травматических событий и обстоятельств российской истории, особенно новейшей. И в построении конституционного документа обосновывать каждое его положение историческими фактами, которые новая Конституция должна не допустить.

И опять же: попробуем попрактиковаться. Возьмём какоенибудь историческое обстоятельство, желательно недавнее и воспринимаемое большинством населения страны как негативное и травматичное. И попробуем вывести из него некие конституционные нормы, предупреждающие повторение такого развития событий в будущем.

Я выберу в качестве примера «сентябрьский кризис» 1993 года, завершившийся расстрелом Белого Дома, гибелью множества людей и установлением того режима, который многие называют «ельцинской диктатурой», перешедшей в дальнейшем в «путинскую».

Напомним, о каких событиях идёт речь. Затяжной конфликт между Верховным Советом и Президентом Ельциным привёл к появлению печально знаменитого Указа № 1400 «О поэтапной конституционной реформе в Российской Федерации», распускающего законно избранный парламент [87]. Это обосновывалось такими соображениями как «безопасность России и её народов – более высокая ценность, нежели формальное следование противоречивым нормам, созданным законодательной ветвью власти» или – необходимость «ликвидации политического препятствия, не дающего народу самому решать свою судьбу». Депутаты не пожелали расходиться. Тогда в Доме Советов были отключены связь, электричество, водоснабжение и канализация, силы МВД оцепили Дом Советов. Это привело к силовой эскалации конфликта, каковая завершилась событиями 4 октября 1993 года, когда в результате танкового обстрела и последующего штурма Белый дом был взят под контроль войсками. В ходе октябрьских событий погибло, по официальным данным, около 150 человек. Приказ о штурме был отдан Президентом России Борисом Ельциным.

Важно отметить, что развитие событий по данному сценарию было связано, помимо всего прочего, с правовой неопределённостью ситуации. Так, депутаты пытались отстранить Ельцина от власти, основываясь на положениях статьи 121– 6 действовавшей (советской) Конституции Российской Федерации и статьи 6 закона «О Президенте РСФСР». Однако советские конституционные документы уже не воспринимались как вполне легитимные. Запрет же на вооружённое вторжение в здание парламента в конституционных документах отсутствовал. Из чего прямо следует, что таковой следует ввести – чтобы у нового руководства России не было бы возможности аналогичным образом расправиться с непокорным парламентом, оставаясь при этом хотя бы формально в рамках законности. С другой стороны, следует учесть возможность катастрофической ситуации или террористической атаки на Думу (опять же, в России были примеры захвата террористами важных объектов) и необходимость проведения спасательной или антитеррористической операции.

Соответствующая новелла могла бы выглядеть, например, так:

Статья N.

N. 1. Помещения, занимаемые Государственной Думой, неприкосновенны. Спикер парламента осуществляет право хозяина помещений и обладает в них полицейской властью. Без его ведома и позволения в помещениях Государственной Думы не могут проводиться обыски, аресты, реквизиции, следственные и исполнительные действия.

N. 2. Помещения, занимаемые Государственной Думой, не могут быть намеренно отключены от обычных коммуникаций, за исключением ремонтных работ, проводимых с ведома и позволения Спикера, или катастрофической ситуации, угрожающей жизни людей.

N. 3. Недопустимо насильственное вторжение или намеренное разрушение помещений Государственной Думы, за исключением аварийно-спасательных работ, проводимых с ведома и позволения Спикера, или катастрофической ситуации, угрожающей жизни людей.

N. 4. Исполнительная власть Российской Федерации обязана предпринимать все надлежащие меры для защиты помещений Государственной Думы от вторжения или нанесения ущерба, предотвращения всякого нарушения спокойствия или оскорбления достоинства Думы.

N. 5. В катастрофической ситуации возможно нарушение неприкосновенности помещений Государственной Думы ради спасения находящихся в них людей. По завершении спасательной операции проводится гласное расследование всех обстоятельств катастрофы и действий властей, в сроки, установленные федеральным законом.

Разумеется, это всего лишь вариант, и вряд ли лучший из возможных. Тем не менее вполне понятно, каким образом из исторических обстоятельств выводится конституционное положение, препятствующее их законному повторению.

Теперь возьмём другую ситуацию – не конкретное историческое событие, а некую серьёзную проблему, «социальную язву», которая постоянно присутствует в нашей жизни.

Например, такую, как неприкосновенность жилища. Власть в России неоднократно посягала на это естественное право. Так, Советская власть национализировала (то есть отняла у граждан) жильё [88]. Она также практиковала «уплотнение», то есть насильственное подселение к владельцам жилья или квартиросъёмщикам посторонних людей, а частные квартиры реквизировали или использовали для размещения в них советских учреждений. Всё это привело к тяжелейшим последствиям для общества. «Новая» власть, пришедшая после краха советской, не посягая на собственность граждан напрямую, тем не менее не признавала и не признаёт право граждан на самозащиту и защиту жилища. Люди не имеют возможности защищаться от вторжения. Использование оружия даже против воров и грабителей считается «превышением необходимой самообороны», что поощряет преступников. В настоящий момент рассматривается возможность принятия законов, которые позволяют лишать людей за долги единственного жилища.

Соответственно, можно представить себе статью Конституции, гарантирующую защиту жилища.

Статья M.

M. 1. Жилище неприкосновенно. Никто не вправе проникать в жилище против воли проживающих в нём лиц иначе как в случаях, установленных федеральным законом, или на основании судебного решения [89].

М. 2. Никто не может быть лишён жилища, принадлежащего ему по закону. Изъятия жилой площади и уплотнения не допускаются. Никакие решения, постановления, распоряжения или иные акты, прямо или косвенно допускающие реквизиции и уплотнения, не имеют законной силы. Временное размещение в частном жилище людей, в том числе военных, а также госпитального или спасательного оборудования, временных органов управления или иных лиц или предметов допускается только в военное время или в чрезвычайной ситуации, в порядке, установленном федеральном законом.

М. 3. Законные владельцы жилища имеют право охранять неприкосновенность жилища всеми доступными средствами [90].

Я мог бы продолжать в том же духе – рассмотреть, например, возможность конституционного запрета известной практики российских правоохранителей, практикующих сверхдлинные сроки предварительного заключения. Или – целесообразность внесения в Конституцию положения, согласно которому выходцы из спецслужб и некоторых других организаций не имеют права баллотироваться на пост Президента и быть избранным в парламент. Но, думаю, в этом нет необходимости: modus operandi [91] достаточно понятен.

Ещё пара важных моментов

Во-первых, возникает искушение использовать не только свой исторический опыт, но и чужой. Это, вообще говоря, нежелательно: пить лекарства от чужих болезней в большинстве случаев означает зазря губить собственное здоровье. Например, принятие «антифашистских» законов, аналогичных немецким, в стране, победившей фашизм, является нонсенсом, а вот проистекающие из них ограничения свободы слова создают опаснейший прецедент – поскольку со свободой слова в России было слишком много проблем. Однако можно и нужно использовать чужой опыт для подкрепления своего: если какая-то страна сталкивалась с ситуацией, аналогичной российской, и нашла удачное конституционное решение, препятствующее её повторению – это можно использовать.

Во-вторых, не стоит забывать, что негативный исторический опыт может не только заставлять внести в Конституцию какие-то положения, но и, наоборот, препятствовать их внесению. Особенно это касается всякого рода расплывчатых формулировок, выглядящих невинно, но чреватых нехорошими правовыми последствиями. В этих случаях, кстати, к зарубежному опыту стоит приглядываться особенно внимательно – например, обращать внимание на политические режимы в странах, в чьих конституциях имеются подобные формулировки.

Возьмём, например, положение о президентском арбитраже. В существующей Конституции РФ указано (п. 2 ст. 81): «В установленном Конституцией Российской Федерации порядке он (Президент. – К.К.) принимает меры по охране суверенитета Российской Федерации, её независимости и государственной целостности, обеспечивает согласованное функционирование и взаимодействие органов государственной власти». Это положение подчёркивает и оправдывает особое положение первого лица, являющегося уже не просто главой исполнительной власти, но кем-то, находящимся над всеми тремя ветвями власти в целом. Такие положения используются в конституциях стран, склоняющихся к авторитаризму. Изучение конституционных документов это подтверждает: положение об арбитраже содержалось в Конституции де Голля (1958), установившей режим авторитарной власти президента Франции. Подобные положения можно найти в Конституции Румынии 1991 года [92] и в «лукашенковской» Конституции Беларуси [93]. Репутация обоих режимов известна. В связи с этим соответствующее положение в новую российскую конституцию вносить нежелательно.

Столь же сомнительна известная формула о Президенте как «гаранте Конституции». В существующей Конституции РФ указано (п. 2 ст. 81): «Президент Российской Федерации является гарантом Конституции Российской Федерации, прав и свобод человека и гражданина». Трактуется это так: «К юридическим свойствам Конституции относится её особая охрана. Ст. 80 Конституции закрепляет, что Президент РФ является гарантом Конституции. В его присяге он обязуется соблюдать и защищать Конституцию РФ. Президент вправе приостанавливать действие актов органов исполнительной власти субъектов РФ в случае противоречия их Конституции». Это опять же закрепляет особое положение и особые права первого лица – в частности, это можно понять так, что соответствие тех или иных актов Конституции определяет Президент лично. И опять же: понятие «гарант Конституции» в европейских и иных конституционных законах не используется, за исключением всё той же Беларуси [94].

Заключение

Внимательный читатель, наверное, заметил: в предыдущих рассуждениях я исходил из презумпции того, что Конституция защищает народ и исходит из интересов народа. Надо ли говорить, что это отнюдь не очевидно? Во всяком случае, нынешняя власть даже не скрывает, что является антинародной в самом прямом смысле этого слова – она рассматривает большинство населения страны (прежде всего национальное большинство – русских) как поверженных врагов и обращается с ними соответственно. Поэтому я думаю, что Конституция, устроенная на принципах, изложенных выше, может быть принята только в результате национальной революции.

Однако можно поставить вопрос и иначе. С чего, собственно, начинается революция? С чёткого формулирования требований и претензий к власти, разделяемых большинством населения. То же самое требуется и для написания нового Основного Закона. Нам нужен документ, аналогичный американской Декларации Независимости – список тех обстоятельств и событий нашей истории, которые мы все считаем преступными и повторения которых в будущем мы решительно не хотим. Составление – публичное и гласное – подобной Декларации может стать механизмом формирования общественного консенсуса. Собственно говоря, я не вижу другого механизма, который позволил бы его достичь. Если мы договоримся между собой о том, что некоторые вещи, которые случились с нами и нашими предками, мы больше никогда не допустим – и прежде всего пресечём возможность совершить это законным путём – мы тем самым сделаем первый шаг на пути к нашему освобождению.

Женщина как неустранимый элемент коллектива в советской культуре

Русскую – и советскую – культуру можно обвинить во многом, но только не в пренебрежении к женщине. Подчёркиваю – культуру, «в жизни оно по-разному бывало». Но культура у нас на редкость гендерно уравновешена.

Начать с самого языка. В большинстве европейских языков нет отдельного слова «человек» – есть слово «мужчина», который является синонимом «человека вообще». На этой теме любят спекулировать феминистки – в начале обычной речи фемок перед неподготовленной аудиторией обычно задаётся вопрос типа «человек ли женщина, если человек – это только мужчина?»

Шутка стара – ещё Разумихин у Достоевского переводил, если кто помнит, немецкую брошюрку с соответствующим названием. На русский это перевести сложновато из-за чёткого разделения понятий – «мужчина», «женщина», «человек». Разве что прицепиться к тому, что «человек» – мужского рода, так зато и «плоть» и «душа» – женского (так что, выходит, «муж» состоит из двух «женских» половинок). А уж «тело» и вовсе аккуратно выведено в средний, потому как тело бывает всякое (в отличие от твёрдо мужского латинского corpus’а).

От всего этого остаётся ощущение, что «мужчина» без «женщины» как-то не вполне самодовлеющ, несамодостаточен.

Это, кстати, создаёт специфические проблемы. Помнится, в ранние девяностые одна моя знакомая, профессиональная феминистка – в смысле, не идейная, а просто пристроилась в какой-то «фонд», денежка по тем временам капала ощутимая – жаловалась, что им «из центра» прислали установочную брошюру, их надо перевести, а весь пафос первого же абзаца (который как раз про “man”) в русском переводе терялся.

Я предложил ей выкрутиться через указание на то, что русская грамматика принижает женщину как профессионала: из-за неунифицированности системы суффиксов маркировки женского пола «-иц/-к» и её неполной совместимости с суффиксом «-ист» названия многих профессий не имеют женского варианта, или, того хуже, звучат пренебрежительно (как, скажем, «адвокатша»). Девушка подумала и сказала, что такие тонкости не прокатят – «ты не представляешь, какие они там тупые упёртые…» (дальше шёл экспрессивно окрашенный гендерный монолог). Уж не знаю, чем у них там всё закончилось.

Но подойдём к тому же с другого края – к вершинам языка, то есть к литературе. В русской литературе почему-то не приживается западная идея «чисто мужского коллектива». В коллективе мальчиков должны быть девочки – потому что как же иначе-то? Мальчиков нельзя оставлять одних. Одни они могут забаловать, зашалиться и дошалиться до нехорошего. Ой-ёй.

Особенно ярко эта тенденция проявилась в советское время.

Чтобы не быть голословным, возьмём детскую литературу, где всё на поверхности и «видно сразу». Вот там-то это правило – обязательное наличие женщин даже в том коллективе, который просто обязан быть мужским по законам жанра – выпирает со страшной силой.

Начнём с совсем чистых примеров, а именно переводов и пересказов. Есть две знаменитые переводные книжки, на которых воспитывались поколения русских детей. Это «Маугли» и «Винни-Пух».

Так вот. В обоих текстах переводчик почему-то вмешался в текст, заменив пол некоторых персонажей. С единственной целью – чтобы разбавить чисто мужскую компанию. Причём что характерно – новоявленная «девочка» не выглядит слабой, окружённой заботой. Напротив, женская позиция – сильная позиция. Причём сильная – внутри мужского коллектива.

В «Маугли» одна из самых запоминающихся персонажей – чёрная пантера Багира. На самом деле это леопард Бахир (ну, если точнее, Bagheera), «чёрный воин» системы «джыгыт-кынжал». У переводчицы Багира становится «Шамаханской Царицей» – сильной, умной и безжалостной женщиной, обводящей вокруг пальца туповатых мужчин благодаря своей опытности и коварству.

Например, её отношения с Шерханом – не соперничество двух воинов, как у Киплинга, а чисто женская месть: видимо, когда-то она любила его, но тигр её то ли бросил, то ли отверг – и вот она ему мстит руками Маугли (как Миледи пытается отомстить графу де Варду руками д’Артаньяна). Сцена постыдного признания – когда Багира рассказывает Маугли, что она когда-то сидела на цепи в королевском зверинце, где и набралась человеческой хитрости – радикально меняет смысл: у Киплинга получилось нечто вроде рассказа гордого туземца, учившегося в миссионерской школе, но «вернувшегося к своему народу», а на русском получилось признание женщины, побывавшей замужем за бандитом-олигархом и навидавшейся видов.

Ну и отношения с Маугли, разумеется, приобрели совершенно иной смысл: вместо жёсткого «чеченского» обучения юного воина мы видим опытную даму полусвета, опекающую перспективного юношу, с чувствами не вполне материнскими – но, в конце концов, отпускающую своего пажа к юной дебютантке… Советский мультфильм окончательно закрепил ситуацию: гибкая, сильная, сладко потягивающаяся Багира – один из самых сильных эротических образов, когда-либо созданных советской культурой.

Нет, конечно, она не вызывала такой бури подростковых чувств, как та же Алиса – «Девочка из будущего», но Алиса была хороша именно как «девочка», а среди советских образов зрелой женщины, опытно-сексуальной, знающей своё тело и его возможности, а также цену себе и свету – о, тут мультяшная пантера, кажется, вне конкуренции.

Другой пример – «Винни-Пух». Первоначальный состав компании игрушек (до появления Кенги) – чисто мужской. Тем не менее Заходер вводит туда Сову, переделав её из оригинального Филина. Заметим, никакой особенной нужды в этом не было: роль Филина в сказке – б есплодное и бестолковое мудрствование: «я стратег», как в известном анекдоте про филина и мышей. Но отсутствие тётки как-то не соответствовало общесоветскому духу.

Причём, что интересно, тётку нельзя было ставить на «слабую» позицию: поэтому Пятачка Заходер не переделал в Свинку (хотя это было бы вполне логично – Пятачок ведёт себя именно как девочка), а Кролик или тем более ИаИа ну совсем не лезли в женский формат. Пришлось делать из Филина типичную старую деву, «училку». Не Бог весть что – но хоть так. Буквально «хоть тушкой, хоть чучелком», но мальчиков нельзя оставлять одних, без хоть какого женского пригляда. «Этак они развоюются не на шутку».

Интересно, что отход от гендерного формата тут же снижал популярность перевода. Например, знаменитая сказка Сент-Экзюпери «Маленький принц» не приобрела достаточной популярности только потому, что там воспевается мужская дружба. Роза у Экзюпери – персонаж скорее отрицательный (задавака и капризуля, много о себе понимающая), и куртуазная любовь Принца к ней – это «так, фантазия», а змея (у Экзюпери это, похоже, змей, serpent) – реальность, но страшная, убивающая.

Но вот если бы Лѝса сделали бы девчонкой – советскому мальчику всё стало бы понятно. Есть плохая девочка Роза, выпендрёжница и футы-нуты-с-боку-бантик, а есть дворовая рыженькая Лисичка, детдомовка, на самом деле хорошая, её только нужно приручить… да, но и Розу забыть невозможно… Увы, переводчик не дотумкал.

Но мы что-то упёрлись в переводы. Возьмём литературу оригинальную. Одна из немногих советских книжек на тему мальчишеской компании – это «Тимур и его команда». Книжка великолепная, можно сравнивать с киплинговским «Сталки». Кстати, единственная дозволенная в СССР книжка для детей о самоорганизации и самоуправлении.

Так вот: описываемая в книжке реальность требовала чисто мужского коллектива. Тайный мужской военный союз – а это он – может быть только «чисто мужским». Но без девочки нельзя! – и главной героиней становится девочка Женя Александрова. Вокруг которой закручивается вихрь «чуйств» – тут и старшая сестра, и жених сестры, и прочие гендерности. Подчёркиваю: девочка именно что входит в компанию, а не остаётся на периферии, как в англоязычной литературе. Том Сойер трогательно влюблён в Бекки Тэтчер – но в мальчишеской компании ей места нет. Про «Сталки» и не говорим, как и про «Остров Сокровищ», как и про другие «настоящие приключения».

Очень интересна роль девочек в другой детской книжке – «Баранкин, будь человеком!» Там два мальчика убегают от властной девочки-отличницы, превращаясь в воробьёв, потом бабочек, потом муравьёв. Но все приключения кончаются добровольной и осознанной капитуляцией. Нет, не перед взрослыми – перед соплячкой с бантом на голове. Которая, однако, олицетворяет собой этот самый пригляд…

Или возьмём другой образчик советской маскулинности для юношества – «Чапаев». В книжке «баб» нет – но вот в фильме, который и сделал образ Чапаева знаменитым, появляется Анка-пулемётчица. Появляется она там не просто так – это было личное распоряжение Сталина (тут уж без никаких «почему-то»). Который первую версию фильма отправил в утиль именно потому, что в ней «не был отражён образ советской женщины в войне».

Прошу заметить: Анку сделали не медсестричкой какойнибудь, о нет, её ввели в ближайшее окружение Василь-Иваныча. Без женского пригляда мужиков оставлять нельзя, ага-ага.

Тут меня прервут и спросят – а как же Крапивин с его мальчиками? Ну что ж, Крапивин таки да, он девочек не котирует, по понятным причинам. Но как раз вот эти самые «понятные причины» (помню, как в детстве меня раздражали эти бесконечные описания «голубеньких жилочек под коленочкой» и «сладких царапинок на плечиках») сильно искажают картину. «Женское» никуда не девается – просто оно растворено в мальчиках и в их отношениях. Которые, конечно, целомудренны – ну так и Маугли, небось, с Багирой всё-таки не… Тут «дух такой».

А вот описаний сугубо мужского, полностью обезбабленного коллектива – советская литература, кажется, не знает. Осталась только песня про Разина. И то.

Настоящее

О национальном духе

Знаешь, почему я голодаю?

Потому что за всю свою жизнь

не нашел себе еды, которая

мне пришлась бы по вкусу.

Франц Кафка, «Голодарь»

Разговоры «за национальную идею» всегда начинаются с середины. То есть предполагается, что с «нацией» всё более или менее ясно, и остаётся приложить к ней «идею». Самое интересное, что этот подход в какой-то степени работает. Бывают ведь ситуации, когда с «нацией» действительно всё более-менее ясно. То есть представители некоторой нации не имеют никаких вопросов по поводу того, кто тут «своя нация», а кто нет. У эстонцев, или, скажем, черкесов, никаких проблем с этим делом не замечается. Соответственно, все разговоры о «национальной идее» сводятся к простому: «вот есть мы; что нам делать с собой дальше?» На это могут быть даны ответы самые разные [95], но, по крайней мере, тот факт, что «вот есть мы», вопросов не вызывает. Не то в России. Русские никак не могут сказать о себе «вот есть мы», потому что как раз с этим-то всё и неясно.

Поэтому-то, если мы всё же хотим разговаривать меж собой на эту тему (а придётся), нам ничего другого не остаётся, как начать с начала. С самого начала. С определений. То есть даже не с того, «кто такие есть мы» (и есть ли вообще), а с того, что такое вообще есть «нация».

Среди тех, кто берётся рассуждать на эту тему, очень популярны две взаимоисключающие теории нации: «расовая» (она же «биологическая») и «культурно-историческая» (или «теория национального духа»).

Грубо говоря, биологическая трактовка утверждает, что «нация» определяется через «национальность», а «национальность» – это биологический признак, наподобие цвета кожи. В наше политкорректное время эта теория многократно опровергалась (или просто анафемствовалась, как вредная и фашистская), но на деле она по-прежнему популярна в массах. Противостоящая ей «культурно-историческая» трактовка предпочитает понимать «национальность» через принадлежность «нации», каковая понимается как носитель «национальной культуры» (куда сваливают всё, начиная от Языка и Религии и кончая обычаями, народными прибаутками, застольными песнями, потешками и переплясами). Приобщаются к этой самой «национальной культуре» чисто духовно, путём научения и воспитания в соответствующей среде. Тут, правда, возникают всякие неприятные вопросы типа того, можно ли приобщиться «национальной культуре» кому-нибудь постороннему, и может ли человек быть причастным двум и более «национальным культурам». За сим обычно следуют невнятные разговоры о том, что приобщиться оной довольно сложно, особенно если делать это специально и сознательно. Если же быть совсем честным, то выходит так, что «вступить в нацию» (как вступают в партию) всё-таки нельзя.

И неудивительно. Главное в понятии «национального» состоит всё-таки в том, что «национальная принадлежность» передаётся наследственным путём. Если точнее, «бессознательно». «Национальное» – это то, чему нельзя научиться. Нечто в нас является «национальным» ровно в той мере, в которой оно не является «сознательным» (скажем, знанием или убеждением).

С этим можно поспорить, убеждая себя в том, что «национальная принадлежность» может быть делом свободного выбора. Бывают же ситуации, когда человек действительно меняет национальную принадлежность – «адаптируется» или «ассимилируется» в иной среде (скажем, в эмиграции). Не будем рассуждать о том, что всякая ассимиляция есть притворство и самообман: допустим для простоты, что это не так, и случаи истинной ассимиляции имеют место быть. Однако, успешная ассимиляция – процесс отнюдь не сознательный. Нельзя пройти полуторагодовой курс и научиться «быть немцем». Можно «онемечиться» (причём это дело долгое и мало у кого получается). Но, главное, это не может быть результатом сознательного решения. Это или получается само собой, или никак [96]. Можно, конечно, написать в домашнем календарике: «с сегодняшнего дня я буду считать себя немцем», и аккуратно вести себя как немец, даже думать по-немецки. (И при том чувствовать себя обычным заурядным евреем.)

То есть «национальное» определяется через восприятие, «ощущение». Русский – тот, кто чувствует себя русским (а не «думает», что он русский, поскольку «думать», точнее – воображать, можно много чего).

Соответственно, место «национального» – в бессознательном.

Вывод тривиален. Однако из него следует довольно многое. В частности, то, что никакого естественного «национального сознания» у людей нет: «национальное сознание» – это всегда рационализация (более или менее удачная) «национального чувства». (В отличие, например, от «классового сознания», которое есть. Потому что социальные и классовые отличия – это отличия именно сознательные. Можно говорить о классовом сознании, но нельзя – о классовом бессознательном [97].)

Тут мы, впрочем, несколько забежали вперёд, и, можно сказать, проговорились. Потому что ясно ведь, что далеко не всё бессознательное имеет отношение к «национальному». В бессознательном есть много всякого разного. Например, фрейдятина-сексятина. Или вкусовые предпочтения: кто-то любит острый сыр и музыку Брамса, а кто-то – телячью отбивную с кровью и без музыки. Всё это «бессознательные ощущения», но к нашей теме они отношения не имеют.

Так вот. «Национальным» является наше отношение к обществу, и на всё, что с этим связано.

Думаю, не надо доказывать, что общество – это явление вненациональное. Его устройство может сложиться само собой, или быть сконструировано какими-нибудь местными Солонами и Ликургами, или навязано извне. Это уж как получится. Но вот отношение людей к этому самому устройству и разным его частям – это «их внутреннее дело».

Тут-то всё и начинается. С одной стороны, общество – это такая вещь, которую невозможно не замечать. Можно не любить шоколад и не есть его. Но жить приходится в обществе, и тут уж ничего не поделаешь. Разумеется, у нас есть некоторый выбор, в какой именно части общества нам жить. Тем не менее, имея дело с частями целого, приходится как-то соотноситься и с целым. Но, с другой стороны, нам доступна для обозрения только определённая часть общественной жизни. Мы не видим и не ощущаем, как функционирует экономика, или, скажем, государственные учреждения. Разумеется, мы многое знаем и понимаем в общественном устройстве. Но знаем и понимаем головой, сознательно. Бессознательное же и ведать не ведает, что есть такие вещи, как «фондовый рынок» или «государственный долг».

Реально мы видим отдельных людей и их поступки. То есть оно реагирует на человеческое поведение, и только на него.

Итак. «Национальное» – это система бессознательных оценок человеческого поведения (как чужого, так и своего собственного), передаваемых наследственным путём.

Здесь нужно пояснить, что мы понимаем под «наследственным путём». Разумеется, дело тут не обязательно в «генах». Хотя в некоторых случаях они и могут играть какую-то роль; возможно, разную в разных случаях. Я вполне допускаю, что некоторые национальные признаки в большей мере «генетически заданы», чем другие. То есть логически возможна такая ситуация, что сын мамы-«мумбо» всегда будет вполне себе «мумбо», а сын мамы-«юмбо» должен расти до десяти лет в семье «юмбо», чтобы стать настоящим «юмбо». Под «наследуемым» следует понимать вообще всё то, что передаётся от старших (взрослых) к младшим (детям) бессознательным путём, «не специально» [98].

Важно здесь и то, что речь идёт не о «стереотипах поведения», а о стереотипах оценки поведения, о системе реакций на поведение. Эта разница очень важна. Поведение как таковое сознательно, ему можно научиться или разучиться. Человек может научиться «вести себя иначе». Но научиться иначе относиться к какому-то виду поведения крайне сложно.

Используя слово «реакция», мы можем дать ещё одно определение «национального». «Национальной» является реакция человека на общество, точнее говоря, на реализуемые в нём модели поведения [99].

Из этого следует крайне важный вывод. Если общество изменится, «национальный характер», скорее всего, поменяется тоже, причём ровно с той скоростью, с которой изменится общество. Может показаться, что мы имеем дело с другими людьми, с «другой нацией». На самом же деле «нация» не изменилась ни на йоту. Просто исчезли некоторые социальные практики, на которые приходилось реагировать, а возникли новые, к которым нация относится совсем по-другому.

Представим себе человека, который не выносит табачного дыма. Вот он сидит в прокуренной комнате. У него кислая физиономия, он зол и раздражён, и даже не пытается этого скрыть. Некий физиономист следит за ним и приходит к выводу: «раздражительный дурак с плохим характером». Но вот он же – на прогулке в сосновом бору. «Это же другой человек», – скажет физиономист, и будет не прав. Это всего лишь реакция на чистый воздух.

Точно так же, резкие перемены в общественной структуре могут вызвать самые неожиданные последствия в «национальном характере»: например, какой-нибудь мирный культурный народ, имеющий репутацию вечно битого и гонимого, вдруг начинает успешно воевать с превосходящими силами противника, а какие-нибудь агрессивные краснокожие дикари обнаруживают вкус и способность к занятиям юриспруденцией.

Продолжим, однако, наши воображаемые опыты. Теперь представим себе человека, который всю жизнь живёт, скажем, в Уганде, и кушает бататы и жареные бананы. Вполне возможно, что его любимым блюдом мог бы стать тюлений жир, если бы он имел возможность его попробовать. Но увы, он не имеет таких шансов. Более того, вычислить заранее – даже имея данные о всех его вкусовых пристрастиях в области бананов и бататов, и точно зная, сколько именно золы он сыплет на батат, – понравится ли ему тюлений жир, невозможно. Мало ли как он отреагирует.

Точно так же обстоит дело и с «национальным духом». Невозможно заранее предсказать реакцию последнего на сильно изменившиеся обстоятельства, особенно на новые, которых раньше не было и быть не могло.

Здесь мы снова возвращаемся к русской проблематике. Столь свойственное русским чувство какой-то неясной национальной вины («что-то с нами не так; мы кривые какие-то, всё у нас через …опу» и т. п.), выражаемое в концентрированном виде через знаменитое «всё не так, ребята», читается скорее как «всё не то». То есть это проблема взаимоотношений с собственным вкусом.

Соответствующие национальные комплексы в этом смысле очень похожи на чувства ребёнка, которого вздорная мамаша заставляет есть что-нибудь невкусное. Ребёнок плачет, давится, но ест, при этом ещё и чувствуя себя виноватым.

Точно так же, то общество, которое существовало в России, по крайней мере, с петровских времён, русским людям во многих отношениях казалось (и кажется) неприятным и тягостным.

При этом они никак не могут определиться с тем, что же именно им так не нравится.

«Национальное» («подсознательное») и «социальное» («сознательное») могут и должны быть согласованы. Я, например, считаю, что они должны быть согласованы. Убеждения и предпочтения должны совпадать. Проблема, однако, в том, что это двусторонний процесс. Мы не доверяем своему подсознанию, потому что (подсознательно же) считаем его «некультурным», и пытаемся навязать ему свои (а чаще принимаемые за свои) «убеждения». Это не получается, и мы остаёмся «национально озабоченными», то есть неудовлетворёнными. Dixi [100].

Демократия как идея всеобщего благородства

Сейчас слово «демократия» – одно из самых выхолощенных и оболганных. Я слышал самые дикие определения «демократии». Например, один известный «правозащитник» публично объяснял, что демократия – это строй, гарантирующий права разного рода меньшинств, особенно национальных и сексуальных (хотя классическая демократия, наоборот, настаивает на правах большинства). Некоторые наши «либералы», особенно в частных беседах, просто говорят, что демократическая страна – это страна, которая является союзником других демократических стран, прежде всего Соединённых Штатов Америки (каковая держава никогда не брезговала союзничеством с откровенными диктатурами). Некоторые – таки и вовсе считают демократию чем-то несуществующим, «всё обман, а на самом деле везде как у нас». Люди, короче, запутались, перестали понимать, о чём речь.

Но даже если отбросить всё вышесказанное, мы столкнёмся с предыдущим слоем предрассудков, причём застарелых. Они опаснее, потому что к ним привыкли. Родом эти предрассудки из «левого дискурса» – то есть их распространяли в своё время разного рода революционеры, социалисты, марксисты e tutti frutti [101]. Увы, сейчас и правые зачастую их разделяют – настолько эффективной оказалась левацкая пропаганда.

Я имею в виду представление о том, что демократия – это власть «масс», причём под «массами» подразумеваются низшие классы общества, плебс, а то и хуже. Далее, предполагается, что путь к установлению демократии – это, прежде всего, бунты, революции и так далее, направленные против «высших», «аристократии». В качестве доказательства приводят историю какой-нибудь «великой французской революции» (являющейся вообще-то опровержением подобных воззрений – ибо эта революция, как мы помним, увенчалась чудовищным террором и полной отменой всех демократических механизмов, начиная с выборных). Некоторые доходят и до того, что усматривают «торжество подлинной демократии» в живодёрских коммунистических экспериментах – на том основании, что там, якобы, имело место «живое творчество масс». И так далее.

Поэтому я потрачу ваше и своё время на то, чтобы напомнить, что такое демократия на самом деле, на чём она основана и так далее. Разумеется, никаких откровений тут не будет – просто перебор банальностей. Но и это сейчас важно: проговорить банальные вещи.

Итак. Демократия как «прямое и непосредственное народовластие» – это не то чтобы абсурд, но, скажем так, анахронизм. Хотя элементы прямого народного самоуправления должны сохраняться даже в самом изощрённом политическом механизме. Например, такой институт, как референдум, чьи решения обязательны для исполнительной власти – чрезвычайно полезная вещь, так как препятствует ползучему захвату власти «профессиональными управленцами» всех мастей, начиная от классической бюрократии и кончая всякими мутными образованиями типа «экспертных комиссий», которые норовят принимать важнейшие решения без оглядки на общественное мнение… Но в целом постоянное прямое народовластие – это утопия.

Современная демократия – это сложный механизм, предполагающий разделение властей, институты представительства, развитую систему политических партий, простроенное гражданское общество, и многое другое. Это целая пирамида. Но у этой пирамиды есть фундамент. О нём я и буду говорить.

Фундамент демократии – это сообщество свободных полноправных людей. Кирпичик этой пирамиды – свободный человек. То есть обладающий правами и свободами, признанными обществом и государством, и почитаемыми как неотчуждаемые ценности.

Это набор классических прав, начиная от права на личную неприкосновенность, далее – свобода совести, слова, собраний и так далее. Те самые «права человека», над которыми в наших правых кругах принято иронизировать.

Ирония эта, увы, связана с глубоко плебейским характером нашего общества и непониманием природы прав.

Опять придётся говорить банальности. Исторически права возникают из привилегий. Собственно, так называемые права – это переформулированные привилегии высших сословий, только в демократическом обществе они распространяются на всю нацию в целом. Но формулируются и отстаиваются права и свободы, прежде всего, высшими сословиями, аристократией.

Тут придётся сказать несколько слов о том, кто такие аристократы. В тотально несвободных обществах, наподобие классических восточных деспотий, аристократии в европейском смысле этого слова не существует. Там все – рабы властителя, царька или мандарина, который обращается как с рабами даже с ближайшими приближёнными. Есть «возвышенные» и есть «униженные» – по воле деспота и его стаи. Но аристократов – нет.

Аристократия, «благородное сословие» – это, прежде всего, европейское явление. Если коротко, аристократ – это человек с неотчуждаемым достоинством. Аристократа можно убить или замучить, но его нельзя заставить добровольно отказаться от того, что он считает своим правом. То есть аристократия возникает как сообщество людей, настаивающих на своих исключительных правах.

Разумеется, аристократия возникает в среде «сильных и богатых» – поскольку у них есть возможность настаивать на своих правах. И, конечно, аристократия признаёт эти права исключительно за собой. Но сама концепция прав – «а вот этого с нами делать нельзя» – исключительно аристократична.

Именно высшие сословия в ходе вековой борьбы с деспотизмом добились свободы от унизительных телесных наказаний, именно они утвердили за собой право свободно обсуждать любые вопросы, свободно общаться, не подвергаясь контролю, и так далее. Даже механизмы выборного представительства сначала были выработаны в аристократическом кругу: «партии» первоначально бывали только придворными, как и их вожди.

За свои права аристократия платила дорогую цену – в том числе кровью. Но, в конце концов, она эти права завоевала, в чём и состоит её историческая роль. Демократия возникает как идея всеобщего благородства. Права, которые аристократы изобрели, создали и завоевали для себя, начинают востребоваться теми, кто раньше аристократами не являлся. Прежде всего – поднимающимися новыми общественными силами, представляющими интересы общества в целом, «нацией».

Проницательный Гегель в своё время сформулировал это так: в древнем мире и на Востоке «только один свободен», в Европе же были «свободны некоторые» (высшие), и именно они подготовили почву для создания обществ, где будут свободны все. «Особенное стало всеобщим» – то есть то, что принадлежало кругу избранных, перешло в распоряжение всех.

Разумеется, круг этих «всех» на самом деле расширялся постепенно. Первоначально демократические права принадлежали небольшому числу полноценных граждан, отделяемых от остальных системой цензов – от имущественных до возрастных и гендерных. Далее происходил процесс постепенного расширения круга избранных, причём некоторые права были даны некоторым слоям населения очень и очень поздно.

И это вполне логично и понятно, более того, неизбежно, так как основанием для демократии является усвоение низшими классами культуры и этики высших классов, то есть облагораживание социума. Поэтому демократии в стране может быть ровно столько, сколько в ней аристократии.

Это не умозрительный парадокс, а наблюдаемое явление. Например, классическая демократическая страна – Великобритания – это одновременно и классическая аристократическая страна, где все взрослые мужчины считают друг друга «благородными джентльменами» и ведут себя соответствующим образом. Но и на другом конце мира, в Японии, когда страна вступила на путь прогресса, уничтожение сословий было произведено так, чтобы все японские мужчины получили права самураев. Именно это сделало возможным демократическое развитие страны без утраты самобытности.

То же самое мы можем наблюдать на примере всех остальных стран, где демократия пустила корни. Везде это связано с аристократизацией общества, усвоением им культуры, этики, вкусов и даже привычек высших сословий.

Вот маленький, но характерный пример – форма уважительного обращения к незнакомому человеку. Во всех демократических странах соответствующие слова когда-то обозначали представителя верхнего социального слоя, иногда – очень высокого. Более того, по самому этому слову можно многое сказать о том, какого качества демократия построена. Например, французское «месье» – это старинный титул первого брата короля (!) – это очень тонко. Неудивительно, что французы некогда построили у себя одну из самых совершенных государственных машин в истории человечества.

Вернёмся, однако, к моменту перехода к демократической системе. Увы, диалектика история такова, что именно то сословие, которое выработало концепцию прав и добилось их реализации, в последний период своего существования начинает защищать исключительность этих прав, «права для себя». Это и приводит к социальным потрясениям и революциям. В такие моменты каждый аристократ делает выбор: вступить в союз с нацией или встать на сторону деспотизма, защищая «права для себя». Одновременно с этим активизируются и другие силы, пользующиеся опасным историческим моментом и желающие превратить конфликт в смуту. Поэтому большинство народов переходило к демократическому правлению через революцию. Но революция – это не механизм создания демократического общества, а тяжёлый налог, который приходится выплачивать обществу, чтобы перейти на новый уровень развития. Иногда он оказывается катастрофически велик, и демократическое общество так и не возникает. Но это именно катастрофа, срыв развития. В идеале же демократические преобразования должны идти с сохранением традиционных институтов (не случайно, кстати, наиболее благополучные европейские страны – монархии, и даже не всегда «конституционные»: у той же Британии нет никакой конституции).

Что касается России, то следует помнить: в результате так называемой «октябрьской революции» у нас были полностью уничтожены все благородные люди, «белые господа». На белых костях было построено общество рабов, лишённое какого бы то ни было аристократического, благородного духа – и не дававшее своим рабам никаких прав и свобод. Ими не обладали даже хозяева этого общества – они были такими же рабами, с ними можно было сделать что угодно в какой угодно момент. Это общество всеобщего бесправия, в котором мы до сих пор и живём. Более того, бесправие увеличивается – сейчас мы живём в обществе менее гуманном и менее свободном, чем даже социалистическое. Достаточно сравнить хотя бы число оправдательных приговоров в наших судах при Сталине (!) и сейчас. Сравнение будет не в пользу современности.

Что значит быть русским сегодня?

Как известно, у российского правительства имеется могучий ассиметричный ответ на любые происки и выпады врагов. Что бы они не делали, российское правительство может начать бомбить Воронеж. И тем самым устрашить супостата так, что тот больше не осмелится тревожить покой обитателей Кремля. Другими словами – «бей своих, чтобы чужие боялись».

Сейчас, в связи с очередными успехами России на всех фронтах (от экономического до внешнеполитического), к этому испытанному средству прибегли снова. А именно – в очередной раз решили разбомбить… нет, не только Воронеж, а вообще всех русских. То есть в очередной раз объявили об отмене русского народа и строительстве из его останков «российской нации». И даже пригрозили разработать «закон о российской нации».

Комментировать это не имеет смысла. На моей памяти из русских всё время что-то делали – то есть резали их на куски и пытались сшить из этих кусков то «советский народ», то «россиян», то вот теперь «российскую нацию». Разумеется, именно из русских – все остальные шестьсот шестьдесят шесть народов России неизменно оставались самими собой. Никто не посмеет переделывать в «российскую нацию» священного чеченца, гордого татарина или свободолюбивого якута (каковые якуты, кстати, совсем недавно приняли конституционный закон, согласно которому Якутия – для якутов, а русские идут тундрой). Нет, переделывать собираются в очередной раз именно русский народ, который в его нынешнем виде власти не устраивает.

Они, впрочем, и не скрывают этого. Цель новых инициатив заявлена открыто – это очередное усиление «борьбы с русским экстремизмом», скорейшая «адаптация мигрантов», «преодоление этнических стереотипов» и всё такое прочее, сводящееся к унижению и уничтожению русского народа.

Возмущаться этим в очередной раз – смешно и глупо. Мы уже всё и так про про россиянскую власть знаем. Которые не знают – те знать просто не хотят, сидят с закрытыми глазами и заткнутыми ушами и надеются, что их за это «не тронут». Разговаривать нужно и с такими, но орать в заткнутые уши надоедает. Поэтому сегодня я хочу поговорить с теми, у кого глаза и уши открыты.

Итак. После семидесяти лет советской власти и тридцати лет постсоветской (то есть той же советской, только в профиль) русский народ, когда-то один из величайших народов мира, находится перед угрозой уничтожения. У него нет собственности, у него нет власти даже в «своей» стране, у него очень скоро не будет даже эфемерного преимущества быть большинством: в Россию завозят чудовищное число мигрантов, которым передают все ресурсы, чтобы они тут размножились и заполонили страну, оставив русских на положении бесправного меньшинства. Одновременно с этим миллионы бывших русских были – как толкиеновские эльфы, мýкой и колдовством превращённые в орков – обращены в «украинцев», которые русских готовы рвать их зубами. В остальном же мире русских тоже не любят – иногда за действия российского правительства, иногда по старой памяти. Мы одни, нас мало, у нас нет друзей, а против нас – «ой, все». Включая немалую часть нашего же собственного народа: русские, пошедшие служить этой власти и превратившиеся в палачей своих собратьев. А таких очень много – начиная от омоновцев, разгонявших митинги русского протеста и кончая чиновников, реализующих очередные антирусские меры.

Что же делать тем, кто – вопреки всему этому, – считает себя русским и хочет жить в русской стране?

Прежде всего, нам, русским, нельзя предаваться отчаянию.

Отчаяние – состояние крайне неприятное, но исключительно удобное, так как оправдывает любое бездействие, которое иначе пришлось бы объяснять ленью и трусостью. Да, всё очень плохо. Но именно поэтому мы не можем позволить себе такую роскошь, как опущенные руки. К тому же: несмотря на чудовищное положение, мы, русские, до сих пор – хотя нас мучили сто лет – остаёмся большим народом, у нас есть великая культура в прошлом и неплохой образовательный и культурный уровень в настоящем, у нас было два блестящих столетия русской истории. У ирландцев, например, ничего такого не было: это маленький народ, который мучили с конца XII века. У них не сохранился даже родной язык. Но независимости они всё-таки добились и своё ирландское национальное государство создали. Мы, в общем-то, не хуже ирландцев – разве что пьём меньше.

Второе – н ам, русским, нужно заставить себя уважать.

Не бояться, нет. Наша власть как раз пытается запугивать русскими весь мир – как бешеными собаками, которых только она одна и удерживает на привязи, а то они «ка-ак бросятся». Но бешеных собак боятся, но не уважают. Русский человек не должен вести себя как бешеная собака на привязи. Но всегда, во всех случаях защищать своё достоинство. В частности – никогда не соглашаться с тем, с чем он не согласен.

Вот самый простой пример. Русский не должен позволять другим (русским или нерусским, неважно) называть себя «россиянином» или прочими подобными словами. Услышав «но вы же россиянин» или «мы, россияне», нужно иметь мужество сказать: «нет, я русский». Это не самые страшные слова. Вас за это не убьют, не посадят в тюрьму, и очень вряд ли уволят с работы (если только вы не работаете в центре «Э» – хотя их сотрудники могут называть себя хоть горшками или крокозитропами, им можно). На вас могут косо посмотреть, это да. Но если вы настолько чувствительны, что не можете выдержать косого взгляда, то как вы собираетесь преуспеть в этой суровой жизни? На вопросы же «а что значит русский», «вы что, националист?» и т. п. следует так же спокойно отвечать: «то и значит, что русский, то и хочу сказать, националист я не больше, чем вы». А на вопрос: «Что вы хотите этим сказать?» отвечайте – «Правду хочу сказать, почему я должен лгать?» Этого вполне достаточно.

Точно так же. Если при вас начинают поносить русский народ, его историю, судьбу, национальный характер и так далее – наберитесь смелости и скажите: «Я русский, мне это слушать неприятно, не могли бы вы поговорить об этом не в моём присутствии?» На подначки и заявы «да мы сами русские», «да это же всё правда» и прочее в таком роже отвечайте: «Вот свою правду обсуждайте, но без меня, я это воспринимаю как личное оскорбление». Будут продолжать – покиньте это общество. Потому что – вы уверены, что в таком обществе хотите жить? Уважающий себя человек не будет знаться с людьми, которые ненавидят и презирают его народ. Потому что если он с ними согласен, то он предал свой народ и своих предков, а значит, уважения не заслуживает. А если не согласен и молчит (или хихикает вместе с ними) – значит, он слабенький, он боится, лжёт и пытается подлизаться к сильненьким. Что тоже не заслуживает никакого уважения.

У людей постарше, возможно, сейчас что-то щёлкнуло в голове. Да, совершенно верно. Это ведь нам уже предлагалось: говорить правду и не участвовать в мерзостях, учиняемых властью и её клевретами. Предлагалось это в 1974 году Александром Солженицыным в его статье «Жить не по лжи». Ни тогда, ни сейчас этот текст никто толком не прочёл – зато изобрели слово «неполживый» и прилагают его к нашим либералистам (лживым до мозга костей). Между тем, Солженицын был не просто умным человеком (что отрицать трудно: дурака закопали бы), а единственным официально разрешённым на мировом уровне русским националистом. Говорил он достаточно умные и дельные вещи – кривым языком и с оглядкой, но послушать его в любом случае стоит. К тому же и времена сходные: тогда тоже был застой, маразм и мерзость запустения.

Но продолжим. Что ещё нужно русским? Участвовать в русской жизни – и по возможности не участвовать в жизни нерусской. Первое важнее – но начинать нужно со второго. И – именно что «по возможности», потому что таких возможностей у нас мало. Но всё-таки. Например – увидев в телевизоре нерусские лица, особенно рассуждающие о русском народе, выключите телевизор. Если вам нечем заняться – посмотрите хороший голливудский фильм или западный сериал, они безвредны. Главное – не участвуйте в пиршестве стервятников-многонационалов, не слушайте их и не смотрите на них, не будьте их аудиторией… То же самое касается всех прочих их дел. Просто гнушайтесь этими людьми, как поганью. И при этом – старайтесь хоть немного, да поддержать русских людей. Например, увидели вы где-нибудь в интернете, как стая троллей-многонационалов клюёт какого-нибудь русского паренька – не пожалейте минутки, скажите выродкам, что вы о них думаете. Не нужно зависать и пререкаться, затратьте на это ровно минуту. Пусть им станет чуть-чуть хуже, а человек, на которого они напали, почувствует поддержку.

И как вывод: ищите своих. Русские сейчас как дети, потерявшие маму, тычутся туда, сюда, пытаются хоть где-нибудь найти помощь, совет, понимание или хотя бы участие и добрые слова для себя. Так вот: ничего этого нет и не будет. «Российская Федерация» нам не мать, а злая мачеха. «Мамы нет». Мы одни. У нас есть только мы сами, причём сейчас каждый русский отделён от другого русского расстоянием почти космическим. Поэтому не пренебрегайте ни одним поводом встретиться, собраться, попасть в русское общество.

Очень скользко

Я, вообще говоря, обычно пишу довольно осторожно, «в щадящем режиме». Не в том смысле, что лгу или что-то скрываю. Этого совсем нет; если уж я что-то говорю, то, значит, так и думаю. Просто есть вещи, о которых с посторонними говорить бесполезно и даже вредно – во всяком случае, без соблюдения некоторых предварительных условий и кондиций, касающихся техники безопасности и правильного обращения с полученными знаниями. Что, в свою очередь, предполагает известные обязательства слушателя… впрочем, неважно.

Однако иногда что-то показать можно. Особенно в нашей ситуации, вообще говоря, чрезвычайно скверной, но тем самым дающей нам всем некие экстраординарные, так сказать, права.

Что я имею в виду.

Большинство народов живут… как бы это сказать… не то чтобы неправильно. Даже, можно сказать, правильно они живут. По-разному и в разной степени, но всё-таки. В частности, потому, что их картины мира и ценности не слишком противоречат истине. Заметьте, я не говорю, что они истинны, это ни в коем случае не так. Они именно что не противоречат той истине, которая одна и которой обладают люди. От «правд народов» прийти к истине нельзя, там встроенные людьми предохранители, но и уйти от неё слишком далеко – тоже нельзя, по той же причине. Потому что те, кто живёт совсем уж неправильно, тот живёт плохо и недолго, ага-ага.

Но обречённым дают именно что ложную картину мира и ложные ценности. То есть именно что противоречащие истине. Ни в коем случае не так, чтоб прямо и откровенно: тут уже могут восстать базовые инстинкты, взбунтоваться подкорка. Яд должен быть сладким, предлагаемая обречённым картина мира и ценности кажутся в одной своей части возвышенной и прекрасной, а в другой – правдивой и честной. Фигня в том, что те, кто эту картину перед глазами держат – или вымирают, или прозябают в рабстве у других народов.

Русские находятся именно в таком положении. Поэтому всё, абсолютно всё, во что они верят (и во что не верят, причём последнее гораздо важнее) – идёт им во вред.

Это касается и реальных убеждений, и парадных ценностей, выставляемых напоказ. Потому что за любыми парадными благоглупостями всегда имеется хотя бы одно реальное убеждение – что эти благоглупости можно и нужно превозносить, потому что они защищают от чего-то реального и страшного. Человек, проповедующий то, чему сам не следует, всегда делает это из страха, причём не обязательно за себя лично (хотя чаще всего – именно за себя). Он надеется, что если все будут повторять эти благоглупости и хотя бы делать вид, что по ним живут, то начальство оценит такое хорошее поведение и не будет зверствовать слишком люто. «Будем хорошими – и выживем». Что, разумеется, не работает: не для того нам присаживали «хорошесть» именно в том варианте, который мы знаем.

Зато стремящемуся данные обстоятельства дают шанс кое в чём разобраться.

Дальше я настоятельно прошу (нет, не так – настоятельно прошу) не торопиться читать дальше, а сначала подумать, точно ли вам это нужно и интересно. Потому что, с одной стороны, ничего поражающего воображение я не скажу, никаких великих тайн пещеры Лейхтвейса или хотя бы секретов уринотерапии. Собственно, дальше – очень банальные вещи, на уровне «пять плюс семь равно двенадцать». Тем не менее понимание этих банальных вещей некоторым образом обязывает. Непонимание после ознакомления обязывает тоже. Не то чтобы очень, а всё-таки. Да, вопрос «а перед кем обязывает» – лишний. Sapienti sat [102].

Если просто взять какую-нибудь благоглупость, которую у нас считают ценностью, и попытаться построить прямое отрицание её, получится, скорее всего, какая-нибудь гадость в стиле «воруй, убивай, люби гусей». Более того, если к гадости присмотреться, то она, скорее всего, окажется чем-то из реальных ценностей, которые исповедует наш обречённый социум. Если же начинать с ценностей и убеждений реальных и пытаться отрицать их, мы, скорее всего, вылетим в область ценностей парадных. Кажется, что выхода нет. Тут торчит белый рог, а там чёрный, между двух рогов нам и ходить.

На самом деле ход есть. Вернее, два последовательных хода. На самом деле ходов четыре, но мы сделаем только те, которые со времён Декарта дозволены и профанам: нигредо и альбедо. Цвета не подключаем: для наших целей и этого достаточно.

Сначала берём парадную ценность. Желательно не сочинять формулировку, а найти её, в максимально парадном виде. И… нет, не отрицаем её, нет. Также non ridere, non lugere, neque detestari (не насмехаться, не оплакивать, не проклинать), как советовал оптических дел мастер. То есть, конечно, именно всё это и нужно проделать, точнее – без этого не получится. Но это необходимые подготовительные этапы, причём готовят они исключительно самого стремящегося. Работа начинается с intelligere [103].

Итак, мы стремимся парадную ценность понять. Но – понять её в худшем смысле из всех возможных. Именно в худшем. Подбираем ту интерпретацию, которая оказывается максимально гнусной и отвратительной. Будьте уверены: это-то понимание и есть правильное. Это то, чего требуют от вас на самом деле.

И её-то – то есть парадную ценность, понятую таким образом – мы и отрицаем. Не впустую, не словом «не». Мы ей что-то противопоставляем. Нечто противоположное.

Внимание, самое главное. Ценность, противопоставленная исходной парадной ценности, не может выглядеть цинической, мерзкой, противоречащей нравственному чувству и так далее. Она должна быть именно ценностью, причём вполне очевидной. Если она выглядит плохо, мы должны её переформулировать. Опять криво – опять переформулировать. Пока не получится то, что надо.

Дальше мы можем полученную ценность с исходной и обнаружить… но это уже цитринитас, нам туда покамест не по чину. Сосредоточимся на том, что нам можно.

Теперь наглядный пример.

Как уже было сказано выше, исходный материал должен быть найден. Подобран, так сказать, на дороге. Это должны быть чужие слова.

Я воспользуюсь неким «патриотическим катехизисом», написанным довольно давно одним благонамеренным товарищем и выложенным им на сервер одной патриотической организации. Прошло немало времени, патриотическая организация умерла, на сервере поселился магазин бытовой техники, а человек, который всё это написал, теперь занимается другими делами. В общем, публикуя это, я никого не обижу и не задену, а только воспользуюсь очень хорошим материалом.

Итак, докýмент. Зацените.

Каждый русский должен: говорить правду; хранить верность семье, роду и народу; хранить во всем чистоту; знать свое место; уважать чужое; жить своим трудом; заниматься своим делом; помогать слабому; благодарить;

прощать глупость; пресекать зло; стремиться к миру; готовиться к войне; поступать благородно; мужчина – содержать и защищать семью; женщина – рожать детей и поддерживать очаг; молодой – учиться и работать; старый – помогать молодым; беречь детей; уважать родителей; помнить предков.

Чем так замечателен этот докýмент? Тем, что он, производя на неподготовленного человека впечатление «правильности» («а чё, мужик всё правильно пишет»), не просто ложен по сути, а ложен абсолютно, ложен во всём, в каждой строчке, в каждой буковке, а всё вместе это – законченное мировоззрение лоха, совершенное в своей безысходности.

Соответственно, правильно построенное отрицание всех положений этого текста дало бы нам если не истину людей, то, по крайней мере, здоровое и жизнеспособное мировоззрение.

Проделывать эту работу целиком или хотя бы в значительной части я не буду – опять же, сказанного достаточно, это не бесплатно. Возьму только самое начало, а именно первую строчку списка того, что «каждый русский должен».

Я имею в виду – «говорить правду».

Итак, «говорить правду». Вроде бы ничего плохого в этом нет. Напротив – на идее правды вроде как стоит русское мировоззрение, не так ли? И кажется очень логичным, что это требование идёт первым, начальным.

Более того. Если мы попробуем просто отрицать эту ценность, у нас получится, что «надо лгать, чем больше, тем лучше». Что ж, это у нас ценность реальная – так как Эрефия построена на лжи и воровстве, причём ложь идёт первым номером. Ложь и прощение лжи – это наши реальные ценности, на которых тут всё стоит и крутится. То есть мы никуда не ушли, рото…опый уроборос нас пожрал и выс…ал себе же в пасть.

Но мы ведь договорились, что должны понять – именно понять! – утверждение «русский обязан говорить правду» в худшем смысле из возможных. Как это сделать? Да просто: представить себе ситуацию, в которой правду говорить нельзя. Гнусно, скверно, преступно.

И воображение тотчас рисует нам пленного партизана на допросе у каких-нибудь фашистов. В этой ситуации, ясное дело, лучше всё что угодно – молчать, лгать, изворачиваться, рыдать, целовать сапоги, только бы не выдать своих.

Но ведь русские именно в такой ситуации и находятся. Целый народ привязан к стулу, в глаза светит лампа, и невидимые из-за бьющего в глаза света палачи выпытывают из нас все наши секреты и секретики до донышка. От нас постоянно требуют правды, то есть доноса на самих себя и своих ближних. «Расскажи, мальчик, где твой папа денежки прячет и что про начальство говорит». Если денежек нет и про начальство папа молчит, как рыба, – пусть хотя бы расскажет о родителях что-нибудь смешное и постыдное, пусть предаст их, и привыкнет к тому, что предавать надо. Но и папашку посадят под ту же лампу и заставят рассказать про жену, про сына, про всех. «Расскажи-ка всю правду – выдай своих».

Отрицание построить несложно. Что противоположно требованию «говорить правду» в указанном выше смысле? Понятно – «своих не выдавать». То есть хранить тайну.

Тут любой русский, хоть что-то понявший в том, что я говорю, горестно усмехнётся. Потому что никаких особенных тайн у русских нет. Разве что мелкие секретики, которые удаётся до поры до времени скрывать от жены и детей (но не от тайной полиции). «Про нас же всё известно, чего уж теперь-то».

Этот ход мысли понятен, но неправилен.

Первое и главное. Хранение тайны не требует, чтобы тайна была так уж непременно неизвестна. Другие могут о ней догадываться или точно знать. Тот, кто хранит тайну, не должен интересоваться, знают ли другие о ней или не знают. Он обязан её хранить, даже если её знают все. Потому что принцип хранения тайны не в том, чтобы «никто ничего не узнал» – а чтобы о тайне узнали не от того, кто её хранит. Пусть они об этом узнают не от меня.

Более того. Хранящий тайну – даже такую, которую как бы все знают – тем самым воздействует на тех, кто её как бы знает. Не получая подтверждений, знающие начинают сомневаться. А потом у сомнений появляются основания.

Теперь о содержании тайны. Главной тайной любого народа является его стратегия выживания и успеха. То есть – если бы вышеприведённый документ содержал бы не лоховские истины, а человеческие или хотя бы совместимые с человеческими, он и был бы тайной. И, разумеется, требование эту тайну хранить следовало бы за всем остальным текстом, последней строчкой: «теперь ты всё это знаешь – храни эту тайну».

То есть ложным в этом замечательном документе является даже само положение ложного утверждения. Оно мало того, что само ложно, так ещё и стоит на специальном ложном месте: последнее стало первым. Впрочем, у лохов такое сплошь и рядом – где последнее становится первым, а где и первое последним. Русский алфавит, знаете ли, тоже когда-то начинался с «Азъ», а теперь кончается на «я», буква в азбуке последняя, хе-хе-хе-хе.

И ещё одно маленькое замечание. В сущности говоря, тайна и есть правда, иначе её незачем хранить. То есть себе-то мы должны говорить правду, причём всегда. А поскольку то, что мы говорим другим, мы неизбежно говорим и себе… Если развить эту мысль, из неё следует довольно многое, в том числе и выход на умение говорить правду в своих интересах, а не в чужих. Но это уже… Я и так разболтался сверх всякой меры. Попробуйте сами. Кто сможет преодолеть гипнотизирующую силу парадных ценностей и перевернуть все карты, то есть построить правильные отрицания ко всем утверждениям вышеприведённого докýмента, тот не то чтобы познает истину, но умственное зрение себе поправит.

Но будьте осторожны. Не забывайте об условиях. И если не получается и вы просто ходите меж рогов – отложите и забудьте.

Довесок. И ещё раз напоминаю: если вам решительно не понравилось то, что я написал, и тем более, если вы не увидели здесь ничего, кроме глупостей и непонятной мутной писанины хрен знает о чём, вспомните, что я вас предупреждал. Вы прочли то, что вам не надо было читать. Виноваты вы сами.

Памятка

Когда вы сталкиваетесь со словом «заговор» в каком-либо контексте (будь то очередная «теория заговора» или её «критика»), советую мысленно заменять слово «заговор» на слова «масштабная организационная деятельность». После чего проверяйте, остались ли изучаемые вами теории или их критика чем-то осмысленным или нет.

Ну вот несколько примеров (из первой подвернувшейся статейки):

«Вера в возможности масштабной организационной деятельности основана на мировоззренческих установках человека, переубедить несчастного рациональными средствами практически невозможно»;

«В масштабную организационную деятельность верят также те, у кого сильнее выражен страх смерти»;

«Вера в возможности масштабной организационной деятельности уменьшает у людей тревогу, проистекающую из отсутствия (в их восприятии) контроля над своим существованием».

И сразу становится понятно, что это примитивная пропагандистская агитка. Пропагандист транслирует мессагу: «Кто верит в то, что люди могут что-то организовать, тот какашка, несчастный, боящийся смерти, не контролирующий своё существование ничтожный человечек. А кто не верит – тот молодец».

Три источника и три составные части россиянства

Если говорить серьёзно, то скреп и незыблемых основ в РФ всего три.

1. Многонационалочка (то есть система угнетения русских Лицами Национальностей). Это абсолютная скрепа.

2. Итоги приватизации. Их Непересмотр Ни При Каких Обстоятельствах столь же абсолютная скрепа.

3. Право силовиков и особенно чекистов отнимать любую собственность и уничтожать любых людей, каких заблагорассудится, если это не противоречит пп. 1–2. Это третья абсолютная скрепа.

Всё остальное – опционально. Включая «путина», «духовность» и всё что угодно ещё. А вот вышеперечисленное – да.

Власть: логическое исследование

Предмет власти

Мы будем считать властью в подлинном смысле слова только власть над волей. Все остальные способы манипулирования людьми – например, внушение им каких-либо желаний, страхов, и так далее, незаметное для того, кем манипулируют – властью не является. Разумеется, хитрый демагог может настроить человека, так или иначе. Можно даже сказать, что он «властвует» над ним, манипулируя его чувствами. Тем не менее, пока воля человека не подчинена, пока люди не обязаны подчиняться решениям демагога, мы не можем сказать, что он «обладает властью».

В этом смысле сама идея «наказаний и поощрений» как главного орудия власти является ложной, поскольку она низводит власть до того же самого манипулирования, о котором говорится выше. Если вся сила власти состоит в кнуте и прянике, то нет никакой разницы в том, что именно в человеческой психике подлежит поощрению или наказанию – подсознательные комплексы, или «супер-эго». В таком случае тонкое психологическое манипулирование ничем не хуже и не лучше слов, произречённых с трона или амвона.

Властная ситуация

Любое последовательное рассуждение о сущности власти обычно начинается с рассмотрения «простейшего случая» – власти одного человека над другим, Х над А. Все остальные ситуации понимаются как усложнения этого «простейшего случая». При этом вопрос о том, не является ли этот случай вырожденным, обычно не ставится.

Однако, анализ показывает, что эта ситуация является, по существу, вырожденной, поскольку власть Х над А основывается на власти А над А, то есть на способности А выполнять чьи-то (прежде всего свои) решения. Если А не контролирует себя, он неспособен «быть подчинённым».

Однако А может не контролировать себя, зато контролировать Б. И если Х в состоянии распорядиться той властью, которой А обладает по отношению к Б, то можно сказать, что Х обладает властью над отношениями А и Б.

При этом есть множество эмпирических свидетельств того, что власть над человеческими отношениями (прежде всего, конечно, отношениями власти и подчинения) первична по сравнению с властью над отдельными людьми.

Более того, отдельные люди подчиняются власти в основном потому, что власть вторгается в их отношения – например, «разводит» или «сводит» людей. Власть, не подчинив себе каждого человека по отдельности (и даже не ставя себе подобной цели), может манипулировать всеми ими вместе – поскольку она контролирует систему отношений, существующую между ними («формальную» или «неформальную» – неважно).

Так, например, мать не может справиться с ребёнком, и привлекает отца, чтобы тот вмешался (например, наказал ребёнка за непослушание). При этом отношения между матерью и ребёнком частично передаются под контроль отца: теперь он определяет, будет ли ребёнок наказан за шалость, или она сойдёт ему с рук. Более того, наказанию может подвергнуться и сама мать (например, за «неправильное воспитание»). Однако мать идёт на эту передачу власти ради того, чтобы упрочить собственную власть над ребёнком (который «отбился от рук», «распустился», и т. п.), не подвергая опасности свои неформальные связи с ним (взаимную любовь).

Слово «неформальный» мы пока используем за неимением лучшего. Речь идёт о сети отношений, устанавливаемых между людьми по поводу власти (а иногда даже и против власти). Например, «тёплые» отношения поддержки и взаимопомощи, характерные для «сработанного коллектива», бывают вызваны к жизни давлением начальства – и чем сильнее и жёстче это давление, тем крепче эти отношения. Более того: приходится сделать вывод, что «сетевые», «симметричные», «альтруистические» отношения между людьми могут сформироваться только в ситуации сильного властного принуждения. При этом, разумеется, речь идёт только о генезисе: в дальнейшем эти отношения могут поддерживаться и без внешнепринудительных сил давления. Однако сами по себе они не возникают. Они рождаются вместе с властью (и в ответ на действия власти), и существуют, поскольку существует власть. «Неформальное» возникает позже «формального» и в ответ на давление «формального».

Собственно, парадокс власти состоит в том, что она всегда является властью над властью, или отношением, относящимся к отношению. Это отношение самоподобно: Х властвует над отношениями А и Б, а А властвует над отношениями Б к Б. При этом, разумеется, можно сказать, что Б властвует над отношением Б к Б, и это тоже будет верно. Способность принуждать себя также является рефлексивной, и т. д.

Это можно выразить и по-другому. Власть всегда является властью не столько над людьми, сколько над «вопросами», «проблемами», и т. п. Когда чиновник говорит – «этот вопрос находится вне моей компетенции», он обозначает своё место не по отношению к человеку, а по отношению к затронутой проблеме. При этом нетрудно заметить, что власть решает далеко не все вопросы и проблемы, а только те, которые так или иначе касаются отношений между людьми. Итак, власть – это власть решать проблемы, а также, впрочем, и создавать их (поскольку власть зачастую является источником проблем).

Теперь мы можем вернуться к случаю «власти А над Б». На самом деле это власть А над отношениями А и Б. При этом «отношения» между А и Б (не являющиеся властными) уже должны существовать. Классическим образцом такой власти является власть любимого над любящим. Двое влюблённых, где оба любят друг друга одинаково, просто составляют «единство», в котором нет выраженных отношений власти. Однако, если Б любит А, а А только позволяет себя любить, или любит меньше, он тем самым обретает власть над Б, состоящую в том, что А может порвать, или испортить, отношения с Б, которыми Б дорожит. Таким образом, А обладает не самим Б, а той связью, что установилась у него с Б. Того же рода и та власть, которой обладают над нами друзья, родственники, и прочие люди, не имеющие на нас никаких «прав» и ничем нам не угрожающие – кроме риска разрушить сложившиеся между нами связи.

Власть и право

Дополнительной ситуацией по отношению к властной является ситуация правовая. В общем виде, право можно определить как набор возможностей обращения подвластных к ресурсам власти. Учитывая то, что было сказано о правовой ситуации (власть есть власть над отношениями между людьми), мы имеем возможность заключить, что право есть право обращения к власти по поводу отношений между людьми.

Это чётко фиксируется в основах права. Если некий Х властвует над отношениями А и В, то А, недовольный сложившимися отношениями с Б, может обратиться по этому поводу к Х. Первичная форма права и состоит в возможности такого обращения, «права жалобы». При наличии такой возможности («пожаловаться») можно считать, что правовая система (пусть даже очень несовершенная) существует.

При этом не следует путать право (как ситуацию) с так называемой «законодательной системой». Более того, сами законы (равно как их наличие или отсутствие) не являются даже необходимым признаком наличия правовой ситуации. Власть может судить и принимать решения, не обращаясь к писаным (или неписаным) законам. Более того, в сущности любой власти заключено то, что она может (хотя бы иногда) выходить за пределы законодательного поля. Суверенитет власти всегда шире суверенитета законов.

Что касается самих законов, то их применение всегда включает в себя апелляцию к авторитетам. Это касается и так называемого «обычного права»: его основу составляют не столько правила как таковые, сколько процедуры обращения к авторитетным лицам (начиная от «старейшин» и кончая «разводящими»), которые, собственно, и «решают вопросы».

При этом собственно система обычаев складывается так. Лица, решающие вопросы, стараются решать их так, чтобы не потерять авторитет, и, тем самым, власть. Как правило, для этого надо удовлетворить определённые интересы – как подвластных, так и своей среды (в частности, решения одного авторитета не могут слишком сильно задевать интересы другого, например – прямо противоречить его решениям). Таким образом, определённое нормирование решений власти происходит в интересах самой же власти.

Власть как псевдокоммуникационная структура

Первым и основным свойством власти является то, что она вторгается в коммуникативные связи между людьми. Более того – она подменяет их собой, создавая тем самым крайне специфическую ситуацию, которую можно назвать псевдокоммуникацией.

А именно: там, где раньше имел место (и был необходим) информационный обмен между А и Б, возникает ситуация, когда А и Б, не общаясь друг с другом, вполне могут делать общее дело, так как им отдаёт приказы некий Х.

Различие между коммуникацией и псевдокоммуникацией похоже на различие реального движения (например, движения материального тела) и псевдодвижения (например, видимое глазу «движение» светового пятна по стене). Псевдодвижение не переносит информации, зато может происходить с любой скоростью (световое пятно может «двигаться» со скоростью, превышающей световую).

При этом псевдокоммуникация может быть куда более удобной и эффективной, чем прямая коммуникация.

Представим себе, например, двух людей, несущих по лестнице тяжёлый громоздкий шкаф. Лестница узкая, носильщики не видят друг друга, споткнуться и упасть очень легко, и так далее. К тому же они постоянно орут друг на друга, пытаясь договориться о каких-то совместных усилиях. В этой ситуации удобно препоручить власть кому-то третьему, который, наблюдая ситуацию со стороны, будет командовать: «заноси!», «поддерживай!», «осторожно, ступенька!», и так далее.

Одно из достоинств псевдокоммуникационной структуры состоит в том, что она позволяет имитировать общение очень больших групп людей. Двести или триста человек уже не способны договориться друг с другом ни о чём, кроме простейших вопросов, в то время как власть может заставить их всех действовать как единое целое.

Интересно отметить, что некоторые виды реальной коммуникации не могут происходить без псевдокоммуникации. Например, оратор в большой аудитории часто попадает в ситуацию, когда все разговаривают между собой, а выкрики «тише, тише!» только увеличивают шум и неразбериху.

Приходится кричать что-нибудь типа «да замолчите же вы наконец!», чтобы заставить себя слушать.

Более того. «Настоящая» коммуникация нуждается в псевдокоммуникации. Практически все сколько-нибудь интересные виды коммуникации общения требуют предварительно (а иногда и во время коммуникации) вмешательства власти, которая «организует» это общение. Мы редко думаем о том, что без власти мы не могли бы ни услышать, ни сказать другому то, что мы сейчас слушаем и говорим.

Верно, однако, и другое: некоторые виды властного вмешательства (псевдокоммуникации) невозможны без коммуникации между подвластными этому вмешательству [104]. Правда, гораздо чаще задачи власти требуют как раз обратного – прекращения (или хотя бы ограничения) «неформальных связей» между подвластными. Люди, договорившиеся друг с другом, не нуждаются во власти, а власть, в конечном итоге, всегда держится на том, что в ней нуждаются.

Однако симуляционная природа власти этим не ограничивается. Власть замещает собой не только коммуникацию, но и ряд других важных отношений, которые мы считаем «естественными».

Властитель

Ещё одним заблуждением является то, что власть обязательно предполагает фигуру «властителя». Между тем, она не только не является необходимой, но даже и не первична.

Основной формой власти, с которой приходится сталкиваться человеку, является власть обстоятельств. Например, крестьянин, в поте лица распахивающий поле, делает это не потому, что ему кто-то приказывает это делать, а потому, что иначе он и его семья умрут с голоду следующей зимой. Очень многое делается не потому, что этого хотим, но потому, что в противном случае нас ждут неприятности. При этом нет никакой разницы между теми неприятностями, которые могут причинить нам другие люди, и теми, которые способен причинить «естественный порядок вещей». Второй даже хуже: если власть человека над человеком всё-таки не является абсолютной (человека можно уговорить, переубедить, наконец, победить в борьбе), то обстоятельства обладают куда большей силой (в случае законов природы – непреодолимой).

Более того, всякая власть является подражанием «власти обстоятельств». Правитель, стремящийся упрочить свою власть, обычно пытается уподобить свои законы и приказы «естественным законам» и «природным катаклизмам», то есть чему-то «объективному».

С другой стороны, общество, воздвигая над собой человеческую власть, пытается подчинить себе обстоятельства, стать сильнее их. В этом смысле власть – это заменитель законов природы. Человеческая власть замещает собой природу, становится между ней и обществом.

Разумеется, власть не может просто отменить «обстоятельства». Хотя фигура «магического царя» подразумевает именно такие ожидания: правитель рассматривается как источник нового закона, отличающегося от природного – например, он может вызывать дождь. Тем не менее у власти есть вполне реальные возможности повлиять на обстоятельства – причём только у неё одной. Например, можно защитить себя от неурожая, сделав запасы зерна. Однако сделать запасы зерна может только власть. Во-первых, необходимо отобрать у земледельцев и сохранить часть урожая. Нужны также особые хранилища, доступ к которым частным лицам запрещён (иначе зерно окажется проданным или съеденным). Далее, в случае голода необходимо проводить регулярные раздачи зерна, для чего нужны особые люди (по той же причине) [105]. Всё это – сложный, и не слишком эффективный механизм, к тому же вызывающий нарекания. Однако альтернативой власти правителя над зерном является власть засухи и неурожая, бесконечно более жестокая и неумолимая [106].

Промежуточной инстанцией между «властью обстоятельств» и личной властью правителя следует считать власть «человеческого закона» – писанного, или, чаще, неписанного. Власть «обычая» частично освобождает человека от необходимости подчиняться обстоятельствам. Однако он сам является «обстоятельством», то есть чем-то сложившимся вне и помимо личных решений людей.

Обычай можно определить как закон, наказанием за нарушение которого является возможность дальнейшего его нарушения. Иными словами, от нарушения обычая людей удерживает страх перед разрушением налаженного строя жизни, в конечном итоге – всего привычного миропорядка [107].

Личная власть является вторичным явлением по отношению к власти обычая. Когда кто-то говорит «я есть власть», он тем самым утверждает «я есть закон», присваивает себе роль и полномочия закона, приватизирует власть.

Механизмы этой приватизации многообразны. Во-первых, властитель может выступать в роли интерпретатора, толкователя обычая: это власть человека, «знающего как надо». При этом ссылка на забытые или малоизвестные стороны обычая обязательна. Толкователь, пользуясь своим положением «знающего», может нечто опускать или добавлять от себя. Именно эти пропуски и добавления и являются проявлениями его личной власти.

Интересно, что этот, весьма старый, механизм исправно работает до сих пор: любое серьёзное новшество обычно нуждается в санкции со стороны «истории», то есть, проще говоря, знания о должном [108]. (Так называемый «фундаментализм» состоит не в том, что он обращается к прошлому за санкцией на власть, а в том, что он не признаёт никаких других её источников, отказывая им в легитимности.)

Другим источником власти является демонстрация ограниченности обычая, то есть открытый переход к властному творчеству. «В обычае есть не всё» – это не менее, а в чём-то и более популярная форма приватизации власти, чем интерпретация обычая. При этом, как правило, ссылаются на «наступившие новые времена», на «изменившиеся условия», то есть, опять же, на обстоятельства. В конечном итоге, власть может ссылаться на сам факт «течения времени» («нельзя же больше терпеть то, что продолжается веками!»), то есть на саму потребность в новом, которую она же и вызывает к жизни.

Однако в обоих случаях приватизация происходит потому, что обществу требуется больше власти, чем раньше.

Обычаю противостоит (и дополняет его) обязательство, то есть осознанно взятое на себя решение человека сделать нечто. Неважно, перед кем было принято обязательство – перед собой или перед другими. По сути дела, обязательство – это оформленная, объявленная воля, замещающая собой обстоятельства.

Однако между властью обстоятельств и властью обязательств нет чёткой границы. «Выхода нет», «я обещал», и «мне приказали» воспринимаются одинаково: как обстоятельства непреодолимой силы.

Итак, «личная власть» является вторичным явлением по отношению к власти безличной. Греческие софисты, впервые различившие «природный закон» и «человеческий закон», совершенно напрасно противопоставили их друг другу. На самом деле имеет смысл говорить о едином законе-как-таковом, существующем объективно – будь то законы физики, или человеческие обычаи. С другой стороны, существуют практики использования (и преодоления через использование) этих законов. В случае с физическими законами это техника (в современном смысле этого слова), в случае с обычаями – это разнообразные практики личной власти. Можно даже сказать, что властные техники появились раньше, чем «природные». Технологии власти одних людей над другими явились (и во многом остаются) образцом для человеческой «власти над природой». Техника вышла из политики.

Властная среда

Очень часто рассуждения о власти базируются на том неочевидном допущении, что «властитель» – это одинокая фигура, некий «царь, живущий один». Более того, одиночество властителя, казалось бы, прямо следует из того, что он властитель: в противном случае, ему пришлось бы делить власть, договариваясь с кем-то другим. Что является более сложным случаем, чем одиночество на вершине властной пирамиды.

Однако властная пирамида никогда не бывает одной. Даже дикие племена живут в окружении других диких племён. Соответственно, вождь каждого племени знает, что существуют и другие вожди. Более того, отношения с ними – прямые или косвенные – занимают его куда больше, чем обычно думают.

Прежде всего, о существовании этих отношений. Властитель рассматривает любые действия неподвластных себе людей (а также обстоятельств) как проявления чьей-то чужой власти. И его действия всегда учитывают это обстоятельство.

В этом смысле властитель всегда политик. «Политикой» мы называем действия власти, которые пытаются повлиять на чужую власть. Более того – для правителя политика может оказаться более важной стороной его деятельности, чем собственно «управление», то есть решение вопросов, находящихся в его власти.

Принуждение и обязательство

Традиционным орудием власти обычно считается принуждение. Власть ставит людей перед выбором: или они будут делать то, что им прикажут, или «им будет хуже». При этом предполагается, что «хуже» им сделает сама же власть. При этом власть считается свободной от принуждения: властитель может делать, что хочет, и заставлять других делать это.

Способность власти наказывать является приватизацией, а точнее подражанием [109] «естественным санкциям», налагаемым природой. Можно сказать, что способность наказывать – это последнее, что присваивает себе власть, после чего её автономия от «обстоятельств» становится свершившимся фактом. Конечно, эта автономия очень относительна, поскольку любая власть существует и действует лишь потому, что безвластие воспринимается как угроза. Все угрозы, наказания, и казни, производимые властью, лишь дополняют и оттеняют (и не всегда удачно) этот первичный страх перед анархией.

При этом власть может быть сколь угодно некомпетентной, морально и эстетически отвратительной, тиранической, наконец – просто очень затратной. Это не отменяет того факта, что власть находится в распоряжении общества, а не наоборот. Точно так же, человек владеет орудием труда, а не наоборот, даже если этот инструмент неудобен, некрасив, а то и опасен в применении.

Точно так же, и представление о «свободе властителя» на практике всегда оказывается преувеличенным. Очень часто оказывается, что он сам подвергается принуждению – причём именно как властитель: подданные и подчинённые требуют от него, чтобы он «употребил власть», занялся делами власти [110].

Власть предполагает притирку обеих сторон – как властителя, так и подвластных. Они ищут пути воздействия друг на друга, пытаясь сделать друг друга средством для осуществления своих целей. При этом подчинённым оказывается не самый слабый, а тот, кто в большей степени заинтересован в контроле над собой.

Например, муж просит жену разбудить его рано утром, когда он спит особенно крепко (а жена, напротив, просыпается легко). В этот момент он передаёт ей власть над собой. Утренняя сцена может содержать даже элементы насилия (например, жена может тормошить и щекотать мужа, сдёрнуть с мужа одеяло, и т. п.) – и тем не менее просил её об этом именно он, поскольку именно он не может заставить себя встать вовремя.

То же самое касается и других, более сложных, ситуаций – хотя бы той, когда два партнёра собираются совершить взаимовыгодное действие, но каждый имеет основания опасаться другого. Здесь опять же требуется внешний источник контроля, который помешает людям реализовать некоторые их возможности, удержит их за руки. Так, например, экономические отношения (начиная с примитивного обмена и кончая современной экономикой) возможны только в горизонте упорядоченных властью отношений. Отношения продавца и покупателя невозможны без присутствия (явного или скрытого) стражника или милиционера.

Сила власти состоит в том, что она лучше контролирует себя, чем подвластные. Более того, один из основных источников силы власти состоит в том, что подвластные сами боятся потерять власть – прежде всего над собой. «Держите меня четверо» – н е такой уж редкий аргумент в пользу жёсткой контролирующей власти. Люди боятся себя (и тем более других), и в меру этого страха они нуждаются в том, кто будет их контролировать.

Однако и властитель связывает себя своей властью [111]. Например, если уж властитель начал «гнуть линию», то есть подчинил свои решения определённой логике, то ему крайне сложно выйти из этой логики, не ослабив при этом собственной власти. Его власть оказывается подчинённой порождённому ею обычаю, комбинации привычек, страхов, ожиданий, которые сложились у подчинённых.

В этом смысле периодические революции, смуты, беспорядки, и прочее, являются следствием растраты власти, её замещения самопроизвольно возникшими «обычаями». В какой-то момент власть оказывается не способной принимать некоторые решения, в том числе и необходимые.

Надо отметить, что это никак не связано с так называемым «вырождением властной элиты» (каковое вообще является мифом). Это, скорее, системный эффект, связанный с отношениями «власть – подвластные»: вырождение происходит именно в этой связке.

Доминирование

Доминирование и власть – разные вещи. Самец-доминант, завоевавший право первым подходить к еде, и руководитель, управляющий сложным предприятием – это явления, которые нужно рассматривать отдельно.

Определим доминацию как положение, в котором занимающий его пользуется исключительными правами и привилегиями. Это значит, что большинство его желаний выполняются, или хотя бы не встречают отпора. Все делают то, что хочется доминанту, или, как минимум, не сопротивляются.

Заметим: при этом доминант далеко не всегда способен управлять чем-либо, да и не желает этого. Доминант, завоевав высокое положение, обычно хочет им пользоваться, а не заниматься хлопотным делом властвования. Более того, как правило, именно доминанты составляют главную проблему любой власти. Одним из естественных способов решения этой проблемы является объединение властителя и доминанта в одном лице – либо путём присвоения властителем положения доминанта, либо путём обязывания доминанта исполнять функции власти. Однако это не единственное решение этой проблемы. Очень часто доминантам удаётся завоевать и сохранить свою позицию, не принимая на себя властных полномочий и сопряжённой с ними ответственности.

Доминирование сопряжено с удовольствием [112]. Власть в этом отношении нейтральна.

Общение

Ситуация общения (начиная от дружеского разговора и кончая обращением лидера нации к согражданам) обычно описывается с точки зрения передаваемой в ходе общения информации. При этом неявно принимается, что точкой отсчёта в рассмотрении этих вопросов является «идеальный диалог» – то есть ситуация, когда А говорит Б то, что он думает «на самом деле», а Б адекватно понимает сказанное. Далее рассматриваются ситуации, когда А лжёт и скрывает часть правды, а Б неадекватно интерпретирует услышанное (по глупости, некомпетентности, злонамеренности и т. п.). Тем не менее исходное представление об «идеальном диалоге» тем самым отнюдь не подвергается сомнению: «неполный», «недостаточный», «неадекватный» диалог А и Б принимается именно как «более сложный случай» диалога «полноценного», «настоящего», «истинного». (Здесь присутствует и ценностная окраска: к «полноценному диалогу» надо ещё и стремится, хотя это и сложно.)

Эта картина базируется на том предположении, что первоначальной целью общения является передача информации от А к Б. Но это предположение ни на чём не основано. То, что общение может (помимо всего прочего) ещё и передавать информацию, и люди этим пользуются, ещё не означает, что смысл и предназначение общения состоит именно в этом.

Прежде всего, общение предполагает наличие известных отношений между общающимися. Люди не будут разговаривать с кем угодно о чём угодно. Напротив, система отношений, имеющаяся между людьми, является первичной по отношению к содержанию общения (то есть «передаче информации»). Друзья, дорожащие дружбой, не будут говорить о том, что может эту дружбу разрушить. Начальник, разговаривая с подчинённым, не скажет того, что может уронить его достоинство, а подчинённый – того, что может разозлить начальника. Разговоры слуг за спиной хозяина резко отличаются от разговоров слуг с хозяином, и так далее [113].

Общение может служить и для изменения отношений (начиная от установления новых отношений и кончая их разрывом). Более того, мы усматриваем цель общения именно в этом: общение есть инструмент установления, поддержания, и изменения отношений. Все остальные функции общения (в том числе «передача информации») вторичны, являются эпифеноменами этой главной.

Далее, обычная теория общения предполагает, что в общении А с Б собеседников только двое (один человек говорит с другим человеком). На самом деле и А, и Б, всегда воспринимают друг друга не столько как «отдельных людей», сколько как представителей некоторого множества, стоящего за спиной каждого из них. Судачащие товарки, передавая друг другу сплетни, имеют в виду, что каждый пущенный слушок достигнет ушей подружек и знакомых. Подчинённый, разговаривая с начальником, думает о своём будущем резюме, а служанка, почтительно приседая перед хозяйкой – о рекомендации, которая ей когда-нибудь понадобится. Политические противники, беседуя друг с другом, думают друг о друге, прежде всего, как о представителях своих партий, и в дальнейшем ссылаются на высказанные друг другом воззрения как на типические («я слышал от одного из ихних, что…»). (Вообще, сам концепт «личного мнения» – очень позднего происхождения [114].)

Соответственно, и отношения устанавливаются не просто между «двумя людьми», а между группами людей. А, ссорясь с Б, обычно отдаёт себе отчёт в том, что он тем самым ссорится (или, во всяком случае, портит отношения) со всеми друзьями Б, но имеет шансы установить новые, более тесные отношения, с врагами Б, и так далее. Точно так же думает и Б.

В таком случае, «идеальный» (он же «полноценный») диалог никак не может рассматриваться как точка отсчёта для социологического рассмотрения. Напротив, «нормальным» диалогом является общение людей, стремящихся поддержать установившиеся отношения, и при этом рассматривающие друг друга не как «уникальных личностей», а как представителей определённых множеств – начиная от наций и классов («я сегодня познакомился с богатым евреем») и кончая сложно сконфигурированными неформальными сообществами («меня представили одному человеку из ближайшего окружения знаменитого Б»).

Человек может общаться и с собой самим. Платон не случайно обозначил мышление как «безмолвную беседу души с собой». Целью этого разговора является не «сообщение себе информации» (это было бы бессмысленным), а установление определённых отношений с этой информацией, и через это – с собой. «Я сказал себе, что это важно», «я пообещал себе исправиться» – эти словесные формулировки хорошо отражают суть дела.

При этом «мышление» (в том числе его невербальная составляющая) может рассматриваться как «стянутая на себя» речевая деятельность. Речь появилась раньше, чем способность мыслить. Способность мыслить предполагает «речи к самому себе», разговоры ad se ipsum. Разумеется, эти речи могут сопровождаться невербальными репрезентациями мыслимого (прежде всего зрительными: развитое мышление обычно предполагает известный театральный опыт сознания).

Сила

Всё стремится к силе, в том числе и сила. Если бы это было не так, она не была бы силой, так как сила, прежде всего, должна уметь удерживать саму себя. Однако, сила слепа. Она стремится не только к силе, но и к имитации силы. Если умело изобразить внешние признаки силы, симулировать наличие силы, то сила и в самом деле придёт, и будет служить этой имитации. Она заполнит собой приготовленное для неё место, как вода, стекающая в низину.

Впрочем, слова «симуляция» и «имитация» здесь могут ввести в заблуждение. Речь идёт не столько о блефе (хотя и о нём тоже), сколько об испрашиваемом властью кредите, о создании привлекательной точки для концентрации силы. Например, владельцы «инвестиционно привлекательного проекта» не скрывают того, что сейчас он ничего не стоит, и даже ничего из себя не представляет. Они всего лишь утверждают, что, если в него вложить определённые средства (то есть, в конечном итоге, усилия), то он принесёт большую прибыль. Этого достаточно, чтобы им заинтересовались инвесторы.

То же самое имеет место и в случае власти. «Настоящий властитель» умеет вести себя так, как будто власть уже принадлежит ему – или хотя бы создаёт впечатление, что он с ней справится, когда придёт его время. Тем самым он демонстрирует свою компетентность в вопросах власти: у окружающих появляется желание подчиняться. Некоторые люди, в том числе сильные и умелые, добровольно идут на службу к правителю. Таким образом, он привлекает на свою сторону «сторонников». Эти сторонники присоединяются к возможности силы, к будущей силы, сулящей перспективы власти.

Вообще говоря, сила власти состоит не столько в обладании силой, сколько в понимании того, что во многих случаях, где, казалось бы, без применения силы не обойтись, её можно не применять (обходясь угрозами, уговорами, блефом, и так далее). Это позволяет победить того, кто во всех случаях применяет силу.

Нация

Известно, что многочисленные определения нации (начиная с известного «единства языка, культуры и территории» и кончая современными, весьма утонченными, определениями) весьма успешно опровергаются рядом эффектных исключений.

Это связано с тем, что обычный список «атрибутов нации» – язык, культура, территория – на самом деле представляют собой список достижений нации, то есть того, что она создала и чем обладает. Расселиться и занять собой территорию, создать национальный язык (отличающийся от других языков, и единый в себе), построить национальную культуру – всё это относится не к «неотъемлемым атрибутам», а именно к списку успехов.

Разумеется, совсем неуспешные народы просто не выживают – поэтому нации, не имеющие никаких успехов, не сохраняются. Однако некоторые нации могут настолько преуспеть в одних отношениях, что позволить себе не обращать внимания на другие. Так, уже известно, что некоторые нации не обладают своим особым языком, чётко очерченной территорией, самобытной культурой, видимыми антропологическими различиями, и так далее – и тем не менее являются именно нациями. С другой стороны, люди, принадлежащие к одной нации, могут отличаться внешне, разговаривать на разных языках, и так далее.

Однако все перечисляемые «национальные достижения» имеют одну общую черту: все они не могут быть достигнуты быстро. Как правило, для того, чтобы расселиться, создать национальный язык, собственную культуру, и так далее, требуется жизнь нескольких поколений. Из этого следует, что субъектом «национального успеха» не могут быть конкретные люди: «успех» здесь относится именно к нации как таковой.

Итак, мы будем рассматривать нацию как совокупность людей, конкурирующую с другими нациями (другими совокупностями людей) на протяжении длительного времени.

Сами по себе сферы межнациональной конкуренции известны: это, прежде всего, демография, а также геополитика и геоэкономика: каждая нация стремится быть многочисленнее и богаче других наций, занимать большее (и более удобное для жизни) пространство, и т. п.

Важнее определить, что имеется в виду, когда мы говорим о длительном времени. Имеется в виду «большое», или «историческое» время, исчисляемое сроками жизни поколений. Очевидно, что на таких исторических промежутках бессмысленно говорить о конкуренции между индивидами. Однако конкурентные процессы в больших временных масштабах идут, и они наблюдаемы [115]. Соответственно, «нации» определяются именно как субъекты этих процессов, то есть макроконкурентные группы.

Слово «макро» здесь обозначает не столько численность нации (бывают и очень малые народы), сколько масштаб процессов, в которые они вовлечены. Небольшая группа людей, но принимающая самостоятельное участие в глобальных процессах, есть отдельная нация. Тут важна субъектность, а не поголовье.

Далее, следует отличать самостоятельное участие в длительных («медленных») процессах, и самостоятельность (или даже задействованность) в текущей политике, то есть в процессах «быстрых». Из первого автоматически не следует второго.

В принципе, политический национализм можно определить как доктрину, которая утверждает, что макроконкурентная группа должна иметь возможность (именно в целях макроконкуренции) принимать участие в микроконкурентных процессах, прежде всего в текущей политике [116]. Типичный аргумент такого типа: «без национальной государственности мы не можем обеспечить сохранения генофонда, языка, и культуры нашего народа».

Детский вопрос

Есть такое непреложное правило. Если произошло что-то важное, а власти не разрешают это обсуждать, это приводит не к затыканию ртов, а к формированию мифов. Что и неудивительно. Всем рот не заткнёшь, но маргинальное обсуждение (разговоры на лавочке и разговоры в контактике в этом смысле не слишком отличаются) в сочетании с госпропагандой приводит к появлению сказок и страшилок. В которые потом начинают верить все, включая и саму власть. Впрочем, иной раз она сама эти страшилки и запускает.

Не стали исключением и события воскресного митинга «против коррупции и Димона», прошедшего в воскресенье. Причём к обычным пропагандистским мифам – «это всё на деньги страшного госдепа сделано», «Навальный американский шпиён» и т. п. прибавился новый: якобы основной массой на митинге – во всяком случае, на московском – были дети. Или, как сейчас выражаются, «школота».

Сколько было на самом деле школоты на митингах, никто на самом деле не считал. Есть несколько видео с относительно молодыми людьми, которые гуляют и смеются. Но миф уже сформирован: Навальный, как гаммельнский крысолов, повёл за собой детишек. Которые, дескать, поверили, что Навальный даст им всем по сколько-то там евро, вот и вышли. А также от безделья и онанизма. Я не шучу: печально известный депутат от печально известной партии г-н Милонов уже заявил, что «любовь к Алексею Навальному пройдет по мере того, как молодые люди будут прекращать смотреть порнофильмы и переключатся на построение серьезных отношений с нормальными девушками».

Логика российских властей хорошо известна. Согласно этой логике, если происходит что-то плохое, надо найти виновную группу населения и обрушить на неё репрессии. Именно группу: с лидерами можно поступить по-разному, но у нашей власти классовый подход. Виновная группа объявлена – дети. Значит, нужно наказать детей. Наказать больно, по-взрослому. Гадёныши должны понять, в какой стране они живут. И воспитать молодёжь так, чтобы она сидела дома и боялась высунуть нос на улицу. Дома надо сидеть – это вообще абсолютный категорический императив режима; старое поколение уже научили – теперь нужно заставить сидеть дома детёнышей.

Поскольку это нельзя сделать напрямую, это будут делать косвенно. Уже делается – такое впечатление, что на детишек нацелились уже давно. Например, собираются ударить по «безделью»: ребятишки должны корячиться и горбатиться. Благо, недавно (и как ведь своевременно!) прозвучала инициатива о возвращении в школы «трудового воспитания». Как жалуются наши законодатели, «сейчас ученика невозможно заставить прийти на субботник в класс или подмести двор на пришкольном участке». Всё правильно, маленький россиянин должен знать своё место – он раб, которого государство может в любой момент принудить к неоплачиваемой грязной работе, на которую он не давал согласия. Гадёнышей надо учи-и-и-ить. С порносерверами тоже систематически борются – правда, без особого успеха и для проформы: др…лы безопасны. А вот за подростковый секс уже взялись, и ещё поднажмут, и никаких «законов Ромео и Джульетты». Возможно повышение порога «детского комендантского часа» – возьмут и запретят детишкам появляться на улице после восьми часов вечера, например, а появившихся будут отлавливать… И так далее и тому подобное. Детишки должны быть примучены, прижучены, зашуганы и всего бояться. Ибо иначе они разбалуются и начнут качать права, а этого в РФ допускать нельзя-с (конечно, если детишки русские: кавказским мальчикам хрен кто чего укажет).

Однако чисто государственных мер против детей может оказаться недостаточно. Необходимо истеризовать и настроить против детей их же родителей. Иначе давление будет существенно ослаблено, а то и начнёт работать в другую сторону.

Дело в том, что сейчас в России в силу ряда причин сложилась ситуация, когда так называемый «конфликт между поколениями» (являющийся одним из классических способов управления обществом) оказался очень сильно ослаблен.

Начнём с азов. «Конфликт между поколениями» провоцируется властями – в том числе властями развитых стран – одним и тем же образом. Детям прививают бытовые пристрастия (в одежде, музыке и прочих «заметных вещах») и вкусы (от книг до политики), которые их родителям кажутся отвратительными. Дети и родители начинают друг друга ненавидеть, что позволяет крутить как угодно теми и другими. Чтобы за…рать маленькие глупые головёнки молодняка какой-нибудь совершенно мерзкой и крайне невыгодной для них идеей, достаточно того, чтобы эта идея не нравилась «предкам». И наоборот. Это просто, эффективно и работает практически всегда. И сейчас тоже: достаточно посмотреть на результаты выборов в США, где за Трампа голосовали родители, а за мерзостную жабу Клинтон – глупый молодняк. Который, разумеется, не понимает, что Трамп спасает их будущее, а Клинтон бросит их на съедение меньшинствам.

Однако именно сейчас и именно в России сложилась ситуация, когда детям и родителям буквально нечего делить. Особенно это касается среднего слоя – то есть образованных горожан и их детей.

Посудите, впрочем, сами.

Развести на «музычку и джинсы» сейчас «родаков» уже невозможно. Что бы ребёнок не надел, удивить и шокировать этим уже никого не получится. Потому что единого стандарта одежды не существует, разнообразие повысилось настолько, что для человека на возрасте всё это сливается в пёструю неразличимую массу. Плюс телевизор, который всё это транслирует. Мама образца 1980 или даже 1990 года, если бы её дочка надела шапочку с кошачьими ушками и покрасила губы в чёрный цвет, устроила бы дочке скандал. Современная – в худшем случае скажет, что «это тебе не идёт». Но, скорее, рукой махнёт. Как и на голый пупок. Раздражение вызывает только пирсинг, и то не сильное.

Про музыку и говорить нечего. Главная причина раздражения советских родителей «всем этим джазом и роком» была та, что в СССР не существовало нормальных дискотек и ночных клубов, куда можно было сходить и потусить – всё это делалось на дому, и картонные стенки советских барачных «домов» заставляли мучиться весь дом из-за чьей-то вечеринки. Сейчас на живую музыку можно пойти в ночной клуб, а для домашнего прослушивания есть стереонаушники. Ребёнок, полюбивший какой-нибудь там «металл», из домашнего монстра, источника раздражения для всей семьи, превращается в тихого, незаметного, никому не мешающего человека, до которого трудно достучаться. Ещё больше тому способствуют интернет и компьютерные игры. Если раньше подросток буквально не знал, куда себя девать, всем мешал и создавал проблемы – то теперь его не видно и не слышно. Он где-то там, в виртуале, в танчики режется. Мало того: дети зачастую подсаживают на то же самое родителей, а то и более отдалённых предков. Я знаю семью, где «в танчики» сражаются три поколения, включая дедушку. Это, конечно, случай редкий, но вот родительские просьбы типа «Миша, у меня ничего не работает, посмотри, что там не так» или «Катенька, скачай маме с торрентов шестой сезон, только без титров найди, пожалуйста» – обыденность.

Наконец, политика. И родители и дети сейчас придерживаются примерно одинаковых политических взглядов. Которые можно назвать «пассивным цинизмом». То есть: все согласны с тем, что у нас очень плохая страна и отвратительная власть. У руля злодеи и жулики. Изменить ничего нельзя – они впились и крепко засели. Здесь всегда будет плохо, депрессия – вечна. Для энергичных и талантливых есть выход – уехать в нормальную страну. Других вариантов особо-то и нет. Если не можешь уехать – терпи. «Вот как-то так».

То есть. Получается, что родители и дети живут сейчас в одном пространстве, друг к другу относятся лучше, чем дети и родители в последние сто лет (потому что всегда было из-за чего ссориться и что делить), и намечается даже что-то вроде межпоколенческой солидарности. Что совершенно недопустимо – русские дети должны ненавидеть русских родителей (в отличие от детей любой другой национальности, особенно некоторых особенно хороших).

Каким образом можно довести родителей до истерики и ненависти к собственным детям? Для начала – испугав их до полусмерти.

Первым заходом на такую пугалку стала тема «подростковых самоубийств через этот страшный интернет». В принципе, подростковые самоубийства были всегда. Но сейчас власти придумали мощную пугалку – что в страшном интернете водятся какие-то «синие киты», которые совращают детишек на суицид. То, что совратить на суицид по интернету можно только того, кто уже и так готов прыгнуть с крыши или разрезать вены, не столь важно. Важно довести до истерики мамаш-клуш, чтобы они этот дьявольский интернет возненавидели и детям своим запретили. Дети, конечно, найдут доступ, а вот мамашу-клушу тоже возненавидят.

Это хорошо, это здорово! Дальше подкинут ещё что-нибудь, лишь бы только родители и дети снова стали друг другу родаки и спиногрызы. Чтобы, значит, обострить отношения как следует. Разделить и – дальше сами знаете.

Политика – тоже отличная тема. Чтобы детишек забирали в ментовку, а дома их ждали дико перепуганные родители, которые хорошо и навсегда испуганы россиянской властью. Чтобы с ремнём ждали, ага.

Очень, очень вовремя прошла акция Навального. Я бы сказал так: если бы её не было, её следовало бы придумать.

Молодёжь: введение в проблематику

– I —

Русское слово «молодёжь» имеет интересную грамматическую природу. А именно – собирательное значение. Так называют объекты, обладающие свойствами типа или класса. (Именно так и не наоборот. В свою очередь, типы или классы объектов, обладающие свойствами объекта, называются субстантивированными прилагательными: «животные», «служащие».) Например, словосочетания «палые листья» и «палая листва» означают разное: в первом случае нам видятся отдельные «листочки», пусть даже много, во втором – сплошной ковёр, в котором отдельные листья видны, но не выделяются. То есть это множество обтёршихся друг о друга объектов, от пребывания в едином пространстве приобретших общие черты.

Так же и «молодёжь» – некая масса «молодых», в которой можно разобрать отдельные лица, а можно и не разбирать. Интересно то, что аналогичные существительные для других возрастов тоже существуют, но пребывают на периферии языка: «детвора» – словечко малоупотребительное, «старичьё» – отчётливо оскорбительное. Во всяком случае, сказать в серьёзном разговоре о «проблемах детворы» или «нуждах старичья» – невозможно, режет ухо. Для людей среднего возраста можно вспомнить разве что устаревшее «люд». А вот «молодёжь» является полноценным словом, безо «всякова-якова», в отличие от «молодых» – словцо двусмысленное, с лишними значениями.

Зато собирательные существительные широко употребительны для маркировки классовых различий. «Элита», «интеллигенция», «пролетариат» – это всё названия классов и социальных прослоек. Интересно, что если какая-либо группа перестаёт быть классом, то соответствующее собирательное существительное теряется первым. Например, было на Руси «купечество». Когда с частной собственностью покончили, слово «купец» в русском языке осталось – пусть даже на птичьих правах литературщины и арготизма – а вот «купечество» сгинуло в словарях. И наоборот – если какая-то группа людей становится классом или «хотя бы прослойкой», она обязательно создаёт себе собирательное самоназвание и заставляет всех остальных его зарубить на носу. (Между строк: нельзя не заметить, что собирательное значение отчасти присуще такому сверхважному слову, как власть. В русском это не абстрактное понятие, типа “power”, а обязательно «группа лиц, единая в своём типе».) Например, в ходе «великой криминальной революции» преступники стали классом – и тут же, как чёртик из табакерки, выскочило словечко «братва»… Это наводит на мысль, что «молодёжь» – не столько группа людей, отсортированных по возрастным показателям (как сейчас определяют социологи – от 15 до 25 лет), сколько именно класс или что-то вроде того.

К тем же выводам приходишь, занимаясь историей. Дело в том, что «молодёжь» – именно в том качестве, в котором мы её знаем – это образование, существующее далеко не во всех обществах и далеко не во все времена.

Разумеется, это не нужно понимать буквально. И в древнем Египте, и на островах Полинезии жили люди возрастом от 15 до 25 лет. Но далеко не везде они воспринимались как некая особая группа. В Средние века, например, восприятие возраста было линейным. Дети рассматривались просто как маленькие и глупые взрослые – им даже одежду шили такую же, как на взрослых, только размером поменьше. Что же касается молодёжи, то смысл этого понятия был простой: молодые – это те, кто ещё не вступил в брак и не обзавёлся собственным хозяйством. Молодость венчалась и заканчивалась свадьбой (откуда, собственно, и взялось у слова «молодые» значение «новобрачные»).

Ситуация начала меняться в индустриальную эпоху. Это был долгий процесс, завершившийся с появлением общества массового потребления. Именно в нём и появилась молодёжь в нынешнем смысле этого слова.

Если попробовать определить, какую функцию выполняет молодёжь в современном обществе, то её можно определить как пассивное потребление инноваций.

– II —

Современная экономика основана на непрерывном производстве новинок. Впрочем, под «новинкой» далеко не всегда понимается «новое» в смысле «небывалое». Достаточно того, чтобы «новое» было хотя бы просто «не такое как вчера» (пусть даже позавчера оно существовало). Например, если в области компьютерных технологий прогресс идёт линейно, то, скажем, производители одежды вынуждены буквально вымучивать из себя «что-нибудь этакое новенькое», а за отсутствием такового – имитировать линейное движение круговым, запуская карусель моды («в этом сезоне опять вернулись мини!»). Но, так или иначе, именно новшество является тем двигателем, который крутит рыночное колесо.

Так вот. Молодёжь является важнейшим передаточным звеном в этой машине. Это особый класс, выращиваемый и воспитываемый именно для того, чтобы заставить его потреблять новое только потому, что оно новое.

Для человека «в возрасте» естественен консерватизм. Он не ищет добра от добра, он трезво расценивает свои адаптационные возможности, у него есть привычки и пристрастия, а главное – у него с возрастом иногда просыпается способность к критическому мышлению. Поэтому ему трудно понять, зачем ему покупать новейший компьютер и ещё более новую операционную систему, если он использует комп исключительно как пишущую машинку, а новейшая версия “Word” на нём работает медленнее, чем предыдущая на старом компе. Ему не вполне понятно, зачем читать новейший роман «проблемного автора» про жизнь п…расов, когда им не прочитано даже самое интересное из мировой классики. Из товаров он будет выбирать добротное и проверенное временем, а не наоборот.

Всё это, с точки зрения рынка, очень плохо.

Что делать? Во-первых, воздействовать на потребителя административными методами: например, решением верхнего руководства заменять компьютеры в госучреждениях, заодно менять форматы документов, что вынуждает пользователей, в конце концов, приобретать новые модели. Или, скажем, объявить все старые автомобили «не соответствующими экологическим нормам» и тем самым принудить население к покупке новых. Можно ещё применять социальное манипулирование – например, всё время тасовать символы статуса («неприлично ездить на старой машине»). Наконец, есть традиционная реклама и – даже – реальные преимущества новых товаров.

Однако же, всего этого недостаточно. Взрослый человек вполне способен разобраться в товарных качествах продукта – или не захотеть разбираться в них, пока не припрёт. А главное, лавина инноваций в таком случае сужается до узкого ручейка «проверенного и признанного хорошим». Поэтому в обществе нужен класс самозабвенных потребителей новинок, которые будут их скупать только потому, что их раньше не было на прилавках.

Разберём устройство этой машинки.

Что такое «молодёжь» в более или менее развитых современных странах? Прежде всего, это сообщество относительно свободных людей – во всяком случае, более свободных, нежели прочие. Прежде всего: у родителей нет власти над выросшим ребёнком, а он не считает себя хоть чем-то обязанным родителям. Культура активно это поощряет, всячески препятствуя слишком прозрачной межпоколенческой коммуникации и пестуя мифы о «разрывах в межпоколенческой коммуникации», «потерянности и непонятости поколения Х» и т. п. Молодёжные субкультуры поощряют всяческие проявления «индивидуальности», понимаемой как форсированное отличие от «других» («быть не таким, как все») [117].

Всё это делается с одной целью – прервать межпоколенческую коммуникацию. Мнения взрослых не должны оказывать влияния на мнения молодёжи. Более того, весьма желательно, чтобы они принимались в штыки. Тогда опыт «уже поживших» не будет мешать манипулированию неокрепшими мозгами мальков [118].

Далее. Молодые люди указанного возраста, как правило, уже способны зарабатывать деньги, причём немаленькие – их человеческий капитал (энергия, обучаемость и т. п). достаточно высок, и они могут претендовать на неплохую работу. Необходимые расходы же их относительно низки – хотя бы потому, что они относительно здоровы, не имеют семьи и детей [119] и до поры до времени не обязаны строго соотносить свои покупки и приобретения со своим статусом [120].

Далее, молодой человек может легко менять работу или не иметь её вовсе, живя случайными заработками. Но если он работает, то живёт хорошо: у него нет многих статей расходов, которые имеют люди постарше. При всём том «мол. чел.» – активный потребитель, он потребляет много и охотно.

Наконец, последнее. Молодёжь потребляет не самое лучшее, не самое совершенное, не самое интересное, а – новое, «только сделанное», «современное». Она является коллективным бета-тестером любых инноваций. Это же и служит – в отличие от мало кого волнующих паспортных данных – и критерием принадлежности к молодёжи. Грубо говоря, человек может считать себя относящимся к «молодёжи», пока он может купить какую-нибудь новую недешёвую штучку только потому, что она «прикольная» – и вообще пока это слово для него что-то значит [121].

– III —

Отдельная тема – «молодёжная “культура”» (или «субкультура», или даже «совокупность субкультур»).

Есть такой любопытный парадокс, связанный с «примитивными» (бесписьменными) обществами: быстрое обновление активного словаря. Кажется, первым это открыл антрополог Карл фон ден Штейнен. Изучив язык нескольких южноамериканских племён, он вернулся в те же края через двадцать лет и обнаружил, что языки изменились. Появились совершенно другие слова для обозначения самых первичных, обиходных вещей – камня, топора, дерева… Интересно, что менялся и меняется не только язык, но и, скажем, мифология: это было выяснено на примере мифов австралийских аборигенов: новые мифы и истории возникали и исчезали буквально в течение десятилетий.

Ровно теми же свойствами обладают и молодёжные субкультуры. На протяжении двадцати-тридцати лет всё их содержание полностью меняется: мода, сленг, словечки, стиль жизни (то есть времяпрепровождения) и т. п. Правда, в отличие от полностью бесписьменных обществ, эти изменения всё же фиксируются, но не молодёжными субкультурами, а «настоящим», «взрослым» обществом – которое за молодёжными культурными экспериментами внимательно и с интересом следит.

Это касается и такой важнейшей части культуры, как политика. Грубо говоря, молодёжи пристало увлекаться самыми новыми – и, как правило, ложными и завиральными – политическими идеями (хотя бы потому, что в области политической жизни трудно придумать нечто новое, что было бы ещё и сколько-нибудь верным и жизнеспособным). То, что увлекается ими именно молодёжь, предохраняет общество от их осуществления на практике. Молодёжь воспитана так, что ей быстро надоедает всё, чем она занимается – а, следовательно, она не способна сделать ничего серьёзного (даже наделать бед) без помощи и руководства старших, ибо всякое успешное дело (тем более политическое) требует времени и упорства – качества, которые потребителю инноваций прямо-таки противопоказаны. Мелкие же эксцессы можно не принимать в расчёт. Если чем-то увлекаются именно молодые, то это, в общем, безопасно.

Зато проверять вирулентность и привлекательность новых политических конструктов in anima vili [122] можно и нужно. Разумеется, не столько идей как таковых – об этом молодым думать рано, – сколько ради отыскания новых риторических и рекламных ходов. Если «молодые дурни» ведутся на такую-то риторику – значит, кое-что в ней есть и её стоит со временем использовать. Хороший пример тому – история слова «революция» и всей околореволюционной болтовни. Отработанная на молодёжных движениях шестидесятых (оказывается, вполне обеспеченные и неплохо образованные мальчики и девочки исправно ведутся на «маоизм», «прямое действие», «мировой пожар» и т. п.), та же самая риторика, доведённая до совершенства, с успехом обслуживает оранжевые и розовые революции на территории бывшего СССР. И это чудесно работает в интересах американских неоконов – слова-то проверенные.

В этом смысле известное черчиллевское высказывание о том, что «не бывший в молодости радикалом не имеет сердца, а не ставший в зрелые года консерватором не имеет разума», является просто точным описанием положения вещей. Молодым «разум» и не положен по статусу: сначала надо отработать своё, честно увлекаясь какими-нибудь «заумными идеями» (которые хотя бы теоретически могут оказаться небесполезными), а уж потом, «переболев» и «перебесившись» – перестать «быть молодым» и обзавестись настоящими, правильными убеждениями.

Чтобы посмотреть на то, как это происходит, достаточно вспомнить судьбу тех же «молодых революционеров 1968‐го года» во Франции. Мало того, что все лидеры «антибуржуазного бунта» прекрасно пристроились в евроструктурах (подобно какому-нибудь Даниэлю Кон-Бендиту, ставшему почтенным членом Европарламента от немецкой партии «зелёных») – но, более того, факт участия в «событиях» долгое время служил хорошей рекомендацией для продвижения наверх… «Ребятишки хорошо поработали» и заслужили всяческие вкусные плюшки – в виде компенсации за былые неудобства (неприятности с полицией и всё такое).

– IV —

Здесь мы сталкиваемся с одной из самых своеобразных сторон самой идеи молодёжи. Если кратко, то молодёжь пользуется особым онтологическим статусом. Это статус человеческого черновика. Сделанное в молодости как бы не считается «совсем настоящим». Все выборы, клятвы, решения, даже конкретные действия, сделанные молодым человеком, имеют ослабленную силу по сравнению с такими же выборами, клятвами, решениями и действиями «совсем взрослого». Всё это – нечто вроде спорта, то есть нечто условное, что всегда можно переиграть. Можно сменить десять работ, сто подружек, попробовать однополый секс, побыть анархистом и фашистом, разбить витрину «Макдональдса» – всё это не то, чтобы поощряется (наказание за разбитую витрину будет реальным), но не виснет на вороту и не становится пудовой гирей на спине. Известно же, что молодость – такое время, когда человек пробует жизнь на вкус, «падает и ошибается», и это даже хорошо. Напротив, от взрослого требуется безошибочность, безупречность и очень далеко тянущаяся ответственность.

Этот онтологический статус сейчас отливается в очень конкретную форму.

А именно: современная западная молодёжь представляет из себя так называемое меньшинство (minority).

Более того, во всех «меньшинствах» нетрудно заметить нечто «молодёжное». Это касается именно что всех меньшинств – начиная от национальных и кончая сексуальными.

Разберём подробнее, почему это так.

Что такое «меньшинства» в их современном понимании? Во-первых, это эксцентрические общности, определяющие себя через отличия («мы не такие, как вы»). Во-вторых, они нуждаются в эмансипации и признании своего права на это отличие («…и вы должны нас уважать такими, какие мы есть»), причём это право они, как правило, получают. В-третьих, это самоутверждение обязательно публично и крикливо: не так важно получить права, как заявить о них. Всё это – типично подростковое поведение: именно так мальчик требует от родителей, чтобы они уважали его права (бить баклуши, пить пиво, курить траву и т. п.)

Интересен и аспект «экспериментальности» меньшинств. Иногда это слово произносится прямо: например, сексуальные извращения – и особенно попытки приобщения к ним впервые – обычно именуют «сексуальными экспериментами». В ещё большей степени это относится к экзотическим меньшинствам, само существование которых связано с современными технологиями – например, с сообществом любителей вживлять себе подкожные имплантаты. Тут слово «эксперимент» оправдывает всё. Однако и такие солидные, классические меньшинства, как национальные диаспоры, тоже всё чаще предлагают «большому обществу» воспринимать себя как своего рода «культурные эксперименты», которые ни в коем случае нельзя «прерывать» (этой риторикой, в частности, оправдываются самые дикие традиции). Наконец, безответственность (или, чаще, сниженная ответственность) меньшинств полностью аналогична снисходительным возрастным скидкам «для молодых».

– V —

Всё вышесказанное касалось в первую очередь западной молодёжи. Что до России, то здесь ситуация хуже, поскольку у нас нет – и не было – полноценного общества потребления, способного всласть помешаться на новинках. Соответственно, классической западной молодёжи у нас нет и не было.

С другой стороны, молодёжь в том же Советском Союзе была. И тоже составляла класс – но устроенный совсем по-другому.

Прежде всего, задача потребления и отбора новых товаров была замещена задачей освоения новой техники. Молодёжь «садилась на трактор» – и как песенный Петруша, «каталась на нём до околицы». При этом, разумеется, Петрушу никто не спрашивал, прикалывает ли его ездить на тракторе. Именно то, что было важно для западной модели – образующиеся в молодёжной среде веяния моды, новые потребности и прочая «пена дней» – для советской молодёжи считалось не просто неважным, но и вредным.

Кстати сказать, до какого-то момента работало. Ровно до того, как в Советском Союзе сложилось нечто вроде потребительского общества – точнее, все предпосылки к нему. Однако советская экономика («базис») вступила в конфликт с образовавшейся «надстройкой». Молодёжь хотела прикалываться, носить новые вещички и слушать новую музыку – а ей этого не давали, да и не могли дать. Попытки советской молодёжи устроиться по-западному встречались в штыки. Особенно раздражало именно желание «выбирать новое и прикольное» – в этом виделось западное влияние. Вместо того чтобы создавать советскую молодёжную потребительскую культуру, ответственные за дело лица раз за разом пытались создать молодёжный потребительский стандарт – смешной и убогий. Достаточно вспомнить ряд вещей и явлений, маркированных словом «молодёжное» – это всегда было что-то унылое и безликое. Хорошим примером может послужить советская «парикмахерская» причёска, именуемая молодёжной – это было синонимом слов «аккуратненько подравнять волосы, чтобы не бросалось в глаза». Разумеется, всякие «хайры» однозначно опознавались как нечто чуждое и раздражающее, «выпендривание»… Чем всё это кончилось, мы знаем.

Далее, вместо западного подхода к молодёжной политике – молодёжь как коллективный экспериментатор и потребитель технологических, коммерческих и социальных идей – советская культура рассматривала молодёжь как «нашу смену». Это слово – «смена» – выражало очень многое. Предполагалось, что молодёжь – это в буквальном смысле новые люди, не потребляющие новое, а сами являющиеся этим новым. Вместо того чтобы перебеситься и вернуться в лоно нормального взрослого миросозерцания, молодые должны, заматерев, но ни в коем случае не растеряв свои идеалы, заменить собой устаревших старших товарищей, совершенно не меняясь внутри. Тот же «комсомол» предполагал не временное потребление марксистских идей, а их закрепление навсегда – желательно в форме членства в КПСС и как минимум на уровне устойчивой «советской беспартийности».

Здесь мы сталкиваемся с интереснейшей особенностью советского общества, до сих пор, кажется, не осмысленной – а именно, идеей второго большинства, «резерва».

Сами по себе понятия «резерва», «запаса» [123] были не менее определяющими советское мышление, нежели, скажем, понятие «прорыва». Многократное дублирование применялось именно по отношению к важнейшим, несущим элементам советской конструкции. Поскольку же одним из несущих элементов её было «большинство», воплощаемое в теле Партии Большевиков, то естественно было озаботиться о создании дублирующего большинства. В этой роли мыслилась молодёжь, организованная в ВЛКСМ.

Однако именно эта стратегия дублирования оказалась роковой. В дальнейшем засидевшиеся на «вторых местах» люди – в том числе «комсомольцы» – сыграли важнейшую роль в уничтожении советского строя. Им надоела роль дублёров.

Интересно ещё отметить, что роль «молодёжи» в СССР в какой-то мере играли «национальности» – так называемые «младшие братья» русского народа. Само слово «младшие» указывало на их «молодёжный» статус. Более того, выражения типа «молодой народ» использовались вполне официально.

Это отчасти было правдой: многие народы получили минимально необходимые атрибуты «национальности» – письменность, историю, даже территорию – из рук советской власти.

Советская власть любила такие народы, как родных детей – и снисходительно прощала им всё или почти всё. В дальнейшем эти народы отплатили ей за заботу по полной, в соответствии с обычной логикой молодёжного бунта.

– VI —

Ситуации, когда молодёжь «делает политику» – то есть является действующим лицом на политической сцене – обычно являются экстремальными. Появление юнцов в народном собрании, и уж тем более на улицах – верный признак тяжёлого кризиса.

Однако этот рецепт регулярно применяется. Как правило, руками молодёжи делаются те вещи, которые нельзя делать руками взрослых людей без тяжёлых последствий для них же самих.

Возьмём, например, такую ситуацию, как массовые репрессии. Иногда приходится проводить чистки. Однако общество, прошедшее чистку – где одна часть населения вырезает, расстреливает или хотя бы просто пишет доносы на другую его часть – не может в дальнейшем оставаться здоровым: люди чувствуют груз вины и ответственность за содеянное. Привлечение же к чистке посторонних сил – скажем, иноплеменников – чревато потерей контроля над ситуацией. Есть вещи, которые нужно делать только самим.

Не буду приводить все примеры того, как молодёжь натравливали на взрослых. Достаточно двух примеров – советской коллективизации и маоистской «культурной революции».

Как ни странно, но коллективизация – по большому счёту, главная трагедия и главное преступление советской власти – не воспринималась советским обществом настолько болезненно, как, например, 1937 год и всё с ним связанное. Ещё менее заметной осталась антирелигиозная (то есть антиправославная) кампания, предшествовавшая коллективизации. Я бы даже сказал, что эта тема в советском общественном сознании практически отсутствовала. Помню, как люди (к тому времени уже старики), лично ломавшие церкви и «гонявшие попов», – многие к этому моменту, кстати, сами стали проявлять интерес к православию, хотя бы на уровне соблюдения бытовой обрядности и расплывчатой «духовности» – вспоминали обо всём этом с добродушным юмором, и уж во всяком случае без особых угрызений совести. Поразительно, что те же самые дедушки с возмущением рассуждали о гонениях на верующих или закрытии храмов в позднесоветское время. Причина одна: тогда они «были молодые» и в силу этого не чувствовали особой ответственности за свои действия. То же касается и коллективизации, проводимой в значительной мере руками «комсы».

В дальнейшем же советская власть потеряла нюх и хватку. Например, ту же антидиссидентскую кампанию нужно было технически проводить именно как молодёжную, с дозволенным хулиганством и умеренными безобразиями. Вместо этого коллективные петиции, осуждающие диссидентов, заставляли подписывать почтенных людей, обременённых разнообразными социальными обязательствами. В результате многие из тех, против кого были направлены эти петиции, советскую власть простили – но те, кто эти петиции подписывал, не простили ей ничего. Галич в своей песне на смерть Пастернака был неправ: «совчину» больше всего ненавидели те, кто сидел на том пресловутом собрании, осуждавшем Пастернака. Именно они поимённо вспоминали (и посейчас вспоминают) тех, кто заставил их «поднять руку».

Интересный опыт использования молодёжи для организации массовых репрессий продемонстрировал и маоистский Китай. «Великий Кормчий» вообще был очень хорошим социальным манипулятором. В известной истории с «культурной революцией» он поступил гениально – использовал молодёжь («хунвейбинов») для зачистки антипатриотической и антинациональной части китайской интеллигенции и прогнивших управленцев, исполненных ненависти и презрения к своей стране [124]. Однако ещё важнее было то, что по окончании «культурной революции» вчерашние хунвейбины спокойно вернулись в лоно китайского социума и стали послушными гражданами, хорошими родителями и настоящими китайцами. Революционная молодость была как бы аннулирована, осознана как «небывшая». И это несмотря на все традиции «сыновней почтительности». (Конечно, речь идёт именно о массовых репрессиях, а не, скажем, о войне. На войне молодёжь быстро взрослеет, поскольку рискует жизнью.

Репрессии же – ситуация полной безнаказанности со стороны репрессирующих: «можно всех бить и за это ничего не будет».)

– VII —

Постсоветская молодёжь – отдельное явление, которое заслуживает особого разбора.

Современный российский социум возник в результате социального дефолта. Абсолютно все навыки, привычки, наработанные модели поведения, способы заработка, умения жить и выживать – всё это в течение года-двух оказалось обесцененным, как советские рубли. Стало непонятно, как жить. Повезло тем, у кого было куда откатываться – например, тем же кавказцам, которые усвоили советские порядки очень поверхностно и никогда не забывали «традиции гор». Больше всех пострадали русские – им откатываться было некуда.

В результате межпоколенческий разрыв, на Западе выстраиваемый и поддерживаемый сознательно, с контролем формы и размеров, в России, с одной стороны, превратился в пропасть, а с другой – все вместе, «предки» и «потомки» вместе – о казались по одну сторону этого разрыва.

В силу полного обесценивания навыков советской жизни, предки не могли научить потомков ничему вообще – даже привить им свои кулинарные привычки, поскольку даже еда стала другой. С другой стороны, «новая жизнь» настала для всех сразу. Её освоением занималось всё общество в целом. Все, невзирая на возраст, попали в ситуацию «молодых», но без преимуществ молодости.

«Черновой» характер первого постсоветского десятилетия настолько очевиден, что я не буду на этом останавливаться. Вкратце – всё вокруг воспринималось как плывущее, нереальное, могущее измениться в любой момент.

Отсюда, кстати, растут ноги у «нравственной аномии» девяностых, то есть чудовищного забвения «взрослой» морали (основанной на этике ответственности, на чтимой памяти предков и сознательного устроения жизни потомков) и её тотальной замены – повторяю, имевшей место во всех возрастных группах – нравами шпанистой и дебиловатой подростковой стайки. На таком фоне носители клановой и уголовной морали, естественно, стали доминировать: дети всегда проигрывают дядям, это естественно.

Из этого следует вывод. Само появление «молодёжных движений», «молодёжной политики» и вообще превращение молодёжи (той самой, которой от 15‐ти до 25 лет) в некую отдельную политическую силу свидетельствует не об активизации разрушительных начал, а, наоборот, о некоей стабилизации положения. «Молодёжь» существует там, где существуют взрослые, а до недавнего времени «взрослая позиция» в России была не просто не востребована, но, по сути, даже и невозможна. Дети почуяли это первыми – и радостно занялись обычными молодёжными делами. Что, безусловно, хорошо.

Однако это не снимает главную проблему постсоветского общества – проблему взрослой позиции. Как «быть молодым», сейчас уже в целом ясно. Как возможен в современной России «честный труженик», «отец семейства», «преуспевший в жизни человек» [125] – совершенно непонятно. И пока это не станет понятным, российское общество нельзя считать состоявшимся.

Размышления о пенсионной реформе

Крики боли и возмущения, разносящиеся по Эрефии в связи с готовящимся повышением пенсионного возраста, комментировать не хочется. Потому что нечего там комментировать. Людям наступили на их кровные жизненные интересы. Они кричат от страха и возмущения. А вы чего хотели?

Не будем обращать внимания на тех, кто хорохорится – я, дескать, крепкий, всю жизнь работать собираюсь, мне пенсия ни к чему. Это именно что люди хорохорятся. Потому как пока ещё здоровьичко позволяет и силёнки есть. Вот стукнет полтинник, навалятся болезни – по-другому запоют. А которым за полтинник и ещё тянут – тем подождать, всё равно навалятся и всё равно запоют. Даже владельцам каких-нибудь небольших денег, которых, по их расчётам, может хватить на непостыдную старость, не стоит особенно-то на это рассчитывать. Потому что деньги – что в Сбербанке, что в банке из-под огурцов – стоят столько, сколько решит государство. Совсем недавно они в два раза подешевели. А просто недавно – в девяностые – они дешевели в тысячи раз. Думаете, государство не может повторить? Может, может.

Хотя и владельцы счетов в иностранных банках и в иностранной валюте тоже зря расслабляются. Потому что они привязаны к государству за российское гражданство. То есть – им в любой момент могут запретить «всякие валютные дела». Или иностранцы все вклады заморозят, потому что захотят наказать РФ за что-нибудь. Они это любят, Эрефушку наказывать: и развлечение, и выгода. В общем, у кого нет миллиона в твёрдой валюте и паспорта приличной страны – не расслабляйтесь особо-то. Может, вам повезёт. А может, и нет.

Столь же скучно выглядят и ламентации: «да, в другой стране народ восстал бы, а вы не восстаёте, значит, народ у нас рабский и заслужил все страдания». У нас силовиков, в пересчёте на душу населения, больше, чем где бы то ни было в мире (кстати, силовикам-то пенсионный возраст повышать не собираются). Кроме того, есть всякие полезные статьи в УК (особенно – которые имеют номер из двух двоек и восьмёрки, каждая по-своему замечательна), а также российский суд, самый гуманный в мире. Да и вообще – за предыдущие годы власть наглядно довела до сведения населения, что она может сделать с любыми недовольными. Или вообще с любыми гражданами, которых ей заблагорассудилось провернуть через мясорубку. Политика фактически запрещена, гражданское общество лет десять изводили дустом и вконец извели. Даже разрешённые оппозиционные мероприятия могут окончиться неиллюзорной отсидкой. В общем, пользы от протестов сейчас примерно столько же, сколько от голодовки в гулаговском бараке.

Впрочем, протесты могут и разрешить. Кому надо. Ну, соберутся, покричат. Может, никого и не побьют, не схватят. И чего? Механизмов использования протеста для давления на власть всё равно нет. Потому что для этого нужна легальная политика, многопартийность и всё такое прочее. А так – нет хода. Разве что гражданская война, для которой у народа нет ни ресурсов, ни оружия, ни готовности. Кавказцы войну в России устроили, так их советская власть сто лет раскармливала, вооружала и ещё всячески мотивировала на ненависть к русским [126]. Русские сейчас – голые на морозе, у них ничего нет. Так что не надо ля-ля.

С другой стороны, это не тот случай, когда люди «поплачут тихонечко и всё». Потому что поднятие пенсионного возраста – это фактор долговременный. И крайне нервирующий. Потому что для большинства людей это будет означать перспективу нищеты в старости.

Конкретно. У нас дико нищее население, практически все русские работают – тяжело и много. При этом с работы стараются выгнать пораньше, потому что старики не выдерживают сверхэксплуатации и не рассчитывают на карьеру. Молодому можно платить гроши и гонять его в хвост и в гриву «за перспективу». Или хотя бы требовать от него побольше. Людей стараются выгнать поскорее. Но если сейчас ещё остаётся шанс проработать до пенсии, то когда возраст повысят – он исчезнет. Ибо на хорошую работу не возьмут, а все простые работы полностью зарезервированы под мигрантов. Джамшуд и Равшан заняли абсолютно все места, начиная от дворников и сторожей и кончая водителями и медсёстрами. Это не считая того, что на них теперь меняют ещё и милицию и врачей. Что тоже важно, потому что это тоже места. В общем, относительно низкие зарплаты и клановая организованность не оставляют русскому пенсионеру ни малейшего шанса.

Специально же трудоустраивать стариков никто не будет. Скорее, их будут использовать как ещё один повод для понижения зарплаты и выжимания соков. У молодого парня, помимо кавказских и азиатских конкурентов, появится ещё и конкурент-старик. «Не хочешь горбатиться за гроши – возьмём двух стариканов, они за любую копейку ломаться будут, им до пенсии дожить надо». Кстати, тут ещё и конфликт поколений просматривается – старики и молодые и так друг друга не любят, а тут ещё и такой повод [127].

Так что до пенсии старикам придётся доживать в нищете. А нищета – настоящая нищета – крайне способствует болезням и сокращает срок жизни. Учитывая полный развал бесплатной медицины (сознательный и целевой – врачам сейчас просто не дают нормально работать, правила такие придумали), недопенсы будут вымирать. А кому работа всё-таки достанется – тот умрёт от работы. Потому что придётся вкалывать как молодому.

С древнейших времён известно: больше работаешь – меньше живёшь. В Библии сказано, что работа – это проклятие, наложенное на нас за наши грехи. А психологи говорят, что работа – мощнейший стрессогенный фактор. Не «любимое занятие», не хобби, не призвание, а именно «работа за зарплату». Которой вынуждено заниматься 99 % населения, особенно в РФ, где русским запрещены власть и творчество. Пенсия была блаженной отдушиной, кто доживал – у того хотя бы на излёте жизни было окошечко «на подумать». Не поездить по миру, не насладиться закатом жизни, как у европейских пенсионеров – этого и близко нет. Даже не «побездельничать», у нас работать надо до смерти. Но хотя бы какое-то подспорьице и возможность не наламываться, не горбатиться. А настоящая работа для старика – это просто быстрый способ старика убить. Тут не работает даже традиционное «нас жуют, а мы крепчаем». Выжуют и выплюнут.

Кстати, это ударит не только по старикам, но и по рождаемости. У нас многие возмущаются тем, что женщины выходят на пенсию раньше мужчин. Хотя причины-то понятны. У нас ещё осталась трёхпоколенная семья. Бабушка на пенсии – это чаще всего няня и кухарка. В советское время это было вообще безальтернативно, но и сейчас никуда не ушло. Однако для того, чтобы бабушка сидела с внуками, она должна быть пенсионеркой. А без бабушки кто будет с внуками сидеть? А? Вот то-то. И теперь люди ещё тридцать раз подумают, заводить ли детей и когда именно. Потому что бабушка-то нужна крепкая, а не такая, которая еле ноги передвигает. А содержать бабушку на свои – не каждый готов. Не потому что злые, а потому что не на что.

В общем-то, всякий разумный человек это понимает. А кто не понял – тот поймёт. И довольно скоро. И с этим пониманием будет жить последующие годы. Тихонько, как мышка. Но понимать – будет.

Интерес представляет также экономический аспект реформы. Как не странно (хотя, если подумать, это как раз не странно), экономический эффект от ограбления русских стариков ожидается не то чтобы громадный. Называются цифры около 300 миллиардов рублей в год. Также собираются поэкономить на «льготах» типа оплаты ЖКХ или проездных билетов. В то же самое время, когда были опубликованы эти цифры, всеми нами любимый Рамзан Кадыров предложил Путину построить высокоскоростную железнодорожную магистраль от Краснодара до Грозного. Цена проекта – приблизительно 1,3 триллиона рублей. Как правило, кадыровские просьбы не остаются без ответа. Впрочем, ладно Кадыров. Государство постоянно выбрасывает чудовищные деньги в топку каких-то безумных проектов. Например – сколько стоил футбольный чемпионат? Боюсь, настоящей цифры мы не узнаем никогда. Однако официальная цифра – 680 миллиардов рублей – уже впечатляет: это самый дорогой футбольный чемпионат в истории. 200 миллиардов пошли на строительство спортивных объектов. Которые не окупятся никогда – в отличие от всех остальных стран, где такие затраты окупаются за 10–15 лет, наши достижения обещают отбиться за 50 (!)

лет. Что выходит далеко за пределы любого возможного планирования… Заслуживает внимания также расход средств на такие развлечения, как война в Сирии – или регулярное прощение долгов разным интересным странам. И заметьте: я вообще не касался темы воровства и вывоза капиталов.

В общем, россиянское государство постоянно выбрасывает деньги на ветер. Делает это лихо, с удовольствием. И, забирая вместе с деньгами жизнь несчастных русских стариков и старух, совершенно не собирается хоть как-то урезать свои аппетиты по части мотовства.

Однако вернёмся к нынешним разговорам. Интерес представляют стиль и тон правительственной и проправительственной пропаганды.

Самым естественным делом было бы «выразить соболезнования». Дескать, люди добрые, так и так – зажали нас в кольца проклятые западные супостаты, совсем денег нет. Мы вынуждены забрать ваши последние копейки. Ну вот просто очень надо. Можно даже добавить «люди русские». Один раз такое сказать – язык не отвалится. У нас люди неизбалованные, за доброе слово начальское могут всё простить. Простили же мясорубку «Великой Отечественной», русские трупы в семь слоёв… а, кстати, и послевоенное ограбление («денежную реформу») – просто за тост товарища Сталина о русском народе. Как не противно было товарищу Сталину, а выдавил же он из себя эти слова. Ну и Путин может, он даже слово «русские» несколько раз под камеру произносил. А тут – ну скажи ты людям ласковое, ну разведи руками: надо, мол, потерпите, братья и сёстры. Опять же и отмазка есть: санкциями давят, всё западные буржуины виноваты. И дать команду – всё валить на западных буржуинов.

Вторая тема для заплачек – демографическая яма. Дескать, людей мало, работать некому. Хотя это откровенная ложь – в стране огромная скрытая безработица, да и открытой хватает. Кроме того, у нас не накопительная пенсионная система, деньги в реальности идут из бюджета, а бюджет у нас нефтегазовый. Но народ у нас тёмный, могло бы и прокатить.

Однако нет! Правительственная пропаганда сейчас делает всё, чтобы людей разозлить. Основная озвучиваемая тема – «да у нас народ от пенсии мрёт и спивается, вредная эта пенсия для нашего народа». Вторая – «а у нас возраст дожития поднялся, слишком долго живёте, сукины дети». То есть это говорится буквально – «долго жить стали, плохо это». «И мы сейчас это поправим». То есть людям говорится практически в лоб – вы зажились на белом свете, будем вас вымаривать.

И это не забудется даже в том случае, если закон примут в смягчённой редакции, подкорректируют и т. п. Не забудется, нет.

Возникает закономерный вопрос – а зачем тогда?

А подойдём-ка мы к вопросу с другого конца. Сейчас все думают – а точнее, чувствуют – примерно то же самое, что думали и чувствовали люди в семидесятых-восьмидесятых. Когда казалось, что Брежнев – это навсегда, а если он и сдохнет, то на его место сядет совершенно такой же. И оно так и было, даже с пересменком Брежнева на Черненко. А потом эта вечность кончилась. Да так кончилась, что только пух и перья полетели.

Примерно то же самое ждёт и нынешний режим. Представьте себе, он не бесконечен. И даже не потому, что «Путин когда-нибудь умрёт». Можно было бы менять путина на другого путиных, мало ли у нас путиных. Не хватит – так из Туркмении выпишут, так любого второго Туркменбаши. Дело в очередной – и, разумеется, запланированной – смене политико-экономической модели существования Российской Федерации.

Думаю, большинство людей, имеющих хоть какое-то представление о том, как у нас тут дела делаются, знают (или догадываются), что в Российской Федерации нет никакого «капитализма», даже «компрадорского». То, что у нас было в 1990–2010 годах, было обычным большевицким манёвром – так называемым «нэпом», «новой экономической политикой». Которая применяется большевиками (каковые у нас как с 1917 года правили, так и правят) для решения локальных задач, и потом обязательно сворачивается.

Для того, чтобы понять дальнейшее, стоит обратить внимание на «старый НЭП». Который продолжался десять лет (1921–1931 гг.) и стал для большевиков «моделью».

НЭПу предшествовал «военный коммунизм», то есть открытое разграбление и разрушение «ненавистной Россiи, тюрьмы народов». За период военного коммунизма из страны были вывезены невероятные, немыслимые ценности – начиная с золота и кончая произведениями искусства. Многое было просто разрушено, чисто физически. Ещё больше пострадали институты, особенно финансовые – например, деньги обесценились практически до трухи, до кусков бумаги. Власть находилась в руках «смычки коммунистов и преступников» – так как бандиты были официально объявлены «классово близкими». В то время хорошо жили только комиссары и воры. Иногда это были одни и те же люди.

Формально НЭП был принят 14 марта 1921 года на десятом съезде РКП(б). Цели не скрывались: «военный коммунизм» разорил страну настолько, что дальнейшее ограбление стало уже невозможным. НЭП понимался как «послабление», причём вынужденное и временное. «Надо дать людям пожить», прежде чем снова начать их мучить, грабить и эксплуатировать на «стройках коммунизма» (главной из которых был ГУЛАГ).

В чём выражалось это «пожить». Для начала – очень сильно укоротили преступность. Людей перестали грабить хотя бы в поездах и в собственных квартирах, что для «военного коммунизма» было нормой жизни. Далее, у крестьян перестали забирать 70–80 % произведённых ими продуктов и стали отбирать всего 30 %. Это позволило крестьянам немного откормиться и даже начать продавать часть продукции. Кроме того, продукцию разрешили продавать. В-третьих, позволили «частникам» (то есть людям, способным организовать хоть какое-то производство) эти самые производства организовывать. В 1921 году разрешили открыть частные магазины. Рубль подняли из праха, почистили и даже сделали конвертируемой валютой. Интересная деталь – тут же в экономику начали зазывать иностранцев («концессии»), с огромными льготами и т. п.

Важно – чего при НЭПе не было.

Во-первых, не было возврата к настоящей частной собственности. Власти и не скрывали, что вся собственность в руках «частника» – она временная, и может быть в любой момент отнята. При этом рынок существовал и бурно развивался, ценообразование оставалось свободным.

Во-вторых, не было возврата собственности прежним собственникам. Кафе, магазины, заводы, газеты и пароходы не вернулись к тем людям, которые ими когда-то владели. Тех людей убили большевики – или они бежали из страны. Собственность была передана – фактически на правах узуфрукта [128] – так называемым «совбурам», «советским буржуям», в основном людям, близким к партийным чиновникам. «Совбуры» красиво жили, пили шампанское и покупали комсомолочкам шёлковые чулочки. Но настоящими собственниками они не были.

НЭП начали сворачивать в середине двадцатых годов. Сначала «частников» стали обкладывать большими налогами, потом запрещать те или иные виды хозяйственной деятельности, в общем – «прижимать». В 1928 году началась «индустриализация и коллективизация». Формально НЭП прекратился в 1931‐м, когда было принято постановление о полном запрете частной торговли.

Очень важно, что параллельно с этим менялись и первые лица у власти. Умер Ленин, потом Сталин методично извёл «ленинскую гвардию». Последним реликтом эпохи был Троцкий, который даже смог выехать из СССР и немного пожить на воле. Настоящий сталинизм начался как раз после конца НЭПа. Собственно, сталинизм и сменил НЭП.

Хорошо, скажете вы, а к нам это всё какое имеет отношение?

А вот какое.

Период 1991–1998 годов можно назвать, по аналогии с «военным коммунизмом», «военным капитализмом». Шло абсолютно то же самое большевицкое разграбление, только не под коммунистическими, а под «ультралиберальными» лозунгами. Всё остальное было тем же самым: разруха, голод, убийства, нищета, остановившиеся заводы, растаскиваемые на цветмет… Имела место даже «смычка буржуев и бандитов», о чём идеологи реформ говорили открыто. Власть принадлежала «молодым реформаторам» и братве.

Путинский режим начал вводить послабления. Разница с первым НЭПом была та, что к «военному коммунизму» добавили немного рынка, а здесь – немного законности и порядка. Однако получившаяся конструкция была той же самой. В России так и не появилась настоящая частная собственность (любую собственность в этой стране можно отжать, и это будет дешевле её законного приобретения).

Далее, собственниками опять стали «совбуры» – на этот раз комсомольские назначенцы, которым позволили изображать из себя миллионеров и миллиардеров. Условия владения собственностью были те же – фактический узуфрукт. Тебе дали подержаться за нефтяную скважину или заводик, всё, что ты выжмешь из этого, – твоё. Качай бабло, пока не отобрали. Это, в свою очередь, привело к так называемому «бегству капиталов за границу».

Так вот, сейчас «новый НЭП» сворачивается. В настоящий момент около 70 % собственности принадлежит государству. «Частников» прижимают и давят всеми способами. Банковскую систему – с такими муками и кровью созданную в девяностые – кладут под нож. Потому что людишки откормились, пора уже и стричь скотинку.

Хорошо, скажете вы. А какие политические последствия всё это будет иметь?

С точки зрения большевиков, «базис определяет надстройку». Под новый режим – по сути, социалистический – нужна будет новая власть.

То есть. Весьма вероятно, что за Путиным последует приход к власти левых сил. Грубо говоря, коммунистов в каком-то новом изводе.

Однако же. Сейчас ещё не все люди, помнившие свинцовые прелести СССР, перемёрли. Некоторые и детей воспитали в соответствующем духе. Нужны какие-то особенные усилия, чтобы наш народишко не только не препятствовал, но и приветствовал приход к власти коммунистов.

Как это делается? Да очень просто. Достаточно надавить на тему социальной справедливости. То есть сознательно начать принимать демонстративно антинародные законы. Так, чтобы люди взвыли и закричали – всё что угодно, пусть будет Сталин, пусть будет ГУЛАГ, только бы не эти упыри, которые старух лишают последней копеечки!

Пенсионная реформа в этом плане отличная вещь. Она именно что оскорбительна, именно что задевает нерв – потому что грабить стариков всё-таки последнее дело. Причём полезный эффект начинается прямо с момента начала её обсуждения. Ибо даже в том (маловероятном) случае, если её придержат, сам факт обсуждения подобного вопроса уже показывает: власть и впрямь антинародная, людей последнего лишает. Что автоматически снабжает левые силы козырями.

Разумеется, одной пенсии маловато будет. Но это только первая ласточка. Наибольший эффект окажет серия антинародных законов, всё более оскорбительных и ужасных. И в конце, как вишенка на торте, как добивающая пуля – сдача Донбасса и Крыма. Что выбьет последнюю подпорку из-под режима.

Меня спросят – неужели Путин и его приспешники готовы отдать Россию, где они неплохо устроены, на растерзание каким-нибудь людишкам с красными знамёнами? Отвечу: да, они только о том и мечтают.

Все эти люди давно ждут, когда же их отпустят. То есть позволят выехать из этой страны на вожделенный Запад, где они, наконец, смогут нормально пожить. И пристроить там своих детей. Это цель их жизни, цель существования, это главное, чего они хотят. Остальное – например, какой статус они на Западе получат – важно, но это уже второй-третий вопрос. Главное – иметь возможность и право уехать с деньгами. И без выдачи новой российской власти.

Социалистическое правительство в России автоматически решает обе задачи. Если к власти придут красные – демонстративно красные – то массовое бегство всей нынешней путинской элиты будет совершенно оправданным даже в глазах западной аудитории. Из воров и коррупционеров все эти люди превратятся в жертв «нового сталинского режима», «новых ужасных большевиков». Пожалуй, единственный человек, который не сможет быть оправдан через это – сам Путин. На него повешено слишком много собак, чтобы обелить его даже через «новых красных». Хотя, если поработать, возможно и это – но проще будет, если Владимир Владимирович просто исчезнет. Никаких проблем с его исчезновением не будет, вот он есть – а вот от него даже ботинок не осталось. Все ходят, чешут потылицы и думают: «что это было?» А потом потылицы станет чесать некогда, потому что начнётся национализация, массовые посадки и всё остальное, что обычно делают коммунисты.

Теперь – откуда им взяться?

Вообще-то в стране с таким социальным расслоением и такой нищетой коммунисты должны быть, как минимум, популярны. Причин их отсутствия на политическом поле две. Первая – долгая память народа об СССР. Как ни ужасна нынешняя жизнь, но та жизнь была всё-таки хуже. Вторая – деятельность КПРФ и лично товарища Зюганова. Эта структура была создана в видах борьбы с коммунистическим реваншем и до сих пор успешно исполняет эту роль. Однако убери «удерживающего», то есть КПРФ и её руководство, и дай денег какомунибудь небрезгливому молодому человеку на гебешной педали [129] – и красные через какое-то время полезут изо всех щелей.

И напоследок. Чем займётся этот предполагаемый левый режим? Вообще-то такие режимы хорошо делают только две вещи. Во-первых, организуют нищету и ужас. Во-вторых, готовятся к войне.

Выводы делайте сами.

Национальные праздники:

краткий обзор

Между прочим, сегодня у нас праздник.

12 июня, если кто не помнит – а не помнят примерно все – в 1990 году на первом съезде народных депутатов РСФСР была принята Декларация о государственном суверенитете РСФСР. В этот же день в 1991 году прошли выборы президента РСФСР, на которых победил Борис Ельцин. Об этом сейчас, впрочем, предпочитают лишний раз не вспоминать. Отец «новой России» не очень популярен. Хотя именно он 12 июня 1998 года в своём очередном телеобращении предложил назвать эту дату «День России». Название было выбрано, конечно, не им. Ельцин никогда не страдал излишним интеллектуализмом, а в ту пору уже и говорил-то с трудом. Это придумали люди поумнее. Нужно было подобрать название достаточно звучное, но абсолютно бессмысленное.

Впрочем, это не всем понятно. Попробуем объяснить.

Государства делятся на большие и маленькие, развитые и неразвитые, европейские и неевропейские, и т. п. Однако есть и особенное деление: по происхождению.

Вообще говоря, государство может возникнуть двумя способами – или объединив несколько государств в одно, или отделившись от какого-то другого государства. В последнем случае бывает такой вариант, как отделение от государства, занимавшего примерно ту же самую территорию. То есть – от «другого режима».

Как именно возникло государство, можно определить по названию главного национального праздника. Если в списке государственных праздников есть какой-нибудь «День Независимости» – государство от кого-то отделилось. Если нет – тогда надо смотреть, а что есть.

Самым известным «освободившимся» государством являются Соединённые Штаты Америки. 4 июля так и называется – День Независимости. В память о 4 июля 1776 года, когда тринадцать английских колоний объявили о своём суверенитете. Но вот, скажем, Индия, с её древней историей – тоже «освободившееся» государство. День Независимости – 15 августа. Нечто похожее мы видим в Китае: днём основания КНР считается 1 октября. В 1949 году победившие коммунисты провозгласили Китайскую Народную Республику. При этом считается, что эта дата – конец гражданской войны, в которой принимали участие «иностранные интервенты». То есть опять же – День Независимости, только в профиль.

А вот Япония претендует на то, чти она – государство очень старое. День основания государства – 11 февраля. По легенде, в 660 году до нашей эры (да, вот так) император Дзимму основал Японскую Империю. Однако праздник был придуман в 1872 году – чтобы прикрыть им реальное событие, то есть Реставрацию Мэйдзи. То есть – уничтожение сёгуната.

Очень интересен французский случай. Fête nationale (Национальный Праздник) – это день взятия Бастилии. Произошло это 14 июля 1789 года. Надо сказать, к этому пришли не сразу. Довольно долго главным праздником было 22 сентября, день объявления Франции республикой. То есть Франция понимает себя как государство, получившее независимость от королевской династии. Так и есть – прежние времена до сих пор называют «Старым Порядком».

Италия считается одним из «молодых» государств. Там отмечается Festa della Repubblica – «Праздник Республики». Это 2 июня. В сорок шестом в этот день прошёл референдум, официально сделавший Италию республикой (до того она была королевством, даже при Муссолини). Но по сути это «день конца фашизма», от которого Италия типа освободилась.

В Великобритании вообще нет «государственного праздника». Есть Рождество, есть всякие «дни святого Георгия» и прочее. Особняком стоит крайне странный праздник «день рождения Королевы» («ДР»). С середины XVIII века «стало как-то принято» праздновать именины правителя отдельно от настоящей даты рождения. То есть на самом деле Елизавета II родилась 21 апреля 1926 года, но «ДР» отмечается в одну из суббот июля. Почему? А вот такая традиция. Чтобы, значит, в тёплое и недождливое время праздновать. При этом настоящий «ДР» отмечается тоже, но как бы менее формально.

При этом все знают, что Великобритания в её нынешнем виде возникла в 1707 году после объединения Англии и Шотландии. Договор об унии был подписан 1 мая. Так что этот праздничек празднует половина мира – как «день весны и труда». Но не Британия, нет.

Что касается Российской Империи – посмотрите сами.

Если коротко: Россия считала себя государством историческим, ни от кого не отделявшимся, единой даты основания не имеющим. Устроена она была как личный домен царской семьи. Поэтому праздники были или православные, или т. н. «царские дни».

Очень интересным примером являются праздники советские.

Главным государственным праздником стало 7 ноября, день большевицкого переворота. А вот день создания СССР (30 декабря 1922 года) не праздновался вообще! Более того – подавляющее большинство населения страны вообще не знали, когда она, собственно, была создана.

Это крайне важный момент. Государство, созданное в XX веке, просто не может не иметь точной даты создания. И не праздновать этот день.

Если, конечно, это государство.

Но СССР, по сути своей, государством не был. Это было временное образование, которое, по официальной версии, должно было влиться во «всемирную республику советов». На самом же деле это была колония, в которой роль колонизируемой и порабощённой части играла Россия. Точнее, то, что от неё осталось – «РСФСР», чаще именуемая «Нечерноземьем».

Но если бы 12 июня 1990 года на территории РСФСР действительно возникло национальное государство русского народа – да, без Киева, Минска, Павлодара, без половины русских земель, отошедших к «независимым государствам», но всё-таки – у нас был бы настоящий «день независимости». От банды большевиков, которые когда-то победили Россию, но не смогли её удержать.

К сожалению, смогли. РФ управляется теми же самыми большевиками. Поэтому никаким «днём независимости» 12 июня не является. Оно не является даже значимым государственным праздником. Значимым является 9 мая, единственный настоящий праздник «новой России». Посвящённый событию (славному, конечно), которое имело место при СССР.

* * *

«Новой России» гордиться нечем. И праздновать нечего – даже собственное рождение. Собственно, она и не рождалась, так как РФ государством не является. В лучшем случае это заготовка будущего азиатского государства – или нескольких азиатских государств. В худшем – туша, откармливаемая перед забоем. Впрочем, едят её уже сейчас.

Из этого следует вывод. Подлинный россиянский праздник должен отмечаться 20 октября. Это Международный День Повара.

Наша Рашечка очень вкусная, её кушают все. Китай, Кавказ, Средняя Азия, и прежде всего Запад во главе с ведущими его державами.

Приятного аппетита!

Размышления о государственной символике

Новый год начался с мелких неприятностей. Первой из них было, кажется, скверное исполнение нового российского гимна, по поводу которого ещё недавно шли такие баталии. Признаться, мне было неловко, стоя с бокалом шампанского, слушать явно неспетый хор. По сравнению с литой мощью советского «Союза нерушимого» (за десятилетие отнюдь не выветрившегося из памяти), новый гимн производил впечатление «сданного с недоделками». Я, конечно, понимал, что за оставшееся до Нового Года время на приличную спевку рассчитывать было бы наивно, и всё же было неприятно. В голову лезла торжествующая физиономия какого-нибудь Гусинского, отворачивающегося от телевизора с ехидным «не можете!..» Однако я точно так же понимал, что гимн надо было принять. Более того, его надо было ещё и исполнить, и именно под Новый Год. Вне зависимости от состояния глоток певческого состава. Как-нибудь. Но исполнить надо было обязательно.

Вообще говоря, существуют три старых проверенных способа загубить любое, даже самое простое, дело. Во-первых, вообще его не начинать. Во-вторых, начатое не заканчивать. И, в‐третьих, пытаться начинать всё делать с нуля и с пустого места.

Разумеется, этим список не исчерпывается, но уж эти три – самые что ни на есть верные. Причём, что особенно обидно, вляпаться в любую из этих трёх ситуаций очень просто, а вот выбраться из неё без моральных и материальных потерь мало у кого получается.

Относительная успешность действий новой, образца 2000 года, российской власти, помимо всего прочего, связана ещё и с тем, что она, власть, такие вещи понимает. Посему за безнадёжные задачи она вообще не берётся, а то, за что взялась, старается довести до конца. И, разумеется, её враги – каковые всем нам известны – упорно стараются навязать власти один из трёх вышеописанных сценариев.

Возьмём, например, пресловутую ситуацию с государственной символикой. Одним из самых распространённых аргументов её противников был такой: а зачем её вообще принимать прямо сейчас? Откуда такая спешка? Жили же мы десять лет безо всякого «гимна» (точнее, с какой-то приятной, но незапоминающейся мелодией, исполнявшей обязанности такового), «и ничего» (в смысле – не чувствовали большой в ней потребности). Почему бы не подождать ещё денёк или годик? И вообще, на фиг надо заниматься украшательствами, когда в стране дома взрываются, лодки тонут, телебашни горят, и так далее, нужное подчеркнуть?

Всё это кажется довольно убедительным. Однако дьявол прячется в деталях. Здесь такой «деталью» является именно это самое «жили – и ничего». Потому что в этом утверждении молчаливо предполагается, что в это самое время мы вообще жили действительно «ничего», и «всё было нормально».

А между тем период с 1991‐го по 2000 годы может показаться «нормальным» только очень извращённому уму. Не будем вспоминать всё то мерзкое, чему мы все были свидетелями – очень уж не хочется. Но один момент мы просто обязаны обозначить. Страна жила без государственной символики прежде всего за неимением того, что эта самая символика обязана символизировать. То есть за неимением государства. То, что было сколочено ельцинским режимом на развалинах СССР, государством не было. В лучшем случае это тянуло на протез, занимающий место отсутствующего государства, и даже выполняющий кое-какие его функции. Но не более того.

Разумеется, даже в этой трущобе можно было жить. Но, конечно, водружать над ней серьёзную государственную символику было бы как-то нелепо. И очень не случайно то, что за десять (повторяю – десять!) лет никто даже и не подумал озаботиться сочинением слов к «патриотической песни» Глинки. Зачем? Слова были нужны «как в бане пассатижи»: ну какой, в самом деле, «гимн» может быть у ельцинской «федерации»? Смешно-с.

И, напротив того, начало серьёзного государственного строительства надо было начинать именно с принятия символики. Причём именно что начать с этого, а не этим закончить.

Символика – вообще очень интересная вещь. Казалось бы, мелочёвка – нечто вроде флюгера на крыше государственного здания, какой-то «петушок-гребешок», непонятно зачем нужный. Герб, гимн – ну разве можно сравнить по значимости с зарплатами бюджетников, ценами на нефть, региональным сепаратизмом, и прочими серьёзными экономическими материями?

Однако не всё так просто. Вот представьте себе, что вам нужно спускаться в тёмную страшную пещеру. У вас есть мешок с серьёзными инструментами – лопатка, ломик, тротиловая шашка… И сверху лежит лёгкий несерьёзный фонарик.

А теперь вопрос: без чего вы предпочли бы обойтись в пещере – безо всех этих ломиков и лопаток, или без света?..

Ответили? Вот то-то.

Символы, как известно, нечто «символизируют», то есть «указывают». Это, впрочем, слишком нейтральное слово. «Указывать» можно на то, что и без того видно. Символы же не просто «посылают на», но и освещают вещи, делают их видимыми и понятными. Или, точнее, они освещают пространство, в котором находятся вещи. И если обычное слово похоже на лучик света, то хороший, серьёзный, «большой» символ – это стойка с прожекторами, которые то подсвечивают «символизируемую» вещь сбоку цветными лучами ассоциаций, то направляют на неё безжалостный белый свет точных определений, то окутывают желтоватым светом исторических параллелей… Таково, например, любое «славное имя». Пушкинское «Москва, как много в этом звуке…» (слилось-отозвалось) – это очень точное описание работы символической машинерии.

Теперь задумаемся, зачем и для чего вообще нужны прожектора и указатели. Разумеется, умелая подсветка красивого здания делает его ещё краше, да и указатели, показывающие, как проехать к архитектурному шедевру, тоже не помешают. Тут, разумеется, есть где разгуляться художеству: на эту стену желтый лучик, на эту синий, а вот сюда – голубой. И, разумеется, такую работу можно и нужно делать не спеша, примеряясь и прикидывая – чтобы не напортачить, и добиться максимального эстетического эффекта.

Однако это когда уже есть что освещать. А теперь представьте себе, что никакого здания ещё нет, а есть свежевырытый котлован, в котором идут работы в три смены. Но ведь и тут нужны указатели и прожектора – просто за технической надобностью работать в темноте, ну и чтобы посторонние не ходили по площадке и не стояли под стрелой. Здесь, конечно, не до эстетики – надо обозначить место, на котором идут работы. Хотя бы для того, чтобы на том же месте не начал строиться кто-нибудь другой. Надо внятно и ясно показать – «мы здесь, это наше».

Свежепринятая российская символика ровно за этим и была нужна – для обозначения собственного места.

Причём это было правильное начало. Как уже было сказано, для того, чтобы что-то строить, надо сначала обозначить место стройки.

Теперь посмотрим, что именно было обозначено, и что там собираются воздвигать.

Опять же, предоставим слово оппонентам. Нелюбители гимна-герба-флага говорят нам (и вроде бы справедливо), что красное армейское знамя плохо сочетается с полосатым, а советская музыка – с двуглавым орлом. И что люди с красными флагами в своё время стреляли в людей с флагами трёхцветными, и что коммунистическая символика несовместима с демократической, а имперская – с республиканской. А поэтому, из уважения к исторической правде, надо выбрать что-нибудь одно, а ещё лучше – от всего этого отказаться и заменить чем-нибудь совсем новым. Начать историю, так сказать, с чистого листа. Придумать себе какой-нибудь желто-зелёный стяг, а гимном сделать, скажем, “Lusi in the Sky” [130]. А чё? Красиво, приятно. И никаких тебе лишних ассоциаций. Граждане слушают, смотрят, и довольные расходятся по домам.

Казалось бы, мысль вполне понятная, и даже очевидная. Но стоит посмотреть, как обстоит дело с символикой в других странах, признаваемых всеми за цивилизованные. Возьмём, к примеру, Великобританию – уж в чём – в чём, а в дурновкусии это государство подозревать никто не возьмётся. Возьмём, далее, самый известный английский символ – а именно, флаг, знаменитый «Юнион Джек». Что же там изображено? Если кто помнит, «Юнион Джек» – это восьмиконечный красно-белый крест на синем фоне. На первый взгляд – почти идеальный символ, прямо-таки единый и неделимый даже на графическом уровне. Однако складывался он долго и мучительно. Дело в том, что это три наложенных друг на друга креста. Во-первых, красный вертикальный крест святого Георгия, покровителя собственно Англии. Во-вторых, синий косой крест святого Андрея, покровителя Шотландии, которую долго и мучительно присоединяли к этой самой Англии. И, наконец, красный косой крест святого Патрика, покровителя Ирландии, некогда входившей в состав Соединённого Королевства целиком, а сейчас частично являющейся самостоятельным государством, частично же – в виде Северной Ирландии – оставшейся в составе Великобритании, где всё продолжается и продолжается нечто вроде вялотекущей гражданской войны между сторонниками и противниками британской короны…

То есть на знамени самой респектабельной европейской страны изображены (более того – наложены друг на друга!) три несовместимых символа. Это тебе не «красное знамя, двуглавый орёл», это куда серьёзнее. А ведь никто не говорит, что «Юнион Джек» надо разобрать на части, во имя «исторической справедливости». То есть говорят, конечно – скажем, отмороженным шотландским и ирландским националистам такие мысли в голову, наверное, приходят. Но их мало кто слушает. Ибо – «Славься, Британия, владычица морей!»

И это правильно. Хороший символ. Потому что Соединённое Королевство – это Британия плюс Шотландия плюс Ирландия. Точка. А какие уж там между ними бывали коллизии – это, извините, можно в книжках почитать, там всё написано.

И, точно так же, Россия – это Российская Империя плюс Советский Союз плюс ельцинское недоразумение. Точка. А кто там в кого стрелял и кто кого сажал – про это можно будет узнать в исторических сочинениях по новой и новейшей истории.

Надо сказать, что такой подход для нас, мягко говоря, непривычен. По одной простой причине – всякая новая власть у нас первым делом рушила кумиры власти прошлой, и воздвигала свои собственные трофеи. «По-человечески» такое поведение понятно: кому ж охота смотреть на символы «прошлых режимов». Хочется отречься от старого мира и начать жить сначала – как можно хотеть отречься от отца, наделавшего долгов. То, что в результате придётся остаться без имени-фамилии, в такие моменты как-то забывается, особенно если в дверь стучат кредиторы. А ведь потом родовое имя, даже если очень понадобится, уже не вернёшь. «Проехали». Чечевичная похлёбка, купленная за право первородства, будет отрыгиваться очччень долго.

Итак, мораль. Отрекаться от прошлого – последнее дело, даже если прошлое было малоприятным. Это не значит, что его надо изо всех сил любить. Но признавать его своим прошлым (а не какой-то там байкой про чужого дядю) – необходимо. И признание это должно быть открытым и публичным. То есть символическим.

Тут вступает в силу коронный аргумент наших либералов – аналогии с «фашизмом». Вот, говорят они нам, в Германии был очень плохой режим. И когда немцев побили, и режим этот свергли, немцам строго-настрого запретили всё, с этим режимом связанное. И в первую очередь символику – свастику там всякую, и прочие прелести. Вот и нам бы так.

И опять же, обратимся к фактам. Да, запретили. Но не будем фарисействовать – запретили это дело не сами немцы, а именно что те, кто немцев побил. И отнюдь не потому, что хотели Германии блага. Естественное желание победителей – всячески наказать виновную страну (и было за что!) – распространилось и на область символов. Скажем честно – у Германии отобрали кусок её истории. Отобрали справедливо и за дело, так что жалеть немцев совсем не хочется. Но зачем же нам-то добровольно делать с собой то, что обычно делают враги и оккупанты? Слава Богу, пока у нас не стоят ничьи оккупационные войска, и мы можем решать такие вопросы самостоятельно…

Но это ещё не всё. Мало кто обращал внимание на то, что даже побеждённые в войне державы отчаянно цепляются за эту самую символику. Что из себя представляет, например, гимн современной Германии? Да ни что иное как «Дойчлянд, Дойчлянд юбер аллес». Слова, правда, кое-где поправили, но музычка – та самая, родная, до боли знакомая. Япония – так та вообще жила без официально утверждённого гимна до самых последних лет. Наконец, его приняли. И что же? Это был старый добрый «императорский» гимн «милитаристской Японии» («Кими га ё ва» – «Правь, император»). Спрашивается, зачем надо было тянуть кота за хвост? Почему бы не выбрать из сокровищницы японской музыки напев помелодичнее, да и вставать под него? Нет, понадобилась именно эта старая рухлядь, вызывающая у соседних стран самые нехорошие воспоминания. Но японцы почему-то решили – а чёрт с ними, с нехорошими воспоминаниями.

Кстати, о воспоминаниях. Принятие нового российского гимна произвело очень интересный эффект в так называемых «странах СНГ». Некоторые президенты «новых независимых государств» ощутимо занервничали, а один из них даже высказался в том смысле, что на музыку советского гимна имели право претендовать все бывшие советские республики… И ведь он был прав. Ещё немного, и это кому-нибудь и в самом деле пришло бы в голову. Мы удержали своё буквально в последний момент.

Впрочем, всё вышесказанное относится и ко всей прочей государственной символике, когда-либо имевшей место быть в пределах нашего Отечества. В том числе и той, создатели которой не вызывают у нас любви. Надо, наконец, перестать воспринимать её как «знаки бесовские», и начать относиться к ней как к символическому капиталу государства, причём капиталу редкому и ценному. В частности, коммунистические (по происхождению) символы и эмблемы, надо признать, чрезвычайно хороши, и отказываться от них ни за понюх табаку было ужасной глупостью. В общем-то, красная звезда – такое же достояние Государства Российского, как и двуглавый орёл. И когда-нибудь, наверное, она займёт своё место в гербе России…

Впрочем, мы отвлеклись от вопроса – что же, собственно, обозначает собой свежепринятая символика? То есть мы разобрались с тем, как устроены наши лампочки, и откуда они светят. Теперь вопрос – на что же именно?

Ответ, в общем, прост. Красное войсковое знамя (по официальной версии – «Знамя Победы») и советская мелодия гимна – это больше не «символы коммунизма». Они символизируют отнюдь не «революционные потрясения», а могущество советского государства, уже ставшего сверхдержавой и победившего в тяжёлой войне. Но и трёхцветное знамя, помещённое в данный контекст, перестаёт быть знаменем «февральско-власовским», то есть «символом демократии и свободы» (по каковой причине им так дорожили наши поганые «демократы»). Теперь оно ассоциируется с тем, кто его создал – с Петром Первым (кстати, кумиром нынешнего Президента), первым европеизатором России, и первым строителем сверхгосударства. Что касается двуглавого орла, то он был принят русскими царями после первых успехов по собиранию русских земель, после победы над Новгородом и принятия на себя роли «наследников Византии» – тут, в общем, и вопросов никаких нет.

Итак, все ценности обозначены чётко и ясно. Объединение страны и её территориальное расширение – чем занималась «московская Русь». Модернизация страны и её ускоренное развитие: пафос «петровской России». Наконец, независимость, способность в одиночку противостоять всему миру – и побеждать: это лучшее, что было в «советском СССР».

Если выразить всё это тремя словами, получится нечто вроде лозунга: Экспансия – Модернизация – Доминирование. Это и есть наши ценности. Это мы строим.

И не надо так уж сильно переживать из-за того, что покамест перед нами всего лишь грязный разрытый котлован.

Рабы немы

Один мой друг, вернувшись из Лондона, описывал свои первые дни в этом городе примерно так: «Я там один был: ну, язык я знаю, но всё равно сначала неуютно очень. Движение левостороннее, люди не такие какие-то, всё чужое. Знаешь, я сначала даже растерялся как-то. Зато как увидел на улице “Макдональдс” – сразу стало легче. Зашёл в него, взял себе “макчикен”, сижу и думаю – хорошо-то как: прямо как в Москве».

Для начала – немножко о словах, точнее – об «острых словечках», которые французы называют mots. Известная, придуманная острыми на язык западными журналистами, фраза «Советский Союз – это Верхняя Вольта с ракетами», давно и прочно вошла в топ-лист хитов цитирования. Во всяком случае, будь такой топ-лист составлен, премудрые эксперты поставили бы эту фразу выше хрестоматийной «страны рабов, страны господ», где-то рядом с «мы ленивы и нелюбопытны», и едва-едва недотянули бы её до суперхита – «эта страна» (произносится с брезгливой миной).

Слушать такое про себя неприятно, поэтому подсластим пилюлю и посмотрим, а что именно те же самые люди говорят о России хорошего. В общем-то, негусто: разве что, редко-редко, кто-нибудь выдавит из себя дежурную фразу вроде «конечно, Россия – страна с замечательной культурой». Но дальше речь обязательно пойдёт о каком-то обобщённом Толстом-Достоевском-Станиславском, и в конце обязательно будет помянуто, что Россия «дала миру Солженицына и Ростроповича». То есть речь идёт не о самой стране, а о том, что она «дала миру» – как корова «даёт молоко». Что, конечно, интересно, но не слишком почётно: мало ли кто что «даёт». Даже змеи и скорпионы «дают» всякие полезные в медицине вещества, но симпатий к ним это почему-то не прибавляет. Россия так и воспринимается: этакая экзотическая ядовитая кобра, выделившая из себя Достоевского и Станиславского, а также Набокова и Бродского. Кроме того, она «дала миру» множество других полезных людей, которые работают сейчас на Америку и прочие нормальные страны. Называется «утечка мозгов». Гордиться этим как-то не пристало. Других же достоинств за «этой страной» интеллигентный человек не признаёт.

Если, наконец, обратиться к самому святому – то есть к мечтаниям о светлом будущем «этой страны» – то средний интеллигентный человек обязательно скажет что-нибудь вроде: «я хочу, чтобы Россия стала, наконец, нормальной цивилизованной страной». Иногда вместо «цивилизованной» произносится слово «европейской» – но это уже в самых смелых фантазиях.

Интересно, что эти две идеи – «Верхняя Вольта с ракетами» с одной стороны, и «нормальная цивилизованная страна» – с другой, довольно тесно связаны. А точнее, строго противоположны друг другу по смыслу.

Попробуем объяснить, почему это так. Начнём с того, что светлый образ «Верхней Вольты с ракетами» – это оксюморон, нечто вроде «горячего льда». Лёд не бывает горячим, а у Верхней Вольты не может быть никаких ракет, на то она и Верхняя Вольта. Если же они у неё всё-таки есть, то это, очевидно, ненормально. А почему, собственно? Чем так уж плоха Верхняя Вольта?

Вот тут нужно быть очень внимательным. Понятно, что «Верхняя Вольта» здесь используется как синоним слов «полная задница» и «глухая дыра». Причём дело не в том, что это африканская страна, и даже не в том, что это очень бедная, неграмотная и отсталая страна. Например, Непал тоже не блещет экономическим развитием. Но вот почему-то фраза «СССР – это Непал с ракетами» не звучит. А вот «Верхняя Вольта» – это да, это обидно.

Теперь посмотрим с другой стороны. «Нормальная цивилизованная страна» – это, по общему мнению, или США, или Англия, или Франция, или какая-нибудь Швейцария. Ничего, что население этих стран составляет процентов десять от населения Земли, а политические и экономические порядки в них никак нельзя назвать типичными для всей мировой истории (на общем фоне они выглядят скорее исключением). Всё равно именно эти страны считаются «самыми нормальными», а остальные – н ет.

Самое интересное, что дело тут даже не в военной силе, богатстве и благосостоянии граждан. Китай сильнее Лихтенштейна, Саудовская Аравия заведомо богаче какой-нибудь Бельгии, но «нормальными странами» назовут всё же Лихтенштейн и Бельгию, а не Саудовскую Аравию и Китай. Даже Япония, страна не то что с развитой, а с переразвитой экономикой – и та до сих пор воспринимается как «не совсем нормальная».

Слово «нормальный» в таких случаях используется в каком-то очень особенном смысле. Начнём с очевидного. Самой нормальной и самой цивилизованной страной сейчас считаются США. Это при том, что некоторые американские порядки при ближайшем рассмотрении выглядят, скажем так, странновато (и не только на наш вкус, но и на вкус тех же европейцев). Мы, кстати, все эти странности очень хорошо знаем. Потому что мы вообще очень много знаем про Америку. Мы знаем в лицо её города, её автомобили, её людей, работу её полиции, её расовые и классовые проблемы: всё знаем. Ведь мы постоянно на неё смотрим. Америка показывает себя нам в своих бесконечных фильмах, мы слушаем её новости, мы читаем её книжки, мы любим её музыку. Мы едим её еду (ибо невкусный «бигмак» почему-то успешнейшим образом вытесняет любые люля-кебабы и котлетки по-киевски). Любая, самая ничтожная, американская новость (скажем, гибель двух десятков американцев в какой-нибудь авиакатастрофе) привлекает куда больше внимания, чем, скажем, война средних масштабов. И так далее.

С «нормальностью» всё уже, в общем, понятно. Ведь «нормальным» мы считаем то, к чему привыкли, и что хорошо знаем. А Америку мы все (во всём мире) знаем чуть ли не лучше, чем родимый город и улицу свою. Правда, знание это несколько однобокое – с экранов, из наушников и с печатных страниц. Но ведь современный человек верит напечатанному и отснятому куда больше, чем собственным глазам и ушам. Он привык к тому, что именно то, что «показывают» и «говорят» – это и есть самое важное, а то, чему он сам является свидетелем – это так, «фигня всякая», никому ненужная и неинтересная.

То есть Америка «нормальная» прежде всего потому, что мы её приняли за эталон и норму. Просто потому, что она – «всем известная страна». Страна эталонная, занимающая место точки отсчёта. То, с чем сравнивают.

А с Америкой сравнивает себя весь мир. И неудивительно: ведь Америка везде и всюду. Вождь африканской деревни смотрит ту же самую CNN, ходит в джинсах и жуёт резинку. Так же поступает и старик из Токио, и молодой москвич, и вообще все. Между этими людьми нет ничего общего, кроме того общего, которым снабдила их Америка.

Интересно, что европейские страны (тоже «нормальные») ведут себя абсолютно так же. Американские нормы, правда, шагают в первых рядах – но англичане, немцы и французы тоже исправно кормят собой остальной мир. «Все знают, что такое Париж, все знают, где находится Рим». Все также что-то слышали о французской кухне и ели пиццу. Именно это и делает европейские страны «нормальными».

Итак, мы получили определение. «Нормальная страна» в современном понимании этого слова – это страна, привлекающая к себе, к своей жизни, своим делам, своей культуре, вообще ко всему своему, повышенное внимание всего остального мира. Тогда многое становится понятным. Например, все «новости и сенсации» делаются только в «нормальных странах». Напротив, в странах «ненормальных», как известно, «ничего не происходит» – даже если там на самом деле творится чёрт знает что. Пока какие-нибудь тутси режут каких-нибудь хуту: или наоборот, ведь нам это совершенно по барабану, не так ли?.. – весь мир, разинув рот, восторженно созерцает закрытие Каннского фестиваля, или открытие Недели Высокой Моды, или просто физиономию американского президента, у которого сдох любимый пёсик. Конечно, не надо забывать о нюансах. Мало ли кто может на десять минут попасть в «ньюсмейкеры»? Важно ещё и то, чтобы «нормальная страна» была привычной, знакомой, можно сказать – родной. Мы не должны каждый раз заново ей удивляться – напротив, мы должны хорошо знать, что нас ждёт, и о чём пойдёт речь в очередной раз. Есть и другие обстоятельства. Короче – над образом «нормальной страны» надо долго и вдумчиво работать, с умом его распространять, и талантливо навязывать.

Теперь зададимся главным вопросом: а почему, собственно, всем так хочется стать «нормальными», и что это им даёт? Дело в том, что этот статус является не просто приятным, но и во всех отношениях выигрышным, и даже в прямом денежном смысле.

Преимуществ тут море. Например, мы знаем, что «нормальная страна» вызывает у обитателя любой части земного шара подсознательное ощущение уютной узнаваемости. Мы как бы «уже знаем», что там и как, а если и не знаем (например, тонкостей законодательства), так уверены, что можем быстро и легко это узнать. Ну что может быть такого сложного и неприятного в такой знакомой Америке, где мы всех знаем – и Шварценеггера, и Мадонну, и МиккиМауса? Это же почти члены наших семей, почти что наши родственники – да, вообще-то, мы видим их чаще, чем иных родственников. Это наша семья, а кто же будет бояться своей семьи? А значит, не побоится, скажем, туда эмигрировать: «там всё знакомое». На практике оно может оказаться совсем иначе, но дело уже сделано: человек уже переехал, и вряд ли будет кобениться. А поскольку Америка разборчива и берёт к себе только ценных человечков (типа тех, которых «даёт миру» Россия, Индия, да и старушка-Европа тоже), она имеет от того прямой профит. Точно так же, Америка приходит на ум в первую очередь, когда человек задумывается, куда ему вложить деньги. Американская экономика выглядит так невероятно привлекательно ещё и потому, что привлекателен имидж самой Америки. Конечно, когда дело доходит до конкретных инвестиций, всё становится куда сложнее, тоньше, тут уже начинают копаться в подробностях, – но этот подсознательный фон оказывает своё влияние. К тому же, внимание, затраченное на «нормальные страны» – это внимание, которое не досталось странам менее нормальным. В идеале обыватель в любой стране мира должен знать, что существуют только его «гондурас», Штаты и Европа.

«Нормальность» – это дополнительный ресурс власти. Например, «нормальной стране» доверяют, а значит – охотно позовут её посредничать, помогать в решении конфликтов, и т. д. А каким образом это помогает влезть без мыла в любую тщательно закрытую щель, знают дипломаты. Да, наконец, сверхстатус доллара как «мировой резервной валюты» тоже связан с тем, что «Америка – ну очень известная страна». Иначе могло бы повезти какому-нибудь там фунту стерлингов, или придумали бы специальную международную валюту. Но зачем приучать мир к новшествам, если доллар уже всем известен, все везде держали его в руках, или хотя бы о нём слышали: Так что «будет доллар».

На самом деле статус «нормальной страны» – это необходимое и достаточное условие лидерства. «Нормальные страны» – это тот самый клуб, члены которого всегда будут находиться в привилегированном положении. Сами себе судьи и сами себе чемпионы, они всегда присудят себе – как законный приз – в сё, что сочтут нужным.

Как это делается на практике?

Разумеется, игра в «нормальную страну» – это удел богатых и сильных, да к тому же имеющих способности к саморекламе. Если этого нет, то раскручивать свой образ как Эталон Для Всего Мира бесполезно: в лучшем случае тебя будут воспринимать как продавца «экзотики», а это труба пониже и дым пожиже, чем положение Нормальной Страны. Впрочем, и тут можно как-то смягчить положение. Первое, что приходит на ум – так это простейшее подражание. Например, тупое копирование ставших «привычными и нормальными» вещей. Это работает не так плохо, как может показаться. Страна, в которой везде понастроены биг-маки, тем самым уже «приобрела более нормальный вид». Правда, интереса со стороны внешнего мира это ей не добавит, но хотя бы местная публика начнёт воспринимать своё собственное место обитания с несколько большим интересом. «О, у нас тут как в Америке!» – эта похвальба звучит на любой «центровой улице» в любом заштатном городишке мира, от Индии до Новой Каледонии. Жалко и смешно, но это всё же лучше, чем ничего.

Более сильные сами стремятся попасть в число «нормальных». Средством здесь является внешняя экспансия, распространение себя на весь мир. Вспомним о Японии, которая всё ещё считается «не вполне нормальной» (несмотря на всю свою расчудесную электронику). В какой-то момент она осознала, что ей уже давно пора вступать в элитарный клуб «нормальных». Через некоторое время «всё японское» пошло на поток: по всему миру начали открываться суши-бары, а японское кино начало стремительно завоёвывать всяческие призы и пальмовые ветви. То есть японцы начали приучать мир к себе, к своей «странной и загадочной японской душе». И скоро они приобретут вожделенный статус «нормальной страны».

Наконец, третьим, самым замечательным приёмом является «присваивающее заимствование». Особенно в этом преуспели те же Соединённые Штаты. Они охотно берут любые известные (или подходящие для раскрутки) вещи, и тем или иным способом присваивают их себе, делая «американскими». Я упоминал итальянскую пиццу; а ведь сейчас она уже воспринимается как «американский фаст-фуд», наравне с гамбургером. Пройдёт ещё лет двадцать, и про итальянское её происхождение будут помнить разве что сами итальянцы. Или музыка: все, например, знают, что «Битлз» – англичане, называют их «ливерпульской четвёркой», но в сознании народном отложилось, что это всё-таки «американская музыка». «Потому что они стали великими в Америке». Всё, точка. Присвоение произошло. Спасибо тебе, Британия, за ценное пополнение американского пантеона славы.

Можно сказать даже больше. Вся американская культура сконструирована из тех вещей, которые имеют максимальные шансы на «мировую раскрутку» – другого там просто не держат. При этом различий между натурально американским и привозным не делается: «родные» американские вестерны навязаны всему миру в качестве эталона «фильма про крутых парней» так же успешно, как та же самая пицца, которая теперь «будет американская», или американский писатель Набокофф и американский поэт Бродски. «Было ваше – стало наше». С другой стороны, всё, не имеющее шансов на мировую раскрутку, из американской культуры безжалостно выкидывается, или перелицовывается до полной неузнаваемости. Для «собственно американского потребления» остался разве что бейсбол, да и тот рано или поздно сделают олимпийским видом спорта и распространят по всему миру как возможно шире. Если американцы играют в бейсбол – то все должны играть в бейсбол. Вот японцы, кстати, очень полюбили это дело. Тоже, между прочим, приём – в своём стремлении к «нормальности» опередить события. Умно.

Напротив того, «ненормальные» страны (которые не сумели или не захотели навязать свои образы всему миру) – это заведомо проигравшие страны, лузеры и неудачники. Они не нужны и не интересны никому, и в первую очередь самим себе. Это страны, вперившиеся в экраны телевизоров, где показывают Настоящую Жизнь – в то время как жизнь за окном не вызывает ничего, кроме тоски и отчаяния. Это страны, в которые никто не едет – пусть хотя бы посмотреть на красоты природы, не говоря уже о работе и жизни. Зато все уезжают оттуда – в Нормальные Страны, к Настоящей Жизни. Это страны, в которые никто не вкладывает инвестиций, даже если они приносят невиданные проценты – «да ну: какая-то дыра, неинтересная и опасная: не хочу разбираться, лень: вложусь в Силиконовую Долину». Это страны, про которые можно говорить всё что угодно: их обид и оправданий никто не будет слушать. О такие страны можно вытирать ноги сколько угодно, до полного блеска ботинка.

Теперь, после всего этого, можно вернуться к Верхней Вольте. Почему всё-таки в обидной фразе упоминается именно она, а не какой-нибудь Непал? Ответ прост: Непал всё-таки известная страна, хотя бы из-за нынешней моды на всякий «буддизм». Здесь же имелась в виду именно что «полная задница», то есть страна глухая, никому не известная и никому не интересная.

Теперь вопрос: был ли Советский Союз такой страной? И является ли таковой современная Россия?

Да, был. Правда, не всегда. В ранний период своего существования Советский Союз был интересной для мира страной – таинственной, но привлекательной. Но вот брежневский «совок» был – частично по собственной глупости, частично благодаря умелой западной работе с информацией – совершенно неинтересным местом. Западные люди не только не интересовались СССР – напротив, они хотели бы знать об этом месте как можно меньше. Потому что было известно – там нет ничего, кроме неприятностей. Символом этих неприятностей были ракеты, которые могли превратить Землю в атомную пыль. Но это было единственным обстоятельством, приковывающим внимание. В сознании западного обывателя Soviet Union представлялся чем-то вроде огромного серого болота, окружённого ржавой колючей проволокой с торчащими откуда-то боеголовками. Остальной мир, разумеется, думал о нас то же самое – поскольку все новости мира делали американцы. Понятно, что нас презирали (за ненормальность) и боялись (за боеголовки). «Верхняя Вольта с ракетами». Гадость какая.

Американские аналитики называли Советский Союз «одномерной сверхдержавой». Они имели в виду, что оружия у нас хватает на то, чтобы считаться «супер», а вот по всем остальным параметрам у нас ничего нет. Причём, если советская экономика худо-бедно да весила процентов шестьдесят от американской, наука тоже была не самого плохого разбора, и вообще «тут ещё можно было как-то сравнивать», то по уровню информационной представленности в мире Союз проигрывал Америке с совершенно безнадёжным счётом, причём не только вне, но и внутри страны. Проигрывал – поскольку никак не мог избавиться от своей репутации ненормальной страны. Теперь же, когда ракеты больше никого не пугают, Россию быстро опустили до уровня натуральной Верхней Вольты.

Информационная политика по отношению к России очень и очень любопытна. Ясно, что «ненормальная» страна – это одновременно и «неинтересное» место (где не происходит ничего значительного), и к тому же «плохое» (где всё время делаются какие-то гадости). Эти два образа, оказывается, вполне совместимы. Например, российские новости подаются так, что российская конкретика практически не запоминается, или запоминается в минимальном объёме (типа – «у них там была какой-то Elcin или Eltzin, он был алкоголик, как и все русские: теперь какой-то Putin, вроде бы этот Putin большой шовинист: и ещё они истребляют каких-то Chechen, которые не хотят жить в одной стране с этими уродами»).

При этом минимуме информации достигается максимальное впечатление – разумеется, отрицательное: связь между словами «Россия» и «коррупция», «Россия» и «скандал», «Россия» и «мафия», и так далее, вбивается в головы всего населения земного шара на уровне рефлексов – так, чтобы слово «Россия» автоматически вызывало в голове обывателя цепочку простейших ассоциаций типа «холодно-плохо-воруют-неудачники-не-хочу-о-них-думать».

В результате, информация об «этой стране» не то чтобы совсем отсутствует, но подаётся так, что всем становится понятно: там плохо и неинтересно, живут там дураки и бандиты, очень противные, но не очень опасные для нормальных стран. А теперь давайте посмотрим репортаж с Олимпийских Игр для инвалидов. И про то, как в нью-йоркском зоопарке родился слонёнок, крошечный такой очаровашка. И не забудьте узнать об урагане, обрушившимся на Калифорнию. И весь мир, как заворожённый, смотрит на калифорнийский ураган. Это же настоящие американские новости – новости из Центра Мира.

Очень давно, в советской ещё школе, была в ходу такая пропись: «Мы не рабы. Рабы не мы» (немы). Это было сказано очень точно: раб – это тот, кто не может говорить. Или кого не слушают. Раб – это существо, чьим мнением можно пренебречь, а о нём самом – иметь какое угодно мнение. Всё остальное – ошейник на шее, цепь и плётка – уже вторично. Рабов не слушают и с рабами не разговаривают, разве что когда отдают приказы. В этом – с уть «рабского положения».

А ведь сейчас это наше общее положение. Русских не слушают, с Россией не разговаривают. Ей только отдают приказы, и иногда грозят кнутом, если она огрызается. Огрызаться мы научились, но слушать себя – нет. Мы стоим и ждём так необходимого нам внимания, которым нас всегда обделяли, а сейчас и вовсе в нём отказывают.

Ну так как же сделать Россию нормальной цивилизованной страной?

Ответ, опять-таки, очевиден. Все наши попытки как-то «цивилизоваться и приспособиться к мировым стандартам» не то чтобы совсем бесполезны, но имеют очень ограниченные возможности применения. Можно построить много «Макдональдсов», и тем самым убедить какую-то часть населения России, что «и у нас как у людей». Но на отвратительном имидже России в мире это никак не скажется.

Что же делать? Ну, во‐первых, понять одно: для того, чтобы заслужить репутацию нормальных, вовсе не следует пытаться тупо копировать то, что делают признанные эталоны. То есть, конечно, многое из того, что у них есть, у нас тоже должно быть. Но надо понимать, что это делу не помогает. Стратегия должна быть совершенно другой: нам надо приучить мир к той мысли, что мы – такие, какие есть – вполне себе правильные люди, и страна у нас тоже правильная. И, более того, с нас надо всем брать пример. В еде, в одежде, в образовании, в государственном устройстве. И так далее.

Разумеется, нам до этого сейчас как до Луны. Пока что мы не можем доказать собственную нормальность даже самим себе. Но начинать с чего-то надо.

Несколько разрозненных соображений – из числа первоочередного.

Мы должны начать восстанавливать своё медийное могущество. Не случайно, что одной из первых жертв «реформ» стал Мосфильм. Страна, не имеющая своего кино, своей литературы, и «всего такого прочего», никогда не поднимется над уровнем Верхней Вольты.

В России должно происходить как можно больше значимых и интересных событий. Не случайно же весь мир отчаянно конкурирует за право провести у себя Олимпиаду, кинофестиваль, важную международную встречу и так далее.

Разумеется, России от этого пирога так просто ничего не отломится – но надо хотя бы понять, насколько ценны хоть крошки от этого пирога. Тут не стоит брезговать ничем – даже всемирной выставкой персидских кошек. Главное, чтобы они «показывали Москву и Россию», и не в самом уродском виде.

Мы должны всё время пытаться озвучивать свою точку зрения по любым вопросам. Для начала её, разумеется, неплохо бы иметь. Это – работа для интеллектуалов, для авторитетных (в глобальном масштабе) людей, чей авторитет тщательно взращивается и поддерживается разными средствами: Интеллектуалы должны работать на свою страну, как это происходит во всём мире. Не стоит забывать, как дружно выступили западные властители дум в защиту акции НАТО в Югославии, и как убедительно они доказывали – на самом высоком уровне – что эта акция есть торжество гуманизма и цивилизации. И как дружно они полюбили гордый чеченский народ. О, в этой сфере нам есть чему поучиться у нормальных цивилизованных стран. Для начала хотя бы простому пониманию того факта, что «неангажированных позиций» не бывает, что те, кто не с нами, наверняка против нас, и так далее.

И, разумеется, мы не можем себе позволить никакого нигилизма по отношению к самим себе. В нашем положении абсолютно любая «критика страны» – это самое настоящее государственное преступление. Даже сверхуспешные страны не позволяют себе высказывать никаких сколько-нибудь нелестных о себе суждений, не приправив критики изощрённым самовосхвалением. Мы же позволяем нашим самым свободным в мире СМИ невероятные гнусности. Между тем нам сейчас дорога каждая крупица хорошей репутации. При таком аховом раскладе журналиста следовало бы убирать с экрана даже за презрительную гримаску, и увольнять из газеты с волчьим билетом – за паскудное сравненьице. Если это нельзя сделать «законно и официально», это надо делать иными методами. Следует научить «отвечать за базар» в адрес государства хотя бы так же, как «отвечают за базар» в адрес криминального авторитета средней руки.

Надо уметь быть не только сильным, но и красивым. Более того, в современном мире без второго не будет и первого. Верхняя Вольта, если она останется Верхней Вольтой, рано или поздно останется и без ракет.

Неуважение к себе

Говоря о положении русских, по разным причинам оказавшихся за пределами России, мы часто неправильно понимаем некоторые важные вещи. Например, когда наблюдаешь неприкрытую и демонстративную дискриминацию русских (и вообще «русскоязычных») в «новых независимых государствах», возникает искушение думать, что это может подвигнуть русские диаспоры к консолидации, единению, или хотя бы к каким-то попыткам отстаивания своих интересов. Горячие головы из числа русских националистов мечтают о «русской пятой колонне», о «русском подполье», которое будет работать на Россию ради перспективы воссоединения с ней, и так далее. «И когда наши танки пойдут по улицам Риги, будет кому встретить их цветами».

Подобные надежды возлагаются и на «русскоязычную» эмиграцию последней волны. Если уж всякие там «хуацяо» (этнические китайцы, живущие – а то и родившиеся – вне Китая) упорно и целеустремлённо работают на интересы Пекина (замечу – даже в случае полного неприятия нынешних китайских порядков), если евреи всего мира содержат на свои средства Государство Израиль, даже не собираясь там жить, то почему бы и русским в Риге, Киеве, или Бишкеке не порадеть за интересы Москвы – ну хотя бы ради сохранения культурно-исторических связей с Россией? И всё вроде бы логично: люди, уехавшие из страны, грубо говоря, «за колбасой», совершенно не обязательно должны ненавидеть свою деревню и дом родной. Напротив, хорошо обустроившемуся эмигранту было бы естественно «вспомнить добром», пусть нищую и несчастную, но «всё-таки Родину», и подумать о том, чем бы ей помочь. Опять же «культурно-исторические связи»: вы ведь не хотите, чтобы ваши дети забыли русский язык? Почему бы в таком случае не наладить полезные контакты с «нашими бывшими» и совместно поработать на благо Отчизны, не забывая при этом и свои частные интересы?

Все мировые диаспоры – от еврейской и армянской до албанской и украинской – уже давно являются именно тем, о чём мы говорим: или «пятой колонной» своих метрополий, или мощным инструментом продвижения национальных интересов «на местах». Чтобы не ходить далеко, вспомним, что творится у нас дома. Не будем говорить о тех же закавказских диаспорах, чьё влияние на российский бизнес невозможно недооценить – но ведь даже безобидные с виду украинцы в России вполне успешно отстаивают свои интересы, и не только экономические. В Москве действуют самые разнообразные украинские организации – в том числе и сугубо антироссийские. Зайдите как-нибудь в магазин украинской книги на Старом Арбате – и, если вам удастся выговорить «Хай живе Украiна» с нужным акцентом, вам продадут из-под прилавка кое-какие интересные книжки, издаваемые УНА-УНСО [131]… Но даже те украинцы, которые стараются держаться подальше от политики, всё-таки исправно отсылают часть своих московских доходов в «рiдну неньку». И уж во всяком случае, нисколько не симпатизируют России, в которой они «временно проживают».

С русскими дела обстоят совсем по-другому. Прежде всего, русскоязычные жители всяких «украин» и «латвий» поражают своей крайней, выходящей за всякие разумные пределы, лояльностью тем самым режимам, которые их демонстративно нагибают, обижают и всячески дискриминируют. Разумеется, если поискать, то и среди них можно набрать сколько-нибудь желающих побороться за какиенибудь права – однако русскоязычное население в целом хочет только одного: чтобы его оставили в покое. Уже известно: что бы ни делали с русскими в той же Прибалтике (не говоря уже о европейских странах), они будут это терпеть. Любые же попытки России как-то вмешаться в эти дела воспринимаются ими крайне болезненно.

Будем смотреть правде в глаза. В той же самой Прибалтике (да и в остальных «независимых государствах») местные русские не хотят иметь ничего общего с Россией.

Для Прибалтики это особенно характерно. Не надо иллюзий: если когда-либо русские танки действительно поедут по улицам Таллинна, то в первых рядах эстонского ополчения мы увидим именно русских. На Украине дело обстоит чуть сложнее – однако и там никакого внятного «русского движения» нет и не предвидится. Что касается всяких диких «казахстанов» и «туркменистанов», то русские оттуда либо просто бежали, бросая движимое и недвижимое имущество, либо как-то «приспособились и притерпелись».

Что касается нашей эмиграции, то она настроена крайне антироссийски. Особенно наглядно это проявилось в момент пресловутого кризиса 1998 года. Злорадный вой «бывших русских» прокатился по всему миру – начиная с эмигрантских газет и кончая интернетом. Кто читал русскоязычные электронные конференции в первую неделю после снятия Кириенко, тот помнит, как радовались наши бывшие соотечественники свалившемуся на их «доисторическую родину» несчастью, и как бахвалились собственным умом и сообразительностью, сориентировавшим их вовремя свалить из «этой проклятой страны». Впрочем, когда кризис кончился, настроения не изменились, поскольку он был, что называется, поводом, а не причиной.

Заметим ещё, что наши эмигранты – в том числе и самые обиженные и неуспешные – демонстрируют крайнюю лояльность к приютившим их странам и особо трепетно относятся к их национальным интересам, в отстаивании каковых обычно занимают позицию «святее папы». Разумеется, эмигрантов дискриминируют – платят меньше, не дают хорошей работы, тычут в нос происхождением из «империи зла» – но они «ан масс» готовы всё это «не замечать», или относиться к этому «нормально и с пониманием». Есть, разумеется, и яркие исключения: некоторые, оказавшись на какой-нибудь из обетованных земель, через некоторое время преисполняются чуть ли не великорусским шовинизмом.

Такова реальность. Можно, конечно, объяснять сложившееся положение дел «извечно-рабским духом», присущим именно нашему несчастному народу, но гораздо интереснее и полезнее будет всё же разобраться в причинах этого.

Так вот, русские в массе своей – крайне низкого мнения о самих себе. Большинство считает свой народ неудачливым, неуспешным, неспособным к самостоятельной жизни, а своё государство – либо жестоким тоталитарным монстром, либо жалким лузером, а скорее – тем и другим сразу. Разумеется, этому никто не рад, кроме национал-мазохистов (которых у нас, впрочем, достаточно). Это переживается нами как факт позорный и унизительный. Но мало кто с ним не согласен.

Особенно это касается общераспространённого неверия в то, что русские способны сами собой управлять. Русские вообще не любят власть – но особенно не любят власть свою собственную. От «чужих дядь» иногда ещё ждут чего-то хорошего (хотя бы того, что они будут умнее и честнее «наших»). От «своих Вась» не ждут ничего хорошего вообще. И академик, и слесарь, и кинозвезда, и даже думский депутат – все твёрдо знают, что нашенские расейские начальники – худшие начальники в мире: или дураки, или воры, или вообще ублюдки какие-то…

В связи с этим следует отметить, что нынешние (да и прошлые) наши эмигранты едут в свои «европы» и «америки» не только и не столько за «колбасой» и зелёными долларами, сколько – служить хорошим хозяевам, служить честно, преданно и «без дураков», в надежде на то, что им наконец-то обеспечат «нормальные условия труда». Не надо забывать и о миллионах русских, голосовавших в своё время «за независимость и полный государственный суверенитет» всяких «латвий» и «эстоний» – по той же самой причине. Голосовали, прекрасно зная, что вся власть достанется «латышам» и «эстонцам», а их самих положат у параши и будут вытирать о них ноги. Но русские решили так: ничё, перетерпим. Зато в России будет вообще «чёрт знает что», а мы тут как-нибудь уж приткнёмся, как-нибудь приспособимся, перебьёмся и перетерпим. Лишь бы только в Россию не выгнали.

Кто знает ситуацию в той же Прибалтике, тот подтвердит: «русскоязычные» готовы терпеть всё, что угодно, любые ущемления прав, любые унижения, любое вытирание ног при условии того, что вокруг будет вожделенный «порядок». Если же к «порядку» прибавить сытость и чистые дороги, русские будут как шёлковые.

Всё это хорошо понимает национальная элита тех стран, на территории которых русские оказались. Ни в коем случае не следует недооценивать ни прибалтийские правительства, ни какого-нибудь Туркменбаши с его байскими замашками: это люди хитрые, умные, хладнокровные.

Особенно преуспели в этом прибалтийские страны. Из них выдавили не способных выжить при апартеиде. Остальные, запуганные и приведённые в состояние покорности, получили хороший урок, и теперь выслуживаются перед «коренными народами», как могут. Конечно, в своём кругу русские немножко ворчат, но не более того. Никаких заметных «русских движений» в Прибалтике нет, а «примерное поведение» в области национально-политической считается хорошим тоном.

Разумеется, никакая критика прибалтийских порядков в этой среде невозможна. Интересно, кстати, что восхищение Прибалтикой царит и по эту сторону границы. Диву даёшься, сколько любви питает к «святой земле балтийской» наша «российская элита». Тема эта необъятна, и, чтобы не цитировать все те телячьи нежности, которые периодически изливают наши «лучшие люди» по поводу эстонцев и латышей (а также их замечательных государств), ограничусь кое-какими высказываниями известной российской поэтессы Ольги Седаковой, в Прибалтике отнюдь не квартирующей. Вот, например, из сентиментальных воспоминаний о Тарту: «…Прощай, Тарту… Европа нашей юности, священные камни, иной мир. Теперь ты, наконец, совсем иной. Следы советской жизни исчезают с улиц, как будто дом прибирают после долгого и безобразного дебоша. Без нас тут будет хорошо…» Согласитесь, выразительно сказано. А вот ещё, из описания похорон: «…множество людей тихо подходили прощаться. Эстонские люди красиво стояли и склонялись у гроба, красиво опускали цветы. Российские ежились и не знали, что делать со спиной и плечами». Прямо видишь, как русская поэтесса стоит и восхищённо ловит каждый жест, каждое движение Эстонских Людей, не в силах оторвать взора от такой красоты… Вот так-то.

Вернёмся, однако, к нашим баранам. Характерно и показательно, что русским были позволены некоторые успехи в области экономики. В самом деле, известная часть прибалтийских бизнесов (особенно связанных с вывозом из России чего-нибудь ценного) находится в руках русских. Такое положение дел является следствием дальновидной политики прибалтийской элиты: «русский бизнес» не представляет никакой угрозы, а, напротив, полностью зависим от всё той же элиты (стопроцентно контролирующей СМИ, чиновничий аппарат, и все ветви власти), а, следовательно, готов по первому требованию удовлетворить любые требования «коренных». Это старая добрая тактика всех на свете властей – прикормить каких-нибудь бесправных иноземцев, дать им обрасти шёрсткой, после чего предоставить им выбор между ножницами и ножиком. Всякий предпочтёт быть остриженным, а не зарезанным.

Что ж касается солидных западных стран, типа Франции, Великобритании, или самих Соединённых Штатов Америки, тут мы видим всё то же самое, разве что возведённое в степень. Собачья преданность «бывших наших» своим новым «родинам» только что не вошла в пословицы. Причём это касается абсолютно всех сторон жизни. Например, люди, люто ненавидевшие российских «ментов», буквально расстилаются перед американскими «копами» или итальянскими карабинерами. В каком-то интернет-издании я читал рассказ «русского путешественника» по Италии. Он с восторгом описывал, как итальянский патрульный вытряхнул его из машины, поставил в позу «руки на затылок – ноги в стороны», и продержал так, пока не убедился в том, что «всё в порядке». Разумеется, подобное поведение московского мента не вызывало бы ничего, кроме приступа ненависти… Но тут реакция была «наоборотная»: «вот это да, вот это цивилизация, вот это настоящий порядок».

Ещё немного по поводу «копов». Известно, как самые крутые и растопыристые «новые русские», которые у себя дома плюют на всё и вся, трепещут, как овечки, перед любым иноземным служителем порядка. Ещё бы. «Здесь вам ни тут»: за любое, самое незначительное нарушение порядка «крутого» могут лишить визы, более того – занесут его личные данные в компьютер. И будет он потом десять или пятнадцать лет мыкаться, не имея возможности побывать в Европе и «самих Штатах». Более того: всем известно, что прощаемое и извиняемое всяким «приличным нациям» (даже таким, как всякие разные чехи, поляки, хорваты, или популярные ныне албанцы), русским отнюдь не прощается и не извиняется. Русские это знают, и «в европах» ведут себя тихо и смирно. Так что времена, когда внезапно разбогатевшие «новые русские» бузили в чистеньких европейских столицах, давно прошли: как только власти на них цыкнули, они быстренько привели себя в норму.

Надо отметить и то, что чувство униженности, второсортности и неполноценности, которое испытывают русскоязычные граждане «латвий» и «эстоний» (не говоря уже о странах более цивилизованных), обычно обращается на своих же соотечественников. Русский, страдая от того, что его не считают за человека, винит (сознательно или подсознательно) не местных хозяев жизни, а своих папу-маму, которые его родили русским. Так же неприятны ему другие русские, особенно «российские русские», от которых он старается держаться подальше, как и от России вообще. Поэтому любые действия типа «борьбы за гражданские права русскоязычных», «против дискриминации» и проч. и проч. будут вызывать у самих дискриминируемых только одну реакцию: страх (поскольку «коренные» будут иметь повод заподозрить их в нелояльности) и ненависть (к русским патриотам, «втягивающим их в свои игры»). Обычный ответ русскоязычных на попытки «защитить их права» со стороны России таков: «Мы – это не вы, у нас нет ничего общего, не лезьте в наши дела и оставьте нас в покое». При попытках же как-то поднять «прибалтийский вопрос» на государственном уровне наши «угнетаемые бывшие соотечественники» желают нам только одного: чтобы мы сквозь землю провалились. «Не смейте нас втягивать» – вот всё, что они имеют нам сказать. Так что я не удивился бы толпе «русскоязычных», закидывающих камнями русское посольство в каком-нибудь Таллинне после какого-нибудь «антиэстонского демарша» российских властей. Этого не происходит только потому, что русскоязычные боятся хоть как-нибудь проявить «политическую активность», пусть даже и проэстонскую: они хорошо знают, что какая бы то ни было «политика» им не по чину, и сидят тихо.

Вернёмся, однако, к основному тезису. Неверие русских людей в свою способность самим решать свои дела имеет давние корни. Прежде всего, это связано с глубоким индивидуализмом, царящим в русском обществе. Да, собственно говоря, никакого «русского общества» сейчас просто нет. Есть отдельные люди, никак и ничем не связанные друг с другом. В то же время все остальные народы – кто больше, кто меньше – всегда взаимоучаствуют в общих делах. Каждый еврей, грузин, турок, негр из племени убо, твёрдо знает – в случае конфликта с чужаком «свои» его поддержат, выручат чем могут, вытащат из тяжёлой ситуации, в крайнем случае, хотя бы посочувствуют. Русские этого не умеют и не хотят. Некоторый наведённый национализм (скажем, нелюбовь к «лицам кавказской национальности») есть явление вторичное и реактивное: те же «лица» очень уж постарались, чтобы вызывать к себе нелюбовь. И то – их до сих пор, скорее, боятся, чем ненавидят. Что касается русской способности к самоорганизации, то она равна нулю. Можно сказать, что, если «дети разных народов» извлекают пользу от своей принадлежности к своей нации, то русским быть сейчас бесполезно.

Всё это, прямо скажем, не радует. Но, вместо того, чтобы ещё раз посыпать голову пеплом и предаться стенаниям по поводу собственного несовершенства, лучше подумаем, «кто виноват и что делать».

Давайте посмотрим на народы, уверенные в себе, единые, сильные, умеющие действовать сообща, и бить миллионно-палым громящим кулаком. И зададимся вопросом – а что, собственно, они имеют такого, чего не имеем мы?

Мы-де не едины, разобщены, а вот всякие там «евреи» и «кавказцы» (или те же «цивилизованные европейцы») едины, у них есть «взаимовыручка», и вообще они «любят друг друга».

Но так ли это? Если заглянуть внутрь «национального быта» этих замечательных национальных сообществ, мы увидим странную картину: ни о какой такой великой «взаимной любви» там и речи нет. Нет у них и желания заниматься «взаимовыручкой», во всяком случае добровольно. Сообщества «успешных наций» – это сообщества жёсткие, чтобы не сказать жестокие. И жестоки они прежде всего к себе. В том смысле, что они никогда не позволят своим членам нелояльности по отношению к сообществу: если ты наш, ты должен быть с нами.

Чтобы стало понятнее, о чём речь, приведу пару примеров. В славный период «парада суверенитетов» (когда по всему бывшему Союзу шли антирусские погромы) можно было столкнуться с такими вот коллизиями. Когда наступает время «решать русский вопрос», какой-нибудь «местный» потихоньку говорит своему хорошему русскому другу: «Дара-гой, уезжай, скоро уезжай, дэнэг тэбэ дам, да, толька уезжай. Завтра ваших бит будут, убит могут. Уезжай». Но если русский всё-таки не уезжал, этот самый местный друг мог прийти вместе с толпой погромщиков, и убить этого русского – вместе со всеми. Нет, он не плохой. Ему будет жалко своего русского друга. Но против своих он не пойдёт, что бы они не делали. Он, может быть, даже осудит своих соплеменников – но в душе. Потому что это его соплеменники.

Не надо думать, что так ведут себя только «дикари». Когда, скажем, эмансипированные американские евреи, кряхтя и скупясь, выплачивают сионистским эмиссарам немаленькие деньги «на государство Израиль», им это может совсем не нравиться. Но тот, кто откажется давать денежку на святое, поимеет неприятности со стороны всего еврейского сообщества – а это бесконечно важнее всякой «экономии средств». Торг здесь неуместен.

Точно так же, культурные и вежливые японцы, или весёлые разбитные американцы, поддерживают внутри своих сообществ соответствующую дисциплину. Да, есть вопросы, по поводу которых допустима «вражда и конкуренция», более того, она даже поощряется. Однако вера в «великую Японию», или «Америку Намба Ван Форева», вбивается в голову с малолетства, причём «не лаской, так таской». Никто не убеждает детишек, что их страна и их народ – самые лучшие. Нет, им просто демонстрируют, что всякий, кто говорит что-то другое, немедленно получит в глаз, а если будет настаивать – станет изгоем и парией.

Тут-то и кроется разгадка. Успешные нации едины не потому, что преисполнены духом взаимного любования. А потому, что там каждый боится «своих» больше, чем «чужих». Это приводит к тому, что внутри сообщества (и, шире, нации в целом) имеет место быть жёсткая внутренняя дисциплина. Каждый знает, за что «свои» его одобрят, а за что – осудят и накажут. Более того, наказывают не только за отступничество, но и за недостаточное усердие. Бьют своих, чтобы чужие боялись. И чужие – боятся. А что же русские? Увы, ничего похожего.

Конечно, так было не всегда (иначе бы наш народ не дожил до нынешнего века). В старые времена – скажем, ещё в позапрошлом столетии – в хорошей русской семье (скажем, крестьянской или купеческой) расшалившийся отпрыск, позволивший себе сказать что-либо дурное про Веру, Царя или Отечество, был бы немедленно и пребольно наказан, а при настаивании – общее гнушание: таким людишкам плевали вслед, и уж, во всяком случае, не держали в общении. Однако за два века мы этому разучились. Попросту говоря, мы распустились, и распущенность привела нас к неуважению себя, и пресмыкательству перед чужими. Кто не боится своих, будет бояться чужих. И, увы, боимся.

Теперь, наконец, можно и спросить, откуда такая напасть. Конечно, всё можно списать на обстоятельства: последние двадцать лет «советской власти» (действительно маразматической), помноженные на десять лет «перестройки» и «реформ» (действительно кошмарных), могут испортить даже самый лучший народ. Но дело серьёзнее и глубже: распущенность, невнимание и неуважение к себе – это вообще характерная черта последних столетий русской истории.

Известно и то, «отколе есть пошла» эта зараза. Разложение началось с «верхов». Конечно, рыба гниёт с головы, но тут была специфическая причина: уродливая «европеизация», начатая Петром Первым, и не закончившаяся до сих пор.

Сама по себе «европеизация» ничем не плоха. Учиться вообще полезно, в том числе и у европейцев – если учишься хорошему. Проблема в том, что плохое усваивается легче и быстрее. Так, к примеру, петровские вельможи заводили себе гаремы – будучи искренне убеждёнными, что это «очень по-европейски». Сами европейцы, разумеется, в ужасе отшатнулись бы от такого варварства…

Конечно, петровские времена только «обозначили процесс». Через известное время появились постоянные поставщики вредных фантазий, выдаваемых за «новейшие европейские идеи». Эту работёнку взяла на себя так называемая «интеллигенция», представлявшая (и представляющая) собой сборище людей недообразованных, невоспитанных, и к тому же на удивление подлых, зато «знающих иноземной грамоте», способных читать французские бульварные газеты и переписывать из них «кое-что» в газеты российские, зарабатывая себе таким образом на хлеб. Стоит притом заметить, что самым невинным из интеллигентских занятий было как раз чтение французских газет, а ни что иное. Вовсе не надо думать, что виной всего российского «нигилизма» было проводимое французскими газетами западное влияние: это будет неправда. Например, русское дворянство, тоже не испытывавшее проблем с языками, и к тому же несоизмеримо более «европейское» по всем статьям, состояло из людей в высшей степени патриотических и верноподданических убеждений.

Начало двадцатого столетия началось для России счастливо. Во время царствования Николая II страна достигла небывалого уровня благосостояния. При этом рост материального достатка был именно что массовым: рост потребления всех продуктов потребления с девятисотого по девятьсот тринадцатый год был примерно двукратным (то есть стопроцентным). Золотой рубль был самой устойчивой европейской валютой, вклады населения в сберегательные кассы за тот же период увеличились шестикратно, а прирост населения был самым большим в мире. При этом «лучшие люди страны» искренне ненавидели существующую власть, а свою страну именовали не иначе как оплотом всех мыслимых и немыслимых тёмных сил, прогнившей монархией, колыбелью реакции, тюрьмой народов! Добившись свободы слова – то есть отмены предварительной цензуры – эти люди начали свободно изливать свои чувства, а когда их слушали недостаточно внимательно, подкрепляли свои доводы пулями и бомбами «социалистов-революционеров», листовочками в солдатские окопы, и прочими аргументами такого рода. Кончилось это тремя революциями, последняя из которых Российскую Империю и разрушила. Разумеется, «лучшие люди страны» усмотрели в этом разрушении «закономерный финал похабной российской истории» и полное подтверждение своих воззрений на сей предмет.

Это, впрочем, всё и без того известно. Хуже другое: за время существования советской власти это милое мировоззрение не только не погибло, но и распространилось вширь, стало народным. Причин тому много – начиная с того, что советская культура была построена на трудах разрушителей и ниспровергателей (все мы проходили в школе Герцена и Чернышевского), и кончая успехом «бибиси» и нехваткой колбасы. Но, в общем, ситуация такова: то, как раньше думали «лучшие люди», теперь думают все или почти все. Интеллигенция добилась-таки своего: перезаразила-таки своим мировоззрением широкие слои населения.

Что же делать? Известно, что распустившемуся следует для начала собраться. Русские люди должны начать восстановление правильного порядка вещей сначала внутри себя. По сути дела, нам необходимо восстановить русское сообщество – жёсткое и немилосердное к любым отступникам, какими бы умствованиями и какими бы чувствами они не прикрывали своё отступничество. Русские по крови, пошедшие против России (в чём бы то ни было), должны быть презираемы, ненавидимы, и гонимы – нами же.

Быть русским

Как известно, быть русским – сомнительное удовольствие. Видимых преимуществ это, во всяком случае, не даёт. В отличие от хорошо организованных и сплочённых народов, народцев и народишек, любящих и умеющих ходить кучей, и всегда числящих себя в молодцах, а чужих в подлецах, русские совершенно не умеют кучковаться, тянуть друг друга наверх, обделывать свои делишки среди «своих», ну или хотя бы образовывать всякие полезные «землячества» и «диаспоры». Русский всегда один, даже если он среди своих. Поэтому неудивительно, что любая иноплеменная погань, только и умеющая, что нападать вдесятером на одного, представляет для несчастных русских людей проблему почти непреодолимую. В начале девяностых достаточно было десятка горячих джигитов с ножиками, чтобы поставить на уши средней величины русский город. Да и сейчас, в общем, дело обстоит не лучше, разве что джигитов требуется не десяток, а сотня. Утешеньице маленькое.

Впрочем, горячие джигиты с ножичками – это всё-таки крайний случай. Но ведь русских умудряются обижать не только буйные дети гор, но и вообще все кому не лень, исключая разве что дружественный чукотский народ (который, впрочем, тоже в последнее время начал национально пробуждаться, так что вскорости жди беды). Однако ж, какиенибудь мирные с виду буряты прекраснейшим образом гнобят русских без всяких ножичков – достаточно создать соответствующую атмосферку, а потом усиливать нажимчик. Впрочем, на это можно сказать, что буряты хотя бы «у себя дома и в своём праве». Но вот вполне себе пришлые китаёзы, формально – бесправные мигранты, спокойненько открывают ресторанчики с надписью над дверью «Только для китайцев». При этом, надо заметить, китайцы во всём мире известны именно что своей сервильностью и нежеланием нарываться на неприятности.

Соответственно, русские всё время пытаются найти кого-нибудь, кто не будет их обижать. Таковые, однако, водятся только среди очень-очень маленьких и слабых – то есть тех, кто просто не в силах причинить значительный ущерб. Не случайно в России принято любить слабых и обиженных, в том числе и в «мировом масштабе»: все же прекрасно понимают, что если с нами кто и будет «водиться», так разве что парии, которых всё равно никуда больше не берут.

Интересно посмотреть, как это проявляется на «международной арене». Межгосударственная дружба с «плохонькими» была характерна что для советских, что для российских времён. Однако, «плохонькие» на то и плохонькие, что ни на что не годны. Хуже того: достаточно Уважаемым Людям (или нациям) сделать пару движений пальцем, и все наши друзья (коими мы обзавелись с таким трудом и которые обходятся нам столь недёшево) тут же, немедленно, с радостными воплями, побегут от нас подальше.

Можно, разумеется, задать сакраментальный вопрос: за что же к нам так относятся, и почему нас все обижают? Здесь возможно два варианта ответа. Первый – «если побили, значит – было за что». Засим следует бесконечное пережёвывание «комплекса вины», характерного для любого неудачника. Тот, кого часто бьют и обижают, рано или поздно начинает думать о том, что это какое-то наказание Божье за какие-нибудь грехи. Поскольку же грехов у каждого смертного, увы, предостаточно, то и поводов для терзаний тоже можно найти более чем. И дальше предаваться бесконечной резиньяции, самоумалению, и покаянию – на потеху окружающим, разумеется, ибо нет зрелища забавнее, чем дурак, расковыривающий собственные раны и бьющийся головой об пол в надежде на «прощеньице».

Надо сказать, тема «русского греха» и «русского окаянства» неизменно лидирует как в русофобском, так и в патриотическом дискурсе. Причём если первое объяснимо (поскольку врагам и мучителям русского народа по понятным причинам хочется представлять русских «жертвой, страдающей из-за собственных пороков»), то второе вполне парадоксально: люди, считающие себя «русскими патриотами», с мазохистским наслаждением сочиняют всё новые и новые «вины русского народа». Кажется, нет такого эпизода в русской истории, – начиная от революции 1917 года и кончая принятием христианства и призванием варягов, – чтобы тут же не нашёлся русский патриот, который усмотрит именно в этом эпизоде всенародный смертный грех, и не назначит потомкам согрешивших строжайшую епитимью.

Поучительно сравнить эту оргию покаянства с историческим чувством других народов. Например, великолепные французы до сих пор гордятся своей Революцией, – грязной, кровавой и кошмарной, – и с удовольствием поют «Марсельезу». Англичане, с присущим им тактом, не смакуют публично подробности своей истории (некоторые из которых крайне неаппетитны), но и не позволяют себе (и тем более другим) никакой иронии по этому поводу: всё, что происходило в Великобритании, считается «старыми добрыми временами», а переживать по поводу происходивших во время оно событий неприлично и глупо. Немцам, правда, успешно навязали «комплекс исторической вины» за Холокост и прочие шалости. Однако это вещь чисто внешняя: немцы, скрипя зубами, совершают требуемые «мировым сообществом» обряды и ритуалы, платят немалые деньги своим жертвам (а также приравненным к ним лицам и организациям), но на самом деле никакой особенной «вины» за собой не чувствуют – кроме, разумеется, той, что они проиграли войну. Однако, чувство проигравшего и чувство виновного – совершенно разные вещи. Проигравший не чувствует себя виноватым, хотя может сколько угодно досадовать на проигрыш и страдать из-за своего поражения. И уж, разумеется, никакой вины он не чувствует. И только в России «покаянство» приобрело черты массовой идеологии.

Русских очень удобно ненавидеть. Опять-таки, не нужно думать, что ненавидят только плохих. То есть благородные люди, разумеется, так и поступают – ненавидят тех, кто причинил им зло, и любят тех, кто сделал им добро. Но благородных людей, как известно, мало. Подлый же человек обычно боится сильного (не решаясь окрыситься на него даже в мыслях), и срывает злость на слабом. Так, заезженный на работе мужичонка, придя домой, орёт на жену и бьёт ребёнка, благо те под рукой, а за неимением таковых – пинает кошку.

Идеология «русские всегда во всём виноваты» цветёт и пахнет пышным цветом на всём пространстве от Варшавы до Улан-Батора. На русских срывают всё зло, накопившееся от неудачной, несчастной жизни, от «демократических реформ», от «шоковой терапии», и прочего. Это, опять же, проявляется и на пресловутой «международной арене». Не стоит надеяться, что международные отношения – это сфера чистой «выгоды» и рациональных расчётов. Очень многое в этих сферах делается именно что ради удовлетворения разного рода амбиций, в том числе и вышеназванных. Достаточно посмотреть, например, на внешнюю политику стран бывшего Варшавского блока. Как хорошо заметил один российский дипломат, «полякам доставляет почти физиологическое удовольствие хоть в чём-нибудь ущемить интересы России». То же самое можно сказать о Прибалтике: примучивание русских и изощрённое пакостничество «северному соседу» стало там чем-то вроде национального спорта.

Впрочем, и в других местах, где русская тема как бы не очень актуальна, отношение ровно то же самое. Русские эмигранты, имевшие счастье попасть в сытые и чистенькие западные страны, быстро убеждаются, что отношение к ним – именно как к русским – препоганое. Во всяком случае, с чёрными и цветными считаются больше. А то! Чёрные и цветные, заведясь в какой-нибудь цивилизованной стране, быстренько прибирают к рукам всё, что им надо. Глядишь – а у них уже лобби в местном парламенте, и вот оно уже энергично пропихивает нужные им решения. Русские же десятилетиями горбатятся на дядю, не смея и помыслить ни о каких своих правах, не в силах прийти в себя от радости, что их сюда «пустили» и «терпят». Если сравнить весёлого, наглого, разряженного в «национальное» парижского негра, красующегося и довольного собой, и тамошнего же русского, с его вечно виноватой физиономией, всё хлопочущего о какой-нибудь недостающей бумаге, которая, наконец, даст ему какие-нибудь права, чтобы серьёзно задуматься, кому там жить хорошо, а кому не очень. Пусть даже у русского будет поболее доходов.

Разумеется, всё это очень обидно. Тем не менее обида – не самая правильная реакция на обстоятельства: по пословице, на обиженных воду возят. Ребёнок, со злостью и слезами лупящий пухленькой ручкой табуретку, которая упала и зашибла ему ножку, выглядит смешно. Потому что та табуретка – кривая-косая, она падала и будет падать, и злюкаться на неё бессмысленно, потому что она деревянная. Нужно её или выкинуть, или под ножку ей что-нибудь подложить. Или хотя бы не становиться на неё лишний раз. Вот и всё.

Что делать? Во-первых, понять, что с нами происходит. Почему, собственно, народ, известный своим терпением и мужеством, всё время оказывается в положении обижаемого? И добро бы речь шла о каких-нибудь безобидных созданиях, самой природой предназначенных для роли всеобщего посмешища. Но русские же не такие. В конце концов, есть исторические факты. Созданная нами страна существует тысячу лет с лишком, и занимает немаленькую часть территории Земли – так что даже сейчас, в обкорнанном виде, это одна седьмая суши! Наш народ выиграл множество войн, включая последнюю, тяжелейшую в мировой истории, после чего построил сверхдержаву, которую боялся весь мир. И после этого русский человек уступает дорогу (а также кошелёк и жизнь) кому попало. Да что с ним такое стряслось?

Здесь мы вступаем на очень скользкую почву. Именно в этом вопросе обычно ошибаются все те, кто берётся рассуждать на эту тему. Потому что применяют в своих рассуждениях одномерную шкалу. Или ты храбр – или ты труслив. Или ты нагл – или ты робок. Или ты сверху – или ты снизу. И всё.

Между тем, действительность сложнее. Да, история учит нас, что русские – мужественный и стойкий народ, сумевший совершить то, на чём другие ломались, как солома. В конце концов, Сталинград защищали не французы, да и Берлин брали не какие-нибудь узкоглазые. И тем не менее русских действительно легко и приятно обижать. Вот такой парадокс.

Да, русские – отнюдь не мягкотелый народишко, спору нет. Но у нас совершенно не развит вкус к доминированию. Русский человек не умеет получать удовольствия от положения «сверху». Скорее, его это раздражает. Русский может обижаться на «плохое обращение», но он редко чувствует себя оскорблённым.

Отдельной темой является так называемая разобщённость русских людей. Мы ноем, что русские, дескать, не помогают друг другу, в то время как евреи, кавказцы, да и вообще кто угодно, обладают развитой инфраструктурой взаимопомощи и взаимоподдержки. Однако взаимопомощь – это обязанность, и не слишком приятная. Никакой коллектив не собирается для оказания друг другу «взаимных услуг». Взаимопомощь – явление вторичное, возникающее, когда коллектив (или нация) уже сорганизовались, уже объединились вокруг чего-то. Здесь есть только два варианта: объединение из-за необходимости совместного выживания – и из-за возможности совместного доминирования.

Надо отметить, что желание доминирования присуще всем успешным народам. Разумеется, выражается это по-разному: от неприкрытого восточного садизма до утонченной гордости европейцев. Но те же англичане, эталон высокой культуры, неспроста стяжали себе репутацию «нации-хищника». Завоевание мира, предпринятое британцами, было не только и не столько «товарным и торговым предприятием», но и (а может быть, и прежде всего) выражением всё того же чувства доминирования, ради которого не жалко ничего, в том числе и собственной жизни, не говоря уж о чужой. Не менее хищные немцы, которым не столь повезло в истории, оттягивались в области отвлечённых идей. Гегель писал, что мировая история завершится, когда «все голоса народных духов замолчат, избранный же народ будет господствовать над всем миром». Думаю, не нужно объяснять, какой именно народ великий немецкий философ считал «избранным к господству». В дальнейшем немцы делом доказали свою приверженность этим идеям.

Вообще, если говорить о корнях европейской цивилизации, то их можно определить как своеобразное сочетание садистических импульсов и «хорошего вкуса», то есть умения эти импульсы по возможности скрывать (но ни в коем случае не гасить). Европейцы – суперхищники, создавшие великую цивилизацию, основанную на утонченном насилии. Неудивительно, что именно им принадлежит господство над миром: они сумели поднять идею доминирования на почти недосягаемую высоту. В этом отношении наивная грубость российских нравов, так роняющая наше реноме перед просвещёнными народами, смешна и примитивна по сравнению с утонченной жестокостью этих самых просвещённых народов. Как справедливо заметил Набоков, подобные вещи тонко чувствовавший, цивилизованный немец не будет, подобно русскому, стегать бедную лошадку посреди улицы «по плачущим кротким глазам».

Как бы нам того не хотелось, мы никогда не сможем переселиться в мир, где некоторых явлений «просто нет». Извечная мечта слабого – попасть туда, где нет сильных и жестоких – приводит только к его дальнейшему ослаблению. Овцы, наверное, тоже мечтают о мире, в котором нет волков. А вот буйвол перешибает копытом волчий хребет, даром что травоядный.

Вторая иллюзия состоит в том, что избавиться от плохого к себе отношения можно нытьём и жалобами, и чем громче это нытьё и жалобы, тем лучше. «Не бери в голову» – вот единственный добрый совет, который может дать один русский человек другому, униженному или оскорблённому какими-нибудь очередными «сильненькими». Но если мы хотим когда-либо подняться, следует оставить эту привычку навсегда. Заметим, что абсолютно все агрессивные народы (от англичан до японцев) имеют в своей национальной культуре запрет на выражение отрицательных чувств.

Далее, следует развивать в себе вкус к насилию, мести, доминированию. Тут есть только один путь: пробовать. Это как водка: на первый раз неприятно, а потом нравится. Русским, правда, никогда не давали достаточно власти, чтобы они не смогли её распробовать. И, опять же, не стоит подсаживаться на вредную сивуху мелкого бессмысленного самоутверждения. Размениваться на мелочи в таких вопросах не стоит: продавать право первородства за чечевичную похлёбку невыгодно даже с точки зрения удовлетворения сиюминутных потребностей, так как одной похлёбкой сыт не будешь. В этом смысле всякое доморощенное «скинхедство», призывы «бить чёрных», бытовой антисемитизм, и прочие развлечения в том же духе, плохи тем, что всё это мелкая возня, которая и национальной гордости не утешает, и национальное достоинство роняет.

То же самое касается и такой извечной русской проблемы, как робость. Русские очень не любят наглых людей, и всегда им уступают. Опять же, вкус к наглости надо развивать. Возможно, мы никогда не переплюнем по этому параметру евреев или кавказцев, у которых это «от бога». Но, по крайней мере, не будем так безнадёжно отставать, как сейчас, когда любой вертлявый инородец может оттереть русского человека плечиком, влезть везде первым, всё прихапать и всем попользоваться, пока русский будет ждать своей очереди. Не надо ждать милостей от природы: взять их – наша задача.

Наш народ, говорят, талантливый. Может быть, он одолеет и эту науку – если, конечно, до того его не затравят и не замордуют окончательно. Но если всё-таки нет, мы когданибудь станем другими. Такими хорошими, добродушными людьми, у которых будет много хороших друзей, ну и немножечко хороших врагов, чтобы не терять формы.

Но пусть их всё-таки будет немного.

Похвала бюрократам

В связи с очередным юбилеем – двадцатилетием правления Путина – сайт «Медуза» опубликовал материал с цифрами под названием «Как изменилась Россия за двадцать лет» [132].

«Медуза» Путина недолюбливает. Но при этом претендует на интеллектуализм и незашоренность. Поэтому до тупой пропаганды, типа «а вот мы подберём цифирки, для Путина неприятные», не опускается. Приведён не один только чёрный негатив, но и какие-то достаточно позитивные данные. Например – за время путинского правления в России вдвое уменьшилось число заключённых: 544.000 человек против 1.060.000 в 1999 году. Трудно не согласиться с тем, что это хорошо. Однако рядом – информация о том, что число больных СПИДом увеличилось вдвое. Ничего хорошего в этом, разумеется, нет.

Однако меня заинтересовала всего одна, но крайне важная цифра. Которую сами авторы статьи, вероятно (нет, даже точно) считают «плохой». В смысле – бросающей на Путина тень. Я же считаю её наиболее важным показателем того, что в Российской Федерации, при всех её отвратительных чертах, и в самом деле происходят некие позитивные процессы.

Я имею в виду удвоение числа чиновников. В 2000 году их было миллион, сейчас – два.

* * *

Извините, начну издалека. Мне так удобнее.

Я рождён в Советском Союзе. Это была удивительная страна, про которую великий Булгаков написал, как припечатал – «что же это у вас, чего ни хватишься, ничего нет». В том и состояло всё её своеобразие. В СССР не было очень многих вещей – начиная от авокадо и кончая Богом. В частности, в этой стране напрочь отсутствовало такое явление, как социальная сатира. Ни одну социальную прослойку или страту в этой стране нельзя было обсмеивать и хулить. Потому что считалось, что все плохие классы, слои и прослойки были уничтожены в 1917–1927 годах. Убили всех буржуев, буржуазных интеллигентов, кулаков, нэпманов – всех. Остались только хорошие, правильные классы. Начиная от рабочих и колхозников и кончая членами ЦК КПСС. А хороших ругать было нельзя.

Разумеется, имелись исключения. Под перо авторам журнала «Крокодил» регулярно попадала всякая мелкая шваль: официанты, вымогавшие чаевые; магазинные продавщицы, имевшие доступ к советской роскоши (мясу и фруктам); алчные таксисты, задирающие цены… Но всё это были отступники от советской ортодоксии, мелкобуржуазный элемент.

Однако существовало одно огромное исключение. Чиновники. Их постоянно ругали, обзывали специальными советскими словами – «чинуши», «бюрократы». Это была официально разрешённая цель советских сатирикёров. Над ними можно и нужно было издеваться как угодно. Советские товарищи изображали чиновников какими-то злодеями, вредителями, которые тормозят любое хорошее дело, не дают ему ходу. Вместо этого они «заседают», пишут какие-то ненужные бумажки, всем мешают, всему препятствуют. Собственно, из-за этих гадких людишек мы никак не можем построить коммунизм. Или хотя бы накормить население. Их бы всех истребить, но почему-то нельзя. Но хотя бы сократить, сократить, сократить их число! Это постоянная и главная советская тема – сократить чиновников. Начиная с Маяковского и кончая «перестроечными» публицистами, все постоянно говорили об этом – сократить и сократить! Потому что они плохо работают.

Меня это удивляло даже в раннем детстве. Я привык думать, что ежели кто-то плохо работает (ну то есть у него не получается), так это значит, что он не справляется. И лучший способ ему помочь – это бросить на данную работу ещё людей. Если яму не получается вырыть нужной глубины в положенный срок, нужно удвоить число землекопов. С решением математической задачи несколько сложнее. Но, в общем, сто математиков справятся с решением сложной задачи быстрее, чем один. Не в сто раз, но хотя бы в десять. И так везде: если люди что-то делают плохо, самое простое решение – поставить на задачу ещё людей.

Так рассуждают во всех странах мира. Кроме СССР и Российской Федерации. Которая унаследовала странную ненависть к «чинушам» и «бюрократам». Хотя что значит унаследовала? Пресловутая «перестройка» началась именно под лозунгами «борьбы с бюрократами». Сейчас об этом не то, чтобы подзабыли, а даже не фиксируют сам факт: всем же понятно, что нужно бороться с плодящимися бюрократами, всячески сокращать их число и т. п.

При этом в реальности чиновников в СССР было мало. А именно – наибольшего уровня численность управленцев в Советском Союзе без учета партийного аппарата достигала в 1985 году, когда на одного чиновника приходилось 137 человек. По мировым меркам это крохи. Причём это именно в 1985 году, раньше было меньше.

Откуда эти странные идеи? А вот откуда.

Как известно, Ленину приписывают фразу о том, что каждая кухарка способна управлять государством. Теперь уже все знают, что Ленин этого не говорил. А говорил он вот что: «Мы знаем, что любой чернорабочий и любая кухарка не способны сейчас же вступить в управление государством. В этом мы согласны и с кадетами, и с Брешковской, и с Церетели. Но мы отличаемся от этих граждан тем, что требуем немедленного разрыва с тем предрассудком, будто управлять государством, нести будничную, ежедневную работу управления в состоянии только богатые или из богатых семей взятые чиновники. Мы требуем, чтобы обучение делу государственного управления велось сознательными рабочими и солдатами, и чтобы начато было оно немедленно, то есть к обучению этому немедленно начали привлекать всех трудящихся, всю бедноту» [133].

Надо отдать должное Ленину, он замечательно точно сформулировал суть дела. Государством – если это действительно государство – способны управлять только богатые или из богатых семей взятые чиновники. Именно так – а) богатые или из богатых семей, б) чиновники, то есть профессиональные госслужащие. Никакие другие варианты тут невозможны. То есть, конечно, возможны – если это не государство, а что-то другое.

Проверяется это просто. Управление – сложное занятие, требующее сочетания трудносочетаемых навыков. Начиная от умения быстро считать в уме и кончая азами практической психологии. Это касается не только высшего чиновничества, но и самого мелкого. «Тётка в окошке» – это тоже чиновник.

При этом чиновники распоряжаются очень большими деньгами и другими ресурсами, которые могут быть дороже денег. И опять же, это касается не только высшего чиновничества, но и какого-нибудь ничтожного вроде бы человечка в паспортном столе. Который, допустим, решает вопрос – выдать вид на жительство подозрительному типу или не выдать. Каковой тип может оказаться, скажем, международным террористом. Но который может простимулировать чиновника небольшой денежной суммой. И если чиновник её возьмёт, погибнут люди.

Итак, чиновник должен быть а) профессионалом, чтобы справляться с работой, б) обеспеченным человеком, чтобы не продаваться за копейку.

Что было в СССР?

Прежде всего – в Советском Союзе чиновники не справлялись с возложенными на них обязанностями. Физически не справлялись. Их попросту было слишком мало. Нижние этажи чиновной пирамиды были катастрофически недоукомплектованы. Ситуация «вас много, а я один» в учреждениях была нормой. Многие мои читатели помнят кошмарные, немыслимые муки «хождений за бумажками» в советское время. Которые все происходили от того, что делами было просто некому заняться.

Разумеется, это компенсировалось интенсификацией труда, а на самом деле суеты и бардака. Кто имел дело с советскими учреждениями, тот помнит это вечное-бесконечное «карточку потеряли», «тут нужна подпись Иван-Петровича, а он в отпуске», «а с этим я даже не знаю, к кому вам обращаться». Как всегда в случае переработки, возникало желание отложить все дела на потом, спрятаться в кабинетике и там пить чай. Но работать всё равно приходилось, горы бумаг росли, их приходилось буквально разгребать. На этом месте разводились пресловутые советские «блат и кумовство»: если чиновник и так ничего не успевает и вынужден выбирать, за какое дело взяться в первую очередь, почему бы не взяться за дела того, за кого попросили уважаемые люди и обещали вознаграждение? При этом люди возлагали ответственность за эти кошмарные хождения именно на «чинуш». Которые – задёрганные, ничего не успевающие, постоянно раздражённые – начинали ненавидеть одолевающий их народ.

При этом немалая часть труда и в самом деле тратилась зря, на ерунду, а иногда и на вредную ерунду. Потому что работу чиновника, в отличие от любой другой работы, не так-то просто оценить по результату. Это нетривиальная задача, которая не имеет единого решения и которую государство должно решать постоянно.

Вот пример. Некий магазин торгует карандашами. Прибыль падает. Проводится маркетинговое исследование и выясняется, что карандашами никто не пишет, потому что в моде шариковые ручки. Мы заменяем ассортимент, и всё улучшается. Однако прибыль всё-таки не так велика, как у соседей. Мы начинаем разбираться и выясняем, что в пятницу вечером, когда самый пик продаж, магазин закрывается на переучёт, и продавцы тратят время на то, чтобы описывать все товары, заполнять специальные карточки и передавать в особый отдел, где эти карточки сортируют и раскладывают по ящикам. Зачем? «А вот когда-то завели такой порядок». И только после того, как этот порядок устранили, продажи выправляются… Это реальный случай, произошедший некогда в Америке и ставший классикой.

Заметим, что здесь продавцов заставляли делать «работу чиновников», и не каждый день. К этому мы ещё вернёмся. А пока – представьте себе, что тот же порядок завели в учреждении. Скажем, обязали каждого чиновника подсчитывать число папок у себя на столе. Что съест часть его времени и ухудшит качество работы. При этом отследить само наличие подобной практики крайне сложно, потому что извне этого не видно. В примере выше понимание того, что люди что-то делают не так, возникло из-за недополученной прибыли. Но работу чиновников очень сложно оценить в деньгах. Да мы этого и сами не хотим. Возьмём санэпидемстанцию. Если качество продуктов не проверять, можно избежать массы сложностей и расходов. Но у вас лично повысится шанс отравиться. Вам хочется рисковать здоровьем (а то и жизнью) ради того, чтобы государство сэкономило деньги? Во что вы оцениваете свою жизнь? Вот то-то.

И это простейший случай. В системе государственного управления немалая часть учреждений работает на другие учреждения, а бо́льшая часть чиновников – на других чиновников. Тут уж про «эффективность» говорить не приходится, тут иной раз можно оценить только «работает – не работает». Для того, чтобы понять, а как и почему оно работает, нужно изучать не только формальную, но и неформальную сторону работы административного аппарата. Каковые исследования затруднены крайне.

Однако вернёмся к первоначальному тезису. Если нечто работает плохо, первая и самая естественная реакция – бросить на эту работу больше людей. Почему же в СССР этого не делали, и более того – внедряли нелепую и ложную идею, что надо «сокращать чиновничий аппарат», «гнать отовсюду бюрократов» и т. п.?

Потому что советский аппарат и должен был работать плохо. Люди должны были месяцами ходить за ничтожной справкой и умирать от инфаркта в каком-нибудь тёмном коридоре. И быть уверенными, что всё зло – от «бюрократов». Потому что иначе у народа возникли бы вопросы: почему государство то и дело совершает совершенно необъяснимые, идиотские и вредные действия? А тут был ответ – «да посмотрите же на этих чинуш, это бездельники и злобные идиоты, они любое дело провалят».

* * *

Теперь предлагаю посмотреть: а как обстоят дела с чиновниками в других странах?

Вот тут приведены данные 2015 года [134]. Вряд ли за это время они сильно изменились.

Итак. Россия. Количество населения 141,9 миллиона человек. Общее количество чиновников 996 596 (напоминаю, это 2015 год). На 1 чиновника приходится 140 граждан.

Ближайшая страна по этим показателям – как ни странно, США, имеющая репутацию страны свободы. Количество населения 309 млн, общее количество чиновников 2 101 200. На 1 чиновника приходится 147 граждан.

Из этого не следует, что качество управления в России равно качеству управления в США. В Америке чиновники – а) работают по инструкциям, которые совершенствовались триста лет, б) чиновники – это состоятельные и уважаемые граждане. Только в последнее время начался процесс замены низа чиновничьей пирамиды цветными и мигрантами, что сразу отразилось на качестве управления. Но тем не менее, я думаю, что американский чиновник как минимум втрое эффективнее российского (и это очень консервативная оценка).

Далее, Украина. Количество населения 46 миллионов. Общее количество чиновников 283 400. На 1 чиновника приходится 170 граждан. Труба пониже, дым пожиже.

Франция. Количество населения 61 миллион. Общее количество чиновников 320 000. На 1 чиновника приходится 190 граждан. Это больше, чем в России и Америке.

Если рассуждения автора правильны, Франция просто обязана считаться «бюрократической страной» – поскольку ощущение «бюрократичности» возникает именно из-за плохой работы аппарата. Бинго! Так оно и есть. Вот что пишут люди, живущие во Франции:

Страна чиновников. Так «ласково» называют собственную страну французы, имея в виду и многочисленные документы, которые нужно собирать для любого случая, от съема квартиры до открытия счета в банке, и тот факт, что во Франции очень много чиновников (fonctionnaire de l’Etat), которыми считаются любые люди, работающие в госкомпаниях.

Есть в мире страна, где Бюрократизм поставлен во главу угла [135]. Он обрастает традициями и пропитывает своим духом все государственные учреждения уже третье столетие со времен Великой французской революции. Да да, речь идет о стране свободы, равенства и братства, той самой, некогда воинственной, легкомысленной, культурной столице мира… Как бы там ни было, во Франции, человек, добившийся успеха – это функционер – чиновник, работающий на государственной должности и, разумеется, он матерый бюрократ! А ничтожность его поста или его учреждения не имеет значения. Он повелитель и хозяин этой страны! На него нет управы, нет путей как-либо повлиять, разве что можно рассмотреть такой вариант выхода из ситуации, как личное знакомство и приятельские или родственные отношения.

И так далее и тому подобное – жалобы на французскую бюрократию повсеместны.

Это не значит, что Франция – плохая страна. Это прекрасная страна, всем на зависть. Но, похоже, управление ею имеет свои особенности, скажем так. Не такие, как в СССР, но существенные.

Но давайте посмотрим на страну, которую все дружно нахваливают как пример обезбюрокраченности – Эстонию. Этот маленький северный тигр совершил у себя интернетреволюцию, так что граждане наслаждаются полной свободой от бюрократии, все дела делаются за минуту-другую по интернету. Казалось бы, здесь чиновникам вообще не место.

Смотрим. Эстония. Количество населения 1,3 миллиона. Общее количество чиновников 26 000. На 1 чиновника приходится 50 граждан. Всего пятьдесят! То есть по меркам советских идиотиков, в Эстонии «ужасно много бюрократов». Но их никто не видит. Потому что их достаточно, чтобы система работала без шума и пыли.

А больше всего бюрократов в поднимающемся Китае, новом сверхгосударстве и сверхцивилизации, первой стране мира. На миллиард триста миллионов населения там приходится 70 миллионов чиновников. То есть один чиновник на 18 человек. Тут, конечно, есть особенности статистики – чиновниками в Китае кого только не считают. Не стоит также и забывать, что быть чиновником в Китае не вполне безопасно [136]: с 2000 года в Китае за коррупцию расстреляно 10 тысяч чиновников. При этом коррупционные возможности их весьма малы. Например, если чиновнику вдруг вздумалось инициировать проверку, которая нарушила работу частного предприятия, то он должен быть готов к тому, что владелец обратится в арбитраж [137] (а он в подавляющем большинстве случаев встает в подобных спорах на сторону предпринимателя). Но само количество чиновников невероятно велико. И невероятно велик мировой успех Китая.

Из сказанного не следует, что данное правило работает однозначно. В Латвии на 1 чиновника приходится 26 граждан, а Эстония успешнее, и намного. В Германии на 1 чиновника приходится 163 гражданина, но за счёт высочайшей управленческой культуры они неплохо справляются (хотя жалобы на немецкую бюрократию тоже часты). И, конечно, не надо думать, что чисто механическое увеличение числа управленцев непременно приведёт к улучшению качества управления. Всегда «можно сделать хуже».

А вот что точно ухудшает жизнь, так это сброс бюрократических функций на людей, которые к этому совершенно не приспособлены. К примеру: сейчас остатки бесплатной медицины добиваются простейшим приёмом – врачей загружают чудовищным количеством отчётности. На осмотр и выставление диагноза пациенту уходит пять-шесть минут, а оставшееся время – на оформление разнообразных документов. Врачи стонут и матерятся, но количество необходимой документации – по сути, административного налога на труд, своего рода барщины – только увеличивается. Зачем вдруг? Подумайте сами, вся информация у вас есть.

Но не будем растекаться мыслью по древу. Я всего лишь советую не поддаваться подлой советской ненависти к «бюрократам». И Путину – а также Собянину и прочим – сказать спасибо хотя бы за то, что они сделали нашу страшную систему несколько менее страшной.

После чего их можно и дальше не любить. Но не за это.

И под компасом топор

Я направляю режим больных к их выгоде сообразно с моими силами и моим разумением, воздерживаясь от причинения всякого вреда и несправедливости. Я не дам никому просимого у меня смертельного средства и не покажу пути для подобного замысла; точно так же я не вручу никакой женщине абортивного пессария. […] В какой бы дом я ни вошел, я войду туда для пользы больного, будучи далёк от всякого намеренного, неправедного и пагубного, особенно от любовных дел с женщинами и мужчинами, свободными и рабами.

Из Клятвы Гиппократа

Партия улучшила свои прежние показатели, в то время как её конкуренты ничего не смогли противопоставить идеологии и действиям «единороссов». По мнению экспертов, столь серьёзная поддержка избирателями крупнейшей политической силы страны ясно показывает, какая партия наиболее соответствует преобладающим в обществе настроениям.

Газета «Известия» о выборах в Мосгордуму

Есть такое понятие – «профессиональная этика». То есть кодекс норм, которыми руководствуется специалист в своей работе, дабы не навредить при этом ближним своим – на что у него имеются специальные профессиональные возможности.

Самый известный кодекс профессиональной чести – Клятва Гиппократа. Где врач клянётся богами, что не будет злоупотреблять своими правами в недостойных целях – например, помогать в самоубийствах, делать аборты, а также, пардон, трахать пациентов.

Аналогичную клятву стоило бы приносить и публичным деятелям, журналистам, публицистам и редакторам изданий. Потому что они довольно часто как раз тем и занимаются, что злоупотребляют своими профессиональными возможностями, особенно по вышеуказанной части. И то, что трахают они не тела, а мозги дорогих читателей, их не извиняет совершенно. Это даже, скорее, отягчающее обстоятельство.

Тут, впрочем, стоит остановиться, чтобы разобраться с метафорой. Что мы имеем в виду, когда говорим эти слова – «трахать мозги»?

Ответ не так уж и очевиден, поэтому стоит потратить немного времени на углубление в тему. Зато пользы будет много: кто предупреждён, тот вооружён.

Итак, приступим.

Журналистов – как и людей вообще – очень часто обвиняют в том, что они, дескать, «врут». На самом деле прямое и неприкрытое враньё в сколько-нибудь профессионально написанном тексте встречается сравнительно редко. И потому, что это дело наказуемое, в том числе уголовно (можно подать в суд за клевету), и потому, что враньё легко разоблачается, и охотнее всего это сделают его же коллеги. Нет, журналисты почти не врут. Право на враньё – наглое, в глаза – у нас оставлено за начальством. Чиновник может прикатить на «Бентли» в налоговую и сдать декларацию, где будет прописано, что всего имущества у него – десять тысяч на сберкнижке и «Москвич» семьдесят второго года выпуска. Или, скажем, Президент может заявить по телевизору, что девальвации рубля не будет, «мы не планируем». Ну и так далее – примеров наглого, демонстративного, похабномордлого начальского вранья каждый может сам привести вагон и маленькую тележку. Но это именно начальство и начальские. Журналисты на вербальный беспредел права не имеют – если только они специально не уполномочены на это тем же начальством и не вещают в особом защищённом режиме. Выныривает на первом канале какой-нибудь телеведущий и несёт какую-то бешеную пургу. Чего это он? А начальство поставило гавкать. Как благословение снимется – станет он кротким и тихим, и слова будет промерять линеечкой. «Знаем, видали».

Но это, повторяю, о прямом и открытом вранье. Можно, однако, успешно сбивать людей с толку, вроде бы и не говоря прямой неправды.

Ну, например, самый распространённый приём нагоняния негатива – тенденциозный подбор фактов, он же диффамация. Это не клевета, а просто выпячивание плохого и замалчивание хорошего. Скажем, берётся известный человек и о нём пишется только плохое. Нейтральное также подаётся в модусе плохого. Остальное заполняется субъективными впечатлениями, к которым как бы не придерёшься. Вот, скажем, есть политик, всем хорош, но он слегка заикается и у него шрам на лбу. Так напишем про его пресс-конференцию что-то вроде: «Как всегда, растерянный и неготовый к ответам на прямые вопросы, он закатывал глаза, моргал и постоянно теребил кривой, налившийся кровью шрам. Смысла в его ответах я не уловил – громыхание словами, перемежающееся мычанием и писком. Я сидел и устало думал – неужели какой-нибудь нормальный человек способен проголосовать за такое убожество?»

Разумеется, пример составлен намеренно топорно, на грани фола, чтобы обнажить приём. Человек опытный так грубо работать не будет. Настоящие же асы способны составить текст, на первый взгляд, выглядящий хвалебной одой, но после прочтения оставляющий омерзительное послевкусие. Некоторые даже умудрялись продавать такие тексты в качестве предвыборных агитматериалов – получая, кроме денег, ещё и удовольствие. Чаще всего, впрочем, законное: иной упырь так высоко сидит и так хорошо окопался, что поддеть его можно только исподтишка.

Но вернёмся к теме. Кроме диффамации и нагнетания негатива, имеется огромный арсенал косвенного воздействия на наши представления. К примеру – переформулировка проблемы, особенно многократная. Вот хотя бы: существует проблема с мигрантами, которые выживают русских с их земли. Специалисты, допущенные до обсуждения этой темы (понятно, кем и почему допущенные), обычно с самого начала дискуссии формулируют вопрос так – «да-да, существует сложная и многоаспектная проблема адаптации мигрантов к условиям жизни в России». Потом слово «мигрантов» куда-то просеивается, остаётся «проблема адаптации». А потом выясняется, что «адаптация этнической общности в социум – это улица с двусторонним движением», и в конце концов – что «адаптироваться» должно и «коренное население», ну а через несколько шагов – что это обязано делать в первую очередь именно оно, поскольку (тут обычно капают из ложечки маленькой лестью) «его культура и адаптивный потенциал выше». Грубо говоря: сначала вопрос стоял о том, почему к нам понаехали чужаки и нас теснят – а на выходе получаем рекомендации, как нам лучше к этим чужакам приспосабливаться и удовлетворять их всевозрастающие потребности. Ну, вы поняли.

Всё это довольно неприятно, однако же не смертельно. Но есть риторические приёмы, вроде бы почти невинные, однако же – очень сильно повреждающие ум. Иногда – необратимо.

Я не буду углубляться в эти дебри, а разберу всего один, но крайне зловредный приёмчик, довольно близкий к вышеобрисованной «переформулировке проблемы». Он очень груб, зато действует именно благодаря своей грубости. Люди, особенно считающие себя умными, просто не могут поверить, что подобная дрянь может оказать на них хоть какое-то действие. Однако же он действует – потому-то я трачу своё и ваше время.

Это разновидность одного геббельсовского приёма, известного как «Большая Ложь». Которая, как мы знаем, становится «правдой» от постоянного повторения.

Так вот, имейте в виду. Разновидностью «постоянного повторения» является обсуждение этой самой лжи. Обсуждение деталей, подробностей, даже споры по поводу этих деталей и подробностей. Поданных в нейтральном тоне, с использованием сугубо рациональных аргументов. Но – внутри этой самой лжи, которая может даже не называться, а подразумеваться как нечто рамочное. Причём, подчёркиваю, внутри дискурса всё рационально, «чистенько и прибрано». Ложь – вовне, она окружает все эти разговоры, как атмосфера.

Ну а теперь – о том, как это используется у нас. Извините, с исторической справочкой – т ут без неё никак.

Как вы знаете, у нас время от времени происходят так называемые «выборы». Разумеется, так называемыми они стали не сразу. Когда-то выборы были настоящими. Ну или почти настоящими – учитывая запредельный уровень манипуляции самими избирателями. Но всё-таки их голоса что-то значили и чего-то стоили.

Потом у нас сменилась концепция: всю власть в стране стянула на себя Администрация Президента (АП), у неё выросла «вертикаль», от вертикали родился голубой медведь «ЕР» – и для него, для пригнётыша, начальские стали греть место несменяемой «партии власти». По ходу выяснилось, что у населения недопустимо выросла политическая грамотность, балаганные приёмчики а-ля ранние девяностые уже не работают, да и вообще удобнее работать не с людьми, а с процентами. Результаты выборов стали подправлять – сначала немного, процентов на десять-двадцать, потому что больше было сложно, да и не нужно: все партии были приведены к покорности и не петюкали.

Дальше, однако, и это было сочтено слишком сложным. Думу превратили в Не-Место-Для-Дискуссий, сделав резиновой шлепучкой для штемпеляции решений Администрации. Все прочие законодательные собрания отформатировали тем же способом. Непривластные партии, за полной неспособностью влиять на реальную политику, начали сохнуть и чахнуть. Администрация потирала ладошки – ей того и было надо. Ну и так далее.

Сейчас же институт выборов как таковой ликвидирован полностью. Система перешла на самооплодотворение, то есть на полное и окончательное «рисование процента». Абсолютно все реликты нормальной демократии усохли за ненадобностью. Усохли совсем, совершенно.

Например. Если раньше выражение «предвыборная компания» имело смысл, то теперь его нет. Нет кандидатов, нет предвыборных программ, нет вообще ничего. Умирающие партии ещё пытаются – в основном для собственного развлечения – что-то такое изображать по старой памяти, но никакого практического значения это не имеет.

Туда же – лесом – пошли «предвыборные программы», «обещания избирателю», и прочие рудименты старых времён.

Теперь даже нельзя сказать, что у нас имеются «демократические декорации». Нет, это макет декораций. Или даже – эскиз макета декораций. Хотя и на эскизы в последнее время тратиться перестали.

Чтобы опять же не ходить далеко за примером – вспомним пресловутый «План Путина».

В нормальном демократическом государстве кандидат в Президенты, особенно – желающий остаться на второй срок, обычно представляет план своих действий. Этот план публично обсуждается и критикуется оппонентами, после чего общество его принимает или не принимает. В государстве, где демократия только имитируется, такой план может представлять собой набор трескучих фраз, критиковать которые по существу сложно, да и сама критика не приветствуется. У нас же достигли полного и окончательного совершенства – план Путина состоял в утверждении, что такой план есть, и в нём – «победа России». Они не стали даже трудиться его сочинять. Это даже не потёмкинская деревня, и даже не рисунок потёмкинской деревни – а тычок пальцем в никуда, жест голого короля: «а теперь вообразите, что вот здесь стоят домики», «я одет роскошно и благородно, пышно и красочно». Невосторгающимся предлагалось удавиться по причине отсутствия воображения.

Вот тут-то и началось нечто любопытное и имеющее непосредственное отношение к теме заметки.

А именно. Великое множество пишущих и говорящих людей вдруг принялись обсуждать этот самый «План Путина», как будто он существует. Проводились разные мероприятия, экспертные столы, теледебаты, журналисты и политологи с серьёзным видом спорили о деталях несуществующего «плана». Солидные дядьки с очками на носах пучеглазили и многоглаголали на темы каких-то там «стратегий», «концепций», интенций, мутаций и контрибуций. Всё это обсуждалось яко сущее, из пальца высасывались литры догадок, с потолка списывались целые книги. Жужжалово вокруг пустого места, голой задницы, стояло такое, что казалось – там и вправду что-то имеется.

Вот это и называется «трахать мозги».

В чём состоит траханье? Дело в том, что человеческий ум не может отрицать реальность того, о чём он думает. Не только cogito ergo sum, «мыслю значит существую», но и то, о чём мы мыслим, начинает для нас существовать.

Даже если мы вроде бы знаем, что его нет. Всё равно оно начинает восприниматься как нечто действительное. Иногда в самом буквальном смысле – до психозов и галлюцинаций. Но чаще происходит мягкое внедрение концепта в сознание: вроде бы человек и понимает, что вот того-то и и того-то нет, но думает так, как будто оно есть.

Это публичное обсуждение несуществующих «планов», «концепций» и «стратегий» сильно повлияло на умственную атмосферу. Люди оказались элементарно сбиты с толку: ведь, наверное, если о чём-то говорят и спорят, то уж, верно, оно имеет место быть? Если же мы этого не видим – значит, мы дураки и чего-то не понимаем. Вона, сидят люди в очках, лопочут. Врут, поди, наверное, но ведь врут-то они о чём-то? «Значит, оно есть».

Что касается самих лопочущих, то их блекотание действовало в первую очередь на них самих. Участвуя во всех этих бесконечных «дискуссиях», они успешно убеждали друг друга в том, что предмет для дискуссии есть. И бросались как волки на всякого, кто смел это отрицать.

Я сам, помнится, был приглашён на одно такое мероприятие, как раз на тему пресловутого «Плана». Третьего разбора, разумеется – не теледебаты какие, на телевидении я запрещён – а экспертный клуб. Где вполне разумные вроде бы люди обсуждали «план», ничуть не краснея и без дрожи в голосе. Когда же я не выдержал и спросил, как можно говорить о том, чего нет, мне было отвечено нечто в духе: «Э-э-э, Константин Анатольевич, ну ведь вы же понимаете, План Путина – это не какой-то реальный документ, а, скорее, э-э-э, концепт, некое обозначение пучка смыслов, испускаемых Президентом в сторону общества». Но большинство было просто сконфужено: я им помешал играть в интересную игру – трахать друг дружку в мозг.

Сейчас ровно та же фигня повторилась в связи с «выборами» в Мосгордуму.

Абсолютно всем, имеющим ну хоть какое-то отношение к теме, вполне понятно, что результаты этих выборов к волеизъявлению избирателей не имеют никакого отношения. То есть вообще никакого. Избиратели, может, к урнам и ходили, но на итоги выборов это не влияло никак. Сколько процентов получит «Единая Россия», сколько КПРФ, сколько Жирик – совершенно не связано с тем, что там сунули или не сунули люди, потратившие своё время на посещение избиркомов. Все «проценты» определяются системой закулисных переговоров партий и начальства, которое эти самые проценты и рисует.

Именно по этой причине на АПН не появлялось статей, посвящённых «прогнозам предстоящих выборов», со всякими рассуждениями на тему того, пройдёт ли КПРФ и не растеряла ли ЛДПР доверия избирателей. Потому что я уважаю своих читателей и не хочу трахать им мозги. Ибо рассуждения об «электоральных шансах» в ситуации, когда единственным избирателем является начальство – смешны, абсурдны и оскорбительны. И единственный правильный ответ на все такие прикидки – «как договорятся, такие проценты и будут».

Поэтому меня как-то особенно злило, когда уважаемые вроде бы люди всерьёз что-то говорили и писали на эти темы. Они всё прекрасно знали и понимали – и тем не менее писали и говорили. Обсуждали несуществующие аспекты и нюансы несуществующей проблемы.

Сейчас же, когда начальство нарисовало себе, сколько хотело, процентов, началось что-то совсем несуразное. Например, пошли косяком тексты на тему: «Почему Единая Россия так триумфально побеждает?» «Чем “ЕР” заслужило доверие избирателей?» «Феерический успех “ЕР” – результат грамотной пропагандистской кампании или оценка реальных дел?»

Самое смешное, что это действует даже на тех, кто настроен оппозиционно. Нет, даже не так – в первую очередь на тех, кто настроен оппозиционно, ибо оппозиция у нас доверчивая. И уже идут разговоры – «ну да, народ проголосовал за этих уродов, такой уж у нас народ, ну вот такой народ у нас уродский, вы в метро поездите, посмотрите на эти рожи». Другие начинают оправдывать народ, рассуждая о том, что другие партии не смогли его просветить, заинтересовать, увлечь своими программами… И дальше начинается дискуссия, бредовая во всех отношениях – потому что ни народ, ни партии никоим образом не могли повлиять на результаты самоопыления власти самой же властью. И это всем вроде бы понятно – но нет же, бессмысленный разговор втягивает и помаленьку форматирует извилины. Через некоторое время самые пламенные диссиденты начинают верить, что у нас были какие-то выборы, а не подсчёт заранее заготовленных бумажек.

Наблюдая всё это, хочется сказать: ах вы поганцы этакие. Какая у ЕР была пропагандистская компания, а? Какие у этих людей «реальные дела» – забыли, что-ли? Какое доверие? Каких, к чертям собачьим, избирателей? Какой народ за что голосовал, на что это влияло? Какая партийная пропаганда чему помогла бы? Вы о чём вообще, ребята, вы где живёте, и кому трахаете мозги своими умствованиями?

Я, конечно, не рассчитываю на прозрение и усовещение своих коллег. Я просто не рекомендую никому ничего читать на подобные темы. Если обсасывается какая-то проблема, заведомо предполагающая в качестве предпосылки явную чушь, ложь, враньё – не стоит даже знакомиться с её обсуждением. Потому что тогда вы начнёте в эту самую чушь и ложь немножечко верить. Ровно на столько, сколько сил и внимания вы на неё потратили. Даже если вы в итоге не согласились с обсуждающим. Вы сочли достойным внимания сам предмет, о котором он говорит – и тем самым дали ему у себя в голове какое-то место. Пакость там угнездится и начнёт вас незаметно сбивать с толку – как топор под компасом.

Поберегите, в общем, свои мозги. Они вам ещё понадобятся.

О перспективах ресоветизации России

Тема этой статьи актуальнее, чем автору хотелось бы. Тем не менее мы попросим дорогого читателя выдержать довольно длинное рассуждение общего свойства. Поверьте, в данном случае это необходимо.

Нет ничего более живучего, чем идеи. В особенности – идеи вредные. Они как сорняки: как их не выкорчёвывай, они прорастают в душах человеческих снова и снова.

В первую очередь это касается людей, связавших свою жизнь с той или иной идеей – или хотя бы живших в эпоху её господства. Такой человек редко может по-настоящему освободиться от идеи, однажды им завладевшей. Даже если он осознал её ложность – она уже пустила в его душе глубокие корни.

Сказанное касается любых идей, начиная с научных. Не редкость ситуации, когда умные и свободомыслящие люди – например, учёные – категорически не приемлют новых теорий, потому что те подрывали какие-то дорогие их сердцу представления. Например, Эйнштейн категорически не принимал квантовую механику – поскольку был приверженцем классического детерминизма. И это вполне объяснимо: детерминизм был частью научного мировоззрения на протяжении двухсот лет. Эйнштейн, будучи самоучкой и неофитом, воспринял существующее «научное мировоззрение» некритически – и застрял в нём на всю жизнь.

То же самое относится и к идеям политическим. Тут всё совсем плохо: даже разочарование в политической идее не обязательно приводит к освобождению от её влияния. Например, автор этой статьи регулярно сталкивается с людьми, которые считают себя антисоветчиками, но мыслят исключительно в рамках советского марксизма. То есть советскую власть они считают гадостью, но при этом у них в голове цветёт и пахнет «магистральный путь истории», вера в «общественные формации», которые сменяют друг друга, бытие у них определяет сознание, а общество устроено из сурового экономического базиса и презренной надстройки, где «наука, искусство там всякое, разговорчики разные, вся вот эта болтовня» [138].

Некоторые, не стесняясь, даже и называют себя марксистами, а то и ленинцами. Куда уж дальше-то.

В таких случаях люди поумнее вздыхают, разводят руками, и говорят, что идеи умирают вместе с их носителями. Дальше обычно приводится пример с Моисеем, сорок лет водившим свой народ по пустыне, «доколе не умерли все, рождённые в рабстве». Далее обычно поётся гимн новым поколениям, которые вырастут свободными от старых ложных идей. И устремятся в сияющие дали прогресса.

Эта вера особенно отличала людей, антисоветски настроенных. С печалью глядя на сборища старичков и старушек с красными знамёнами, они вздыхали и говорили – «когданибудь все эти бабки и дедки умрут, а молодёжь вырастет при рынке и капитализме, вот тогда-то и заживём».

Автор этих строк – будучи последовательным ненавистником всего советского – когда-то и сам разделял эти наивные мечты. Он тоже думал, что советские люди когда-нибудь перемрут. А новые поколения будут избавлены хотя бы от этой заразы. При этом автор понимал, что появятся новые мерзости левого толка, но вот с классической советчиной, с любовью к товарищу Сталину, ГУЛАГу и истреблению инакомыслящих, а также терпимостью к нищете, забитости и прочей «социальной справедливостью» в советском смысле и т. п. всё-таки покончено.

Теперь я пришёл к выводу, что эти надежды были ложны и тщетны. Хуже того: если советчине суждено возродиться, она возродится именно в новых поколениях, не живших в СССР. На что и рассчитывают те, кто сейчас нами управляют.

И способствовать этому будут реалии нашей эпохи.

Прежде всего – доступность и дешевизна любой информации. В том числе – корпус советской пропаганды, изготовленной как сейчас, так и в советское время. Каковая уже сейчас принимается молодыми людьми за чистую монету.

О чём речь. Советская власть была тотально лживой. Это не моральная оценка, а техническая характеристика. Например, только советская власть додумалась создавать произведения искусства (книги, фильмы и т. п.), не имеющие вообще никакого отношения к действительности, но выдающие себя за её описание. Это стало возможным из-за системы тотальной цензуры, с одной стороны, и «социального заказа» (читай – государственного) с другой. На Западе книга, претендующая на описание реальности и при этом ей явно противоречащая, просто не могла иметь успеха. Скажем, сиропно-благостное сочинение о рабочих с конвейера завода «Форд», которые только и думают, как бы работать ещё лучше и приносить ещё больше прибыли хозяину завода, вызывало бы злобные насмешки в прессе, а сам роман быстро сняли бы с продаж. Советский роман о сталеварах, которые бьются за внеплановые плавки, был избавлен от подобной опасности: никакая советская газета ничего дурного про такой роман не напишет, а рыночные соображения советских не интересовали вообще – книги могли годами и десятилетиями отлёживаться на магазинных полках.

А теперь давайте подумаем, как может воспринять такой текст молодой человек, родившийся после краха СССР. Если он его прочтёт и его не оттолкнут литературные несовершенства текста, он вполне может поверить, что описываемое – более-менее правдивое описание реальной жизни советских рабочих. Конечно, кое-где он заподозрит идеализацию (скажем, в описаниях манер пролетариев), но, в общем и целом, он поверит. Если же ему попадётся более-менее талантливое пропагандистское изделие – он решит, что «это всё правда».

Ещё сильнее действуют фильмы. Современный ребёнок, смотрящий фильм про советскую жизнь – представленную как не очень богатую, но в целом обеспеченную и справедливо устроенную, где нет нищих и голодных, преступления редки и смехотворны, и вообще «всё такое хорошее и доброе» – вполне может поверить в то, что так оно всё и было. В этом смысле какая-нибудь дешёвая «Девочка из будущего» или «добрые советские мультики» являются куда более успешной советской пропагандой, чем «Броненосец Потёмкин». Потому что «Броненосец» можно хотя бы разоблачить как фальсификацию истории, а советский фантастический фильм такой критике не поддаётся. «Ну это же сказка». Но в этой сказке бегают детишки в красных галстуках, над Кремлём развевается флаг СССР, про рыночные отношения никто и слыхом не слыхивал… и весь символический капитал фильма переписывается на советский строй. Где всё было так мило.

Если вы считаете, что такого не может быть – вспомните, как вы сами воспринимали романы Александра Дюма. Большинство из нас до сих пор представляют Францию XVII века по «Трём мушкетёрам» – книжке и советскому фильму. И даже те, кто по прошествии лет больше узнали о реалиях того времени, всё равно никогда не смогут забыть образов волшебной страны, где красивые и смелые мужчины в голубых плащах скачут на лошадях по аккуратным чистым улицам и поют «пора-пора-порадуемся на своём веку красавице и кубку, счастливому клинку».

Но. Во-первых, пропагандистская продукция того времени была всё-таки скверно сделанной, халтурной. Во-вторых, ещё живы люди, которые могут рассказать, какой мерзостью была реальная советчина.

Однако есть тема, которая крайне важна для усвоения советской идеологии – и где она при этом практически не встречает сопротивления. Я имею в виду коммунистическую пропаганду, направленную против Россiйской Имперiи (РИ).

Представление о том, что «царистская Россiя» была адом, где до самой революции крестьян пороли на конюшне, бабы кормили грудью барских собак, мерзкие черносотенцы каждый день устраивали еврейские погромы, а население было неграмотным, тёмным и забитым – и только Великий Октябрь научил народ читать, писать и провёл ему электричество, до сих пор является общепринятым. То, что всё это – советская ложь и клевета, обвинения жертвы, сочинённые убийцей, понимают только те, кто интересуется историей, и при этом сам не советский по убеждениям. Поскольку с этой ложью никто систематически не борется, новые поколения её так и усваивают – в том числе из советских книжек. Естественно, страшные и мерзкие картины, нарисованные советскими пропагандистами про РИ, являются важнейшей частью советской пропаганды. Люди начинают думать:

«да, советская власть была не очень… но революция была неизбежна, ведь царизм был так ужасен». Советским же только того и надо: чтобы их главное преступление – октябрьский переворот – было оправдано. Или хотя бы считалось «понятным и извинительным». Человек, думающий таким образом, для советских мил и дорог: коготок-то увяз, птичка уже поймана. Главное – что человек оправдывает «революцию» и согласен с тем, что в Россiйской Имперiи царила страшнейшая «социальная несправедливость» и «терпеть это было нельзя». «Кровь Ленского Расстрела и Кровавого Воскресенья стучит в наши сердца». А дальше можно вешать ему лапшу на уши на тему – «да, Ленин был плохой, Сталин тоже был плохой, но в целом советская власть была неизбежна, просто не всё получилось».

Сейчас именно эту линию современные красные пропагандисты продавливают особенно сильно. Некоторые договариваются в своих исторических фантазиях уже до того, что до самой революции крестьян «помещики пороли на конюшне» [139].

Есть и третья линия обороны. Советская власть всячески распространяла клевету на русских как народ. Состояла эта клевета в том, что русским внушали – они, русские, нуждаются в такой власти, как советская. Или, грубее – у русских нужно отнимать собственность, бить их и держать впроголодь, а управлять ими должны инородцы. И только тогда этот ленивый и глупый народ может создать что-то великое (типа – выиграть Вторую Мировую войну или запустить в космос Гагарина). Это мнение крайне распространено в народе и легко транслируется через поколения. Этому способствует, кстати, убогая постсоветская действительность – на фоне которой советские «достижения» смотрятся именно что достижениями без кавычек.

Эту же линию советской пропаганды укрепляет представление о каком-то «особом русском пути». Тут в ход идёт всё то, над чем сама же советская пропаганда насмехается. Например, славянофильство и прочие «русские» учения. Из них извлекается только одна мысль: русские не созданы для капитализма и демократии (то есть современной жизни как таковой), у них «свой путь». Через несколько ходов этот особый путь оказывается самой обычной советчиной.

Теперь – зачем и кому это нужно.

Социализм является не просто странным вывертом мозгов некоторых людей. Социализм – это прежде всего система ограбления стран и народов. Если угодно, он является системой колониальной эксплуатации – причём как бы не самой совершенной из всех возможных. Поскольку при социализме у людей отнимают самую ценную собственность – то есть средства производства – и не позволяют продавать свой труд на свободном рынке, то становится возможным держать людей в нищете, заставлять их работать на «государство», а всё ценное вывозить куда вздумается. Разумеется, это не единственный способ. В современной РФ установился строй, ещё более удобный для ограбления и вывоза. Здесь его называют «рыночной экономикой», однако он совершенно не похож на порядки, существующие в настоящих капиталистических странах. Это «рынок» без реальной защиты прав собственности, без демократии, без прав человека – да и без рынка как такового, так как «рыночная конкуренция» отсутствует, все лучшие бизнесы отданы на кормление нерусским людям или русским мерзавцам, а вся прибыль вывозится на Запад. Такие порядки стали возможными только после советского социализма и как развитие советского социализма. Однако создатели этой странной экономической модели называют её «капиталистической» и объясняют глупому, доверчивому и дезинформированному населению, что это и есть «настоящий рыночный капитализм». И подталкивают население к той мысли, что единственным спасением от всего этого является возвращение к социалистическим порядкам.

Повторимся: сейчас одним из главных сдерживающих барьеров для левого поворота в россиянской политике является то, что ещё не всё старшее поколение перемёрло. Потому что оно ещё помнит чёрный ужас социализма. Небольшое количество сумасшедших (в прямом смысле слова) бабок с красными знамёнами – ничто по сравнению с этой массой людей, помнящих нищету, дефицит, ужасы армейской «службы», невозможность почитать интересную книжку или поехать за границу, вот это вот всё. Эти люди могут говорить что-то хорошее про СССР, но они не захотят туда вернуться. И никакими словами и картинками их нельзя убедить, что гигантская очередь за синими курами или румынскими ботинками – это здорово, весело и задорно. Он может с симпатией вспоминать какие-то положительные стороны советской жизни, но вот воспоминания о том, как он полжизни простоял в очередях, у него из головы не сотрёшь.

Зато новое поколение в этом отношении вполне девственно. Молодой дурак, который портянки не нюхал и в очередях не стоял, зато видел фильм «Девочка из будущего», прочёл книжку какого-нибудь гебешного пропагандона «Оболганный Сталин: величайший вождь всех времён и народов» и просмотрел специально препарированный томик из ранних славянофилов – вполне может стать поклонником СССР. Причём поклонником глухим, фанатичным и верящим всему хорошему, что про СССР рассказывают левые пропагандисты.

Но, может быть, это фантазии автора? Давайте посмотрим – на каком-нибудь простом, единичном примере. Вот, например, сценка: коммунистические агитаторы собирают подписи за возвращение Самарской областной библиотеке имени Ленина (это 2015 год). Кто подписывается? Посмотрите на фоточки – молодые люди. Которые, по идее, должны были бы просто плевать в коммунячьи рыла. Но нет! И коммунист торжествует.

Эти снимки – фактически социологический замер идущей в нашем обществе реальной ресоветизации. Можно было представить, скажем, 5 или 7 лет назад такой отклик на имя Ленина? Думаю, что нет. А сейчас – это реальность. Люди поняли или почти поняли, что они потеряли, отдав первородство социализма за чечевичную похлебку рынка. И символом утраченного, конечно, является Ленин.

То есть – молодёжь ведётся. Это работает.

Итак, власть готовит левый поворот. Не как единственно возможную программу, конечно (программ всегда несколько), но как одну из возможностей. Почему бы не попробовать ещё раз загнать глупых русских в советчину? Неплохой способ ещё лет пятьдесят ездить на их горбу и заставлять работать на себя – а не только вывозить ресурсы (которые дешевеют).

Что для этого делается? Идёт вроде бы незаметная, но очень серьёзная и хорошо проработанная пропаганда советской власти как чего-то хорошего или хотя бы приемлемого. Особенно хорошо прикормлены сталинисты и ура-патриоты советского типа. Одновременно разжигается ненависть к «бюрократам, чиновникам и буржуям».

Делается это, среди всего прочего, усилиями самих же бюрократов, чиновников и буржуев, которые у нас все люди подневольные и слушаются гебню беспрекословно. Как вы думаете, чего это вдруг в последнее время всякие чиновники и чиновницы (это важно) федерального уровня начали говорить какие-то отвратительные и антисоциальные вещи? Всячески показывая, как они далеки от народа и как его презирают? Они охренели и перестали следить за базаром? Нет, наши чиновники федерального уровня если что и умеют, так это следить за базаром. Особенно женщины, аккуратные и исполнительные. И что же это их всех вдруг прорвало? Одна чиновница говорит на публику, что государство ничего не должно людям, потому что не заставляло родителей их рожать. Другая сообщает, что живущим на 3500 рублей в месяц не надо ныть, а надо думать об ужасах войны. Третий советует людям с высшим образованием идти в уборщики. И так далее, и тому подобное.

Так вот, это ж-ж-ж неспроста. Оно санкционировано. У нас без санкции ничего не делается, особенно ежели это не единичный случай. А тут случай явно не единичный.

Но слова – это только слова. А их сопровождают действия. Например, абсолютно мерзостные и откровенно антинародные законы типа повышения пенсионного возраста, или обложения налогом самозанятых (то есть – обложение налогами нищих, если называть вещи своими именами). И это только цветочки. Ягодки нас ждут, когда начнётся массовое ограбление самых нищих. Например, остатков русского сельского населения. Для этого ничего особенного делать не нужно: человек, живущий в деревне, полностью зависим от местного начальства. Достаточно повысить (раз в пять, например) налог на землю, потом – задрать цены на электричество, ну и выжимать по полной, пока люди не начнут из деревень разбегаться. А деревни заселят узбеками и таджиками, и им-то уж «создадут все условия». Потому что заселение русской земли нерусскими относится к числу стратегических задач существования РФ.

Однако разбежавшиеся куда-то пойдут – вероятнее всего, подадутся в города к родне, ну или просто «как-то выживать». Градус ненависти к тем, кто с ними так обошёлся, у них будет зашкаливающим. Важно, куда она будет направлена. При тотальном подавлении национального чувства она уйдёт в чувства социальные. То есть будут ненавидеть «чиновника-вора» и «ихние порядки сволочные». А дальше специально обученный человек скажет, что эти сволочные порядки называются «капитализм», а вот при Сталине такого не было. А плохие начальники отправлялись в лагеря – искупать вину перед народом.

Разумеется, это не единственный сценарий. Можно много чего придумать. Например, начать отнимать у людей жильё (способы есть). Или ввести налог на колбасу (недавно такое обсуждалось). Важен результат: вызвать как можно больше бессильной ненависти. Которую в нужный момент можно будет разжечь до нужного градуса, чтобы привести к власти коммунистов. Именно коммунистов – потому что в обществе формируется запрос именно на «новый большевизм».

При этом те, кто всё это делает, ничем не рискуют. Когда – и если – начнётся, они спрячутся на Западе (где уже давно живут их семьи и хранятся их деньги). Если кто и пострадает, так это всякая мелкота. Хотя и это вряд ли.

Я не хочу сказать, что всё это непременно так будет. Я думаю, это один из сценариев, запланированных на период 2023–2025 годов, когда придётся решать «проблему Путина» – то есть что-то делать с транзитом власти. Цель которого – не сохранение нынешнего режима (он и самому себе не нужен, россиянские владыки мечтают только об одном – чтобы их поскорее отпустили пожить на Запад), а сохранение колониального управления Российской Федерацией.

На это можно сказать: а где революционные партии? Ответ прост: они больше не нужны. Вспомните украинский опыт: оба майдана были организованы по принципу «руководящая головка плюс толпа». А вот как раз партии – в том числе предвосхитившие майданную идеологию, например, «Свабода» – оказались не у дел и не получили ничего. То же самое можно провернуть и в РФ. Так что нынешним левым, скорее всего, ничего не обломится. Красная революция прекрасно обойдётся не только без Зюганова, но и без Удальцова – а вот Ходорковский может и понадобится. Хотя в случае нужды обойдутся и без него: всё случится «само собой».

И если на такой вариант пойдут – то красные знамёна будут нести не ветхие старушки, а молодые люди, не нюхавшие советской жизни, но убеждённые, что она была такой, какой её рисовали «добрые советские фильмы», просталинские пропагандисты и их собственная фантазия. Искренне убеждённые, что нынешняя власть «такая же, как при царе», а Путин – что-то вроде «царя-дурака Николашки второго». И что пора раскулачить всех буржуев-кровососов и восстановить социалистический строй. Причём пойдут они в одних рядах с родителями, которых сейчас, как следует, обидят, ограбят и унизят.

Сейчас красное дерьмо накапливается в головах. А когда придёт время – умные люди туда бросят пачку дрожжей. Долго ждать результата не придётся.

Об одном неразоблачённом источнике и составной части украинского национализма

Есть такой сакраментальный вопрос – «ну почему у нас всё вот так?» При этом само это «вот так» не уточняется: все как бы понимают. И дальше начинают отвечать – «потому что народ не тот», «потому что жидомасоны», «потому что место проклято», «потому что тысячелетняя история рабства и унижения», «потому что гены» и т. п. Но вот в это самое «вот так» обычно не всматриваются.

Между тем вопрос имеет простой и очевидный ответ. В России регулярно возникает ситуация, когда за какоенибудь дело берутся люди, которых к этому самому делу подпускать нельзя. Потому что они имеют самые дикие – иногда просто чудовищные – представления об этом деле.

Возьмём два примера, один старый, другой совсем свеженький. Почему в Российской Империи, несмотря на дикие муки и унижения, так и не удалось построить нормальную европейскую страну? То, что получилось, было более похоже на Турцию, да и то ущербную. Например, в Турции никто не запрещал туркам ходить в национальном платье или носить бороду. Пётр запретил русское платье – в нём нельзя было даже в кабак войти – и рубил бороды. Он же навязывал русским – лучшим русским, приближённым – дичайшее пьянство, табак и грязнейший разврат. Почему же? А потому, что Пётр был, в общем-то, со старыми русскими представлениями в голове. И о Западе он судил с точки зрения – как это ни покажется странным – московитских представлений о царстве дьявола. Только он этого дьявола полюбил и ему поклонился. И вестернизацию видел именно как дьяволопоклонничество, и вводил её через культивирование пороков и издевательства над русской верой. Но в целом, кажется, в мире не было примера, когда «прогресс» вводился через насаждение пьянства и курения, насильственно распускаемое бл…дство и кощунство. Кажется, только Ататюрк делал нечто подобное – то есть запрещал фески и заставлял граждан ходить в европейской одежде. Но хотя бы водку туркам в рот насильно не лил.

Вот другой пример. Почему в России, несмотря на чудовищные жертвы и разрушения, так и не удалось построить самый обычный капитализм – как в Монголии, например? То, что получилось, больше похоже на Чёрную Африку, да и то с большими недоработками. Относительную пристойность жизни обеспечивают сверхэксплуатация населения (люди в России всегда работали на разрыв жил, и нынешняя ситуация не исключение) и его же, населения, крайне скромные потребности. Реально, Россия является единственной страной, в которой население массово имеет среднее и высшее образование и при этом работает буквально за еду. Так что здесь, в РФ, установились совершенно чудовищные порядки, даже какие-то карикатурно чудовищные.

Разумеется, причин тому много. Но главной было то, что «капитализм» строили коммунисты. И даже если бы ими не управляли из Лондона, они всё равно построили бы именно ту мерзость, что построили. Почему? А потому, что о капитализме они знали ровно то, что было написано в советских агитках.

Типа: капитализм – это общество эксплуатации человека человеком, с чудовищным социальным неравенством, обнищанием масс населения, которых тиранят и унижают богатеи, и ещё больше государство. Где люди дико ненавидят друг друга, социальные слои враждуют и даже воюют. Где бедняки задавлены налогами, где простому человеку негде жить, потому что капиталисты всё время повышают квартплату. Где если и есть демократия, то фальшивая, антинародная, прикрывающая реакционную диктатуру. И т. п.

Ну вот ровно это они и построили. Сознательно уничтожая и давя всё, сколько-нибудь непохожее на привычную с детства картинку. Можно даже различить некоторые детальки. Например, вся политика в области ЖКХ, жилищного строительства, прав собственности на землю и т. п. несёт на себе следы прочтения сказки про Чиполлино. Помните там про домик кума Тыквы? А теперь прочтите сказку с точки зрения Сеньора Помидора. Или человека, воображающего себя – где-то на подсознанке – Сеньором Помидором или даже Лимоном. И потом подумайте, какую бы вы вели политику (подсказка – принца Вишенку он бы сразу отправил в Кембридж).

При этом в стране были и «настоящие капиталисты». То есть люди с пробуждённым предпринимательским духом, которые искренне поверили в новые возможности. Они пытались что-то производить и произведённым торговать. Какое-то время им даже не особенно мешали – всем этим производственникам, фермерам, мелким кустарям. Потом спохватились, обложили их налогами и напустили на них бандосов. И, в общем, уничтожили или прижали к ногтю.

Теперь вопрос. А кто строил на Украине украинский национализм и по каким рецептам?

Начнём с генезиса «украинства». Его биологической основой послужил «южнорусский тип». Все большие народы имеют «северный» и «южный» типажи, но у русских именно южный оказался особенно неудачным – из-за длительного пребывания в рабстве у поляков и прочих подобных обстоятельств. Потом из него взялись делать отдельную нацию – «против русских». В «украинцы» людей загоняли сначала немцы, потом советские – голодом, побоями и посулами. Было известно: запишешься в украинцы, и тебе «поблажка выйдет». В частности, «голодомор» был средством дерусификации и украинизации. Дальше «украинцам» и их аппетитам всячески способствовали, разгуливали. Например, РСФСР недоедала, но кормила все жоркие чурекские республики. Украина кормила сама себя – с её территории еды не вывозили. И вообще не вывозили ничего, что было бы ценным для украинцев.

Искусственно создавалась украинская культура. Южнорусский говорок был признан «украинским языком» и упорно втюхивался жителям Киева или Днепропетровска, где на нём говорили исключительно селюки. Развивалась украинская литература. Чтобы люди читали на «мове», шли на хитрости – например, печатали на украинском то, чего было не достать на русском языке: не то чтобы запрещённое, а именно дефицитное.

Зато украинцам дали огромные права, место в ООН – а украинцев сажали мелким и средним начальством над русскими. Например, после войны в обезлюдевшее «нечерноземье» (так советские называли сердце России) отправили множество украинцев, в основном на должности мелкого начальства. Глупые, наглые хамы с огромными червяками в голове сильно удивили даже русских крестьян; с тех пор русский язык обогатился словом «…банько» – матерный глагол с украинским окончанием, обозначающий хохляцкого хама или кого-то на него похожего. В России же прятали бывших бандеровцев и прочих таких людей: односельчане могли с ними и поквитаться. Наша семья имела домик в селе Тарутино рядом с именно таким семейством. Так что слова «москаль» и «кацап», а также программу украинского национализма я не в книжке прочёл, а услышал в пятилетнем, что ли, возрасте изо рта пьяного соседа. Это было полезно и поучительно. Он помог мне понять, кто такие украинцы и что они такое.

Вернёмся, однако, к теме. Несмотря на всё вышеперечисленное, нациостроительство на Украине как таковое не велось. Да, созданы были все предпосылки. Но не хватало главного – официальной идеологии, которая цементировала бы всю конструкцию.

Причина была банальна. УССР жила лучше РСФСР и обладала возможностями, которых не было у РСФСР. Однако она была очень глубоко советизирована. Соответственно, отношение к национализму – даже украинскому – было достаточно негативным. Имела место даже «борьба с украинским шовинизмом».

После демонтажа СССР украинский национализм стал не то чтобы разрешённой, а единственно возможной идеологией. Собственно, во всех остальных случаях непонятно было, зачем вообще нужна Украина.

Желающих поучить украинцев быть украинцами, в общем – то, хватало. В отличие от русских – которым запретили любые диаспоры на международном уровне – украинцев признавали «угнетённым народом» и всячески раскармливали, что в США, что в Канаде. Существовали институты, десятилетиями готовившие и издававшие «украинские энциклопедии», «историческую литературу о борьбе Украины с Московщиной» и тому подобное. Однако передавать власть эмигрантам – пусть даже символическую – никто на Украине не собирался. Украинцы решили, что они сами с усами и начали строить нацию по… Собственно, как и капитализм – по брошюркам о вреде буржуазного национализма.

Только их теперь читали как руководство к действию.

Для того чтобы продолжить, нужно вспомнить, как советские [идеологи] понимали национализм. Или, выражаясь их языком, «буржуазный национализм».

Первое и главное. В рамках послевоенной советской идеологии «буржуазный национализм» рассматривался исключительно в паре с «буржуазным»/«безродным» «космополитизмом». Более того, советские договаривались до того, что буржуазный национализм является оболочкой (а то и разновидностью) буржуазного же космополитизма. Под которым, не мудрствуя лукаво, советские понимали как служение «американским империалистам» (хотя с конца войны и до смерти Сталина упоминались и империалисты английские).

«Буржуазный национализм» всегда описывался как идеология колониализма или ещё какой-нибудь бяки, суть которой – оправдание угнетения одного народа другим. Поэтому, кстати, национализм, ставящий своей задачей выход из-под угнетения, назывался «национально-освободительной борьбой» – особенно когда данный народ брал оружие у СССР. Советские гении считали своими друзьями всех, кто соглашался у них что-нибудь взять. Истинный же «пролетарский интернационализм» был идеологией так называемой «дружбы народов». Реальным её наполнением была идеология позитивной дискриминации. Например, русские должны были помогать всем прочим народам СССР (и заграничным товарищам), кормя, поя и всячески обслуживая их. Последнее нужно понимать прямо: русские гастарбайтеры в послевоенное время работали в Средней Азии, на Кавказе и в других местах, обслуживая местное население. При этом чем мельче, гаже и отвратнее была какая-нибудь «нация», тем больше с ней возились.

Далее. В послевоенную эпоху сформировалось мнение, что буржуазный национализм непременно ведёт к «фашизму». Что понимали советские под «фашизмом» – особая статья. Возьмём пока самое очевидное: по советским представлениям, всякий националист рано или поздно начинает кричать «хайль» и рисовать на лбу свастику.

Что касается культуры. Большевики считали, что культура любого народа, кроме русского, должна быть «национальной по форме и социалистической по содержанию». То есть снаружи может быть халат, но внутри сияет красная звезда.

Я мог бы продолжать долго, но этого пока достаточно.

Теперь представим себе, какой национализм будут строить люди, которые вот это вот всё считают истиной. Но с переменой знака: теперь национализм для них не плохой, а хороший.

Получится примерно следующее.

Ну, во‐первых, они будут развивать одновременно и национализм, и буржуазный космополитизм, и именно в форме дичайшего поклонения и лизания пяток американским империалистам. Которые будут восприниматься как американские империалисты из газеты «Крокодил» 1973 года выпуска: страшные гады в чёрных цилиндрах, готовые ради своих прибылей убить миллиарды человек и циничнейше утверждающие свои права с помощью силы и подлости. Заметим, тут украинцам в каком-то смысле повезло: они дожили до времён, когда Западом стали управлять именно такие люди. «Дожили». И вот, согласно заложенной программе, украинцы не просто стелятся перед ЕС и Америкой [140], а вот буквально, буквально ползают на брюхе. Все свои мечты они связывают именно с ЕС и Америкой и готовы абсолютно на всё, лишь бы те их не бросили. Если восточноевропейские националисты, как правило, евроскептики, то украинцы целуют песок из-под ног какой-нибудь Меркель. Как мне написал в фейсбуке один украинец, «да, мы будем лизать жопу ЕС и подставлять свою Штатам, лишь бы раздавить кацапню».

Теперь об этом. Советские настаивали на том, что национализм – это про то, как одна нация угнетает и мучает другую. Украинцы дико зациклены на ненависти к русским – даже не звериной, а какой-то крысиной. Ненависть к русским составляет всё содержание украинской идеи, ничего больше в ней нет.

Это проявляется даже не в чудовищных оскорблениях и прочем, что терпят русские от украинцев вживую или в интернете. Это было бы объяснимо. Нет, это проявляется в том, что даже самые мирные и позитивные изменения украинцами воспринимаются через призму «вот сейчас у москалей пердаки лопнут». Дикое, обезьянье хвастовство реальными или выдуманными победами и достижениями. Причём создаётся впечатление, что их собственное благополучие волнует их во вторую очередь. Если бы украинцам Бог дал какую-то очень полезную вещь, но сказал бы, что кацапня этого даже не заметит – они бы её, наверное, не взяли.

Разумеется, в ту же дуду и «фашизм». Я не думаю, что западные товарищи так уж восхищаются символикой батальона «Азов» и т. п. Нет, это явно самодеятельность. «Свастику нельзя», но совсем уж без символики а-ля Гитлер украинцы чувствуют себя немного неудобно. Ну что за национализм без Гитлера? Это как-то несерьёзно, что ли.

Что касается украинской культуры. Внутри Украины она сводится к борьбе с русским языком: всё, что там пишется, поётся, декламируется и т. п. сводится, по существу, к этому. Это не мои слова. Это пишут и говорят украинские артисты. Олег Скрипка, например, требовал «лишить лицензий все антиукраинские каналы. Путь – стопроцентная украинизация всех СМИ, введение привилегии украинского языка, невозможность получить работу в госструктурах без владения государственным языком». Ну, в общем, всё к этому и сводится. Что касается культурной работы на внешний мир, самая заметная её часть – чрезвычайно протяжённая пятиминутка ненависти, которую при каждом удобном случае устраивают украинцы в Фейсбуке и других подобных местах. Если переводить на форму и содержание, то форма у них неважно какая, а вот содержание украинское, то есть антирусское. «Так и только так».

Ах да, совсем забыл – религия. Согласно советским агиткам, национализм связан с религиозностью, причём локальной. Украинцы в запале понаделали несколько локальных проектов – православную УПЦ [141], греко-католиков, очень привечают хасидов (хоть и не для всех, а всё равно – и …опу лизнуть Мировой Силе, и кацапню подразнить).

И всё остальное у них то же самое. Даже главная странность украинского режима – то, что Украиной управляют евреи, армяне, грузины и кто угодно, а по-над усiм царит вообще какой-то румынско-еврейский чёрт – становится объяснимой.

Можно сказать, что украинский национализм состоит из трёх частей. Это национализм дореволюционный («австрийско-немецкий»), национализм эмигрантский («канадско-американский») и национализм современный, по сути – «советско-антисоветский». Причём только последний действительно жив и влиятелен. Остальным наследием пользуются по ситуации.

Если вы, дочитав до этого места, решите, что я всё это пишу из-за нелюбви к украинцам, то вы ошибаетесь. Да, я их не люблю. Но, скажем, прибалтов я тоже не люблю. Однако я никогда не сказал бы, что эстонское национальное государство построено по советским агиткам. Нет. Его строили люди, всё понимающие правильно, по европейским чертежам. Да, с русской точки зрения, процветающая расистская Эстония с её официальным апартеидом – та ещё мерзость (несмотря на громадные успехи). Однако и эти успехи я не стал бы отрицать. Они сделали всё правильно.

Разумеется, я всё это пишу не для того, чтобы поучать чему-то украинцев. Он уже встали на лыжи, поехали. И набрали скорость такую, что теперь только вперёд.

Я всё больше о наших делах скорбных.

В девяностые, когда стали открываться первые рестораны, быстро выяснилось, что туда категорически нельзя набирать поваров и официантов советской школы. Первые воровали, вторые чудовищно хамили посетителям. Так что очень скоро запись в трудовой «официант» стала поводом этого человека не брать.

То же самое касается людей, имевших несчастье что-либо делать в рамках советской идеологии. Если вдруг русское национальное государство всё же начнёт строиться, было бы величайшей ошибкой отдать его на откуп людям, больным марксизмом (да, марксизм нужно воспринимать как болезнь).

Если человек верит в «базис и надстройку», например – это очень плохой симптом. Он и национализм на те же рельсы поставит. И всё остальное тоже, вплоть до возрождения монархии.

Вот представьте себе, как будут возрождать русскую монархию наши коммунисты. Вообразите себе трон, на котором сидит «принц Гарри» (или ещё что похуже), палит с него в ворон, а потом идёт охотиться на кошек, пока правнук Распутина… ну вы поняли. Потому что так было написано у Пикуля и в книжке «Двадцать три ступени вниз», самых авторитетных для него источниках исторической правды. И ничего другого тут не следует ждать.

Азбука сепаратизма

Итак, каталонский референдум о независимости состоялся. О его итогах может быть даже не два мнения, а десяток разных. Ясно одно: этот фарш уже назад не провернуть. Что бы не говорил испанский премьер – а он говорил, что никакого референдума, в сущности, не было – референдум был. И стал неотменяемым фактором европейской политики. Впервые со времён послевоенных разделов в «старой Европе» на повестку дня встала возможность изменение границ государства. Старого, приличного государства, самого западного из западных, если говорить о географии.

Что касается нас с вами, дорогие читатели. Происходящее в Испании – тот самый случай, когда симпатизировать решительно некому. Испанское правительство не сделало ни России, ни русским ровным счётом ничего хорошего, и исправно участвовало во всех антироссийских акциях ЕС, сколько бы их ни было. Каталонские сепаратисты – леваки, и добрых чувств к нам тоже не питают, несмотря на все возможные аналогии с украинской ситуацией. В общем, разводилась жаба с гадюкой, чума что на Мадрид, что на Барселону.

Однако некую пользу из происходящего извлечь всё-таки можно. А именно – наглядно посмотреть, как работают механизмы признания/непризнания в рамках сегодняшнего политического дискурса. И почему какому-нибудь Косово можно стать независимым, а вот ДНР и ЛНР – нисколечки, и даже Карабаху ничего не светит.

Начнём с начала. Существуют два равноуважаемых международных принципа – право наций на самоопределение и право государства на защиту территориальной целостности. Об источниках последнего говорить не приходится – любое государство (даже не в смысле stato, современного регулярного государства, а в смысле polis’а или древней орды) на этом принципе стоит.

Сложнее с первым. Википедия утверждает, что впервые это право было использовано в 1792 году, когда Франция присоединила папские области. Однако политической силой этот принцип стал через полвека, в ходе событий 1848 года, так называемой «Весны Народов», серии революций в европейских странах. Пожалуй, можно считать, что первым политическим документом, основанном на этом принципе, был манифест Ламартина, французского министра иностранных дел в республиканском правительстве Франции. Этот документ был опубликован 5 марта 1848 года и содержал последовательную концепцию признания и защиты прав народов на самоопределение. Что особенно важно – было сформулировано и понятие гуманитарной интервенции в защиту свободы: Франция брала на себя обязательство оказывать помощь «угнетённым национальностям в Европе и за её пределами». Однако на практике республиканская Франция такой помощи никому не оказала, хотя об этом просили все «угнетённые нации» от поляков до ирландцев. Более последовательно действовал Луи Наполеон Бонапарт, который сделал «право наций» одной из основ своей внешней политики. Здесь уже дошло до дела: император Второй Империи оказывал реальную помощь Италии и Пруссии против Австрии, о чём впоследствии Франции пришлось пожалеть. Однако сама модель использования права на самоопределение сохранилась и дожила до Первой мировой войны.

Послевоенное урегулирование 1918–1919 годов было пиком использования принципа самоопределения. По свидетельствам участников послевоенных конференций, аргумент о праве народа занимать ту или иную территорию использовался во всех сомнительных случаях. Систематическому игнорированию подверглись только права немцев – что привело, как известно, ко Второй мировой войне.

Итоги Второй мировой обогатили (если можно так выразиться) европейские регулирующие принципы ещё одним – принципом нерушимости послевоенных границ. То есть: начерченные после последнего раздела Европы границы не должны более смещаться. Однако возможны изменения их статуса, особенно не резкие: границы каких-нибудь «автономных областей» могут стать «республиканскими» (в федерациях), а «республиканские», при определённых условиях – государственными. Примерно тот же подход, но более либеральный, применяется и к неевропейским странам.

Этот негласный, но важный принцип завершил систему представлений о реализации права на самоопределение, дожившую до наших дней. Разберём её в подробностях.

1. Право на самоопределение принадлежит именно нациям.

Под нацией обычно понимается достаточно большая человеческая общность, отличающаяся от других общностей, обитающих в том же государстве. Отличия должны быть значительными: это может быть раса, язык, культура или религия.

Кроме того, эти отличия должны существовать достаточно долго, а сама нация должна жить на данной территории исторически значимое время. Это значит, что ситуации типа «приехали мигранты-мусульмане, поселились компактно, заставили местных принять ислам и теперь требуют отделения» в рамках классического «права на самоопределение» не проходят. Впрочем, классическая схема была сломана косовским прецедентом: теперь любой сброд, сумевший заселить часть территории суверенного государства, имеет шанс от него отделиться.

2. Право на самоопределение является необходимым, но недостаточным для того, чтобы какая-либо нация могла им воспользоваться.

Для этого нужны некие дополнительные обстоятельства, правовые и фактические.

2а. Правовые обстоятельства состоят в тех возможностях, которые предоставляются законами государства.

Например, если государство является (с правовой точки зрения) рыхлой конфедерацией, части которой имеют право на самоопределение вплоть до отделения (как СССР), то право на самоопределение реализуется легко: достаточно руководству части конфедерации воспользоваться этим правом.

Несколько сложнее ситуация, когда в законах права на отделения нет, но государство представляет собой федерацию. Однако и в этом случае возможны манипуляции с законами. Так, если входящие в федерацию единицы имеют признаки государств (допустим, конституции), то в случае слабости центра возможен квазизаконный путь самоопределения. Например, Словения отделилась от Югославии в несколько этапов, каждый из которых был вполне законным – сперва словенский парламент изменил конституцию республики, где было указано, что Словения находится в составе Югославии «на основе права словенского народа на самоопределение вплоть до отделения»; потом власти подчинили себе вооружённые силы [142]; потом – была принята декларация независимости; потом Любляна [143] перестала выплачивать налоги центру, и наконец – объявила референдум, на котором подавляющее большинство словенцев высказалось за независимость.

Хуже всего дело обстоит с правовыми основаниями отделения от унитарных государств. Но и здесь имеются лазейки: например, резкий переход от федеративного устройства страны к унитарному сохраняет память о старых границах и заодно является хорошим поводом для начала сепаратистской кампании. Классический пример – отделение Эритреи от Эфиопии: решение императора Хайле Селассие упразднить федерацию (1962) стимулировало процесс отделения провинции.

2б. Фактические обстоятельства в общем случае описываются словом «угнетение».

Оно должно касаться существенных вопросов – то есть быть расовым, языковым, культурным или религиозным. Важно также, чтобы оно исходило от правительства страны или явно поддерживалось таковым.

Впрочем, тут всё зависит от уровня угнетения. Например, при переходе к физическому насилию (грубо говоря, погромам или геноциду) уже неважно, поощряет ли правительство такие действия или просто не может их прекратить. Важен сам факт – насилие имеет место, и законная власть не справляется с задачей его прекращения.

В общем, можно сказать – если отделение территории решает какую-то проблему (с точки зрения международного сообщества, разумеется), то международное сообщество, как минимум, рассмотрит подобный вариант.

3. Крайне желательно, чтобы у плана независимости какого-либо народа имелся внешний спонсор.

Чаще всего этот спонсор исторически связан с населением самоопределяющегося региона, как правило – составом населения. Например, спонсор независимого Косово – Албания, спонсор Нагорного Карабаха – Армения, спонсор Северного Кипра – Турция и т. п.

3а. Кроме собственно спонсора, весьма желательно наличие одного или нескольких внешних покровителей, содействующих самоопределению из каких-то своих соображений. В настоящее время таким покровителем чаще всего оказываются США: с гипердержавой шутки плохи, и если уж она кого-то желает освободить, лучше в эти дела не лезть. Однако не стоит думать, что американцы «что хотят, то и творят». Обычно они стремятся обеспечить своим действиям максимальную поддержку «мирового сообщества». С другой стороны, они способны оказать гуманитарную помощь свободолюбивому народу – в том числе в виде гуманитарной интервенции, о чём см. выше.

4. Главным критерием успешности акта самоопределения является признание нового государства государствами – членами ООН. При этом упорство нескольких сильных государств может тормозить ситуацию десятилетиями, оставляя новое государство непризнанным/полупризнанным и блокируя для него многие возможности.

Теперь рассмотрим внутренние причины, стимулирующие самоопределение в современном мире.

1. Бедные и слабые не хотят самоопределяться. Самоопределяться хотят сильные и богатые – или те, кто считает себя таковыми.

Это, если подумать, вполне логично. Для бедного и слабого региона (и народа, его населяющего) пребывание в составе большой страны – ресурс, а не ограничение. Для населения раскормленного, богатого региона подчинение внешней силе кажется стеснительным и унизительным. Стоит добавить, что население, как правило, не понимает, почему живёт так хорошо (или так плохо) – так что вложения центра в регионы только способствуют желанию отделиться.

Хорошим примером является история советского сепаратизма. Самые раскормленные регионы – Прибалтика и Закавказье – были одновременно и самыми антисоветски настроенными. Прибалты не считали русских за людей, грузины и армяне, в общем, тоже. Распад СССР начался, если кто помнит, именно с Прибалтики – самой благополучной и «культурной» части СССР. Точно так же, самая раскормленная часть Украины – «западенщина» – была главным источником украинского национализма. Прекрасно жила Молдавия – за что отплатила русскими погромами. Непомерно высокий уровень жизни советских таджиков был оплачен тем же самым. А вот Средняя Азия, уровень жизни которой, несмотря на гигантские вливания, не был столь высоким, до последнего пыталась остаться в составе Союза.

Ещё один пример – югославское Косово, которое получало гигантские дотации из федерального центра (с 1970‐х – основной получатель кредитов от Белграда). Албанские бездельники и преступники воспринимали эту дань само собой разумеющейся, а сербов (которые за всё платили) воспринимали как недочеловеков, которых можно и нужно бить, насиловать, грабить и убивать.

С другой стороны, возьмём сепаратистские движения в богатейшей стране мира – США. Мы видим ту же закономерность: сепаратисты в заметных количествах имеются в Калифорнии (богатейшем штате Америки) и в Техасе (тоже не бедном).

2. Если желание самоопределиться охватывает бедный регион, это, как правило, указывает на наличие внешнего спонсора.

Ещё римляне знали: нищую провинцию можно взбунтовать, если там появится человек с мешком денег. Именно поэтому уровень жизни провинции нельзя ронять до полной и беспросветной нищеты. Нужно выдерживать некий разумный баланс.

Хороший пример – Италия. Благодаря предусмотрительной политике итальянского правительства, не ставшего вкладывать средства в мафиозный юг страны, но не допускающего слишком сильного отрыва по уровню жизни. В результате, что бы там не чувствовали южные итальянцы к северным, серьёзного сепаратизма там нет. Зато появился сепаратизм в Северной Италии, богатой и промышленно развитой.

Ситуация осложняется, когда появляется внешний спонсор. Как правило, это страна или коалиция стран, желающих нанести вред своему конкуренту и поощряющих сепаратистские движения на её территории. Здесь вступает в силу ещё один фактор – наличие сильной диаспоры, которая и сама является спонсором сепаратистов, и лоббирует их интересы за рубежами страны. Классическим примером является история Ирландии. Англичане мастерски проводили политику управления Ирландией через поддержание нищеты и голода. Однако у британцев всегда было много врагов, которые готовы были поддержать ирландское движение. Так, весьма значительную роль в отделении Ирландии сыграла ирландская диаспора в США, как и само стремление бывшей колонии ослабить бывшую метрополию.

Впрочем, наличие диаспоры не обязательно. Так, Эритрея добилась независимости от Эфиопии, не имея существенных рычагов давления на Западе. Однако на международном уровне было принято решение отрезать Эфиопию от моря, что могло быть обеспечено только предоставлением независимости Эритрее. При этом правительство Эритреи в настоящее время считается одним из худших в мире (sic!), экономическое положение страны чудовищно, а о каких-либо правах человека нет и речи. Но это никого не волнует.

3. Третьим по значимости фактором самоопределения является желание региональных элит повысить свой статус. «Лучше быть первым в деревне, чем вторым в Риме».

Интересным и поучительным в этом смысле стал «бархатный развод» Чехии и Словакии. Как показали данные опроса, проведённого незадолго до сепарации, ни чехи, ни словаки не хотели разделения. Опрос, проведённый через десять лет, в 2002 году, также показал, что население обеих частей федерации было против сепарации (60 % признались, что были противниками распада). Однако словацкий политикум и ряд значимых политических деятелей этого хотели. Спонсором проекта выступали европейские структуры, считавшие, что интегрировать Чехословакию по частям проще и выгоднее, чем целиком. Потребовалась игра на уровне элит (например, «война эмблем» и «дефисная война»), чтобы добиться нужного результата.

Стоит упомянуть и факторы, мешающие самоопределению.

1. Наличие на самоопределяющейся территории значительных анклавов населения, не желающего или опасающегося сепарации.

Классический пример – та же Ирландия. Освобождение всего острова не состоялось, поскольку проживающие в Ольстере протестанты не желали отделения. Более того, они сформировали собственные вооружённые силы, противостоящие Ирландской республиканской армии, которые оказались достаточно эффективными.

С другой стороны, само по себе наличие недовольных групп не является непреодолимым препятствием на пути самоопределения народа: достаточно убить или изгнать этих недовольных. Так, новые государства, образовавшиеся при распаде СССР, активно практиковали этнические чистки в отношении русских. Русских лишали прав, изгоняли, насиловали и убивали везде – от Таджикистана до Молдовы. Это оказалось крайне эффективным средством строительства мононациональных государств.

2. Аналогичную роль может сыграть часть населения отделяющегося региона, сама желающая самоопределения и не намеренная жить в национальном государстве другого народа.

Классическим примером является Грузия. Наличие в её составе Абхазии и Южной Осетии было для грузин вопросом национального престижа. При этом было понятно и то, что в случае отделения от СССР этот вопрос встанет (что и произошло). Политика грузинских националистов, в особенности Звияда Гамсахурдия, пытавшегося решить этот вопрос силой, стала причиной нескольких войн (в том числе гражданской), установления режима Шеварднадзе и фактической потери территорий. Аналогичные последствия имела попытка Саакашвили решить тот же вопрос теми же методами.

3. Неблагоприятная международная обстановка. Так, в случае покровительства международного сообщества стране, страдающей от сепаратизма, могут простить любые методы по его подавлению, включая геноцид. Примеры приводить не будем, чтобы не вызывать лишние споры.

В таком случае – к аковы перспективы Барселоны?

По сумме факторов мы должны признать: они достаточно благоприятны, но не сейчас, а в перспективе.

1. Каталония – «регион-донор», это развитая и экономически состоятельная часть Испании. Каталонцы живут достаточно хорошо, чтобы думать, что без испанских налогов они заживут ещё лучше.

2. В Каталонии нет ничего похожего на протестантов Ирландии: это достаточно сплочённый регион.

3. Региональные элиты считают, что Мадрид не пускает их выше регионального уровня – и не прочь обрести более высокий статус.

4. У любых сепаратистских движений в Европе есть мощный спонсор – это ЕС, «брюссельская власть». Ей гораздо удобнее и выгоднее иметь дело не с национальными государствами, а с отдельными регионами, видящими в Брюсселе покровителя и заступника. Но это нельзя демонстрировать явно – так как это может привести к выходу национальных государств из ЕС и многим другим проблемам. Тут нужна постепенность. Поэтому публичные фигуры ЕС ни в коем случае не должны прямо поддерживать референдум. Их задача на сегодняшний день – выражать озабоченность «применением силы» и т. п.

Разумеется, руководство Испании это тоже понимает – и старается пройти по лезвию бритвы: ни в коем случае не показывать слабость, но и не вести воинственные речи.

В подобных ситуациях слова должны быть мягче, чем дела. Нужно больно бить сепаратистов и при этом говорить о гуманности и диалоге.

В целом: у Каталонии есть шансы. Как она ими распорядится – время покажет.

К аналитике Признания

«Непризнанное государство» (НГ) – во всех отношениях вызывающее словосочетание. С одной стороны, если сделать смысловое ударение на «непризнанности», получается, что это не государство, а «самочинное сборище»: какие-то самозванцы вызывающе нагло именуют себя «государством». С другой стороны, сама эта наглость вызывает некий интерес, а то и уважение: надо же, какой-нибудь «вазуристан», никто его не признаёт, а он всё-таки именует себя государством назло, бросая смелый и красивый вызов устоявшемуся порядку вещей.

Таким образом, в синтетическом образе «непризнанного государства» сливаются два образа: самозванчества и героизма, причём героизма юношеского, романтического («бросить вызов» – это прерогатива молодых). Нетрудно догадаться, что политические силы, сочувствующие «непризнанному государству», больше напирают на второе, а его враги – на первое. Более того, государственная мифология НГ чаще всего строится на переадресации обвинения в самозванчестве официально признанным властям. В этом смысле архетипом НГ может считаться Шервудский Лес, контролируемый полевым командиром Робином «Добрым» – который, как мы помним, считал себя и своих людей всего лишь «подданными законного монарха Ричарда».

Это всё, впрочем, лирика – хотя и совершенно необходимая: лирика в форме агитки обычно предшествует сухому языку международной казуистики. Обратимся, однако, к последней. Что такое вообще – «признание»? Какое государство может считаться «признанным», и как возможно государству быть непризнанным? И не является ли словосочетание «непризнанное государство» оксюмороном и химерой?

Для начала – что по этому поводу говорят официальные источники?

Вот энциклопедическое определение из Большой Советской. «Признание государства в международном праве, совокупность норм, регулирующих процесс вступления на международную арену новых государств как субъектов международно-правовых отношений. Основные виды признания – признания новых государств и новых правительств, пришедших к власти т. н. «неконституционным путём» (в результате революции, гражданской войны или государственного переворота). Видами признания являются также признания органов национального освобождения, организаций сопротивления и воюющей стороны. Признание нового государства со стороны уже существующих государств состоит в том, что последние прямо заявляют или иным образом показывают, что они считают новое государственное образование независимым и суверенным государством, полноправным участником международного общения».

Во всём этом потоке слов важны два: «признание» и «суверенитет».

Несколько слов о «суверенитете». Слово это двусмысленное – оно обозначает и государственный суверенитет, и суверенитет власти. Что касается второго, то воспроизведём брокгаузовское определение: «Суверенитет, верховенство, совокупность верховных прав, принадлежащих государству или его главе; носителем суверенитета (сувереном) может быть или народ, осуществляющий свою суверенную власть через выборное представительство и главу государства (монарха в конституционных государствах и президента республики) или монарх-самодержец в силу божественного права и завоевания». В наше время монархи-самодержцы не в моде (хотя кое-где они остались и прекрасно себе правят), поэтому признанным стандартом является народный (он же национальный) суверенитет. Или, другими словами – «Национальный суверенитет, или суверенитет народа, означает, что только нация (народ) является основой государственности и источником государственной власти».

О суверенитете государственном – тут всё просто. Речь идёт о независимости. То есть подробнее: «Государственный суверенитет означает, что государственная власть, основанная на суверенной воле народа, независима от кого бы то ни было во внутренних делах и в международных отношениях. Государственный суверенитет – это верховенство государственной власти на территории страны; проецированный на международную сферу, он означает, что государство само определяет, какими будут его отношения с другими государствами, а последние не вправе вмешиваться в его внутренние дела».

Теперь – что означает всё это на практике. Будем использовать самый что ни на есть простой и брутальный язык, так проще.

Суверенитет, то есть независимость государств, нарушается сплошь и рядом. Нарушения могут быть разного уровня – начиная от «вмешательства в дела другого государства» и кончая его завоеванием. Теперь: что меняется для государства, если оно признанное? То, что в случае нарушения его суверенитета каким-нибудь нахалом все остальные государства (точнее, их правительства) обязаны как минимум выразить по этому поводу неудовольствие. Государство же, чей суверенитет нарушается, имеет право защищаться всеми средствами, в том числе военными. А также искать помощи на стороне, причём где угодно.

Эти три подразумеваемых права: право на самозащиту, право на поиск союзников и право на моральную поддержку – являются важнейшими в понятии «признания».

Соответственно, отказ от признания заключается в отказе от признания этих прав: непризнанное государство не имеет права защищаться, не имеет права искать защиту, и не имеет права даже на сочувствие, во всяком случае – со стороны официальных лиц.

Впрочем, тут есть нюансы. Обычно различают признание «де-факто» и «де- юре». Разница между ними та, что признание «де-факто» не предполагает установления дипломатических отношений, но уже позволяет заключать с государством договора и соглашения (правда, не всякие). Признание «де-юре» называют ещё «окончательным»: предполагается, что признание «де-факто» в случае чего легко взять назад, а «де-юре» – уже нет, ибо признание «де-юре» обычно предполагает обмен посольствами и прочую долгосрочную дипломатическую бижутерию.

На самом деле, конечно, «де-факто» и «де-юре» – всего лишь две ступеньки довольно длинной лестницы. На самых нижних её ступенях – ниже «де- факто» – располагаются разного рода частичные, неполные, сквозьзубные признания каких-то людей – как правило, борющихся за власть – «стороной конфликта», «лидерами повстанцев», «традиционными авторитетами» и т. п. Все эти эвфемизмы сводятся к одному: есть люди, с которыми надо как-то разговаривать и договариваться (ну хотя бы об обмене пленными, если это «ихние сукины дети», или о помощи, если договариваться надо с «нашими сукиными детьми»), однако признавать их за Высокую Договаривающуюся Сторону не хочется или не можется. Разумеется, такое «признание» крайне непрочно, но это всё же больше чем ничего (не говорим «лучше»).

Если же рассуждать с точки зрения прав признанности, то получается такая картина. Признание ниже «де факто» означает, что признаваемым может открыто оказываться моральная поддержка (например, в прессе), а неофициально – оказываться кое-какая помощь (уровень которой зависит всё от того же уровня признания). Типичным примером признания такого уровня является, например, отношение Запада к чеченским сепаратистам: широкая моральная поддержка (осуществляемая, однако, в основном частными лицами, хотя и с одобрения западных правительств), плюс осторожная помощь. Кстати, куда более высокий градус имело признание Западом афганских моджахедов: здесь речь заходила даже о «законном правительстве Афганистана».

Следующий уровень: признание того факта, что некоторые люди не только существуют и борются за власть, но и худо-бедно контролируют определённую территорию. Тут есть своя номенклатура названий: «местное самоуправление», «вожди племён», «представители народа», «самопровозглашённое правительство» и т. п. С ними можно заключать так называемые «договорённости».

С точки зрения прав признанности, за такого рода образованиями уже признаётся право на самозащиту (не говоря уже о праве искать моральную поддержку). Например, в случае гражданской войны (допустим, в Африке) «наступление правительственных войск на позиции повстанцев» может рассматриваться как «нарушение договорённостей», если «правительство повстанцев» уже заслужило статус «контролирующего территорию».

Дальше наступает «де факто», то есть признание неких авторитетов «правительством». С правительством уже можно заключать договора, отличающиеся от «договорённостей» прежде всего открытостью, легальностью, международным статусом. Здесь уже можно говорить о «законных властях».

Что означает «признание де-факто»? Прежде всего – признание некоторой власти или некоторого правительства наиболее легитимным из всех претендентов на власть и правление на некоторой территории. Однако, «наиболее легитимный» не значит «единственно легитимный»: это уже «де-юре».

С другой стороны, существуют изощрённые способы снижения статуса государств, признанных де-юре. Так, в современном мире очень важным является признание рыночности экономики страны, её демократичности, соблюдения ею прав человека. Отказ признать за страной одно из этих свойств ведёт к умалению её статуса признанности, хотя бы она и была признана де-факто и де-юре.

Ещё одно важное обстоятельство: признание может быть частичным. Например, признание суверенитета государства над своей территорией может распространяться не на всю его территорию. Или, скажем, разные части территории государства могут быть «признаны» в разном статусе. И так далее.

Самый известный россиянам случай такого непризнания – это непризнание Японией российского суверенитета над островами Курильской гряды. Но вообще-то это куда более распространённая ситуация, чем мы думаем. Например, США в течение всего времени существования «советской Прибалтики» не признавали Литву, Латвию и Эстонию частью СССР – и в силу этого признавали некие «правительства в изгнании». Существует «Турецкая республика Северного Кипра» (фактически – оккупированная зона), не признаваемая никем, кроме Турции. Существует также «правительство Тибета в изгнании», не признаваемое Китаем, но доставляющее ему немало хлопот. А Китай, в свою очередь, не признаёт существование «независимого Тайваня» и упорно считает его своей провинцией – более того, он умудрился заставить «мировое сообщество» сильно сдать позиции в вопросе признания тайваньской независимости и право представлять «настоящий Китай».

Это, кстати, красивейший случай игры с понятием «признания» – так что его имеет смысл разобрать поподробнее. До 1971 года «непризнанным государством» мог считаться как раз континентальный Китай: в частности, место Китая в ООН занимал представитель Тайваня. Большинство государств мира – прежде всего, все западные во главе с США – поддерживали полноценные отношения именно с Тайванем. После сближения Китая с Америкой ситуация изменилась. На переговорах 1972 года было опубликовано коммюнике, где, в частности, говорилось: «Соединенные Штаты признают, что все китайцы по обе стороны тайваньского пролива считают, что существует только один Китай и что Тайвань является частью Китая». Стоит высоко оценить эту формулировку: не являясь прямым признанием Тайваня частью Китая, она утверждает, что Китай считает Тайвань своей частью, что жители Тайваня, якобы, полагают легитимным образованием некий «единый Китай» (не обязательно КНР!), и что Соединённые Штаты ничего не имеют против того, чтобы континентальный Китай и дальше придерживался того же мнения, по крайней мере на словах. Что касается дела (то есть возвращения Тайваня Китаю), на этот счёт в том же коммюнике сказано буквально в следующей строчке: «американская сторона подтвердила свою заинтересованность в мирном урегулировании тайваньского вопроса» (читай: в случае военного его решения Америка оставляет за собой право защищать Тайвань). Дипломаты КНР, кстати, тоже не лыком шиты. С одной стороны, они настаивают на том, что для любой страны мира необходимым условием установления дипломатических отношений с КНР является разрыв таковых отношений с Тайванем. Однако для Америки, Японии, Германии и прочих экономических партнёров делается негласное исключение: им можно иметь в Тайбее дипломатические представительства. Наконец, между Пекином и Тайбеем существуют свои двусторонние отношения, что не мешает их взаимному непризнанию в течение вот уже более полувека.

Итак, выводы. Не существует такого понятия, как статус признанного государства. Есть сугубо ситуативное состояние: государство, которое в рамках текущей политической ситуации признаётся основными участниками актуальных политических процессов. Очень часто это признание неполное, неохотное, с оговорками (например, государство признаётся не в тех границах, на которые оно претендует). Но главное – не существует никакой инстанции, признание которой гарантировало бы «полную и абсолютную броню», окончательное признание. На эту роль не может претендовать ни сильнейшая держава мира (те же Штаты), ни международные организации (та же ООН). Легко представить себе государство, признанное «самой Америкой» и имеющее кресло в ООН, но не признанное ближайшим соседом. Скорее всего, правительство такого государства будет нервничать куда больше, чем в ситуации обратной – без персонального кресла в «объединённых нациях», но с добрососедскими отношениями в своём родном углу.

«Земля наша велика и обильна»

Любит ли Слонопотам поросят? И как он их любит?

А.А. Милн, «Винни-Пух и все-все-все»

Одним из самых распространённых обвинений, которые традиционно предъявляют националистам вообще и национал-демократам в особенности разного рода «охранители», «патриоты» и «крепкие государственники», является то, что-де русский национализм, реализуя свои чаяния, непременно вызовет «раскол страны».

Когда обвинителей спрашивают, как они себе представляют этот раскол, те обычно объясняют, что речь идёт об уменьшении территории России, в пределе – «до Московской области». Доказательствами того, что будет именно так, противники националистов себя обычно не утруждают, отделываясь фразами «это всем нормальным людям очевидно и обсуждать тут нечего – кто против России, те враги», после чего продолжают повторять на разные лады исходное утверждение, вдалбливая тезис в головы паствы, на уровне «кто за сохранение России – друг, друг, друг, кто за уменьшение России – враг, враг, враг». Это повторяется как мантра, вкручивается на уровне «мы за народ, они за мироедов», «четыре ноги хорошо, две ноги плохо», «солнечному миру – да-да-да, ядерному взрыву – нет-нет-нет». Такие мантры никакого смысла в себе не несут, зато хорошо служат для сплотки рядов. Приятно же быть за всё хорошее и против всего плохого.

Если в человечка, талдычащего про «границы Московской области», всё же вцепиться и потребовать хоть каких-то обоснований, он, после долгих мучений, скажет, что «если русские чего-то себе захотят, тогда татары отделятся» и «мы потеряем Кавказ». На вопрос о том, наш ли сейчас Кавказ и куда денутся отделившиеся татары, обычно следует ответ, что Кавказ является святыней и краеугольным камнем российской государственности, а татары уж такие хитрые, что найдут, куда деться и как навредить. В последнее время, впрочем, камлании [144] стали действовать хуже, и в охранительской среде начался лихорадочный поиск хоть каких-то аргументов.

Некоторые записные патриоты, типа Калашникова или Кургиняна, с недавних пор рассказывают всем, что по территории Татарстана идут трубопроводы, и татары через это имеют возможность развалить нам всю нефтяную и газовую торговлю, а это становой хребет нашей государственности. Однако всем понятно, что беспокойство за состояние трубопроводов – это наспех найденный аргумент ad hoc [145], а не настоящая причина плясок вокруг «территориальной целостности». Даже если бы все трубы шли исключительно по территории русской России, наши имперцы-государственники точно так же ненавидели бы русских националистов, и точно так же орали бы про «территориальную целостность».

Но это бы ладно. Непонятно другое: почему сами националисты зачастую ведутся на навязываемый им тезис. То есть – начинают либо оправдываться, уверяя, что они и в мыслях не имели посягать на «территориальную целостность России», либо, наоборот, начинают «говорить назло», в стиле – «хорошо, если так, то отдайте нам нашу Московскую область». Но само утверждение, что охранители, имперцы и государственники охраняют и берегут «территориальную целостность России», никем не оспаривается, а принимается как данность.

В результате в голове благонамеренного обывателя возникает такая картинка. С одной стороны – русские националисты, желающие свобод, прав, хорошей и спокойной жизни и прочего «национального эгоизма». А с другой – суровые и мужественные Защитники Земли Русской. Которые защищают грудью просторы Родины. И, естественно, защитники просторов выигрывают в глазах публики. Просто потому, что порядка и хорошей жизни на Руси никогда не было, а просторы – вот они. Получается, что русские националисты хотят обменять то, что уже есть, на то, чего нет, и неизвестно, будет ли. От добра добра не ищут. Пусть нас, русских, давят, пусть у них на шее сидят, свесив ножки, братские народцы с ножичками, пусть у русских нет элементарных прав и свобод, пусть нищета, пусть безнадёга. Ведь так было всегда, правда? Зато у нас где-то есть область, которая по территории равняется четырём Франциям. Это хоть как-то утешает в нашей горькой нужде. А националисты хотят у нас отнять последнюю гордость и утешение. Ну не гады ли?

Меж тем, стоит разобраться, что же на самом деле защищают защитники «территориальной целостности» и так ли уж сильно они любят нашу землю.

Начнём с простого. Из чего состоит «территориальная целостность»?

Есть территория государства. Это и в самом деле ценность, причём вполне понятная, материальная. Земля – очень ценная вещь, ведь её больше не делают. Даже пустая и мёрзлая земля – ценность, и не только потому, что внутри у неё может быть нефть. А потому, что любую землю всегда можно подо что-то приспособить. В крайнем случае, помойку сделать, это тоже стоит немалых денег, особенно сейчас. В общем, земля, территория – это очень полезное имущество, и держаться за неё руками, ногами и зубами – вполне естественно.

Единство территорий, составляющих страну – тоже ценность. Тоже понятная и материальная. Потому что единство территории – это, попросту говоря, возможность проложить по этой территории коммуникации, не зависящие от чужой воли. Одно дело дорога или кабель, протянутая через свою территорию, и совсем другое дело – тянуть через соседа. Тут придётся от него зависеть, а это и неприятно, и невыгодно, и опасно. Кстати, сюда же можно отнести и единство юрисдикции, единство законов, действующих на территории государства. Если у нас имеются анклавы со своими порядками, сильно отличными от общегосударственных, территориальное единство страны ощутимо от этого страдает.

Наконец, международное признание законности владения данными территориями. Тоже чертовски ценные вещи, кто бы спорил. Потому что если этого нет, то с пользованием территорией возникают проблемы. Советский Союз, например, всю дорогу был вынужден приплясывать перед маленькой Прибалтикой, умасливать и ублажать гордых латышей и эстонцев – поскольку международное сообщество не признавало эти территории законной собственностью СССР, а считало оккупированными. Это, в свою очередь, создавало советским немалые проблемы. И сейчас, к примеру, как бы не хотелось кавказолюбивым элитам РФ прикрутить к себе какую-нибудь Абхазию, но удержались на краю, ограничившись разумным компромиссом – «сделаем им независимое государство». Так же поступили и армяне, не посмев заявить, что Карабах – часть Армении. Потому что непризнание законности владения влечёт за собой неподъёмные издержки. Из чего видно, насколько дорогая это вещь – возможность не просто контролировать территорию, но и владеть ей по праву.

Теперь посмотрим, что из вышеперечисленного защищают защитники «территориальной целостности страны».

Если речь идёт о «нерушимости границ России», сообщаю проспавшим последние тридцать лет, что за эти годы оные границы неоднократно менялись, причём исключительно в сторону уменьшения. Власть, которая сейчас сидит в Кремле, села туда ценой потери трети территории страны, в том числе населённых русскими людьми. Потом она неоднократно отрезала от страны кусочки, и эти кусочки отдавала другим государствам. Отдавали, отдают и собираются и дальше отдавать. При этом наши «имперцы», «патриоты» и «крепкие государственники» продолжают поддерживать существующий режим, а если его и критикуют, то не за это.

Досадуют – да, но не более того. Многие даже говорят, что небольшие территориальные уступки только укрепили российскую государственность и ту самую территориальную целостность, так как сняли противоречия с сильными государствами типа того же Китая [146], который теперь умиротворён и на российские просторы больше не покусится. Не будем спорить с этим сомнительным тезисом, а пока просто зафиксируем: нерушимость границ, «ни пяди родной земли врагу» – к пресловутой «территориальной целостности» прямого отношения не имеет, разве что опосредованное.

Возникает логичное предположение: может быть, у нас имеются какие-то особо священные земли, которые отдавать нельзя, потому что это убьёт душу и гордость нации, и наши государственники заботятся именно о них? Есть земля, которую можно отдавать, и есть земля, которую отдавать нельзя? Вот имеется у нас такое «русское Косово», и его мы не отдадим никогда и ни за что, любой ценой удержим… Хорошо, но в таком случае покажите мне это наше русское «Косово». Впрочем, я знаю одну такую территорию – Курилы. Они стали «вопросом принципа», да. Но как раз Курилы-то… сами знаете, что позиция российского руководства по этому вопросу, как минимум, двусмысленная. То есть «острова наши, но торг уместен». Это, может, и лучше, чем «берите сколько унесёте», однако про «святую землю» рассуждать в таком контексте несколько неудобно.

С другой стороны, некоторые части Российской Федерации – Кавказ, например – не являются частью единого российского пространства. На этих территориях не действуют российские законы, на некоторых из них нельзя жить русским, потому что их там истребляют или холопят. Российское присутствие на этих территориях сводится к выплате этим территориям чудовищной по размерам дани, а также исполнению воли проживающих там народов. В обмен на это местные царьки говорят, что их государства являются «частью Российской Федерации». Хотя я с ходу могу назвать несколько куда более пристойных государств, которые в обмен на аналогичные блага тоже будут делать такие заявления. Да вот Приднестровье хотя бы лежит бесхозное. Предложите людям довольствие и права, аналогичные тому пакету, который дали кавказцам – они ж в Россию войдут, причём не шутейно, а по-настоящему. 4136 квадратов, прекрасный климат, лояльное население, чем плохо-то? Но нет, не берут-с. И не потому, что «далеко и границы нет». С калининградским анклавом тоже границы нет, но его пока держат.

Теперь – самое интересное. Все предыдущие рассуждения касались в основном темы границ. И совершенно не касались того, что лежит в этих границах. Скорее всего, дорогой читатель даже не обратил на это внимания, поскольку он приучен – всё теми же патриотами – п ринимать одно за другое.

То есть. Патриоты всё время беспокоятся о границах российских земель. Возникает вопрос – а как они относятся к самой земле? Любят ли они её, ценят ли, вообще – придают ли они ей хоть какое-нибудь значение?

Логично предположить, что люди, которым дорог каждый сантиметр российской границы, считают то, что заключено в этих границах, чрезвычайно ценным. Наверное, они любят родную землю – каждую речку, каждый ручеёк, каждую малую деревеньку? И, конечно же, они хотят, чтобы вся наша земля была «светло светлой и красно украшенной»? Наверняка наши охранители стоят в первых рядах экологических движений, они же – активисты обществ охраны памятников архитектуры, они рекультивируют наши истощённые земли и водоёмы, восстанавливают разрушенные монументы? Или хотя бы – п остоянно говорят об этом?

Увы. Наши охранители границ проявляют редкостное равнодушие к тому, что эти границы окружают. Их совершенно не волнует состояние той самой земли, за которую они так цепляются.

Например, практически все «охранители» открыто восхищаются советским методом хозяйствования, предполагающим разорение и уродование земли вообще и в особенности русской земли, земель Средне-Русской Равнины. Никто их них не возвысил свой голос по поводу подлинно потерянных русских земель – н апример, затопленных земель в долинах Дона и Волги. «Прощание с Матёрой» написал не имперец, дрожащий над каждым сантиметром драгоценной границы, а писатель-«деревенщик», относящийся к этим самым границам без всякого интереса.

Или вот. Имперцы-землелюбцы, например, вовсю восхищаются советской атомной программой. Между тем, «советский мирный атом» использовался в атомной войне против русской природы: в Советском Союзе практиковались так называемые «мирные ядерные взрывы», проводившиеся в основном на русских землях для «природоустроения». На территории СССР был произведено 124 «мирных» подземных ядерных взрыва, причём 81 из них был произведён на территории РСФСР, которую не щадили абсолютно. Мирным и военным атомом также долбили Казахстан, тогда ещё русский [147]. Все ситуации, когда ядерные взрывы повлекли за собой официально признаваемые государством «аварийные ситуации» (то есть ядерное заражение местности), произошли на территории России. Это потерянная земля в буквальном смысле слова. А ведь советская власть имела большие планы на атомное природопользование. Например, пресловутые повороты рек [148]: так, «советское руководство намеревалось при помощи 250 взрывов прорыть канал и соединить русла рек Печора и Кама, чтобы перевести попадающие в Северный Ледовитый океан воды Печоры в южные части страны, в Каспийское море». 250 ядерных взрывов на русской территории – это фактически ядерная война.

Если уж заговорили о поворотах, стоит вспомнить знаменитый «поворот сибирских рек», предполагавший коренное изменение самой природы России. Результатом которого должно было стать засушивание традиционных русских земель Севера и Центра. Этим «проектом века», остановленным, в том числе, ранними русскими националистами, большая часть наших «охранителей» не только не возмущается, но и восторгается – и говорят, что «из геополитических соображений» к нему неплохо было бы вернуться, чтобы хотя бы через это «вернуть себе Среднюю Азию», или хотя бы покрепче её к себе привязать.

Прошу заметить: сейчас я не обсуждаю народнохозяйственную, коммерческую или пропагандистскую [149]ценность всех этих замечательных проектов. Я хочу подчеркнуть лишь одно: реализация подобных планов нанесла бы значительный ущерб русской земле – той самой священной Территории, ни пядью которой наши охранители не готовы поступиться и в торговле которой они обвиняют своих противников. По идее, у любого охранителя-землелюбца на стене должна висеть карта России с указанием зон радиоактивного заражения, мест открытой добычи полезных ископаемых, зон экологического бедствия, и так далее. Ведь это всё – прямой ущерб той самой территориальной целостности, за которую они готовы отдать всё, включая жизнь и свободу русского народа. Ну что толку от области, равной четырём Франциям, если половина её состоит из бывшего ядерного полигона?

Но нет, наших имперцев это вовсе не беспокоит. Более того, они готовы оправдывать любые преступления против русской земли «государственной необходимостью». «Надо было взрывать бомбы», «нужно электричество», «стране надо угля». Впрочем, когда дело доходит до земель нерусских, населённых другими народами, они становятся более отзывчивы: например, когда речь идёт о повороте рек, они готовы озаботиться судьбой Аральского моря. Но вот территорию русской России, особенно «Нечерноземье», они готовы целиком и полностью пустить на хозяйственные нужды, «на электричество».

Создаётся впечатление, что наши охранители любят не столько нашу землю, сколько её границы. Их волнует исключительно целостность колючей проволоки и контрольноследовой полосы.

Впрочем, как уже было сказано, и этими сокровищами они готовы поступиться. И к реальным территориальным потерям – внутренним (когда часть страны становится непригодной для проживания) и внешним (когда начальство по своей прихоти отдаёт куски земли другим странам) – они относятся, в общем-то, с пониманием, ну или, по крайней мере, за сердце не хватаются. Как они хватаются за сердце, когда речь идёт о перспективах строительства русского национального государства.

Что же тогда они охраняют? И, кстати, от кого?

Итак, мы видим, что наши защитники «территориальной целостности страны» не слишком-то заботятся о территории как таковой. Даже если половина русской земли станет непригодной для жизни, но внешние границы останутся неизменными, они будут считать, что всё в порядке. Главное – границы, а что там внутри – «это наше внутреннее дело».

Впрочем, как я уже сказал, и к перекройке этих самых границ они относятся не то чтобы восторженно, но довольно спокойно. С одним условием: чтобы территории отходили другому государству, желательно сильному и авторитарному. Если так – тогда не жалко ни острова, ни косы, ни прочих мелочей. В конце концов, землицы у нас мно-о-огонько, чего ж не поделиться.

Эта святая уверенность, что уж чего-чего, а землицы у нас мноо-о-огонько, является оборотной стороной «территориального мифа». О ней мы ещё поговорим, а пока вернёмся к вопросу о целостности.

Если внимательно послушать и почитать речи наших защитников территориальной целостности, то выясняется, что они боятся не уменьшения наших земель, внутреннего или даже внешнего, а раскола страны. То есть – появления на «наших землях» другого государства. Населённого людьми, которые когда-то были российскими гражданами, но перестали ими быть.

Однако если речь идёт именно об этом, то раскол страны у нас уже, типа, состоялся и бояться его уже как бы поздно. Причём не первый раскол. При большевиках Россия потеряла Польшу и Финляндию, после большевиков – всё остальное, за что столько боролась и на что положила столько сил. Россия окружена государствами, которые когда-то были её частью, и, соответственно, «бывшими нашими народами». Которые теперь от этой самой России только плюются и знать её, проклятую, не желают. Чего уж теперь-то блажить про целостность?

На это можно ответить следующее. Ну да, распад Российской Империи и потом Советского Союза – великие геополитические катастрофы. Но Россия хотя бы сохранила ядро: земли, населённые русскими. Пусть не все – поскольку русские теперь стали крупнейшим разделённым народом, и многие территории, русские даже по крови, теперь за кордоном, Но всё-таки большая часть русских осталась в России. И надо держаться за территориальную целостность государства руками, ногами и зубами, чтобы предотвратить раскол именно русской общности. Ибо если русский народ разделится на разные государства – это будет окончательная гибель всему и вся. На русской истории можно будет ставить крест.

Так ли это? Давайте посмотрим на пример государств, которые и в самом деле были (или даже остаются) расколотыми. В самом прямом смысле – когда государство, населённое одним народом, разделено на несколько частей, и ни у кого нет никаких сомнений в том, что это именно части единого целого. То есть когда раскол вызван чисто политическими причинами, а не, скажем, этническими, языковыми или религиозными.

Классический пример расколотого государства – Китай. Это государство в течение долгого времени было разделено на несколько частей. Во-первых, существует Тайвань, точнее, Китайская Республика, в 1949 году отделившаяся от Китая [150]. Китай время от времени угрожающе смотрит в его сторону, но остров защищают американцы. Во-вторых, в течение значительного времени на территории Китая существовала британская колония Гонконг, которая сейчас формально воссоединена с Китаем, но имеет очень значительную степень автономии. Вот вам, пожалуйста, расколотая страна.

Понятное дело, центральное китайское правительство отнюдь не в восторге от того, что оно не контролирует часть своей территории. Тема воссоединения Гонконга и Тайваня с «большим Китаем» никогда не снималась с повестки дня. Гонконг даже и вернули. Скорее всего, и Тайвань когданибудь вернут.

Однако в период, когда материковый Китай жил под властью коммунистов – то есть впроголодь – Тайвань и Гонконг совершили прорыв в будущее, построив у себя процветающую современную экономику. При этом Тайвань умудрился не только разбогатеть, но и осуществить переход от гоминьдановской диктатуры к умеренной демократии, избежав социальных потрясений. Постепенно разрешалось участие в выборах негоминьдановцев, в 1986 году появилась вторая партия. В 1996 году были введены прямые президентские выборы, а в 2000‐м – на выборах победил кандидат от оппозиции.

Теперь зададимся вопросом: как повлияло существование Тайваня на общекитайскую ситуацию?

Очень долго «весь цивилизованный мир» считал китайцев народом-неудачником, историческим лузером. Так считали и сами китайцы. Получившие европейское образование потомки мандаринов смотрели на своих соплеменников с жалостью и презрением: они видели свой народ дряхлым, вырождающимся, слабым и никчёмным, прозябающим под гнётом иноплеменников и ищущим утешения исключительно в трубке с опиумом… Дальше последовал период смуты, уничтоживший остатки китайской государственности. А коммунистическая власть должна была бы окончательно убить всякую надежду на то, что китайцы способны жить по-человечески. Умные головы кивали бы: что ж поделать, пять тысяч лет авторитаризма и загнивания – это уже в генах сидит, да-да-да.

Но – существовал Тайвань. Существовал Гонконг. Существовал Сингапур, по сути китайский. Великие Азиатские Тигры, которые вместе с Южной Кореей, тоже разделённой страной, доказали миру, что узкоглазые могут. Страны, ставшие локомотивами мирового экономического прогресса, а теперь уже и прогресса как такового. Это знали все – как западные капиталисты, жадные до прибыли, так и китайские коммунистические руководители, которые морочили ширнармассы пропагандой, но себя-то не обманывали.

Сейчас многие думают: почему коммунистический Китай так легко вышел из страшного тупика, в котором он оказался при Мао, и сумел провести свои знаменитые реформы? Между тем, ответ на этот животрепещущий вопрос имеет самое прямое отношение к нашей теме.

Во-первых, Китай имел перед собой образец, даже несколько образцов успешного капиталистического развития. Было, у кого учиться, с кого брать пример, кому подражать и на чьих ошибках учиться. Более того, один из этих образцов – Гонконг – вошёл в состав Китая, сохранив при этом свои порядки, и, по сути, оставшись образцово-показательным капиталистическим государством. Реформы Дэн Cяопина откровенно копировали то, что делали «тигры».

Важно было и то, что этот образец был убедителен для всех. Реформаторы сумели выиграть внутрипартийную борьбу, потому что у и противников не было того убийственного аргумента, который всегда слышат, скажем, российские реформаторы: «западный опыт нам не подходит, народ у нас не тот». Абсолютно все знали, что тот самый народ уже построил великолепно функционирующую современную экономику западного типа.

Наконец, западные «большие люди» (в том числе те, которые принимали решение о налаживании отношений с Китаем и превращении его в полноценного партнёра Запада) точно знали, что на китайцев можно положиться. Это не негры, которые не сумели построить ни одного процветающего африканского государства. Китайцы – лошадь, на которую можно ставить.

В результате реформ Китай стал гипердержавой, которой боится и которой завидует весь мир. И, что характерно – величие Китая было достигнуто не ценой благосостояния китайского народа. Китайские руководители не держат китайцев в искусственной нищете. И хотя большинство китайцев живёт небогато и сами это осознают [151], но тем не менее по потреблению товаров класса люкс современный Китай уступает только США и Японии. А счастливые жители Шанхая, которые полвека назад мечтали о лишней плошке риса, теперь считают мясо едой бедняков.

Наши отечественные мечтатели о «великих империях» и «грандиозных свершениях» должны молиться на Китай как на образец сверх-супер-гиперуспешного Большого Проекта. И при этом не забывать, что китайский триумф связан, среди всего прочего, и с тем фактом, что Китай был и остаётся разделённой страной [152].

На это мне могут возразить: пример с Китаем слишком специфичен. Возьмите нормальную страну, а не этих узкоглазых. Вот, скажем, Германия: страна, всю свою историю страдавшая именно от раздробленности. Пока великие державы укреплялись и наливались силой, немцы прозябали в мелких княжествах и курфюршествах, неспособные к великим делам и побиваемые всеми, кому не лень. Впрочем, по большей части они воевали друг с другом. Лишь Брандербургско-Прусское государство, сентиментальный любитель муштры Фридрих Второй, ну и Бисмарк, который железом и кровью связал немецкие земли, решили эту проблему. И, что характерно, в ту эпоху никто, решительно никто из честных и вменяемых немцев не говорил, что раздробленность немецких земель – благо… Впрочем, это было давно и неправда. Хорошо, посмотрим на новейший раздел Германии, которую всё в том же «распилочном» сорок девятом году тоже разделили на две части. Принесло ли хоть какую-то пользу немецкому народу почти полувековое существование ГДР? [153] Что такого замечательного получили немцы от этого эксперимента, кроме загубленных жизней, нереализованных планов, а теперь ещё и непомерных расходов, бремя которых несёт объединившееся немецкое государство?

Что ж, отличный пример, давайте его разберём.

Как известно, раскол Германии произошёл не по внутренним причинам, а по внешним. Попросту – немцы проиграли войну и победители оккупировали всю территорию Германии. Правда, победители быстро перессорились и в результате каждый откусил себе тот кусок, который смог уцепить.

Но стоит напомнить, что и англо-американский блок, и СССР были поначалу настроены к поверженному Рейху самым недоброжелательным образом. Что, мягко говоря, неудивительно: немцы развязали чудовищную войну, оставив после себя горы трупов и развалины. Желание расправиться с агрессивной бестией раз и навсегда, раздавить гадину, было вполне понятным. Строились и соответствующие планы. Благо, реализовать их ничего не стоило: страна лежала в руинах, в буквальном смысле слова: двадцать процентов жилого фонда в Западной Германии было разрушено, ещё двадцать – приведено в негодность [154]. От довоенного промышленного производства осталась треть, от транспорта – половина, а сельское хозяйство было отброшено на тридцать лет назад. Производство было устаревшим и нерентабельным [155].

Каждый второй немец был безработным, зато по всей Германии бродили толпы беженцев – страна лишилась четверти территории, и лишние люди не знали, куда себя деть. Деньги не имели цены: все немецкие банки были закрыты, немецкие счета за рубежом ликвидированы. На чёрном рынке расплачивались кофе и сигаретами, а немецкие девушки отдавались американцам за пару чулок. В общем, достаточно было бы законсервировать такое положение дел, не дав немцам провести эффективные экономические реформы, чтобы о Германии можно было забыть надолго. Что и ожидалось: западные специалисты прогнозировали (читай – планировали), что Германия восстановит довоенный уровень не раньше, чем через тридцать-сорок лет, а, возможно, и позже.

Однако «холодная война» и раздел Германии резко изменили ситуацию. И западный, и восточный блок боялись, что если доставшаяся им часть немецкой земли и немецкого народа будет лежать в руинах, а за забором наступит процветание, то немцы восстанут. Больше, правда, боялся Запад – поскольку коммунизм казался опасным и успешным врагом, захватившим пол-Европы. «Левые» настроения в Западной Германии были очень сильны. Поэтому союзники уже в 1948 году дали отмашку на проведение успешных рыночных реформ и накачали Германию деньгами, необходимыми для восстановления хозяйства. За двенадцать лет полностью разрушенная страна поднялась и вышла в лидеры мировой экономики.

Сейчас все восторгаются гением Эрхарда и МюллераАрмака, вытащивших немецкую экономику за волосы из болота. Однако не следует забывать, что и приход к власти кабинета Аденауэра, и его политика зависели от оккупационной администрации. Если бы не страх перед «левым поворотом», то, скорее всего, Эрхарду не удалось бы сделать очень многого (например, снять налоговое бремя, установленное именно оккупационной администрацией в целях сдерживания немецкой экономики). С другой стороны, всё та же угроза «левого поворота» уберегла немецких реформаторов от «пиночетовщины-гайдаровщины», то есть от демонстративного пренебрежения социальными требованиями в угоду экономической эффективности. Немцам пришлось совершить невозможное – строить рыночную экономику одновременно с социальным государством, а не вместо его.

А что получила ГДР? Да, разумеется, по сравнению со своей западной сестрой, ФРГ, «первое в мире немецкое государство рабочих и крестьян» жило небогато. Но советская власть боялась бесчинствовать на немецкой земле, так как ГДР считалась «витриной социализма». Именно потому, что рядом была ФРГ, что у большинства немцев были родственники по ту сторону границы, что сравнение обоих немецких государств происходило постоянно. В результате в ГДР не было коллективизации, армия была устроена так, что выходные солдаты проводили дома в семье, люди жили в собственных домах, улицы были покрыты плиткой и обсажены розовыми кустами, и на них царила чистота, невиданная в Советском Союзе[156], а уровень безопасности жизни был, возможно, одним из самых высоких в мире[157].

Зададимся вопросом: какова была бы судьба немецкого народа, если бы вся Германия досталась Западному или Восточному блоку? С большой долей вероятности можно предположить, что она была бы куда менее завидной, причём в обоих вариантах. Ситуация «соревнования витрин» оказалась чрезвычайно выгодной для немецкого народа.

Впрочем, у немцев в этом отношении имеется немалый опыт. Стоит напомнить, что великая немецкая культура возникла как культура «расколотой нации».

Как известно, рядом с Германией находится Австрия – государство, которое при желании можно рассматривать как недовоссоединённую часть Германии. Её таковой и считали аж со времён Дойчебунда: австрийцам предлагали интегрироваться в новую Германию, но без ненемецких земель и народов, что оказалось для австрийских империалистов неприемлемым. Впоследствии Австрия и Германия всегда стремились объединиться или хотя бы поддержать друг друга – например, в рамках Двойственного союза, и потом, через череду союзов и соглашений, к союзничеству во времена Великой Войны. Австрию и Германию растаскивала вся остальная Европа, буквально вцепившись зубами в фалды дипломатических фраков [158]. Неудивительно, что тема присоединения Австрии оказалась козырной для Гитлера [159].

Но германо-австрийское сыграло огромную роль в истории мировой культуры. Например, два величайших композитора всех времён и народов – это Моцарт и Бетховен. Вместе с Гайдном они входят в «первую тройку» Венской классической школы, которая, по сути, и создала классическую музыку как таковую. Что характерно – и Моцарт, и Бетховен родились в германских государствах, Моцарт – в Зальцбурге [160], Бетховен – в Бонне. Несмотря на австрийский полицейский режим, блестящий венский двор оказался более подходящим местом для расцвета двух величайших гениев, чем двор прусского короля.

Впрочем, немцы – сложный народ, к тому же от нас далековатый. Можно ли привести примеры разделённых государств поближе к нам, к нашей истории и нашим границам?

Да, можно. Посмотрим на бывшие советские республики. Среди них выделяются две страны, которые могут похвастаться как экономическими успехами, так и впечатляющим прогрессом в деле госстроительства. Это Грузия, знаменитая своими реформами, и Азербайджан, лидер СНГ по темпам экономического роста. По странной прихоти судьбы, обе эти страны считают себя разделёнными. Я говорю «считают», поскольку, в отличие от «химически чистого» китайского или немецкого случая, здесь вступает в силу этнический фактор. Тем не менее именно факт разделённости стран сыграл известную роль в успехе обоих государств. Так, Саакашвили, возродивший Грузию буквально из ничего, пришёл к власти, в том числе, на волне общегрузинского стремления вернуть потерянные земли. В этом он пока не преуспел (если не считать возвращения Аджарии), но результаты его реформ буквально потрясли мир и перевернули все представления о Грузии и грузинах… Что касается Азербайджана, управляемого семейством Алиевых, то необходимость поддерживать государство в дееспособном (читай – боеспособном) состоянии предохранило его от «туркменизации», в ином случае вполне вероятной.

Дочитав до этого места, даже самый благожелательный читатель будет вправе сердито воскликнуть: ну, Крылов, ты и заврался, совсем за дураков нас держишь! Ты нам пытаешься вкрутить такую идейку – стоит разрезать страну напополам, и на одной из её частей обязательно случится процветание. Ага, щаc. Уже с Грузией и Азербайджаном ты натянул фактуру на концепцию, как резинку на хрен – лопается, лопается резинка твоя. И при этом ты ещё делаешь вид, что забыл про самую разделённую из всех разделённых постсоветских стран, про злополучных румын, поколотых и так и этак. Много ли счастья обрели румыны?

И читатель будет прав. Третье разделённое государство на территории СНГ, Молдова, если чем и прославилось, так это невероятными масштабами трудовой миграции, а также тем фактом, что в 2008 году Международный банк признал её беднейшей страной Европы. Отделившееся Приднестровье тоже, мягко говоря, не шикует. А Румыния, с большим основанием претендующая на Молдову как на свою законную территорию, населённую тем же самым народом – ныне беднейшая страна Евросоюза, где половина населения живёт на грани бедности. В общем, все мучаются.

Что ж, так оно и есть. Но я и не собирался отстаивать ту точку зрения, что любой раздел любой страны в любой исторической ситуации непременно приведёт к расцвету. Это, конечно же, чушь собачья. Разделение единой страны – это всегда её ослабление, причём не «вдвое», а на порядок.

И, разумеется, национальная травма, которая изживается долго и мучительно. Так что страдания румынского народа – типичны, а китайский или корейский успехи – нетипичны и нуждается в объяснении.

Для того чтобы раскол страны принёс стране и народу какую-то пользу, необходимо, чтобы страна, от которой откололся кусок, сама находилась в сложном положении. Если называть вещи своими именами – в положении, когда её естественное развитие искусственно сдерживается. Например, в Китае того времени установился малоприятный режим, который мы называем «китайским коммунизмом» или «маоизмом», когда народ заставляли то выплавлять чугун в глиняных печах, то убивать воробьёв, то разбивать головы образованным людям. Германия была попросту оккупирована, и выгоды разделения были связаны с тем, что в такой ситуации два хозяина – особенно ненавидящие друг друга – лучше одного. То же самое мы могли бы сказать и про Корею, с той поправкой, что Северу ну очень сильно не повезло [161]. И так далее: любые «позитивные» стороны разделения той или иной страны всегда связаны исключительно с тем обстоятельством, что со страной что-то очень сильно не в порядке. Тогда соображения типа «пусть спасётся хоть кто-нибудь и потом вытащит остальных» становятся и в самом деле осмысленными. И то: гораздо лучше спасаться всем вместе, единой страной, если к тому есть хоть малейшая возможность. Увы, она не всегда имеется в наличии.

Признавая всё это – ибо это очевидные вещи – мы всё же должны признать: в некоторых ситуациях разделение может иметь позитивные стороны. Которые не отменяют негативных (ибо, повторяем, раскол единого народа и единой страны всегда является национальной трагедией), но и не обращать на них внимания тоже глупо. «Не было бы счастья, да несчастье помогло» – такое бывает и в жизни наций. Из чего, конечно, не следует, что нужно звать несчастье на свою голову.

Сделав эти тривиальные, но необходимые пояснения, вернёмся к теме территориальной целостности России. Из каких же соображений её защищают наши патриоты?

Элита любого государства, что благополучного, что нет, всегда озабочена территориальной целостностью своей страны. Население – тоже. Потеря части территории и населения сделает государство намного слабее, народ – травмирует, а элита лишится части ресурсов и влияния в мире. Соответственно, элита и сама дорожит единством страны и учит тому же самому население. Учит разными способами, начиная от рациональных аргументов и кончая внушением и пропагандой.

Но благополучное государство беспокоится о своём единстве только по этим причинам. Элита же государства неблагополучного – типа маоистского Китая или современной Северной Кореи – имеет, кроме этих понятных резонов, ещё и другие, не столь почтенные. А именно, страх перед конкуренцией, страх перед тем, что другое государство, населённое тем же самым народом, продемонстрирует впечатляющие успехи и тем самым наглядно докажет, что избранная «основным» государством политико-экономическая модель порочна, а элита – неадекватна своим задачам и не имеет законного права на власть.

Каковы же мотивации российских элит? Увы, они не лишены указанной выше двусмысленности. Причём началось это не сегодня и даже не вчера.

Есть такая историческая загадка: почему у России никогда не было заморских колоний?

У всех европейских государств они были, даже у мелких, вроде Бельгии с Голландией. А кому не досталось африканской земли или тихоокеанского острова – те о них мечтали и пытались ну хоть что-нибудь откусить от шарика. Например, Австро-Венгрия, которую часто сравнивают с Российской Империей, не имела заморских колоний, но всё время пыталась влезть хоть куда-нибудь. «Сухопутная» империя Габсбургов готова была взять под своё крыло Никобарские острова (откуда их попросили англичане), почти получила Северное Борнео (это многообещающее мероприятие пресекли, судя по всему, британские спецслужбы), потом пыталась купить у испанцев Западную Сахару, присматривалась к Соломоновым островам, и так далее. Впрочем, экспансия австрийцев шла и в северном направлении – как вы думаете, кому принадлежала и в чью честь была названа Земля Франца-Иосифа?

Но Россия заморских колоний не имела и даже не мечтала о них. Более того, когда предприимчивые русские люди (как правило, против воли российского правительства) пытались обустроиться где-нибудь за морем, российское правительство их порыв решительно пресекало. Аляска была продана американцам буквально за гроши. Конкретно – за 7,2 миллиона долларов, что эквивалентно нынешним 104 миллионам долларов [162]. То есть Аляску продали по цене менее пяти долларов за квадратный километр. В цену сделки входило и всё движимое и недвижимое имущество, находящееся на территории Аляски. Оплата проводилась не золотом, а безналичными долларами. Были ли эти деньги получены российским правительством, неизвестно – похоже, что нет. И, разумеется, правление Российско-Американской Компании ничего не знало о приготовлениях правительства к продаже Аляски: сделка готовилась тайно [163].

Повторимся: пять долларов за квадратный километр – вот она, красная цена «территориальной целостности».

Понятно, что русские поселения в Калифорнии были, как сейчас выражаются, «свёрнуты», а Российско-Американская Компания – та самая, которая спонсировала Крузенштерна – ликвидирована.

Впрочем, на это можно хотя бы сказать, что Россия отчаянно испугалась могущественной Америки, а Аляска была «ну такая пустая и холодная». Но когда наивный МиклухоМаклай предложил Александру Третьему создать в Новой Гвинее «свободную русскую колонию» (в противовес Германии), его с таким предложением пнули из царского кабинета с такой силой, что он приземлился аж в Австралии. В Сиднее он устроился более чем замечательно, но вернулся в Россию и снова вышел с тем же предложением на высочайший уровень – с тем же результатом [164]..

Так было всегда. Все предложения русских энтузиастов на тему освоения каких-либо оторванных от материнской территории земель наталкивались на абсолютно жёсткое «нет». Россия в лице её высшего руководства отпихивалась от заморских владений. Зато огромные силы и средства вбухивались в Польшу, Финляндию, Грузию. Эти необычайно ценные приобретения обошлись России очень дорого, причём во всех смыслах. На возню с поляками и чухонцами положили столько сил, жизней и ресурсов, что хватило бы на полноценную колониальную экспансию.

Причина столь решительного отказа от райских островов может быть только одна. Страх. Осознанный и ясный страх российского правительства перед тем, что райские острова придётся заселять русскими. Которые впоследствии могут отложиться от империи и создать хоть маленькое, но своё государство. Могущее, в свою очередь, послужить «смути-тельным примером» для остальных.

Похоже, что именно поэтому колониальную эпоху – самую блестящую в истории Запада, заложившую основы его могущества, сделавшую Европу абсолютным мировым лидером – Россия даже не проспала, а променжевала. Огромная страна, полная сил, сидела, скорчившись, в мёрзлом углу, пока народы Европы ковали своё будущее в тропиках, под огромными южными звёздами. Российские же властители боялись и глаза поднять на чудесные земли Юга. «Не надо нам, не надо ни злата, не серебра, ни каучука, ни шоколада, ни обезьян, ни попугаев, ни рабов».

Кстати о рабах. Сейчас Россия может гордиться, что русские цари не держали в рабстве ни один «чужой» народ. Однако с точки зрения государственной пользы, на которую так любят ссылаться разного рода «имперцы», завоз рабов в Россию было бы выгодным делом. Например, освоение Сибири и Дальнего Востока примерно теми же методами, которые применялись в США или Великобритании, шло бы куда быстрее. Тем не менее чёрных рабов в России не было. Завезли, правда, прадеда Пушкина – и то не в качестве раба, а в качестве хозяина русских рабов… Впрочем, возможно, российские власти опасались, что теплолюбивые чернокожие повымерзнут. Но в рабство можно было бы обращать и местное население – что, повторяем, вполне соответствовало тогдашним европейским нравам. Однако нет: с местными племенами обращались далеко не самым лучшим образом, но вот покупали и продавали только русских крестьян [165]. Более того, на Урале, в Сибири и тем более Дальнем Востоке, люди были свободнее, чем в Центральной России: там не было крепостного права [166]. Напоминаем, что в Европе всё было наоборот – именно на новоосвоенных территориях широко применялось рабство, причём рабами были прежде всего туземцы… Но русским ни в коем случае нельзя было давать повод почувствовать себя господами над иными народами – наоборот, русские всегда должны были склоняться перед любыми чужаками, а господствовать разве что над другими русскими. Русскому помещику дозволено было иметь русских крепостных, нерусскому – тем более, но вот чтобы русский господствовал над нерусскими, пусть даже над самыми убогими и примитивными – этого было «нельзя давать и понюхать». «Чтобы и прецедента такого не случалось».

При этом желание и способность господствовать у русских были. Позволю себе только одну цитату.

Нередкими становились случаи захвата не только земли, но и скота, что приводило к вытеснению казахов на новые места или даже за пределы Российской империи. «Обмануть киргиза, подстрелить его – самое обыкновенное для переселенца дело», – писал будущий известный историк Е. Шмурло. Русские крестьяне, признавал Г. К. Гинс [чиновник Переселенческого управления], часто относятся к казахам с высокомерием и даже с жестокостью. «Это презрение доходит иногда до полного отрицания в киргизах человеческой личности. Бывают на этой почве случаи бесчеловечной и бессмысленной жестокости: крестьяне безжалостно убивают киргизов и не чувствуют угрызений совести. …Русские мужики, заражаясь духом завоевателей, нередко теряют здесь своё исконное добродушие, а с ним и ту детскую добродушную улыбку, которую так любил Л. Н. Толстой… Они заражаются столь распространённой на окраинах с полудиким населением жаждой наживы, привыкают к эксплуатации, отвыкают от гостеприимства, – о ни часто делаются неузнаваемы»[167].

Однако российская власть сделала всё, чтобы сохранить на лице русского народа детскую добродушную улыбку – мужичкам не давали «хозяйничать». Не давали до того, что в русском языке само слово «хозяйничать» (быть хозяином) имеет резко негативную окраску: «хозяйничать» означает «самоуправствовать», и обязательно «дурно и незаконно, не по праву». Что и естественно – ведь хозяйничать русским нельзя!

Зато отдать русских под власть каких-нибудь инородцев, господствующих и угнетающих – на это российская власть всегда соглашалась, с охотой или без охоты. Более того – она терпела (или даже поощряла) инородческое угнетение русских на собственной территории. Например, в Прибалтике, где русских угнетали всю дорогу, и без царя, и добезцаря – только добезцаря это делали не эстонцы с латышами, а остзейские немцы, которым доброе российское правительство выписало огромные привилегии и всячески их ублажало, умасливало и возвышало. Когда же один высокопоставленный русский чиновник, возмущённый этой системой, описал сложившуюся практику унижения русских в своих «Письмах из Риги», государь император Николай I потребовал у крамольного автора личных объяснений, после чего чуток подержал его в кутузке, а потом вышвырнул в Симбирск. Объяснил, так сказать, наглядно.

Теперь мы несколько лучше понимаем суть заботы о «территориальной целостности». Она состоит совсем не в охранении каждого сантиметра российской земли. Российское начальство всегда смотрело на территорию без особенного трепета. Это всего лишь земля, на которую наша власть смотрит не просто как на ресурс, а как на ресурс не слишком ценный. Мало где к своей земле относились с таким демонстративным пренебрежением, как в России.

Это и неудивительно. Россия расширялась не столько благодаря усилиям центральной власти, сколько вопреки им. Люди бежали от угнетающей власти, а та их догоняла, тем самым расширяя пределы отечества. Расширяя без охоты, по необходимости.

Известно, что первым деянием, положившим начало расширению России до её нынешних пределов, было завоевание Сибири. Однако инициатива исходила не от московского правительства. Причиной завоевания было то, что сибирский хан Кучум задел интересы купцов Строгановых, которые снарядили экспедицию Ермака Тимофеевича. Московская власть была буквально втянута в сибирскую авантюру – когда уже стало очевидным, что русские в Сибирь пойдут, под рукой московского царя или без неё. Страх перед созданием Сибирской Руси заставил московских царей войти в дело. «Не можешь воспрепятствовать – возглавь». Впрочем, каково было истинное отношение государства к новым землям, было наглядно продемонстрировано Петром Первым. В 1721 году в Петербурге был повешен первый губернатор Сибири, князь Матвей Гагарин. Официальное обвинение было – коррупция и непотизм. В петровском царстве такое обвинение воспринималось в массах с пониманием. Однако истинная причина была другой: князя подозревали в попытке «отложиться», создать независимое русское государство. Скорее всего, обвинение было ложным, а признание выпытанным (князя перед казнью долго истязали) – просто московская власть очень боялась подобного развития событий… То же самое, но с усилением, можно сказать об освоении Дальнего Востока русскими «землепроходцами».

Что ж касается завоевательных планов самого государства, то они были направлены на совершенно другие земли – прежде всего западные и южные: Польша, Прибалтика, Украина. Более того, чем менее «русской» была земля, тем привлекательнее она казалась. Бесконечная возня с Польшей, Прибалтикой и Финляндией тому подтверждение.

В настоящее время Россия полностью все эти территории, за обладание которыми было пролито столько крови и заплачено столько золота, утратила. Причём на этих территориях не возникло русских государств, как возникли «британские» государства в Америке, Австралии и Новой Зеландии. Эти территории не пополнили собой русский мир, а стали оплотом мира антирусского.

Нет, мы не хотели бы демонизировать российскую власть in toto. Но мы можем с основанием говорить о том, что власть в России всегда осознавала свою отчуждённость от русского народа, и всегда понимала, что любая другая власть была бы более популярна. «Русским ты мил не будешь» – знал за собой любой владыка земли Русской – «разве только насильно».

Конечно, острота этого самоощущения была разной. Иногда она ослабевала. Особенно она ослабела в конце XIX века, когда российское государство, казалось бы, вышло на путь устойчивого развития, и к тому же изрядно обрусело. В шестидесятых годах позапрошлого века оно даже замахнулось на некое подобие колониального проекта – на Желтороссию, то есть присоединение Кореи и северного Китая. Проект был свёрнут после известной записки графа Витте, заканчивавшейся словами: «Я с трудом представляю себе появление в Российской Империи трёхсот миллионов новых подданных, имеющих иной язык и вероисповедание. Но дело даже не в этом. Присоединение Китая к России со временем неизбежно будет означать присоединение России к Китаю». Для сравнения: англичанам и в голову не пришло бы, что присоединение Индии к Великобритании «со временем» означает присоединение Великобритании к Индии. Однако quod licet Iovi, non licet bovi [168]: что британской короне здóрово, то российской администрации смерть. Так или иначе, проект был свёрнут, что оказалось и к лучшему, поскольку высвободившиеся средства были вложены в освоение Приморья, в частности – в строительство Владивостока… Но это был конец девятнадцатого века, «время великих русских надежд». В двадцатом случилось то, что случилось. Советская власть была антирусской по определению, и, соответственно, отчётливо понимала, что держаться она может только за счёт безальтернативности: русские не должны даже и видеть иного мира, кроме советской сермяги.

А что представляет из себя наш нынешний россиянский патриотизм?

Чтобы это понять, достаточно послушать любого нашего патриота – из тех, кто особенно озабочен «территориальной целостностью» России. Я мог бы приводить соответствующие высказывания страницами, но пощажу терпение читателя и ограничусь всего лишь одним-единственным примером: патриотическими выступлениями известного телеведущего Максима Шевченко, который отличается в этом отношении особой приверженностью делу защиты территориальной целостности России.

В своём недавнем выступлении в Общественной Палате господин Шевченко призвал к принятию законов, запрещающих даже обсуждение темы распада России: «тех общественных деятелей, которые официально с экранов телевизоров, по радио или в статьях призывают отделить какую-либо часть российской территории, нужно считать преступниками, посягающими на территориальную целостность страны». В качестве меры пресечения подобного мыслепреступления он предложил двадцатилетнее тюремное заключение [169]. Не останавливаясь на этом, он предлагает и иные средства сохранения территориальной целостности Российской Федерации, включая, к примеру, такие, как «разбавление» русского населения России азиатами и скорейшее предоставление азиатам всех возможных прав и привилегий:

«Я считаю, что приток в страну азиатского населения – это позитивное явление. Он увеличивает дистанцию между нами и Евросоюзом, а, стало быть, служит фактором сохранения территориальной целостности РФ.

С востока России никогда ничего не угрожало со времен монголов. Да и то вопрос, было их появление угрозою территориальной целостности или же фактом преодоления территориальной раздробленности. Потому что именно монголы создали огромное государство, подчиненное единому политическому центру.

Европа сегодня является мировым центром сатанизма и проповедует всё противное человеческой природе – браки содомитов, превосходство денег над здравым смыслом, запрет религиозным людям на предписанную им одежду и т. д. Поэтому всё общение с Западом нужно ограничить форматом внятных экономических, политических и социальных отношений, в остальном же в интересах России предельное отдаление. С этой точки зрения я приветствую возвращение к статусу огромной евразийской державы как союза народов. Только к руководству этой страной нельзя допускать элиты, органически враждебные народам этого пространства. Наши элиты должны быть делегированы самими народами как субъектами истории для того, чтобы эту историю созидать. А вовсе не олигархами, представляющими отдельные этнические группы.

Приток азиатского населения очень позитивно скажется на будущей судьбе моей страны. Только не в рабском униженном виде, как это происходит сейчас, а в качестве полноценных граждан, осознающих свою гражданскую позицию, свои гражданские права и свою гражданскую ответственность. Чем больше в России будет азиатского населения, тем дальше мы будем отходить от Запада, от так называемого “золотого миллиарда”».

Здесь всё проговорено настолько ясно, насколько это вообще возможно. И нетрудно понять, чем именно продиктованы эти слова – всё тем же страхом. Страхом перед русским народом. Страхом, который шепчет, что российская власть неспособна управлять русскими, какими они есть, и нуждается в качестве подданных в покорных азиатах, которые будут «носить предписанную им одежду» и не петюкать.

Разумеется, не все столь же откровенны. Но даже тогда, когда наш патриот пытается воззвать к чему-то позитивному – например, когда начинает объяснять, что если Россия расколется, то её осколки станут слабыми, ничтожными, подвластными чужому влиянию, будут поглощены иными государствами – то за каждым его словом, как правило, прячется всё тот же страх. Ведь боится-то он именно того, что какому-нибудь кусочку расколовшейся России удастся устроиться. И весь мир – в том числе и русские по всему миру – увидят, что проклятие российской истории, вечноебесконечное «земля наша велика и обильна, а порядку в ней нет», может быть преодолено.

И, понятное дело, охранительство такого толка провоцирует самый натуральный сепаратизм. Многие неглупые люди, столкнувшись с «шевченковской» любовью к Родине, говорят себе: уж если эти гады, мечтающие сажать нас в тюрьмы, а нашу землю отдать азиатам, так боятся раскола страны – пусть же она поскорее расколется на сто частей! Хоть кому-то да повезёт, хоть какие-нибудь русские (может, в Калининграде, может, во Владивостоке) сумеют зажить по-человечески. А там, глядя на них, и остальные подтянутся. И да здравствует Остров Крым, и Локотьская республика, и непременно, чтобы объявить Новгород вольным городом.

Я к этим мечтаниям отношусь скептически, о чём, наверное, напишу в отдельной статье: не стоит смешивать темы. Пока же подведём промежуточные итоги.

Территориальная целостность страны – несомненно, ценность. Но не россиянским «имперцам» о ней рассуждать. Когда они блажат о «единстве страны» и воют-сокрушаются о её неизбежном-де крахе в случае реализации русскими своих прав, они беспокоятся не о сохранности наших территориальных приобретений, а об удержании русских в униженном и подчинённом положении. Они готовы шантажировать нас распадом страны, пугать, стращать, корчиться, лишь бы не дать русским даже и подумать о том, кому наша великая и обильная земля принадлежит.

Так вот. Цель русских – вернуть эту землю себе. Целиком или частями – как получится. Но в любом случае этот вопрос мы будем решать без самозваных охранителей нашей земли от нас самих.

Изобретая жертву

Эта заметка обязана своему появлению на свет мелкому, в общем-то, поводу. В Санкт-Петребурге несколько молодых девиц провели в метро акцию против апскертинга.

Вы, наверное, не знали, что это. И я тоже не знал, пока не прочёл эту заметку. Оказывается, это подсматривание под женские юбки и фотографирования того, что под ними. Я, честно говоря, и представить себе не мог, что кому-то это может прийти в голову. Искать девицу в юбке и потом делать всякие смешные и унизительные усилия, чтобы увидеть её нижнее бельё – это какой-то апофеоз бессмыслицы. Но девицы сочли, что это крайне важная проблема. Боролись они с ней так – заходили в метро и поднимали эти самые юбки, показывая трусы, снимая всё это на видео. Судя по видео, никакого интереса у публики они не вызвали – люди как шли, так и шли, разве что старые тётки неодобрительно поглядывали на молодых дур. Тогда видео распиарили в интернете, вместе с манифестом некоей девицы Довгалюк, которая там же и опубликовала свой, так сказать, манифест:

«С помощью [видео] я хочу привлечь максимум внимания к серьёзной проблеме, о которой в нашем обществе принято умалчивать. Я полагаю, что в современном мире её уже должны активно обсуждать. У меня нет полномочий, чтобы принять закон, способный полностью решить её. Но я в силах обратить ваше внимание на эту проблему, которая является элементом еще более масштабного и позорного явления – неуважения к женщине. Снять видео мне помогли друзья, разделяющие мои взгляды».

У большинства прочитавших и посмотревших на всё это реакция стандартная – «девки совсем охренели». И вряд ли кто-нибудь выучил хитрое слово апскертинг. А зря, совершенно зря. Ибо выучить придётся. А вот почему придётся – об этом-то я и хотел поговорить.

Но сначала маленький психологический опыт.

Представьте себе, что вы – шпион-вредитель, пробравшийся в министерство образования враждебного вашей стране государства. Не на министерский пост, конечно, а так, на средненькую позицию. От вас зависит очень мало – конкретно, состав и наполнение школьных программ. Ваша задача – если не убить вражескую школу, то сделать её как можно менее эффективной. Чтобы она выпускала тупых, ничего не знающих, а главное – не желающих ничего знать людей.

Как вы будете действовать? Первая мысль – максимально облегчить школьные программы, убрать всю физикуматематику, а освободившееся место оставить на физкультуру и пение. Чем плохо?

Однако, подумав, вы от такого плана откажетесь. Почему? Потому что такие вещи легко обнаружить и начать с ними бороться. Родители увидят, что их чада к девятому классу едва-едва читают по складам и не знают теоремы Пифагора, и подымут шум. Игнорировать этот шум будет сложно. В конце концов, вас уволят – даже не разоблачая, просто на всякий случай – и введут всё обратно.

Следующая мысль будет такая: надо тратить освободившееся время не на физкультуру, а на военную подготовку, уроки патриотизма и пение государственного гимна. Тут возмущённых родителей можно заткнуть словами: «вы на чью мельницу воду льёте? против государства работаете? патриотизм вам не нравится?» Бонус в том, что ученики всё это возненавидят, – что вас, как шпиона-вредителя, должно радовать.

Однако и этот план, при всей его привлекательности, годен лишь частично. Потому что во вражеских кабинетах тоже не дураки сидят. Они-то прекрасно понимают, что от форсирования патриотической темы, да ещё в исполнении школьных учителей, патриотизма не прибавится, а убавится очень сильно. А вот математика с физикой, нужные для обороноспособности страны, пострадают крайне. И поэтому они это дело тихо прикроют. И ещё поищут, кто такую вещь придумал. Выйдут на вас. И вам придётся невесело.

И так вы будете думать, пока вас не осенит гениальная идея. Зачем что-то внедрять вместо физики и математики? Нужно это делать вместе с физикой и математикой. То есть – просто нагрузить учебный план так, чтобы у детей трещала головушка и болели глазки. При этом нужно нагрузить его не какими-нибудь идеологически окрашенными предметами, а чем-то вроде бы полезным. Скажем, заставить их учить три иностранных языка – дополнительно, не снижая прочей нагрузки. Выгода тройная. Во-первых, уча сразу три, не выучат ни одного. Во-вторых, останется меньше сил на физику и математику. В-третьих, будут чувствовать себя идиотами, не способными изучить то, что иностранцы знают и так. Отлично! Теперь добавим какую-нибудь «историю родного края». Стыдно же не знать историю родного края, правда? Добавляем в план. Сверху – специальный урок «безопасность для детей», где им будут рассказывать, как защищаться от педофилов, это ведь важная тема, да? Всюду педофилы, изо всех кустиков они тянут конфетки. Нужно же защитить наших детей? Ставим в план. Опять же – русский язык. Больше времени русскому языку. Неплохо было бы ещё и усложнить его правила, но этим будут заниматься ваши коллеги по шпионству в других учреждениях.

А что с математикой-физикой? А их нужно давать не меньше, а больше, больше. Чтобы на усвоение материала и его изучение не оставалось времени совсем. Пусть у них будет в день три урока физики, две математики, ну и астрономию неплохо обратно ввести. И вот на всю на эту груду в качестве вишенки на торте – добавим уроки патриотизма и пение государственного гимна. Тогда детишки точно охренеют.

Если вы думаете, что это я про нашу образовательную систему – нет. Это всего лишь метафора. Я намерен поговорить о явлении более глобальном. Но нашу жизнь затрагивающем довольно заметно.

Как известно, вторая половина двадцатого века была временем торжествующего гуманизма и чувствительности к страданиям ближних и дальних. Не то чтобы на деле, но хотя бы на словах. Европейцы и американцы научились «чувствовать Другого», воспринимать (ну или хотя бы замечать) боль и страдания жертв, кем бы они ни были. Особенно важно это последнее. В девятнадцатом или начале двадцатого века сексуальные девиации были законным поводом для травли, а иной цвет кожи – для отказа в элементарной помощи и сочувствии. Проблемы негров шерифа не волновали, а педерастов принудительно избавляли от возможности заниматься любимым делом.

При всём при этом сами идеи гуманности и человеколюбия проникали в массы. В какой-то момент выяснилось, что они могут стать политически значимой силой. Впервые это проявилось, пожалуй, в «деле Дрейфуса», когда выяснилось, что «национальный момент» может стать не отягчающим обстоятельством, а наоборот. Дальше больше: добрые, гуманные люди стали регулярно протестовать против негуманных действий и практик. Выяснилось, что у добра имеются кулаки.

Пиком торжества добрых намерений стала всемирная компания против войны во Вьетнаме. Всё прогрессивное человечество в едином порыве требовало, чтобы США прекратили безобразия и “go home” [170]. Это сыграло не меньшую роль в последующем, нежели военное поражение. Оказалось, что люди доброй воли – это серьёзная сила. Которую, к тому же, уже невозможно загнать в подполье. Сила моральных аргументов оказалась больше, чем думали. И по мере подъёма уровня жизни и общей гуманизации быта она стала только возрастать.

Что этому могли противопоставить сильные мира сего, которым регулярно нужно кого-то щучить и примучивать?

Правильно. Если процесс невозможно остановить, его надо возглавить.

Как это было сделано? Путём трансформации самого образа «жертвы». А конкретнее – люди догадались, что настоящих жертв можно заслонить искусственными. Которые будут даже лучше настоящих, так как будут находиться ближе, вызывать больше сочувствия, а также громче кричать о своих страданиях. Их вопли заглушат стоны настоящих жертв.

Естественно, такие дела делаются не сразу. А соответствующие мероприятия преследуют не одну, а сразу много целей. Поэтому процесс пошёл не напрямую, а довольно причудливыми путями.

Для начала в общество была вброшена тема «страдающих меньшинств». Начали с сексуальных и расовых. В том числе и потому, что эти темы людей волнуют обязательно, по биологическим причинам. Всё, что связано с размножением, автоматически привлекает внимание, даже если эту тему мусолили стопятьсот раз. Не верите – пройдитесь по улице и посмотрите на рекламу. Что бы не рекламировалось, на восьмидесяти процентах рекламных щитов будут легко одетые девушки. Почему? А вот поэтому. И точно по тем же причинам всё, связанное с сексом и чужаками, будет вас волновать, даже если вы этого не хотите. (Надеюсь, связь между первым и вторым объяснять не нужно?) Так что проблемы негров и гомосексуалистов вылезли на первый план – и очень сильно отодвинули в стороны проблемы, скажем, реального классового неравенства.

Я хочу подчеркнуть: дело не только в том, чтобы добиться переключения внимания с действительных жертв на мнимые. Для плясок вокруг педерастов и чернокожих было ещё сто причин, иначе в политике не бывает. Но была ещё и эта причина – о чём я и толкую.

Однако дальше тема заглушения голосов настоящих жертв стала достаточно важной, чтобы ей уделили отдельное внимание. Это и было сделано – путём придумывания новых и новых видов ущемлений и угнетений. На фоне каковых настоящие страдания выглядят бледно.

Первым (но не единственным) источником этого стал так называемый «феминизм третьей волны». Когда женщины добились и формального, и реального равноправия, феминистки стали изобретать всякие неочевидные причины для обид и ненависти к мужчинам. Например, они стали бесконечно расширять сферу понятия «сексуальное домогательство». Феминистки стали понимать под ним вообще любое проявление сексуального интереса мужчины к женщине, вплоть до «слишком откровенного» взгляда. Более того – они стали привлекать общественное внимание к вопросу «изнасилования взглядом», об этом стали говорить и писать, а потом начались и судебные иски.

Разумеется, это стало вызывать возмущение мужчин. Возмущение стали подавлять на уровне закрикивания, заулюлюкиванья, а там уже и увольнения с работы, и судебные иски, и закошмаривание в прессе.

Я далёк от того, чтобы обвинять во всём этом только феминисток. То есть это, конечно, малоприятные особы, но право терроризировать общество (а сейчас феминизм является формой антиобщественного террора, причём одним из главных его видов) они заработали не сами. Им его дали. Дали люди, для которых совершенно неважно, какие чувства это вызывает – положительные или отрицательные. Главное, чтобы чувства были. Потому что гнев и отвращение – отличный материал для изготовления «врагов народа». И формирования – воспользуемся старым перестроечным термином – «агрессивно-послушного большинства», то есть стаи идиотов и мерзавцев, готовых накинуться на каждого, кто возмущён феминистским террором. Как, вы считаете, что на женщин можно смотреть? Мужской скот смеет поднимать глаза на Хозяек, да ещё и разглядывать их тела?! У-у-у-у-у!

Что при этом происходит. Само слово «жертва» и всё с ним связанное меняет значение. Теперь жертва – это не человек, которого ограбили, избили, истязали. Нет, теперь жертва – это женщина, на которую не так посмотрели. И которая теперь на этом основании требует сочувствия, понимания, помощи и поддержки, а также наказания своих обидчиков, настоящих и возможных, а также принятия превентивных полицейских мер.

На это можно реагировать двумя способами. Или признать, что да, это жертва. И дальше относиться именно как к жертве – прощать, помогать, извиняться и каяться. Ну или возненавидеть её за наглость и сучность. А заодно – и в этом-то и состоит ловушка – и всех жертв вообще. «Все они такие». Причём второй вариант устраивает Хозяев Дискурса не меньше первого. Потому что их цель – чтобы никакая их жертва не вызывала ни малейшего сочувствия.

Это как с нищими. Мы привыкли, что любая баба с плакатиком, просящая деньги «на билет до дома» – это лгунья, таким паскудным способом зарабатывающая себе на пропитание, и неплохо зарабатывающая. Мы таким не подаём.

В результате настоящая бедолага, у которой украли деньги, попросить их не может. Ей не подадут – а то ещё и полицию позовут. Причём позовут в первую голову те самые фальшивые нищенки. Которые с полицией в особых отношениях, ага-ага.

Истребление самого чувства сострадания – и уж тем более солидарности – идёт полным ходом. Изобретаются всё новые и новые жертвы. Эту практику можно назвать виктим-билдингом – созданием всё новых и новых жертв на пустом или почти пустом месте. Причём созданием во всех смыслах, включая увеличение их числа.

Вернёмся к нашему примеру. Я вполне допускаю, что идиоты, фотографирующие нижнее бельё, существуют – п о-тому что люди бывают очень странными. Но я уверен, что людей, прочитавших про апскертинг, существенно больше, чем этих самых идиотских апскертеров. (Каюсь, я сам поучаствовал в этом, написав эту статью.) И каковы будут последствия? Достаточно очевидно, что это странное занятие станет более популярным. Просто потому, что девушки его успешно распиарили. Теперь людям, которым раньше такая идея и в голову не приходила, решат, что в этом есть, наверное, что-то прикольное. Ибо «люди так устроены», увы.

Но ведь в этом и состоит одна из целей – не только отвлечь внимание на мелкую или мнимую проблему, но и раздуть её, сделать более существенной. Чтобы в метро и прочих общественных местах действительно зашныряли извращенцы с телефонами, фоткающими под юбками. И чтобы все обсуждали страдания несчастных жертв этих злодеяний. Или говорили, что жертвам так и надо, нечего носить юбки (это тоже устроит тех, кто всё это затеял). И все будут обсуждать, обсуждать, обсуждать женские промежности – ведь это такое интересное место.

И никто не посочувствует жертвам настоящим. Немолодой и несексуальной тётке, которую выгнали с работы, потому что гастарбайтерша из Киргизии моложе и дешевле. Её мужу – старому, измученному человеку, которому опустили зарплату и подняли квартплату. Их дочери, изнасилованной какими-нибудь южанами – и которой в полиции посоветовали молчать и не отсвечивать, если не хочет неприятностей себе и родителям. И прочим самым обычным, рядовым жертвам существующих порядков, унылых и неинтересных, как осеннее утро.

На них сочувствия у нас уже не хватит.

Всё оно будет истрачено на апскертинг, фигертинг, абвгдеёжзиклмнертинг, и прочие новые, модные, интересные виды злодеяний. И на промежности их жертв.

Русские ответы. Этнофобия

Интеллектуальная жизнь нашей газоспасаемой Эрефии разнообразием не балует. Если честно, она всё больше напоминает захолустный колхозный рыночек семидесятых какихнибудь годов. Под выцветшими тентами кемарят две бабуси, карауля связки переводного и домашние закатки с несвежим психоанализом… угрюмый мужик с ведром мочёного постмодерна… какая-то замученная жизнью тётка, напялившая, несмотря на жару, фофудью и вязаный катехон, протирает подолом русскую религиозную философию… у самого входа трётся потертого вида хмырь, он толкает кой-чё привозное, «до лягальной дискурсы недопущённое»… В общем, уныние.

Но есть, есть один умственный товар, пользующийся на этом убогом торжище неизменным спросом. Это оклеветание, изморачивание и шельмование русских людей вообще и русского национализма в особенности. То есть интеллектуальное русоедство. Его охотно заказывает россиянское начальство, пользуется оно спросом и у либеральной публики, да и вообще у всех приличных людей время от времени возникает надобность подкрепить свои убеждения по русвопросу. Но в основном продукт закупается для подтравливания самих русских. Которые, увы, до сих пор читают и слушают подобную гиль, после чего долго маются головой, пытаясь переварить какую-нибудь очередную заморочку.

Я, конечно, не берусь рассмотреть весь ассортимент предлагаемой дряни. Но кое-что особенно ядрёное заслуживает особого внимания.

Вот, например. Одна из самых популярных тем современного околонационального (то есть антинационального) говорения – это определение русской нации. «Вы скажите нам, кто такие русские». «Дайте определение».

Надо сказать, что подобного определения требуют почему-то только у русских – другие нации прекраснейшим образом существуют без того, чтобы их определяли. Ни грузин, ни чеченец, ни образованный тунгус, ни друг степей калмык – никто из них не обязан давать отчёта в том, что они такое. А если подобные вопросы и обсуждаются, то сугубо внутри национального сообщества, посторонним туда вход воспрещён. И, главное, это воспринимается всеми как должное. «Это же их внутреннее дело».

Так ради чего у русских вымогают какие-то «определения себя»? Ради двух целей. На вид они кажутся противоположными, но на самом деле ведут к одному и тому же. Это такие два зайчика, за которыми очень удобно гоняться: поймаешь одного – второй сам прибежит.

Во-первых. Навязчивое желание дать «определение русским» может использоваться для отрицания существования русских как народа. Раз нет точной, исчерпывающей и стопроцентно принятой дефиниции русского человека – значит, никаких русских в природе не существует. А все прочие народища, народцы и народишки, сколько их ни есть, – очень даже существуют: ведь они-то существуют de facto, а не de jure. «Им-то, знать, и пановать».

Во-вторых. Если убедить русских в том, что их нет, всё-таки не получается, то можно ведь подобрать такое определение, которое позволит считать «русским» кого угодно, включая негра преклонных годов, кое-как выучившим слово «здрасьте». Более того, путём нехитрых манипуляций можно доказать, что негр преклонных годов, записавшийся в русские, является куда лучшим русским, чем сами русаки [171]. Что, разумеется, приводит на практике к тому же результату, что и в первом случае. Сообщество, куда можно произвольно записать кого угодно, не является сообществом вообще, так как его состав можно в любой момент поменять на любой другой. Это так, симулякр. Говоря по-русски – фигня. А с фигнёй можно не считаться.

Теперь о характерных особенностях обоих лжеучений. Как правило, тезис «русских нет» доказывается через демонстративное отрицание этнического единства русского народа. «Нет никаких русских, а есть финно-татары». А тезис «русским может стать кто угодно» – через демонстративную переоценку ассимиляционных возможностей русской культуры. «Всякий, любящий поэмы Левитана и гравюры Лермонтова, – уже русский».

В первом случае отрицается само существование «русской крови». Во втором – утверждается, что всякий, объявивший себя русским и хоть каким-то боком причастный к «русской культуре», уже является русским.

Поэтому соответствующие направления мысли можно назвать этнофобией и культурофилией. С приставкой «рус», разумеется. Поскольку этнофоб отрицает не всякий этнос, а только русский. Равно как и культурофил открывает для всех и каждого не всякую культуру, а только русскую.

Начнём, пожалуй, с этнофобии.

Существует и поддерживается диковатая легенда о том, что русские – это народ-бастард, народ-ублюдок, «дикая смесь всяких кровей». В качестве компонентов предполагаемой «смеси» называются, как правило, «татары» («поскреби русского – найдёшь татарина»), а также финно-угорские народы, какие-то абстрактные «азиаты» (это слово произносится обычно с характерным отвращением). На худой конец, из закоулков памяти извлекаются названия древних племён – всяких «кривичей и вятичей», которые тут же объявляются реально существующими до сих пор, а русские – всего лишь их «смешением» [172].

Далее фантазия начинает отрываться по полной: угро-татарские монголоиды начинают гулять по страницам либеральных газет и прыгают из телевизора.

Что же имеет место в реальности?

Как утверждает скучная наука генетика, русские – чрезвычайно однородный этнос. Разброс характерных признаков русских на всём огромном пространстве от Калининграда до Владивостока в два раза меньше, чем, скажем, для населения Западной Европы. Что касается антропологического типа – определяемого через форму и размер черепа, длину конечностей и прочий «фенотип» – то русские являются не просто европеоидами [173], а эталонными «белыми людьми»: значения этих величин наиболее близки к средним для европейцев в целом. Мы – белые люди, нравится это кому-то или нет.

Впрочем, достаточно самых поверхностных знаний в области генетики, на уровне Менделя, чтобы прийти к тому же выводу. Дело в том, что типичная русская внешность определяется в основном рецессивными генами, а восточная – как правило, доминантными. То есть – любая примесь, попадающая в русский генофонд, сохраняется там очень надолго. Азиатские черты лица вылезали бы из поколения в поколение. Но этого нет.

Что касается монголоидных генов, тут есть свой конёк: так называемый эпикантус – маленькая складочка у внутреннего угла глаза, прикрывающая слёзный бугорок. Эпикантус характерен для монголоидов, а также сибирской расы (эвенков, юкагиров, бурят). В случае сколько-нибудь заметной примеси монгольской крови у русских он тоже присутствовал бы. Но, как показали исследования, что-то похожее имеется только у каждого семисотого русского, да и то в зачаточном состоянии. Вот и вся татарская примесь. Столько же её можно сыскать у тех же немцев… И то же самое можно сказать и о прочих признаках монголоидности – например, пресловутых «азиатских скулах», воспетых Высоцким (интересно, где он их у себя обнаружил) [174]. Короче говоря, человек, способный разглядеть в русском «татарина», скорее всего, никогда не видел татарина.

Всё те же самые аргументы применимы и к искателям «кривичей и родимичей» среди современных русских. Если немцев или англичан – национальное единство которых никто не смеет отрицать – как раз можно разделить на разные народы (швабы и пруссаки ну очень разные, да и шотландцы до сих пор сохранили не только историческую память, но и этническое своеобразие), то русские, по европейским меркам, одна семья.

Причины такой этнической однородности тоже вполне очевидны.

Во-первых, русские очень долгое время были народом, живущим в географической и культурной изоляции. Огромные расстояния в сочетании с ужасным климатом и крайне неудобными для преодоления пространствами [175] препятствовали какой бы то ни было мобильности. Путешествие – любое – было затратным и небезопасным мероприятием. Это не мешало медленному и основательному продвижению русских на северо-восток, но это был «билет в один конец»: люди приходили на новые земли и оставались там. А вот «приезжих» и «проезжих» в современном смысле этого слова в России всегда было мало.

Во-вторых, русским – в нормальном их состоянии – свойственен достаточно высокий уровень биологического отторжения от других народов. Я не имею в виду какую-то «ксенофобию», в которой, кстати, русских любят обвинять те же самые люди, которые отрицают само существования русского народа. Речь идёт об элементарном нежелании биологически смешиваться с чужаками – то есть заключать браки и плодить смешанное потомство. Такое поведение вполне логично для народа с рецессивной генетикой [176]. Кстати, именно это обстоятельство уберегло малые народы России от исчезновения. Вопреки распространённому мифу о высокой ассимиляционной способности русских, которые-де переваривают любую примесь, на деле всё оказывалось наоборот. Даже малочисленные народы, которые в Европе или Азии давным-давно растворились бы в доминирующей нации, в России сохранились. Это, безусловно, очень плохо, поскольку именно это обстоятельство работает на миф о «многонациональности России». Но таковы факты.

Более смешанной по крови была – как это часто случалось в истории – аристократия. Именно в этом слое можно было обнаружить потомков татарских мурз, немецких наёмников петровских времён, даже каких-нибудь экзотических шотландцев. Ещё большим, конечно, было нерусское культурное влияние – прежде всего западное. Однако потомков русской аристократии в России осталось мало – в силу известных событий начала XX века. Разумеется, и в этом нет ничего хорошего, но, опять же, таковы факты.

Наконец, в XX веке, когда смешение народов стало реальностью, Советский Союз был практически закрытой страной. Браки с иностранцами, мягко говоря, не поощрялись. Что касается внутренней политики, то мобильность населения была искусственным образом снижена почти до нуля. Все жили на своих местах, прикреплённые к земле бюрократическим дыроколом – системой прописки, паспортным контролем, невозможностью легально приобрести частное жильё и свободно устроиться на работу, много чем ещё. Сколько-нибудь значительные антропотоки просто отсутствовали. В третий раз можно сказать, что в этом не было ничего замечательного, и опять помянуть факты.

Итак, русские хорошо сохранились – именно как генетически единый народ. À propos, в XXI веке, это может оказаться ценным: в эпоху глобализации устойчивая идентичность, в том числе биологически подкреплённая, может оказаться очень и очень востребованной.

Всё сказанное не означает, что «кровная» сторона русской идентичности так уж беспроблемна. Например, традиционная самоидентификация русских как славян может оказаться не вполне соответствующей действительности. Согласно данным генетики, русские стоят ближе к скандинавам, чем к жовиальным обитателям Балкан. Каковое обстоятельство, может быть, стоит учитывать, говоря о русском менталитете и прочих подобных материях… Но опять же – ни о какой «смеси генов» говорить не приходится. Русские – единый народ, скреплённый, помимо всего прочего, ещё и общностью происхождения, кровью.

Хочу отметить – я, например, не чувствовал бы себя менее полноценным, если бы русские и впрямь оказались по генетической карте ближе к татарам, чем к датчанам. «Что выросло – то выросло». Просто не надо врать про «полутатарполучухонцев», поскольку это именно что враньё, от первого до последнего слова.

Не было бы большой бедой и реальное «смешение кровей» – есть народы, которые упорно сохраняют свою идентичность, несмотря на самые трагические в этом плане обстоятельства. Чтобы не ходить далеко за примерами: Эдуард Лимонов в одной из книг о балканской войне заметил, что среди сербов куда больше жгучих брюнетов с турецким носом, чем среди хорватов или босняков. Причина тому проста: сербы, не принимавшие ислама, были поражены в правах перед турками. В частности, любой турок мог прийти в сербский дом и делать там всё что угодно, в том числе и насиловать женщин. Это не мешает современным сербам осознавать себя единой нацией, коллективно противостоящей «генетически близким» хорватам… Но в русской истории ничего подобного не было.

И ещё. Кому-то может показаться, что я придаю слишком много значения «генам», тем самым сводя национальное к этническому, а этническое – к биологии. Разумеется, нет. Во-первых, этничность не сводится к ДНК. Во-вторых, национальное, хотя и опирается на этничность как на основу, но тоже не сводится к нему. Эти вопросы мы ещё разберём подробнее. Я лишь хочу сказать, что на расистские рассуждения – а разговоры о «финно-татарах» являются именно расистскими – удобно отвечать расистскими же аргументами, особенно если они имеются в наличии.

На этом, пожалуй, и завершим «этническую» тему. В следующей статье мы поговорим об «определении русскости через культуру» и связанных с этим мифах.

Русские ответы. Культурофилия

В предыдущей статье мы разобрались с антирусской этнофобией – то есть воззрением, согласно которому русского народа «не существует», так как он представляет из себя «смесь кровей», причём, по мнению самих этнофобов, кровей «азиатских», «скверных». Разбирать эту теорию было просто, поскольку здесь можно оперировать фактами. Причём фактов достаточно для того, чтобы опровергнуть эту идею с двух сторон: во‐первых, отрицая конкретные утверждения этнофобов, и, во‐вторых, подрывая саму этнофобскую идею. То есть: русские не являются «смесью», но даже если бы это было не так, само наличие «примесей» и «разбавлений» крови ещё не подрывает единство народа, а единство происхождения его не гарантирует. Ещё раз вспомним ситуацию с сербами и хорватами – и закроем тему.

Сложнее обстоит дело с теми, кто пытается подрывать единство русских изнутри, вводя такие критерии «русскости», под которые можно при желании подогнать кого угодно. Тут мы вынуждены спорить не с фактами, а с концепцией, а это всегда сложнее. К тому же эта концепция существует в нескольких вариантах, по сути своей различных, но удобных для риторических подмен. Поэтому тут нам придётся быть очень внимательными.

Первый и самый распространённый вариант подобной концепции состоит в утверждении, что русским может называться всякий человек, причастный к русской культуре и желающий называться русским. Впрочем, последнее добавление часто опускается: предлагается записать в русских всех «причастных к культуре и ценностям» [177].

На вопрос о том, что такое эта самая «причастность», отвечают по-разному. Некоторые требуют хорошего знания русского языка и литературы, другие настаивают на православном крещении, третьи, не мудрствуя лукаво, предлагают считать русскими «всех, кто любит Россию» или «всех, кто работает на Россию», да и вообще всех хороших людей разом. «Все хорошие люди – русские». К этому часто добавляется, что «хороший Гоги мне ближе плохого Вани, хучь он весь из себя рязанский». Дальше следует какая-нибудь история из жизни, когда Ваня повёл себя плохо, а Гоги – хорошо. Венчается всё это обычно чем-нибудь неубиенным – типа «а Пушкин так вообще был наполовину негр».

Вываленный на обозрение клубок утверждений, – который, впрочем, обычно вот так и вываливают, «в том или ином комплекте», – состоит на самом деле из очень разных ниточек. Будем выдёргивать эти ниточки по одной.

Начнём с начала – то есть с темы «причастности к русской культуре». Здесь мутит воду слово «причастность». Что это такое? Может быть, это знание русской культуры – то есть владение русским языком, осведомлённость о событиях русской истории, хорошее понимание реалий и т. п.? В таком случае самым лучшим русским окажется какойнибудь ЦРУшный аналитик из «русского отдела», жизнь положивший на разрушение России и уничтожение русского народа. Туда же, в русские, придётся записать французского профессора-слависта, автора книг о мазохизме и тоталитарной сущности русской души. А также израильского филолога, убеждённого сиониста, с десяток лет боровшегося за право выезда и ненавидящего «эту страну» до печёночной колики… А также множество других персонажей, которые жутко оскорбились бы, если бы их в лицо назвали «русскими». Не войдёт в список только какой-нибудь «Ванька в телогреечке», выгнанный из русских по неспособности сдать экзамен французскому профессору.

Между тем, даже на интуитивном уровне ясно, что пресловутый «Ванька» как раз русский, а профессор таковым вовсе не является. То есть «знание русской культуры» – вещь, конечно, хорошая, но к национальной идентичности оно имеет далеко не самое прямое отношение.

Поскольку вышесказанное, в общем-то, очевидно, то сторонники определения русскости через культуру начинают объяснять, что имеется в виду не холодное (а то и враждебное) «знание предмета», а некая внутренняя связь с этой самой культурой. Русский – тот, кто любит звучание русской речи, русские сказки, русские песни, Толстого, Достоевского, берёзку, осинку, матрёшку, балалайку и прочие, так сказать, артефакты.

Это уже ближе к делу. Однако все артефакты материальной и духовной культуры, которые в таких случаях перечисляются, имеют одно нехорошее свойство – они отчуждаемы. То есть – для того, чтобы их любить, совершенно не обязательно хорошо относиться к самим русским. Их можно «любить отдельно». Более того, любовь к некоторым «исконно русским ценностям» может послужить причиной ненависти к их законным обладателям. Например, человек, обожающий русскую природу, все эти берёзки-осинки и унылую красу русских полей, может при этом искренне считать, что русские её только портят. И что неплохо было бы их всех вырезать, а страну заселить более подходящим народом. А потому любить берёзки и осинки он приедет, скорее всего, на танке. Как те, кому Гитлер обещал поместья на Среднерусской возвышенности.

Это-то всё понятно. Но ровно то же самое касается и любви к русскому языку, песням-сказкам, писателю Достоевскому и прочим нематериальным ценностям. Всё это можно любить и всем этим можно владеть, отнюдь не считая себя русским, более того – будучи их врагом.

Обратимся к истории. Нередки случаи, когда народ, завоевавший территорию другого народа, перенимал культуру, обычаи и даже язык побеждённых. Побеждённым от этого не становилось легче. Напротив, довольно часто принятие культуры побеждённого народа победителями сопровождалось окончательной деградацией побеждённых, у которых уже не оставалось буквально «ничего своего».

Примеров тому можно привести множество. Взять хотя бы самый известный – греко-римский случай. Римляне искренне любили греческую культуру, более того – открыто признавали её превосходство над собственной. «Греция, взятая в плен, победителей диких пленила, в Лаций суровый искусства внеся», – писал Гораций. И дело не ограничивалось искусством: римляне перенимали у греков всё, что им нравилось, начиная от кухни и кончая культами. Однако римляне от этого не стали греками. Более того, «настоящих» греков они презирали. Причём презирали даже почитатели греческой культуры: например, Цицерон, усердный и благодарный ученик эллинских ораторов, прославился ещё и тем, что ввёл в литературный оборот презрительное словцо graeculi – что-то вроде «гречишки», причём называл так всех греков вообще, включая учёнейших мужей. Потому что даже величайших греков римляне рассматривали всего лишь как полезных и умелых слуг. Сама Эллада, переименованная в провинцию Ахайю, влачила жалкое существование. Униженные греки отчаянно мечтали только об одном – стать римлянами.

И когда латинский Рим пал, а греческие области, напротив, поднялись, то жители новой империи назвали себя ромеями, свою столицу – Новым Римом, а своё государство – Римской Империей [178]. Впрочем, грекам ещё повезло: они хотя бы сохранились физически. А вот, к примеру, судьба славян, оказавшихся на пути воинов булгарского хана Аспаруха, была куда более плачевной. Да, булгары-победители переняли язык и культуру побеждённых. Наверное, она им нравилась больше собственной. Но род побеждённых угас: достаточно посмотреть на современного болгарина, чтобы понять: от славян в его крови осталось не больше, чем, скажем, от бриттов в крови британца…

Впрочем, примеров много, и не стоит утомлять читателя. Попробуем заглянуть не в прошлое, а в будущее.

Представим себе такую гипотетическую ситуацию. Завтра с Российской Федерацией происходит что-то фатальное – ну, скажем, падает цена на газ. Дальше начинается распад страны на кусочки. В этот момент хорошо отстроенная усилиями российского правительства, богатая и вооружённая до зубов Чечня объединяет под собой Кавказ и устраивает всероссийский джихад. То есть кавказцы захватывают Россию, так сказать, на официальном уровне. И становятся правящим классом.

Теперь вопрос: на каком языке разноплемённое воинство будет общаться между собой? Наверное, верхушка постарается сохранить чеченский. Но для того, чтобы хоть как-то скрепить разноязыкую орду оккупантов, понадобится общий язык. Очевидно, это будет русский: его худо-бедно знают все, к тому же он удобен для отдачи приказов русским рабам. Дальше, когда начнётся формирование общекавказского правящего класса, русский станет уже безальтернативным. Впрочем, этот процесс идёт уже сейчас. Например, чеченский бард Тимур Муцураев, животно ненавидящий русских и воспевающий подвиги чеченских героев, поёт свои песни на русском языке – именно для того, чтобы «донести своё слово» до общекавказской аудитории… При этом первое время после завоевания слово «русский» в адрес кавказца будет, скорее всего, тяжелейшим оскорблением – поскольку это будет синонимом слова «раб». Но потом в словарь будет официально введено уже сейчас популярное среди кавказцев словцо «русня». Себя же завоеватели через какое-то время начнут называть «русскими» – ну хотя бы чтобы «иностранцам было понятно» (те вряд ли изменят своей привычке называть всех жителей России “russians”). Заодно они присвоят и русскую культуру – естественно, приспособив её к своим надобностям. Уже третье-четвёртое поколение чёрных волчат будут учить наизусть стихи Муцураева и даже Пушкина, а родные языки будут знать на уровне двадцати «домашних» слов и выражений. Утихнет и яростный исламизм, который хорош для того, чтобы побеждать, а не для того, чтобы жить комфортно. Зато православная Церковь, – в том случае, конечно, если она дистанцируется от русских и будет вести обычную для Церкви гибкую политику, – может получить шанс на проповедь среди победителей…

Так вот. С точки зрения любителей определять русскость через «причастность к русской культуре», подобный сценарий не содержит в себе ничего особенно фатального. Да, русских всех убьют – но убийцы сами станут русскими, причастятся русской культуре, языку и так далее. «А чё, всё в порядке». Но вот самим русским подобный сценарий вряд ли придётся по душе.

Итак. Причастность к русской культуре – и в аспекте «знания», и в аспекте «предпочтения» – не только не делает человека русским, но – при определённых обстоятельствах – вполне совместима с крайним неприятием русскости. Можно любить русскую природу, русскую литературу, даже русский язык, – но не считать себя русским и отчаянно ненавидеть русских как народ.

Может показаться, что решением проблемы явится добавление к списку «ценностей русской культуры» самого русского народа, то есть определение «русскости» через русофилию. «Человек, любящий русскую культуру, русскую литературу и русских людей – русский». Но это порочный круг: русский определяется через русских же. Это позволяет называть «русскими» кого угодно или отказывать в русскости кому угодно. Например, имеется немало интеллектуалов, которые клянутся в любви к русским людям и всему русскому вообще, а дальше начинают рассуждать о том, что русскими можно считать только кержаков-староверов, или только жителей провинции, или только парижских эмигрантов голубых кровей, а все остальные – «никониане», «москали», «советские ублюдки» и т. п. Другие легко вписывают в русские, скажем, образованных евреев, которые «имеют больше прав на русскую культуру, чем русские» – из чего выводят и некие особые права на всё остальное. Третьи начинают рассуждать о том, что лучшие русские обязательно должны иметь «букет кровей» в родословной, а четвёртым, наоборот, кажется, что современные русские недостаточно нордичны и желательно было бы закупить где-нибудь в Германии несколько литров немецкой спермы для исправления породы…

Но эту тему, – о предъявлении русским разнообразных «дополнительных условий и ограничений» на право зваться русскими, – мы, опять же, рассмотрим отдельно. Вернёмся на прежнее.

Возьмём химически чистый случай: некий человек, нерусский по происхождению, прекрасно знает и искренне любит русскую культуру, русскую историю, русский язык, наконец, русских людей – самых обычных, реальных русских. Делает ли всё это его русским?

Зададим этот вопрос ему самому.

Вот пример. Мой друг Армен Асриян – журналист, писатель и поэт. Он прекрасно говорит и пишет по-русски. Он блестяще знает русскую историю – детально, входя в подробности. Много поколений его предков служили в рядах русской армии. По убеждениям он – пророссийский империалист, а жить предпочитает в Москве. И тем не менее когда его русские друзья, искренне желая сделать ему приятное, говорят что-нибудь вроде: «Армен, ну ты же наш, русский», он всегда отвечает на это – «Нет. Я армянин».

И точно такое же твёрдое «нет» в ответ на приглашение «в русские» я слышал неоднократно – причём как раз от людей честных и достойных, которых и хотелось бы «принять к себе» и считать своими.

На самом деле это является вполне естественным, более того – единственно возможным ответом. Потому что уважающий себя человек гордится своим происхождением, своими предками, своей личной историей. И даже выбрав для себя жизнь в России, принимая русские обычаи, говоря на русском языке, заключив брак с русской или русским, полностью связав свою судьбу с русским народом – он побрезгует сомнительной честью быть записанным в русские задним числом [179].

Что касается людей, себя не уважающих, спросим себя – заслуживают ли они доверия? В самом деле: человек, легко и непринуждённо меняющий идентичность, подозрителен. Особенно если эта мнимая перемена нужна ему для какихнибудь мелких прагматических целей.

Назовём вещи своими именами. В настоящее время русским быть невыгодно – в том смысле, что открыто декларируемая принадлежность к русской нации не даёт человеку ровным счётом ничего, кроме неудобств. Напротив, нерусское происхождение открывает множество возможностей, для русских закрытых [180]. Но при этом в некоторых обстоятельствах бывает всё же выгодным называть себя «русским» – разумеется, не принимая этого всерьёз. Таким людям и в самом деле требуется аусвайс, подтверждающий их эксклюзивное право в любой удобный момент назваться «русским», не неся при этом никаких обязательств, а, наоборот, пользуясь этим правом для того, чтобы безнаказанно вредить или глумиться над русскими. Как, например, один популярный журналист популярной журналистской национальности, зарабатывающий на жизнь русофобскими статьями, любит подпустить фразочку «да я, в сущности, более русский, чем вы все» – чтобы после этого отвесить какую-нибудь очередную плюху. Впрочем, это ещё сравнительно безобидный случай. Хуже, когда «тоже русский» начинает заниматься чем-нибудь практическим – например, представлять интересы русских в общественных организациях или законодательных органах власти, или, того хуже, «работать по коренному населению» [181].

В целом же – «требующие записи в русские» ведут себя как кукушата, выпихивающие из гнезда ласточки её птенцов, чтобы откормиться самим. После чего пополнить собой кукушечью стаю.

Итак, практические выводы. Замечательно, если человек знает и любит нашу страну, наш народ и всё им созданное – а то и принимает участие в созидании [182]. Но не нужно на одном этом основании торопиться записывать его в русские – и не нужно верить тому, кто вдруг начинает торопливо записываться в русские сам. Даже если он знает наизусть «Евгения Онегина».

Это, однако, ещё не конец разговора. Несмотря на то, что основные положения «культурофильства» мы разобрали и опровергли, клубок ещё не размотан до конца. Осталось несколько ниточек, которые мы попробуем распутать в следующей статье.

Русские ответы. Полукровчество, часть 1

В предыдущих статьях мы разобрали два мифа, используемых для подрыва русского национального самосознания, а именно мифы этнофобский и культурофильский.

Казалось бы, они не имеют между собой ничего общего: угрюмые расисты, уличающие русских в «смешении генов» и «нечистокровности», и симпатичные добряки, не взирающие ни на фенотип, ни на генотип, готовые распахнуть объятья каждому, кто способен выговорить «я русский», стоят на разных концах идейного спектра. Но есть тема, где оба мифа причудливым образом переплетаются.

Я имею в виду тему «полукровок [183], то есть людей со смешанным происхождением и происходящими от этого проблемами с самоидентификацией. Эта тема всплывает в любой дискуссии по поводу русского вопроса. Причём, что характерно, её охотно используют в своих целях и этнофобы, и культурофилы.

Начнём с первых. Когда этнофобу приходится-таки признать, что русское этническое единство всё-таки существует, он тут же переходит на следующую линию обороны и начинает доказывать, что оно существовало когда-то в прошлом, но сейчас практически полностью размыто смешанными браками. А, следовательно, никаких русских и не существует. В доказательство этнофоб часто приводит своё собственное происхождение – «да у меня самого, например, дедушка полутатарин-полуякут, мама – полячка и жена еврейка». Далее следует перечисление родственников и знакомых, которые все, почему-то, оказываются сплошь инородцами и метисами, причём самыми что ни на есть экзотическими («и, кстати, у меня лучший друг полуеврей-полукореец, отличный парень, не то, что русские»). Потом разговор переходит на оппонента, во внешнем облике и духовном складе которого немедленно обнаруживаются «нерусские» черты. Мне, например, неоднократно говорили нечто вроде «ну вот взять хотя бы тебя: ты – рыжий и умный, – значит, нерусский». На встречный вопрос, являются ли «настоящие русские», по мнению собеседника, кретинами, следует, как правило, смущённое полупризнание – «ну не то чтоб так… ну ведь есть разница в интеллекте… ну сам понимаешь». Отказ «понимать» такие вещи воспринимается в штыки: ну как же можно не соглашаться с тем, что настоящие русские бывают только белобрысыми, унылыми и недалёкими? «Ведь это же так очевидно всем нормальным людям».

Теперь о вторых. Когда культурофил бывает вынужден согласиться с тем, что сама по себе «причастность русской культуре» не является достаточным основанием для «зачисления» в русские, он обычно занимает позицию «тем хуже для русских». Засим произносится длинная речь на тему того, что русскую культуру создали вообще-то нерусские, что у русских «нет ничего своего» – и что русские должны быть по гроб жизни благодарны тем инородцам, которые со своего плеча дали им, сирым, кой-какую «культурку». На робкие вопросы типа «а Пушкин?» следует недоумённое – «так ведь Пушкин эфиоп, это же все знают» Далее идёт поток открытий: Лермонтов оказывается «шотландцем», Ахматова – «татаркой», Менделеев – так и вовсе евреем. С другой стороны, в русскую культуру торжественно вписываются какие-нибудь Булаты Окуджавы и Мерабы Мамардашвили, – без творческого наследия которых она, оказывается, «просто немыслима». В конце делается вывод, что Окуджава – не просто русский, но и куда лучший русский, чем все «так называемые этнически чистые русопяты», которые «не стоят и ногтя великого Булата». А Россия без «притока свежей крови извне» просто рухнет, так как чистокровные русские ни на что путное не способны.

Что ж, давайте разбираться.

Для начала зададимся простым вопросом: точно ли среди русских так много полукровок? И верно ли то, что большинство деятелей русской культуры к ним относятся?

Начнём со второго вопроса. Причём с хрестоматийных случаев – так удобнее. Хотя бы с того же Пушкина.

Я неоднократно слышал, даже от неглупых людей, что «наше всё» было, оказывается, «наполовину негром». Несколько более осведомлённые люди говорят уже о дедушкеэфиопе. На самом деле знаменитый «арап Петра Великого», генерал-аншеф Абрам Петрович Ганнибал, приходился Пушкину не дедом, а прадедом. Кстати, если уж затрагивать тему «нерусского происхождения» Пушкина, то стоит упомянуть и его прабабку, Христину-Регину фон Шеберг, со скандинавскими, немецкими и итальянскими предками в роду. По отцовской же линии, если копнуть, обнаружатся Чичерины, потомки Афанасия Чичери, приехавшего в Россию из Италии в свите племянницы византийского царя Зои Палеолог и здесь осевшего. Род Чичери, в свою очередь, восходит к Цицерону – так что даже странно, что о латинских генах великого поэта так мало известно просвещённой публике…

Но всё это надо именно что «копать». Что же касается пресловутого «негра», то он был одним из восьми предков поэта. Процент эфиопской крови желающие могут посчитать сами. Даже угрюмые нацистские специалисты по расовой чистоте, и те не стали бы докапываться.

Откуда же такой интерес к фигуре одного из прадедушек «нашего всего»? Всё просто: этот интерес поощрял сам Пушкин. Он говорил о Ганнибале в нескольких стихотворениях («К Юрьеву», «К Языкову», в знаменитой «Моей родословной»), начал писать повесть «Арап Петра Великого», и вообще довольно часто поминал своё «африканское» происхождение – как в творчестве, так и в жизни. Что может создать у современного читателя впечатление, будто «наше всё» был образцово-показательным интернационалистом.

Увы, причины такого интереса к своему «африканству» были куда более прозаические, бытовые. Пушкин, конечно, гордился своим предком, – а Ибрагим Петрович Ганнибал был человеком в высшей степени незаурядным, – но куда чаще вспоминал его в ситуациях, когда ему нужно было как-то оправдать собственные недостатки, то бишь холерический темперамент и волокитство. Недостатки, заметим, распространённые: как показывает практика, не обязательно иметь в роду пылких эфиопов, чтобы иметь несдержанный во всех отношениях характер. Но зато переваливать ответственность на прадеда, некстати одарившего правнука африканским буйным нравом, было чрезвычайно удобно.

с интересничанием, то есть желанием привлечь к себе дополнительное внимание [184]. Этой самой манере списывать на счёт предков всякие личные свойства, и хорошие и плохие, мы обязаны большим количеством семейных легенд. Я много раз слышал рассуждения типа «мама у меня была такая гордая – ну так ведь у неё в роду поляки». При попытке выяснить, что это за поляки такие, частенько выяснялось, что «если чего и было, то давно и неправда».

Кстати, о «неправде». Пушкин, конечно, слегка злоупотреблял легендарным прадедушкой – но он у него, по крайней мере, был. Но встречаются и другие ситуации, когда тема нерусских предков на поверку оказывается чистой, стопроцентной выдумкой.

Чтобы не уходить от темы русской поэзии, возьмём в качестве примера Анну Ахматову.

Анна Андреевна всю жизнь распространяла легенду о том, что её бабушка – из фамилии которой Анна Горенко сделала себе поэтический псевдоним – была «татарской княжной», мусульманкой. Она даже посвящала ей стихи (например, «Сказку о чёрном кольце» [185]).

На самом деле никаких татарских предков у поэтессы не было. Свой поэтический псевдоним она взяла от своей настоящей бабушки, честной православной русской дворянки Прасковьи Федосеевны Ахматовой. Которая, верно, наговорила бы внучке немало резкостей, узнав, как та обошлась с её памятью [186]. Зато миф о «татарской бабушке» хорошо вписывался в тщательно простраиваемый имидж поэтессы – которая вообще очень вольно обращалась со своей биографией (впрочем, как и многие другие творческие люди).

Ахматова шлифовала легенду о «бабке-татарке» всю жизнь. Например, в записной книжке 1963 года она набрасывала уже такие подробности: «(Дед) Чингиз-хан. Дед Ахмат. Его смерть. Русский убийца. Крестный ход из Сретенского монастыря в честь этого дня. Конец ига». То есть мифическая бабушка уже стала не просто княжной, а благородной чингизидкой, дед которой был убит русским (интересная, кстати, деталь) [187]. Если бы судьба отвела поэтессе больше времени, то, скорее всего, и мифический «Ахмат» удостоился бы стихотворения, а то и поэмы.

Противоположный, но в чём-то схожий пример «демонстративной нерусскости», на сей раз даже вненациональной – Даниил Хармс. Опять же, многие считают его «то ли немцем, то ли евреем». На самом деле основатель русского абсурдизма был коренной русак, сын Ивана Павловича Ювачёва, коренного петербуржца, происходившего из семейства придворного полотёра в Зимнем дворце (была такая профессия), пошедшего по морской части и ставшего флотским офицером, повязанного по делу народовольцев, а потом ставшего религиозным философом. Мама у него носила фамилию Колюбакина и заведовала приютом для бывших «политических». Но псевдоним себе Хармс подобрал специально, чтобы он не походил на русскую фамилию. Не то чтобы даже из русофобии – просто ему так казалось интереснее.

Отдельная тема – люди, которым приписывают нерусское происхождение задним числом. Возьмём того же Менделеева, которого с упорством, достойным лучшего применения, записывают «в евреи» – на основании «нерусской фамилии» (что не мешает тем же людям обвинять ученого в антисемитизме). Те же рассуждения я слышал об академике Шафаревиче и даже почвенном писателе из архангельской деревни Фёдоре Абрамове: «откуда-то ведь там взялся Абрам» [188]. Такие же приписки охотно делают не только евреи, но и все остальные народы: приятно ведь считать «своим» какогонибудь известного человека. Русские же, увы, довольно часто верят в подобное, поскольку их приучили думать, что всё хорошее – не русское и русским не принадлежит.

Можно приводить и другие примеры. Покамест констатируем: представление о том, что все или почти все великие люди в России – инородцы или метисы, не соответствует действительности. Причём не соответствует даже в той части «списка кумиров», которая обычно предъявляется для доказательства соответствующего тезиса.

Теперь скажем несколько слов о самом списке «деятелей русской культуры». Если внимательно посмотреть, как этот список формируется, то можно заметить – люди, имеющие нерусские корни (или хотя бы декларирующие наличие у себя таковых) почему-то получают фору в известности. Напротив, чистокровность идёт русским в минус.

Связано это с тем, что «рейтинг великих деятелей культуры» составляется не самими знаменитостями, но и не потребителями культуры (принцип «пипл хавает» придумали не вчера), а всевозможными посредниками – литературными и музыкальными критиками, обозревателями, журналистами и прочими. Каковая сфера очень давно контролируется определёнными этническими мафиями (в основном еврейской), причём контролируется не менее плотно, чем, допустим, розничная торговля на рынках[189].

Наконец, совершенно особой причиной выдвижения нерусских имён и фамилий наверх «списка великих» была советская культурная ситуация.

Как мы помним, советская культура была «национальной по форме и социалистической по содержанию». На практике это выражалось в том, что строительство советских национальных культур никогда не отдавалось в руки самим их носителям. «Социалистическое содержание» запихивали в «национальную форму» руками каких-нибудь посторонних, у которых не было личного резона эту самую форму щадить.

При этом имела место определённая асимметрия. Все нацкультуры, кроме русской, сознательно «накачивались» русскими ресурсами и русскими же людьми. В сонных и грязных южных республиках строились оперные театры и балетные школы, терпеливо выращивались местные «писатели» и «поэты». Зачастую тексты для них писали русские (а также русифицированные евреи), и они же переводили всё это на русский язык, дабы таким образом обогатить обще-советскую культуру, задыхающуюся без животворной туркменской, грузинской или якутской струи [190]. До сих пор ходит немало анекдотических и полуанекдотических историй о том, как создавался «народный эпос о Ленине», «о коллективизации» и т. п., о великих «акынах» и «ашугах» Сулеймане Стальском или Джамбуле. Над переводами «акынов» гробили время и силы лучшие русские авторы: вспомним ту же Ахматову, с мукой и омерзением рифмующую километровые подстрочники… Тем не менее определённая часть национальной культуры – национальной по сути, а не только по форме – поддерживалась, во избежание слишком сильной русификации.

Русскую же культуру (особенно массовую) делали по заданию партии всё те же безотказные евреи и отчасти кавказцы. Причин тому было две. Во-первых, немалое количество талантливых русских бежали от советской власти или были убиты ею же. Во-вторых (и это было главным), ответственнейшее «русское направление» оставлять в руках русских было нельзя в принципе – во избежание. Именно поэтому слова к песне «Русское поле» доверили сочинить Инне Гофф, а музыку писал Ян Френкель [191]. И по той же самой причине на важнейший участок работы – духовное окормление вольнодумных образованцев – был поставлен Булат Окуджава [192], а не какой-нибудь ненадёжный «иванов» или «петров», которых могло в любой момент прорвать на нутряную кулацкую антисоветчину, а то и на рецидивы «великодержавного шовинизма»… Понятно и то, что всё русское если уже не выжигалось калёным железом (как это было в тридцатые годы), то дозволялось в гомеопатических дозах.

От соединения всех этих факторов «ценностей незыблемая скала» прогнулась, а кое-где и завязалась узлом. В умах образованной публики начались редкостные аберрации и нарушения пропорций. Например, в современном пантеоне «деятелей русской культуры» огромное место занимают мелкие, нелепые и гротескные персонажи. Так, вокруг фигуры комической актрисы Фаины Раневской создан и поддерживается культ, сравнимый с ахматовским[193], а эстрадные комики типа Райкина или Жванецкого многими воспринимались как духовные авторитеты, учителя жизни. Я сам слышал от одной немолодой и неглупой женщины, что для неё «существуют три русских поэта – Тютчев, Мандельштам и Губерман»[194]. И так далее, и тому подобное.

Но это в сторону. Для наших целей достаточно зафиксировать тот факт, что присутствие нерусских людей в русской культуре XX века было связано не столько с их замечательными способностями (и, соответственно, творческой импотенцией русского народа), сколько с сознательно проводимой культурной политикой. Что ещё раз подтверждает отчуждаемость культуры от её носителей.

Некоторые особенно подозрительные читатели могут заподозрить меня в нехорошем желании «почистить списки великих» от нерусских фамилий. Разумеется, ничего подобного я не имел в виду. «Зачем такие ужасы». Достаточно вернуть Пушкину его честное русское происхождение, не забывать про выдумщицу Ахматову, помнить настоящую фамилию Хармса – а также убрать из святцев Губермана и научиться воспринимать эстрадных потешников-юмористов именно как потешников, а не как мудрецов и пророков. Эти несложные – и не имеющие никакого отношения к этнической чистке – операции приведут «ценностей незыблемую скалу» в её настоящий вид. Также полезно сделать скидку на невесёлые советские реалии.

В результате выяснится, что русская культура, конечно, создавалась не только русскими (чего никто и не отрицает), но о какой-то особой роли «полукровок и инородцев» говорить не приходится.

Вывод. Представление о какой-то особой роли «нерусских и не совсем русских» в России отчасти надумано, отчасти объясняется внешними обстоятельствами, причём обстоятельствами малопочтенными.

Итак, мы вроде бы разобрались с темой «огромного значения» полукровок для русской культуры. Но остался первый вопрос – об их количестве и влиянии на русский этнос. Этим мы займёмся в следующей статье.

Русские ответы. Полукровчество, часть 2

Итак, в предыдущей статье мы пришли к выводу, что роль полукровок и инородцев как демиургов русской культуры, мягко говоря, сильно преувеличена. Но мы не ответили на другой вопрос – а именно, о влиянии людей со смешанным происхождением на этническое единство русского народа. Может быть, и в самом деле никаких «чистых русских» давно уже не осталось, кроме как в глухих деревнях, а мы все – разноплемённая смесь «детей разных народов», объединённая только местом проживания и языком общения?

Прежде чем отвечать на этот вопрос, следует сначала определить, кого именно можно считать «полукровкой».

Как показывает практика, наши этнорусофобы охотно записывают в «полукровки» людей с любой, сколь угодно исчезающей малой долей «нерусской крови» в роду. Они же очень любят считать «не вполне русскими» разные русские субэтносы. Дело доходит до смешного. Например, однажды я присутствовал при горячем споре двух молодых людей, у одного из которых была донская казачка в бабушках, а у другого – терские казаки по отцовской линии. Первый считал себя «полукровкой» – на том основании, что «казаки не русские». Второй, напротив, полагал, что он – чистокровнейший русский, «русее не бывает». Для уточнения: первый не застал бабушку в живых, родни по этой линии не имел, но рассуждал о казачестве – как и обо всём остальном, впрочем, – уверенно и с апломбом. Нетрудно догадаться, что товарищ был усердным читателем «Новой Газеты», откуда и черпал сведения о мире… В таких случаях следует говорить не о «полукровках», а о жертвах этнофобской пропаганды. Или же о сознательных пропагандистах этнорусофобии. Например, некий журналист публично именует себя «поляком». У него и в самом деле имеются польские предки, но здесь речь идёт скорее об идеологическом выборе: просто он хочет иметь с неприятным ему русским народом поменьше общего и быть причастным «по праву рождения» к «европейским ценностям».

На всё это накладывается уже упоминавшееся в предыдущей статье «интересничанье», часто не только национальное, но и сословное. Считается, что иметь в роду шляхтича, барона или хотя бы цыганку (уж непременно «знаменитую гадальщицу») – как бы интересно, ибо, дескать, придаёт изюминку пресноватому русскому тесту. Или, как высказался по соответствующему поводу один мой читатель – «у современных русских есть ужасная черта, они вечно ищут у себя инородные корни и гордятся ими».

В результате складывается впечатление, что вокруг нас сплошные метисы.

Поэтому в дальнейших наших рассуждениях перейдём на «международный стандарт». То есть – вычеркнем из числа людей смешанного происхождения дальних потомков татарских мурз, самозваных шляхтичей и прочих романтических детей лейтенанта Шмидта. Будем считать «настоящими полукровками» людей, у которых один из родителей русский, а другой – нет. Туда же зачислим тех, у кого оба родителя «настоящие полукровки» в указанном выше смысле. То есть будем считать «полукровками» людей с достаточно заметным присутствием нерусской крови, этак не менее трети, на самый худой конец – четверти, если эта четверть «яркая». И, наконец, не забудем, что дети появляются обычно в браке – по крайней мере, до последнего времени дело обстояло именно так.

В таком случае имеет смысл поинтересоваться количеством заключавшихся в России – в разные периоды её истории – межнациональных браков. (Примем ради простоты, что в Российской Империи межнациональные браки среди русских были всё же редкостью [195] – з а исключением аристократии и высшей буржуазии, где это было в порядке вещей. Но потомки славных князей и купцов первой гильдии – из тех, кто не остался в безымянном рву или в чекистском подвале – лежат на Сент-Женевьев-де-Буа, а их дети и внуки уже забыли русский язык. Так что, увы, их можно спокойно списать со счетов. Увы – потому что повод невесёлый. Но факты есть факты, с ними надо считаться. Итак, сколько-нибудь значительного смешения народов «добезцаря» не было.

В Советском Союзе всё межнациональное вроде бы поощрялось. На практике, однако, в СССР политики «плавильного котла» не было. Напротив, «особость» всяких народов и народностей – в особенности диких и оттого социально близких сов-власти – всячески укреплялась и даже конструировалась специально [196]. Разумеется, доза интернационализма, положенная конкретно русским, тягловой лошадке советской арбы, была исключительно высока. Но какого-то специального поощрения межнациональных браков всё же не наблюдалось. Поэтому советской статистике по смешанным бракам можно верить:

в отличие от многого другого, здесь у советского руководства не было особых резонов ни занижать, ни завышать цифры.

Приведём соответствующие данные по трём переписям населения в СССР [197].

Таблица 1. Число этнически смешанных семей (на 1 тыс.) в союзных республиках СССР

Итак, среди жителей РСФСР – то есть нынешней Российской Федерации – процент смешанных браков не превышал 15 %. Другие источники указывают более значительные цифры – около 17 %.

При этом большая часть этих межнациональных браков заключалась между русскими и двумя «ближайшими народами», украинцами и белорусами, – которые тогда воспринимались не как «всерьёз отдельные народы» (вроде эстонцев или узбеков), а как свои по крови, хотя и не «по культуре». Дети от таких браков полукровками себя, как правило, не считали, да и сейчас по большей части не считают. Впрочем, сейчас появилось немалое количество «расчёсывателей корней», но это сугубо современное явление, связанное с нынешней тотальной непопулярностью «русского бренда».

Отметим ещё, что максимум межнациональных браков всегда приходился не на окраины РСФСР, а на Москву. В 1959 году их количество было около 15 %, а к 1989 году возросло до 20 %.

Сразу скажу: из приведённых цифр нельзя сделать никаких определённых выводов о том, сколько именно полукровок появилось на свет в результате этих браков. Для этого нужны дополнительные данные – например, о количестве членов семьи, о паспортной национальности не только вступивших в брак, но и их предков, также учесть разницу в численности семей «русских» и «смешанных» семьях, учесть тот факт, что в мононациональные семьи попадают не только русские, но и браки нерусских одной национальности, а в смешанные – браки нерусских разных национальностей, и т. д. и т. п. По-хорошему, это тема для серьёзного исследования. Тем не менее прикинем кое-что на пальцах. Допустим для простоты, что у нас есть тысяча семей из четырёх человек каждая: родители и двое детей [198]. В таком случае на 120 смешанных семей приходится 240 детей-полукровок, а на остальные 880 русских семей – 1760 русских детей. Мы получаем более чем семикратное превосходство. Далее, сделаем скидку на то, что в смешанных семьях детей зачастую больше, на сомнительность советской паспортной системы определения национальности [199] и прочую усушку-утруску-неучтёнку, и примем, что превосходство не семи-, а, скажем, пятикратное. В любом случае, русское этническое ядро воспроизводило себя.

Что же сейчас? С одной стороны, вроде бы наблюдается бум смешанных браков – особенно в крупных городах. Про ту же Москву пишут, что подавляющее большинство браков, заключённых в столице – межнациональные. Это, конечно, чушь [200] – но даже консервативные оценки указывают, что четверть заключаемых в Москве браков являются межнациональными. Учитывая чудовищный наплыв мигрантов в Москву, в это несложно поверить. С другой стороны, по тем же данным, не менее трети заключаемых в Москве браков фиктивны, они заключаются ради прописки. С третьей – довольно много детей появляется на свет вне брака, причём как раз в этом случае вероятность рождения полукровки сильно увеличивается… И так далее – опять же, «надо разбираться». И, опять же, говорить о каком-то тотальном размывании этнического ядра, как минимум, рано. Русские были и остаются – по крайней мере, пока – народом, обладающим не только общей культурой, историей, интересами и т. п., но и крепким этническим ядром. Наличие «ауры» вокруг этого ядра отрицает его существование не в большей мере, нежели наличие у Земли атмосферы – существование земной тверди.

Теперь пора посмотреть на дело с другой стороны. Почему мы вообще должны считать существование полукровок какой-то проблемой? Чья это проблема – русского народа или самих полукровок? И если всё-таки народа, то в чём она состоит?

Напомню тезис любителей татарских бабушек. Он состоит в том, что наличие большого числа людей со смешанным происхождением отрицает этническое единство русского народа. Но каким образом оно его отрицает?

Вообразим себе экстремальную ситуацию. Некий народ, в прошлом многочисленный – ну, скажем, какие-нибудь условные «нартуадыги» – под влиянием неблагоприятных обстоятельств потерял силу и влияние, его земли завоевали пришельцы, через какое-то время началась активная метисация. В результате чего 95 % нартуадыгов бесследно растворилась в чужих народах. «Чистых» нартуадыгов осталось очень мало – ну, тысячи три-четыре. Спрашивается, прекратил ли существование нартуадыгский народ? Нет, конечно. Эти несколько тысяч человек и есть нартуадыгский народ. Все остальные потомки некогда славного племени – отрезанные ломти, существование которых можно просто не учитывать. В случае национального возрождения нартуадыгского народа оно будет вестись прежде всего в интересах тех нескольких тысяч, которые остались этническими нартуадыгами. Никакой «проблемы с полукровками» в данном случае просто не существует, так как они не признаются частью народа.

Если бы все «русские полукровки» были бы «просто нерусскими» – то есть людьми, которым, в силу их происхождения, нет места в породившем их народе – никакой «проблемы полукровчества» не существовало бы вовсе. Речь бы шла просто об уменьшении количества русских. Что, конечно, очень печально, но относится уже к другой теме – а именно, к теме относительных демографических потерь народа (таких же, как, скажем, эмиграция).

Но можно представить себе и обратную ситуацию. А именно – снова вообразив себе некий народ, который подвергся метисации, на сей раз откровенно насильственной. Ну, к примеру: сейчас распространяются байки про то, что советские войска якобы изнасиловали миллионы немок. Это, скорее всего, чушь собачья, но представим себе, что нечто подобное с каким-то народом действительно происходило (как с теми же сербами под турками). В результате, появилось какое-то количество полукровок. Тем не менее и они сами стыдятся своего происхождения, и общество тоже делает вид, что «нет такой проблемы». Те же немцы, например, охотно рассуждая про осквернённых арийских фрау, вовсе не делает из этого вывод, что значительная часть восточных немцев – полуславяне, или что «в этом есть какая-то проблема». Такой проблемы не существует. Все немцы – это немцы, даже если кто-то немножко не немец.

Увы, в нашем случае ни то, ни другое решение («вычесть» полукровок из народа – или, наоборот, всех принять, но на условиях полного закрытия самой темы) не работают.

Проблема состоит в том, что люди со смешанным происхождением совсем не обязательно «уходят из русских» – то есть отождествляют себя с другими народами и перестают осознавать себя в качестве русских [201]. С другой стороны, не все из «неушедших» обязательно принимают русскую идентичность. Увы, достаточно большое количество потомков от смешанных браков оказываются в каком-то странном, промежуточном положении, крайне неудобном и для них самих, и для окружающих.

Чтобы разобраться с этим вопросом, придётся отступить на шаг назад.

Мы уже сказали, что подавляющее большинство полукровок появляются в межнациональных браках. Но что такое межнациональный брак и какие проблемы он с собой несёт, особенно для родившихся в нём детей?

На этом месте особенно наверчено много вранья. Например, обществу навязывается точка зрения, согласно которой межнациональный брак – это что-то исторически новое, а следоватетельно, прогрессивное, а значит хорошее. Не будем даже говорить о том, что связка «новое = прогрессивное» ложна сама по себе (если мы не хотим признать СПИД замечательной штукой, «не то что этот устаревший сифилис»). Обратимся к фактам. Межнациональные браки заключались (в том числе и в массовом порядке) и в далёком прошлом. Более того, проблем с этими браками было куда меньше, чем сейчас. Да, именно меньше, а не больше.

Почему? Для начала вспомним, чем был брак ещё два-три века назад.

Первое и главное: брачные и семейные отношения были асимметричными. Женщина не считалась полноправным членом семьи и даже полноправным человеком. В частности, её можно было выдать замуж против воли – или, как минимум, не особенно обращая внимания на эту самую волю. Решение о выдаче замуж принималось родителями или родственниками женщины. Кроме того, женщину можно было купить, пленить, выкрасть и т. п. Далее, жена принадлежала мужу. Разумеется, слово «принадлежала» может означать очень разные вещи, но тем не менее это было именно так. Муж имел права, которыми жена не обладала. Общественное мнение в подавляющем большинстве случаев принимало и одобряло такое положение дел. Ни о какой «семейной гармонии», «взаимном уважении» и т. п. можно было не заботиться: есть оно – и хорошо, нет – можно прожить и так. Что касается совместных интересов, то их у мужа и жены не могло быть по определению: муж занимался тем, чем в принципе не могла заниматься жена и наоборот. Кроме моногамного брака существовало ещё много других форм узаконенного сожительства: женщина могла быть второй или третьей женой, рабыней, наложницей и т. п. – причём от рабынь и наложниц тоже рождались дети.

В такой ситуации межнациональный брак, как правило, означал одну простую вещь: мужчина где-то разжился женщиной из чужого племени или народа – добыл на войне как пленницу [202], купил на базаре как рабыню, или просто удачно сосватал у каких-нибудь чужаков. Часто это была далеко не первая женщина, которой данный мужчина владел. Брачный венец могла заменять купчая. Муж редко испытывал большую потребность в интеллектуальном общении с дражайшей половиной: его требования включали в себя домашнюю работу, покорность в постели и производство потомства. Не обязательно было даже знать языки друг друга: не редкостью были ситуации, когда муж не понимал говора жены вовсе, а та за всю жизнь запоминала едва ли десяток слов и выражений на мужнином наречии. Дети считались собственностью отца [203], мать имела не слишком большое влияние на детей (особенно на мальчиков).

Не нужно думать, что всё вышеописанное относится исключительно к седой древности. Вот, например, семейная история русского поэта Жуковского, одного из немногих в русской культуре настоящих полукровок:

Василий Андреевич Жуковский был сыном помещика Афанасия Ивановича Бунина и турчанки Сальхи, взятой в плен при штурме крепости Бендеры. […]

Во время румянцевских походов против турок на войну отправлялись как мещане города Белева, так и крестьяне из вотчин Бунина. Старик сказал в шутку пришедшим к нему проститься перед отправлением на войну крепостным:

– Привезите мне хорошенькую турчанку: жена моя совсем состарилась!

Это было принято всерьёз, и к барину привезли двух турчанок, родных сестер, попавших в плен при взятии крепости Бендеры. Муж молоденькой Сальхи был убит при штурме, а сестра её Фатима умерла вскоре по прибытии в Мишенское. Красивую и ловкую Сальху определили няней к маленьким дочерям Бунина, Варваре и Екатерине, которые и учили её говорить по-русски. […]

Маленький Васенька сделался любимцем семьи: его окружили целым штатом прислуги, он стал «господское дитя», в силу уже этого отгороженное стеною даже от своей матери, которая только урывками могла дарить ему свои ласки. […] Пленная турчанка была рабыней и в присутствии «господ», к числу которых относился и её собственный сын, не смела садиться.

Разумеется, всё это – особенно с высоты нынешних представлений о браке, семье и обязанностях супругов – выглядит дико. Однако зададимся простым вопросом: имел ли «маленький Васенька» какие-нибудь проблемы с национальной самоидентификацией? Нет. Он не знал материнского языка, турецкая культура и обычаи остались ему неведомы, себя он считал русским, а точнее – даже не мог себе вообразить, что он является кем-то иным.

Теперь вернёмся в наши дни. Сейчас в большинстве цивилизованных стран, включая Россию, юридически закреплена моногамия: один мужчина может состоять в официально оформленных отношениях только с одной женщиной. Брак заключается по инициативе будущих супругов и никак иначе. Далее, жена считается полноправным членом семьи, она имеет – по крайней мере, по закону – равные права с мужем, и общественное мнение с этим согласно. В частности, жена, как и муж, имеет право развестись по собственной инициативе. Совместная жизнь строится на взаимном согласии её продолжать – что делает актуальной тему поддержания семейной гармонии, взаимного уважения, совместных интересов, культурной и психологической совместимости и т. п. – всего того, что называется словом близость. Дети, особенно малолетние, считаются «принадлежащими матери» (во всяком случае, в глазах общества). И так далее.

Что из этого следует? Решается множество тяжёлых проблем – но появляются и новые проблемы. В частности, встаёт во весь рост проблема «уживаемости» супругов друг с другом. Современный брак может распасться из-за пустяков – разбросанных по комнате мужских носков или систематически незакрываемого тюбика с пастой. Разумеется, сами по себе эти мелочи не играли бы такой роли, если бы в семье установилось чёткое разделение сфер влияния, доминирования и т. п. Но если на личные фанаберии накладывается ещё и разница культур, всё становится совсем скверным. Межнациональный брак, особенно в его «чистом» виде – то есть, когда и муж и жена являются полноценными представителями своих культур, а не ассимилянтами, – это, как правило, тяжёлый и проблемный брак.

Чтобы, опять же, не быть голословным, сошлюсь на мнение профессионального защитника интересов нерусских мигрантов в России [204]. Мнение, мягко говоря, достаточно критическое по отношению к русским людям. И тем не менее, вот что она говорит о перспективах смешанных семей:

«– Чьи традиции, чей уклад жизни будет доминировать в такой семье?

– «Драка» за доминирующее положение зачастую бывает страшной. В европейских союзах более честные отношения на этапе ухаживания, а в нашей культуре ухаживания – это одна история, а брак – совсем другая. Когда мы невестимся – мы очень скромные и на все согласные, а потом показываем характер. По-моему, страшнее русской женщины ничего нет. Став законной супругой, она может превратиться в неистовую фурию. Такая женщина обязательно проявит свою неполиткорректность, не раз напомнит мужу о его национальности, чем вызовет, конечно, ещё большее возмущение; и всё это может закончиться не очень хорошо…

– Как родственники реагируют на такие браки?

– И с той, и с другой стороны с большой настороженностью. Одно дело брак россиянки с американцем, совсем другое – с армянином, например. У традиционных культур очень низкий уровень терпимости, поэтому ни мы, ни они в восторге не будем. Межэтническим семьям, да и семьям вообще лучше не жить с родственниками, они мешают развитию брачной истории. Но это практически невозможно. Муж-кавказец будет упорно втягивать в отношения всех своих братьев, сестер и троюродных тетушек; а наши девушки, хоть на словах и грезят о самостоятельности, уютнее себя чувствуют под бочком у мамы-папы. В итоге русские родственники настаивают на соблюдении своих традиций, армяне – на соблюдении своих, и коктейль получается гремучий.

– Такая разница культур для детей – благо или трагедия?

– Дети в межнациональных браках интеллектуально более развиты. У них высокая способность к сопереживанию, эмпатии. Но только в том случае, если каждый из родителей вкладывался в воспитание. Если же противостояние культур идет с самого начала, ребенок может получиться по варианту ни то ни се. Такой ребенок и в восемнадцать лет не может идентифицировать себя: «Кто я – русский или мусульманин?» Вообще в таких семьях четыре варианта развития событий: ребенок принимает сторону отца или матери, или, что идеально, и ту и другую, или же он становится изгоем, не определившимся со своей национальностью. К сожалению, пока от браков с мигрантами получается или мамин вариант, или изгой.

– Насколько устойчивы межнациональные браки?

– Я могу кричать на каждом углу, что я против межэтнических браков, потому что пока тенденция опасная, особенно для детей, но это ничего не меняет. А ведь любой брак – это уже столкновение разных культур. У одних принято свет выключать вечером, у других принято, чтобы была полная иллюминация. У одних все праздники проходят с родственниками, у других вообще не принято с ними видеться. Теперь представьте, какие сложности возникают, если соединяются люди разных стран и разных национальностей. Пока нет детей, они еще как-то уживаются, но потом начинаются проблемы. Разводы нередки. И разводы страшные – с судами, побоями, поджогами, кражами детей. Ко мне часто приходят женщины с наивными просьбами выступить в суде, повлиять как-то на процесс.

Удачные браки, конечно, тоже есть, хоть процент их невысок.

Следует добавить ещё одно наблюдение. В настоящее время большинство межнациональных браков строится по модели «русская женщина – нерусский мужчина», очень часто кавказец или азиат, приехавший в Россию относительно недавно. Как правило, это человек материально обеспеченный (или представляющийся таковым [205]), но не слишком развитый, «из низов» соответствующего общества (поскольку «большие люди» женятся на соплеменницах). «Белую женщину» такой человек воспринимает примерно так же, как помещик Бунин – турчанку Сальху, то есть как свою собственность. Если женщина принимает подобную роль, брак оказывается удачным, если нет – это порождает конфликты и в конечном итоге заканчивается разводом или чем-то худшим».

Из всего сказанного следует вывод: межнациональные браки вовсе не являются чем-то современным, прогрессивным и так далее. Напротив, это проявление отсталости, рецидив архаики. Распространение таких браков в цивилизованном обществе является не столько симптомом модернизации, сколько следствием архаизации, отката назад – по крайней мере, в культурном и цивилизационном отношении [206].

Теперь рассмотрим естественные реакции детей, рождённых в смешанных браках, на национальную проблематику.

Хорошо, если национальную идентификацию ребёнку «ставят» родители, предварительно решив этот вопрос между собой. Лучше всего это удаётся, если один из родителей уже является глубоко ассимилированным. В российском случае это означает, что человек давно живёт в России, отлично владеет русским языком и культурой (на своём социальном уровне, конечно), женат на русской или замужем за русским, намерен жить и умереть здесь, а самое главное – спокойно принимает тот факт, что его дети уже не будут принадлежать его собственному народу. В таком случае оба родителя подталкивают ребёнка в одну сторону, объясняя ему – «твой папа армянин, но ты русский». Это тоже не избавляет от всех проблем, поскольку очень многие вещи, связанные с идентичностью, находятся на досознательном уровне: кровь может проснуться и подать голос в самый неожиданный момент. Нередки случаи, когда в благополучной межнациональной семье, где идентичность ребёнка никогда не ставилась под сомнение, вдруг случается бунт: подросток вдруг начинает бурно интересоваться той частью своего наследия, от которой его оттаскивали за уши. Например, в молодости я знавал семью, состоящую из русского мужа и супруги с половинкой украинской крови, записанной украинкой. Они даже не считали свой брак «по-настоящему межнациональным». Тем не менее их единственный и любимый сын в какой-то момент объявил себя «украинцем», принялся учить «украинский язык» и т. п. Что, впрочем, можно объяснить как внезапно проснувшимся самосознанием, так и обычным юношеским бунтом против родительской власти, принявшим по случайности национальную окраску. Но то, что сыскался именно такой повод, наводит на размышления.

Заметим: неприятные неожиданности возможны даже в том случае, когда все стороны – то есть родители, их родственники, и т. п. – достигли в этом вопросе согласия. Но куда чаще родители не решают этот вопрос, а замалчивают его, отказываются обсуждать или проговаривать, рассчитывая на то, что всё как-нибудь устроится само. В результате, каждый из них играет в свою игру. Например, нерусский папа возит его на лето к родственникам «на природу», где все общаются с ним на местном языке, а зимой русская мама тщательно ловит в речи сына следы акцента и читает нотации о чистоте речи… И это ещё самое безобидное.

Но допустим, что ничего такого нет: оба родителя нежно любят друг друга, обожают своих детей и ничего им не навязывают, а национальный вопрос, как мусор, заметают под ковёр [207].

Всё равно, для ребёнка из такой семьи вопрос «ты русский или нерусский?» звучит как «кого ты больше любишь, маму или папу?» А дети, как известно, такие вопросы не любят. И ещё больше они не любят тех, кто такие вопросы задаёт.

Тут мы подходим к самой сути «полукровческой проблемы». Очень часто полукровки нервно реагируют на любую «национальную» тематику – поскольку даже самые невинные разговоры о национальных особенностях разных народов, их национальных интересах и т. п. звучат для них именно как вопрос «кого ты больше любишь, маму или папу» (или тётю Марту, дядю Марка, бабушку Зульфию и деда Отара). Само поднятие этого вопроса подсознательно отвергается ими, воспринимается в штыки. В том, что у людей есть национальность, полукровка склонен видеть потенциальный источник проблем и неприятностей, причём не чьих-нибудь, а своих личных.

Всё это усугубляется чисто биологическими факторами. Как уже было отмечено, полукровки имеют определённые достоинства – они зачастую здоровее, крепче, энергичнее чистокровных. Но за всё приходится платить. В частности, те части психики, которые зависят от генов (а от генов в человеке зависит практически всё), зачастую складываются у них неправильно, криво: их душа как бы строится из кирпичиков разного размера, так что стены этого дома получаются кривыми. Две крови поют на два голоса, и редко в унисон, а то и начинают гавкать друг на друга: мамины инстинкты велят человеку одно, папины – совершенно другое, в результате он впадает в ступор.

Так что неудивительно, что именно от полукровок можно услышать пламенные речи на тему «национальность – это предрассудок», «национализм глуп, смешон, мерзок и преступен», «надоели вы мне со своим делением людей на таких и сяких, есть плохие люди и хорошие люди» и т. п. При этом большинство полукровок, как правило, в глубине души ощущают истинное значение национальной самоидентификации – и именно поэтому яростно, страстно её отрицают. «Нет, нет, нет, ничего нет, нет никаких народов, нет никаких наций, нет никаких национальных интересов, всё это выдумали фашисты, люди все одинаковые, нельзя сравнивать форму носа и разрез глаз». При этом тот же самый человек, который с такой пеной у рта проповедовал бескрайнюю толерантность, на бытовом уровне вполне может разделять самые дикие предрассудки, в том числе относящиеся к тем народам, кровь которых течёт в его венах. Уж сколько я слышал и читал рассуждений типа «все люди одинаковы, происхождение человека ничего не значит, всё это придумки русских нацистов, все русские по природе своей нацисты, века монгольского владычества и крепостного права, у нас в гены вбито рабство, пьянство и зависть», – и очень часто подобные пассажи выдавали именно они, люди с «букетиками кровей».

Разумеется, всё сказанное выше относится далеко не ко всем полукровкам. Есть немало людей, которые преодолевают подобные комплексы и сознательно утверждаются в своей принадлежности к одному народу (какому именно, зависит от обстоятельств). Некоторые из них становятся искренними и последовательными националистами, иногда даже чрезмерно в том усердствуя.

В принципе, так оно и должно быть. Но увы – в современной России болезненный и нездоровый полукровческий «антинационализм» сознательно стимулируется и разжигается теми, кто заинтересован в подавлении русских национальных чувств. Это происходит на всех уровнях – начиная от бытового и кончая официальным. Чтобы не ходить далеко за примерами, вспомним относительно свежую политтехнологическую затею, направленную против русских, – провести в Москве «фестиваль полукровок» [208]. Заводчики этого мероприятия и не скрывают, что главная его цель – борьба с русским национальным движением. Мероприятие, впрочем, не состоялось, поскольку спонсоры нашего «антифашизма» сочли предложение слишком экстравагантным… Но не стоит радоваться: всё ещё впереди.

* * *

Подведём итоги. Мы увидели, что количество полукровок среди русских не столь значительно, как это иногда представляют люди несведущие или злонамеренные. Далее, межнациональные браки вовсе не являются прогрессивным явлением. Дети, рождённые в таких браках, зачастую имеют серьёзные личностные проблемы. В российском случае эти проблемы усугубляются антирусской политикой, ищущей повода создать русским дополнительные трудности

Русские ответы. Великое примирение

Русское национальное движение постепенно сосредотачивается. Но, увы, больше всего этот процесс тормозят терзающие русских националистов споры, инспирированные, чаще всего, «третьим радующимся».

Для того, чтобы посильнее огорчить этого «радующегося» и способствовать консолидации всех здоровых сил русского национализма по ключевым вопросам, обозначенным ещё несколько лет назад русскими аналитиками, предлагаются более или менее взвешенные, примиряющие ответы, составленные исключительно с позиций национальных интересов русского народа. И ни с каких других.

Прежде, чем перейти к вопросам и ответам как таковым, заметим, с печальной улыбкой, что подавляющая часть этих вопросов и сопряжённых с ними острейших споров является следствием поразившей русское национальное движение «детской болезни левизны».

Иначе говоря, как бы ни было грустно сознавать сей факт спорящим сторонам, абсолютное большинство споров на разные темы идёт о «выеденном яйце». При этом, в рамках искусно навязанной спорящим сторонам логической и понятийной системы, не разрешимые в принципе. Для того и подкинули.

Поэтому универсальным решением таких «неразрешимых» вопросов будет – тщательно проанализировать и, разобравшись, послать подальше такую «систему». После этого вопрос либо легко разрешится сам собой, либо вообще утратит актуальность.

К сказанному ещё одно пожелание: да, мы отлично помним, что «народ, не помнящий прошлого, не имеет и будущего». Но, разобравшись однажды с прошлым и запомнив его уроки, давайте же перестанем в нём копаться и приступим, наконец, к созиданию будущего. Это ещё одна подсказка к разрешению многих и многих, якобы «неразрешимых», вопросов.

1. Отношение к Великой Отечественной войне

Суть проблемы: ты за СССР – значит «совок», коммуняка, жидомасон, сионист и т. д. Ты за немцев – стало быть, предатель, коллаборационист, идиот, германофил, изверг, забыл «память предков». Получается, вопрос сей разрешим только побоищем. Причём мёртвые и умирающие мнения своего не изменят.

Правильный ответ: я за русских.

Те, кто воевал в Великую Отечественную в рядах РККА, и те, кто воевал против большевиков, сражались, как они считали и как каждый себе его представлял, – за благо России и русского народа. Нетерпимы лишь чисто идейные предательство и шкурничество. Поэтому к отдельным «вождям», с обеих сторон, есть большие и обоснованные претензии, позволяющие практически однозначно характеризовать их как подонков. Подробнее об этом – в ответах на следующие вопросы.

2. Отношение к революции

Суть проблемы: ты за красных – за коммунистов, подонок. Ты за белых – за интервентов и сепаратистов, тоже подонок. Тоже незаживающая рана, которая разрешится только с уничтожением одной из сторон или, как вариант, раскопкой каких-то уникальных материалов, которые превознесут/утопят ту или иную сторону.

Правильный ответ: такой же, как и в предыдущем случае: я за русских.

Для того, чтобы определить, на чьей стороне было больше «русской» правды в Гражданской войне, надо понять, сколько русского и сколько нерусского было в лозунгах и действиях сторон. Попробуем.

Красные, надо это признать, умело использовали стремление русского народа к справедливости и всеобщему счастью, к преобразованию мира в соответствии с традиционными русскими нравственными заповедями. Только сами эти заповеди они частью отвергли вовсе, частью извратили и перетолковали на талмудический манер – то есть, с точностью до наоборот.

Виноваты в этом не только сами красные, но и те, кто позволил значительной части русских принять всем сердцем эти извращённые толкования. То есть представители дворянства и буржуазии, интеллигенции и, отчасти, духовенства, которые накануне революции в значительной степени изменили своему долгу и призванию, своему народу, отдалившись от него, и способствуя его расколу на классы, что и довершили большевики.

Если говорить кратко, революция стала неизбежной тогда, когда место русских купцов и промышленников заняли нерусские банкиры, биржевики и «олигархи». Когда дворяне, вместо службы Царю и Отечеству, начали просаживать свои «вишнёвые сады» и добровольно эмигрировать в БаденБаден и Ниццу, а их места на военной и гражданской службе заняли карьеристы и столоначальники, чуждые и русскому народу, и его нуждам.

Когда священники и даже епископы, вместо того, чтобы заниматься своим делом, пустились в разглагольствования о «христианском» социализме, «богостроительстве» и прочем в том же духе.

Вот, пожалуй, и вся «русская» правда, что была на стороне красных. Губить ради этого великую страну и запускать механизм геноцида русского народа, работающий до сего дня, отнюдь не стоило.

Перейдём к белым. Главные обвинения, выдвигающиеся в их адрес – мол, они поддерживали «интервентов» и «сепаратистов». При этом остаются в стороне реальные, куда более важные и глубокие обвинения. Позже рассмотрим и их, а пока займёмся этими.

«Интервенты»

Важнейшая трагедия и неправда многих (но не всех!) белых вождей заключается в том, что они считали обязательства перед «союзниками» важнее обязательств перед русским народом. «Союзники» это знали и поэтому издевались над своими клиентами, как только могли.

Сейчас уже не подлежит сомнению, что с самого начала «союзники» держали стратегический курс на саботаж Белого движения и оказывали тайную, а то и явную поддержку большевикам (небольшой пример – в 1922 году высшее военное и гражданское руководство «розовой» ДВР [209], опасаясь белого переворота, ночевало на американских военных кораблях).

То есть «интервенты» виноваты не в «интервенции», а в том, что они её лишь имитировали, одновременно расхищая богатства России не хуже большевиков.

Если бы «союзники» реально сочувствовали Белому делу, им было бы достаточно предоставить, скажем, в конце 1918 года в распоряжение Дона и Добровольческой армии буквально одну-две кадровые дивизии ветеранов Первой мировой, и Россия была бы спасена от ужасов большевизма.

Они этого не сделали, ссылаясь на то, что, мол, «война закончилась» и «у нас этого не поймут». Пусть отсюда каждый сам сделает свои выводы, чьими именно «союзниками» были Великобритания, Франция и США в Гражданской войне.

В связи с этим становится понятна и прогерманская ориентация некоторых вождей Белого движения, например, генерала Краснова. Отлично понимая, что спасти Россию могут только сами русские, он имел все основания не доверять «союзникам». Нуждаясь в материальных ресурсах и прикрытии территории Войска Донского со стороны занятой немцами Украины, он не мог позволить себе воевать ещё и с ними. К чести немцев, они не кормили его расплывчатыми обещаниями и общими фразами, как «союзники» – генерала Деникина и руководство Добровольческой армии, а сразу предлагали конкретные вещи и чётко говорили, чего хотят взамен. Так, за одну винтовку и 50 патронов немцы требовали с Донского войска 1 пуд пшеницы. Немцам это было выгодно, поскольку винтовки и патроны были ими захвачены на русских складах Юго-Западного фронта, а донцам это было выгодно, поскольку почти всё оружие в начале 1918 года отняли у них большевики, а кроме пшеницы, в которой остро нуждалась Германия, предложить немцам они ничего не могли. Часть боеприпасов и снаряжения Краснов по своему собственному почину передавал и Добровольческой армии, руководство которой «отблагодарило» его тем, что после поражения Германии «ушло» его в отставку в начале 1919 года.

Ещё одна деталь, которую важно иметь в виду для того, чтобы представлять себе причины «интервенции». В русском национальном характере, до известной степени, имеется уважение к иностранцам, особенно к тем, кто является специалистом или хотя бы представляется таковым: «сам Царь его сюда выписал».

Это обстоятельство, никак не мешая русским многократно громить наголову полчища иноземных завоевателей, могло бы быть использовано на благо России при грамотном подборе «интервентов» и грамотном их использовании.

Для примера возьмём ситуацию на территории Сибирского правительства весной-летом 1919 года. Зимние успехи сибирских войск привели к тому, что под контролем Омска оказались огромные территории со слабо развитой транспортной сетью, имевшей, однако, огромную протяжённость и не меньшую важность.

Стратегическая ошибка колчаковского правительства заключалась в том, что оно отказалось использовать союзников для реальной охраны тыла и борьбы с красными партизанами. Правда, выбранные Колчаком «союзники» боялись этого как огня – опять же, ещё одна кадровая ошибка. Вместо этого они предпочитали «сидеть» на Транссибирской магистрали, занимая большую часть её пропускной способности своими спекулятивными перевозками.

Борьба же с красными повстанцами была всецело отдана на откуп «атаманщине», которая, как и следовало ожидать, в ней не преуспела, своими неумелыми и жестокими карательными действиями лишь приумножая число врагов Сибирского правительства.

Военный министр барон Будберг совершенно правильно предлагал поручить охрану железной дороги и борьбу с повстанцами лучшим идейным борцам из числа сибирских войск и славянских интервентов, осознавших важность общего славянского дела и борьбы с большевизмом (небольшая часть чехов, многие поляки, сербы и т. д.). «Атаманщину» же он предлагал отправить на фронт. Этого сделано не было.

На этом, наверное, тему «интервенции» можно закрывать. Добавив, что большевики с самого начала пользовались поддержкой «интернациональных» частей, сформированных из немцев, венгров, латышей, эстонцев, китайцев, киргизов и прочих.

Деньги на революцию им давали не только и не столько немцы, сколько еврейские банкиры Европы и США во главе с Янкелем Шиффом. А оружие, боеприпасы, обмундирование и снаряжение они захватили на складах Русской армии, где они хранились в огромном количестве для победоносного весеннего наступления 1917 года, которое, вследствие революции, так и не состоялось.

«Сепаратисты»

Принцип «права народов на самоопределение» провозгласили главари Февральской революции. Большевики, как «углубители» революции, этот лозунг решительно поддержали, добавив к нему уточнение – «вплоть до отделения».

Их расчёт был прост. Это позволяло объявить Российскую империю «тюрьмой народов», привить русским комплекс вины перед агрессивными «туземцами», сделать этих самых «туземцев» верными союзниками большевиков в закабалении и уничтожении русских, наконец, посеять вражду между различными сословиями и субэтносами самого русского народа – великороссами, малороссами, казаками и так далее.

Правда, закрепившись в России, большевики вернули себе контроль над немалой частью самоопределившихся народов и территорий. Но излишне восхищаться ими по этому поводу не стоит – они это сделали для себя и только для себя. Заодно позволив нынешним «антирусским националистам» из СНГ и стран Балтии разводить самую ожесточённую русофобию под видом «антикоммунизма».

Реальным «сепаратизмом» белые практически не занимались. Единственный из вождей Белого движения, которого до сих пор выставляют «сепаратистом» – атаман Донского Войска генерал Краснов. Его «сепаратизм» был сугубо вынужденным и оборонительным – как, например, карантин при эпидемии чумы.

Правда, надо признать, что он использовал для обоснования этого сепаратизма недопустимые в плане русского национального единства приёмы. Наиболее известный из них, который до сих пор ставится ему в вину – это лозунг «Казаки защищают свою независимость от русских».

Но его во многом оправдывает то, что этот лозунг описывал реальное положение дел: насильно согнанные, большей частью, в РККА великороссы шли против самобытности и жизненного уклада казаков, которым, как считали большевики, надо было «устроить Карфаген». Единственные из великороссов, кто шёл воевать против казаков более или менее добровольно – это люмпен-пролетариат, обозлённый верной службой казаков Царю в 1905–1907 годах, да «иногородние» крестьяне Дона и Кубани, которым большевики обещали казачью землю. То есть перед нами опять та же самая классовая рознь с теми же самыми разжигателями. Их и надо признать виновными в расколе русского народа.

Ещё один момент, до некоторой степени оправдывающий Краснова и других казачьих атаманов. В то время теория этноса и нации только-только начинала складываться, а многие понятия этой теории применительно к России и русскому народу вообще до сих пор однозначно не определены. Само собой, тогда это было ясно ещё меньше. И если сейчас большинство вменяемых русистов согласно с тем, что казаки – это особый субэтнос, находящийся, однако, в составе единого русского народа, а «Казакия» – это проект, стоящий в одном ряду с «Ингерманландией» и «украми», то в ту эпоху об этом писали только в самых общих и неопределённых выражениях.

Разобравшись с «интервентами» и «сепаратистами», перейдём к реальным обвинениям против вождей Белого движения, которые наиболее рьяными современными «добровольцами» (то есть провокаторами, работающими на раскол русского народа и прикрывающимися высоким именем Белой идеи) неизменно оставляются в стороне. Эти обвинения можно и должно выдвигать, только основываясь на точке зрения идейного русизма. Иначе говоря, мы должны выяснить: что же именно было в Белом движении нерусского.

Не так уж и много, но это «немногое» оказалось той самой «закваской», которая заквасила всё тесто и сделала изначально русскую, высокопрофессиональную и неплохо вооружённую Добровольческую армию беспомощной перед «полководцами» из числа бывших аптекарей, фельдшеров да мобилизованных под угрозой расстрела кадровых «военспецов». По одной простой причине – это «немногое» было выбрано вождями добровольцев в качестве лозунгов и знамён. Перечислим это вкратце: «непредрешенчество», «учредиловка» и, как ни странно, «единая и неделимая Россия». Если же охарактеризовать нерусское в Белом движении одним словом, то это слово будет – «феврализм».

Разберём эти нерусские элементы Белого движения по пунктам.

«Русь поймёт, кто ей изменник»

«Непредрешенчество» – это точка зрения, согласно которой ни одна идеология не может быть признана в качестве определяющей для борьбы. Мол, мы воюем за то, чтобы народ сам выбрал, какую власть он хочет, а мы, добровольцы, вне политики.

Ничто вам это не напоминает? Правильно – нашу замечательную «россиянскую» Конституцию 1993 года. Лживость этого «непредрешенчества» заключается в том, что свято место пусто не бывает. Как всегда, «музыку» заказывает тот, кто «платит». В случае с Добровольческой армией это оказались «союзники», в случае Россиянии они же и наши «олигархи» – их местная «администрация».

Эту ошибку добровольцев осознал и учёл генерал Франко, который, подняв белые знамёна борьбы с большевизмом, написал на них лозунг нации: «Кто за сохранение нации и национальное единство, – тот с нами, кто за разжигание классовой борьбы и интернационализм, – тот против нас». Этот лозунг не устарел до сих пор. Другое дело, что проработка понятийной системы и деталей практического русского национализма – огромная работа, которая сейчас только-только начинает создаваться. Но делать её надо в любом случае.

«Учредилка» и прочие «бредпарламенты»

Другая, не менее важная ошибка вождей Добровольческой армии – «учредиловка». Сама по себе концепция Учредительного собрания, депутаты которого избираются по партийным спискам, совершенно не русская, более того – г лубоко враждебная русскому народу и его интересам. Она позаимствована из «завоеваний» Французской революции (ну, может, если копать поглубже – самое раннее, Английской). Борьба партий гибельна для любого народа, а для русского – в особенности. И вот почему.

Прежде всего, – партии слишком легко поддаются закулисному управлению и режиссированию. Партию, которая выдвинет реально полезные и нужные народу лозунги, легко снять с голосования или даже не допустить до выборов. Вожди запросто перекупаются и продаются, в итоге чего «сливается» большая часть партии и, что особенно печально, «сливаются» ассоциировавшиеся с ней хорошие идеи. Иначе говоря, снять дееспособный и враждебный народу режим посредством «честных выборов», особенно по партийным спискам, не удавалось никогда и никому. Не враги же они самих себя. «Вроде очевидно, а до сих пор ведутся».

Во-вторых, как показал опыт Запада и, в течение последнего столетия, России, борьба партий раскалывает народ и делает его лёгкой добычей внутренних и внешних врагов.

Подлинная национальная идеология должна складываться лишь из идей, очевидно благотворных для всей нации (за вычетом, разумеется, тех, кто себя из состава нации сознательно исключает – словами и/или делами).

Национальная идеология— это то самое относительное тождество, позволяющее всем членам нации сказать: «Мы разные, но мы едины и вместе».

Именно такой подход позволил генералу Франко постепенно сплотить под своим знаменем все здоровые национальные силы – и фалангистов, и монархистов, и даже правых социалистов, точнее, социал-консерваторов.

Его же оппоненты остались, в конце концов, лишь с анархистами, леваками и прочими маргиналами, будучи в состоянии надёжно опереться лишь на «интернационалистов». Антинациональную сущность такой власти большинству испанцев пояснять нужды уже не было.

Идеология подавляющего большинства партий, бывших и нынешних, представляет собой смесь из одной-двух идей общенациональных (например, социальная справедливость, уважение к частной собственности, народное самоуправление) и куда большего количества идей узко партийных, в общенациональном качестве неприемлемых и вредных.

Первые идеи, как и следовало ожидать, играют роль «приманки», вынуждающей людей глотать «в нагрузку» вторые. Партийная дисциплина, «куда денешься-то». Вместо конструктивной и плодотворной работы в общенациональном масштабе начинаются жаркие перепалки на тему «выеденного яйца». Национальное единство разрушено, цель врагов нации достигнута.

Сам принцип принятия решений путём голосования, когда мнение тех, кто «против», не учитывается или почти не учитывается, тоже льёт воду на ту же мельницу врагов национального единства. Если на Западе, давно позабыв свои народные традиции, так ничего и не смогли найти взамен, то в русских традициях (на сходах, вече, казачьих кругах) всегда работал другой принцип – принцип соборности. Вокруг этого слова было сломано множество копий, по большей части «фофудьёй» и профессиональными провокаторами, но если сформулировать основные принципы соборности кратко и в нескольких тезисах, то они будут выглядеть примерно так:

• Предоставлять право голоса каждому желающему высказаться конструктивно и по существу (без перехода на личности и т. д.);

• Все мнения выслушивать, обсуждать и учитывать. Ведущих себя неконструктивно – выгонять и лишать права голоса: на этом и, возможно, на следующих соборах;

• Решение, принятое на соборе, должно быть принято единогласно, то есть те, кто первоначально был «против», должны согласиться с аргументами «за», а до тех пор должно работать право вето.

Конечно, такая схема работает только в одном случае – когда большинство участников руководствуется более или менее одной и той же системой понятий и ценностей, или хотя бы признаёт её правильность в качестве идеала, к которому надо стремиться. Поэтому принцип соборности проще всего реализуется там, где он и возник, – а именно в Церкви.

Если же речь идёт о светском соборе, то и на нём должны присутствовать некие авторитетные для всех ценности, вокруг которых и будет вестись работа. Во времена, когда Русь была православной, эту роль играли представители Церкви, которые улаживали возникающие споры и мягко поправляли мнение большинства, которое не всегда является безусловно правым (даже относительно честные выборы в Учредительное собрание показали, насколько русский народ оказался подвержен глубоко не русским партийным идеям).

В наше время, когда воцерковлённость русского народа оставляет желать много лучшего, таким авторитетом мог бы стать документ, формулирующий национальную идею, типа сильно улучшенной «Русской доктрины», а представителям Церкви на таком соборе могла быть предоставлена прежняя роль – «третейского судьи» и миротворца. Ну и завизировать соборные документы своей подписью – всё-таки сакральность там и всё такое.

Бесплодность же Учредительного собрания заключается именно в том, что у него такого высшего морального авторитета не было (да и не предполагалось изначально). А единственным реально эффективным «третейским судьёй» Учредительного собрания, как мы знаем из истории, оказался матрос Железняк.

«Единая и неделимая Россия»

Обратимся, наконец, к «единой и неделимой России». Вещь это, что греха таить, хорошая – но только до тех пор, пока не превращается в самоцель или, хуже того, в абсолютную ценность.

Именно это имеет место быть в наши дни. Всякие попытки разобраться с антирусским руководством «национальных республик» в составе РФ жёстко пресекаются с помощью одного-единственного вопля «кремляди»: «Караул!

Это ельцинист, национал-сепаратист, он за развал России!» Мифические «единая Россия» и «единая российская нация» представляются в виде самых сакральных и абсолютных идей, выше которых ничего вообще быть не может.

Мифическими же и глубоко вредными для России и русского народа эти вещи являются по следующим причинам.

Миф о «Единой России»

Нельзя говорить ни о какой «единой России» на территории кургузого обрубка «Эрэфии», лишённого Малороссии, Белоруссии и Северного Казахстана. Вышеупомянутые территории – это тот минимум, о котором можно говорить как о «единой России», то есть о национальном государстве русского народа, поскольку эти земли в подавляющем большинстве населены именно русскими.

Собирание же остальных земель бывшей Российской империи – это уже, как говорится, «по обстоятельствам», то есть исходя из национальных интересов русского народа.

России позарез нужен выход в Средиземное море. Вспомним про щедро отданные большевиками Карс и Эрзерум, вспомним про русских у ворот Константинополя и крест над святой Софией.

Нужен плацдарм для влияния на Центральную Европу. Вспомним про Даниила Галицкого и Червонную Русь, вспомним про Талергоф – первый серьёзный геноцид XX века, между прочим.

Нужно обезопасить себя от нападения исламистов из Центральной Азии Вспомним про битву при Кушке, про последнюю Афганскую войну, про то, что, если нужно и полезно, – «русский с индийцем – братья навек». А там уже и до сапог с Индийским океаном не так уж и далеко. Но, повторимся, всё это – именно что «средства», а не цель и, тем более, – не самоцель.

Вот пример печальных последствий такого квипрокво, когда «единая и неделимая Россия» была превращена именно в самоцель. Президент Финляндии, барон Маннергейм летом 1919 года предложил Колчаку двинуть на Петроград стотысячную финскую армию в обмен на официальное признание Сибирским правительством независимости Финляндии. «Ура-патриотические» идиоты во главе с министром иностранных дел Сукиным, прикрываясь фразами о единстве и величии России, без труда убедили адмирала Колчака дать ответ в стиле: «Мы Россией не торгуем!» Неудивительно, что настоящий патриот России барон Будберг, услышав об этом предложении Маннергейма и об ответе Колчака, только и смог сказать по этому поводу: «Какой ужас и какой идиотизм!»

Ведь политика – это искусство возможного. Раз финны добились собственной независимости, отстояли её от большевиков в кровавой Гражданской войне, а войска Сибирского правительства с этими же самыми большевиками справиться не могут – значит, сформировавшаяся финская нация в тот момент была однозначно сильнее и тех, и этих.

Предложение финнов надо признать крайне прагматичным и, в то же время, на удивление щедрым. Маннергейм не обещал взять Петроград ко дню рождения Верховного правителя России, положив на его подступах, если понадобится, всю финскую армию до последнего солдата. Он не обещал идти до Москвы. Всего лишь стотысячная армия в обмен на подпись Колчака. Не более и не менее. Но морок «единой и неделимой России», к тому времени давно уже лежавшей в руинах, возобладал. Последний шанс спасти Россию от ужасов большевизма был безвозвратно утерян.

Так что с этой точки зрения критику «имперцев» со стороны «национал-сепаратистов», безусловно, стоит признать правильной. Но только с этой.

Так что ни о какой «единой России» сейчас говорить нельзя. Можно и нужно говорить о национальных интересах русского народа, которые заключаются в том, чтобы воссоединиться со своими собратьями, проживающими на территории нынешней Украины (за исключением, возможно, Галиции, да и то – не факт, факты-то как раз работают против укровских мифов), Белоруссии и Северного Казахстана. А также и в том, чтобы пересмотреть (это как минимум) отношения с дотационными и нагловатыми элитами «национальных республик» в составе РФ. Пересмотреть сам принцип устройства РФ, который можно вкратце охарактеризовать как «антирусскую конфедерацию» – когда государство поддерживает всех остальных в борьбе против русских.

Тем, кто попытается на это что-то возразить, можно заткнуть рот элементарным вопросом: почему у многих народов России есть своя национальная государственность, а у русских её нет? Почему русский народ и его интересы не прописаны ни в Конституции, ни одном другом из основных юридических документов, по которым живёт РФ.

Самое большее, что вы сможете услышать в ответ – это то, что Россия является национальным государством «многонационального народа РФ».

Конечно, это бред, но придётся по кусочкам разобрать и его.

Миф о «гражданской нации»

В принципе, полиэтническая «политическая» нация вполне возможна. Лучше всего, когда она состоит из небольшого числа (два-три – самое большее) близкородственных народов, отличающихся друг от друга какой-то одной деталью: например, языком, а ещё лучше – д иалектом.

Например, Канада представляет собой типичный пример полиэтнического национального государства. Так как англо-канадцы и франко-канадцы относятся к одной и той же расе (самое большее – к разным субрасам), исповедуют христианство в разных его конфессиях, давно знакомы с языками и культурами друг друга – особенных проблем это не вызывает. Но всё равно, – то «квебекский сепаратизм» расцветёт на какое-то время пышным цветом, то франко-канадцы референдум об отделении вздумают провести, да и вообще тотальное двуязычие в государственном обиходе и делопроизводстве – не такая уж и удобная вещь. Но ничего, терпят. Потому что знают – порознь будет много хуже.

Когда же число этносов на территории государства больше или равно трём, начинаются серьёзные проблемы. Лучшим выходом из такой ситуации, как показывает исторический опыт, являются, – во‐первых: налаживание полноценного регионализма, и, во‐вторых: признание «самого коренного» из этносов государствообразующим.

В условиях полноценного регионализма это значит не так уж и много (точнее, много, просто другим от этого не хуже, а подчас даже лучше), но тем не менее «государствообразующий» получает право постоянно напоминать всем остальным: «Это наше государство, основанное, прежде всего, нами и для себя. Хотите жить у нас, то милости просим, но не забывайте, что это именно мы пустили вас к себе, а не наоборот. Будете вести себя плохо – отделим. Будете претендовать на нашу землю – перебьём вас, а недобитков – прогоним».

Ещё один нюанс. Лучшим цементом для строительства полиэтнической нации из трёх и более этносов является, как показывает опыт, наличие общего врага. Причём врага, официально зарегистрированного в этом качестве на всех уровнях государственной идеологии, вплоть до самого высшего.

Думаю, вы догадались, о чём идёт речь. Конечно же, о благословенной Швейцарии. Государствообразующим и единственным, «по настоящему коренным», этносом в ней являются ретороманцы, составляющие, в лучшем случае, где-то пару процентов от общего населения страны.

Именно они задают тон в общей швейцарской государственной идеологии (которая, заметим, довольно скромна сама по себе – это вам не «вертикаль власти и не «диктатура закона», а именно европейская национал-демократия), именно к ретороманскому ядру в течение всей швейцарской истории присоединялись кантоны, населённые этническими немцами, французами и итальянцами. Присоединялись не просто «пожить вместе», а именно для борьбы с общим врагом – то с герцогом Леопольдом Австрийским, то с герцогами Бургундии и так далее. Так до сего дня и живут.

Заметим, что если два языка в государственном обиходе – это просто «некоторые трудности», то четыре – это уже очень и очень приличная проблема. Тем не менее ведь обходятся. Опять же, повторимся, большей частью за счёт подлинного регионализма, когда на государство возложены только те обязанности, где без него нельзя никак – вооружённые силы, высокие технологии и фундаментальная наука. Пожалуй, что почти всё. Даже охрана правопорядка, а тем более, образование и здравоохранение, в значительной степени, поддерживаются самими гражданами на местах, то есть кантонами.

Есть хоть что-то из швейцарского опыта, используемое при строительстве «российской нации»? «Да фиг вам без масла». Регионализма у нас боятся, как огня, поручать гражданам государственную работу на местах – тем более.

Чётко и внятно отдать русскому народу в России хотя бы «первенство чести» на уровне государственной идеологии и истории— это вообще табу, русские ведь потом реальных прав могут себе потребовать, ужас-то какой! Вместо этого щедро используется концепция «гражданской нации» на французский, и, отчасти, на американский манер. «Ну, ведь у них же она работает!»

Ни черта она не работает. Когда население Франции и США было более или менее этнически однородным (а с «неоднородными» расправлялись нещадно, тем более речи не было об их правах) – она кое-как, наверное, работала.

Сейчас, когда гражданство с лёгкостью даётся приезжим арабам, неграм и пакистанцам, не знающим толком государственного языка и, собственно, даже не желающим его учить – не работает вообще.

Это признали даже американские и французские идеологи, предложив заменить государственную идейную концепцию «плавильного котла» на концепцию «миски с салатом». Постфактум, так сказать, признали своё поражение. Похоже, большие катаклизмы, что в США, что во Франции уже не за горами.

Касательно первоначального обеспечения этнической однородности, что, как показывает французский и американский опыт, необходимо для строительства «гражданской нации», у нас тоже выходит какая-то заминка.

Истреблять и гнать с родной земли индейцев, привозить на плантации негров, – как это делали в США или десятками тысяч расстреливать и топить бретонских повстанцев, как действовали строители «гражданской нации» во Франции – у нас, вроде бы, не собираются. Разве что для участи «индейцев» и «бретонцев» в проекте строительства «российской нации» предназначены именно русские Тогда да, – всё делается прямо как по нотам.

Так что с «единой и неделимой Россией», как и с её, якобы, существующей «российской нацией», мы тоже разобрались. Ни того, ни другого на данный момент не существует. Нации такой вообще не будет, кроме как в конфигурации «все нерусские против русских», а кто возводит эти ценности в абсолют – враг будущей великой России и великого русского народа.

На этом, пожалуй, «красно-белый» дискурс можно закрывать. Если бы белые смогли стать настоящими русскими националистами, они были бы правы безоговорочно. Они ими стать не смогли и проиграли.

Многие из уцелевших смогли осознать и признать свою ошибку, будучи уже в эмиграции. Поэтому те из белых, кто не предавал Царя в феврале 1917 года и сражался не за партийные пристрастия, а за русскую Россию, вполне могут считаться русскими национальными героями, несмотря на их ошибки, тяжёлые и трагические для России и русских.

3. Отношение к нацистской Германии

Суть проблемы: тебе нравится НСДАП [210] – ты реакционер, не можешьприспособитьсяк современности, да к тому же «наши деды воевали». Ты против – ты «совок», «имперец», «поцреот», коммуняка. Многие, в том числе и я, считают, что Третий Рейх это не только «непатриотично», но просто моветон.

Правильный ответ, в общем, тоже очевиден. Тем не менее поясним более или менее подробно.

Если уж подражать немецким национал-социалистам в деталях, то идеологию и символику Третьего Рейха целиком, как она есть, брать ни в коем случае нельзя. Более того, даже нашу старую идеологию и символику – старой Русской армии, русских добровольцев, русских фашистов – нельзя брать. По меньшей мере, целиком (более или менее серьёзные заимствования надо признать необходимыми и полезными).

Почему? Посмотрим на логику немецких националсоциалистов. Они жаждали реванша, сидя на осколках Второго Рейха, вошедших в историю под названием «Веймарская республика». В их распоряжении была символика, оставшаяся от этого Рейха – солидная, внушительная, национальная, немецкая, многократно испытанная в течение Первой мировой войны. Они от неё отказались, позаимствовав лишь самые общие места (тевтонский крест, например). Они предпочли создать свою собственную. По двум причинам.

Прежде всего, нацисты претендовали на оригинальность и новизну. Что не менее важно, Второй Рейх в той войне: правильно, проиграл. Нацистам ни к чему были пораженческие настроения и негативная ассоциативная память в армии и народе – ещё до начала новой войны.

Мы не берём в расчёт тех, кто хотел строить в России немецкий национал-социализм. Те из них, кто тогда уцелел, до сих пор с ужасом вспоминают, что им пришлось пережить. Наша речь будет о тех, кто хочет строить в России русский национал-социализм на благо русских людей. Зачем, спрашивается, нам символика, мало того, что врагов нашего народа – в конце концов, чудом захваченным трофеем сильного врага можно законно гордиться, – но символика именно того врага, которого мы же сами и разбили наголову.

Кто может восхищаться своими битыми врагами и презирать подвиг своих отцов и дедов? Какой для этого нужен извращённый «русский национализм»?

Ах да, точно. «День рожденья Адольфа – это значит, на небе веселье», «Битва за Берлин» и так далее. Имя этой идеологии – национал-пораженчество, проще говоря— диковинная форма русофобии. Выбор символики «от противного» обязывает к соответствующим действиям, то есть к обзыванию славян «недочеловеками», как минимум. Тут всё логично.

То же самое и с идеологией. У немцев была отличная идеология, опыт воздействия которой однозначно стоит изучать. Но: они проиграли. А вот Ивана Ильина, по крайней мере, у нас в России никто ещё в государственном масштабе не пробовал применять. Применяли Франко и Пиночет – победили. Правда, придя к власти, не захотели до конца играть по правилам Ильина – и, как результат, – проиграли. Зато пока следовали Ильину, ни одного поражения у них не было.

Может, попробуем и мы, что ли. Тем более, что писал он как раз для грядущей России. Заодно очень корректно и адекватно раскритиковав немецкий национал-социализм и итальянский фашизм, – и менно что по итогам поражения.

4. Символика и оглавление

Суть проблемы: возьмёшь старую от Германии – получится вторичный продукт, который к тому же отпугнёт народ. Возьмёшь новую, – получается очередной вариант СПХ/«Чёрной сотни»/«Родины». Вот здесь упорный творческий застой. Никто упорно не хочет читать «Майн Кампф», где чётко написано: главное – пропаганда, которая найдёт отклик в большинстве сердец.

См. ответ на предыдущий вопрос. Вдобавок можно заметить, что надо брать, по возможности, более объединяющие символы. Скажем, не всякую там «фофудью», а кельтский крест. Его признают и православные, и родноверы, и атеисты – это единый символ Белой борьбы. Не «плетёнку», а залитый восьмиугольник. Для родноверов он Свароговым квадратом быть не перестанет, зато для православных станет звездой Богородицы. И так далее.

5. Идеальная форма государства

Суть проблемы: ты за империю – ты «совок», «поцреот», «ымперец», «сжечЪ». Ты за что-то маленькое, европейское и гордое – ты не соображаешь в геополитике, обычной политике и вообще ты – «инфантильный даун». Тупой вопрос, который тем не менее держит лидирующие позиции.

Тут всё просто. Хорошо то, что выгодно русскому народу и на что хватает сил. Выгодна русскому народу империя – будем строить империю. Откусят враги от России большие куски, сделав её небольшим государством, как в XVI веке, – что ж тут делать, потом отыграемся и возродимся ещё больше и лучше. Кстати, именно такая судьба, по некоторым прогнозам, нам вскорости и грозит.

Но если империю – то не «тюрьму» всех народов, начиная с русского, а национальную империю русского народа, где всё, в первую очередь – для блага самого русского народа, а уже во вторую очередь – для всех остальных. Если небольшое государство – то строго национальное, чтобы было в самом сердце России, чтобы были выходы к морям и так далее.

Другими словами – «единая и неделимая Россия» хорошая вещь, но это не самоцель и в качестве самоцели смертельно вредна русскому народу и России.

6. Отношение к возможной НС-интервенции

Суть проблемы: ты за силы вторжения – ты предатель, коллаборационист, …ополиз. Ты против – совок, ымперец, жидомасон, за Путина/Абрамовича/Шмулевича. Аномально дебильный вопрос, который безостановочно мусолится.

Вопрос, действительно, довольно-таки дебильный. Тем не менее, если трактовать его чуть пошире, чем он обычно задаётся, то возможна более чем плодотворная дискуссия. К ней мы приступим позднее, а пока что разберём сам по себе вопрос «НС» и, соответственно, «НС-интервенции».

Национал-социализм ныне существует в весьма немногих государствах, и притом в крайне специфической форме, порядком удалившейся от классического «немецкого» национал-социализма (НС). Удаление это понятно и объяснимо, как минимум, двумя причинами. Во-первых, «пепел Холокоста», который должен непрестанно «стучать в наши сердца», политкорректность и т. д. Вторая причина, проистекающая из самой сущности национал-социализма – он, простите за тавтологию, всегда национален и в этом качестве неповторим. Поэтому идеология русских националсоциалистов (именовавших себя фашистами, что было неточно, так как они, строго говоря, заимствовали из НС и фашизма, большей частью, атрибутику) сильно отличалась от германской, та, в свою очередь, от идеологии румынских социал-консерваторов и т. д.

Прежде чем перейти к вопросу НС-интервенции, закроем тему о возможном построении в России националсоциализма. С одной стороны, как правильно указывает известный национальный политик и публицист Андрей Савельев, ни социализм, ни национал-социализм в оригинале не могут рассчитывать в России на серьёзную перспективу, поскольку эти учения не являются русскими по происхождению и глубоко чужды коренному русскому менталитету.

С другой стороны, ему не менее здраво возражает другой национальный публицист Максим Брусиловский, который в своей статье «Учиться побеждать настоящим образом» говорит, что чисто технологические заимствования – для русских более чем возможны: «А почему, собственно, мы не можем использовать успешные технологии? Нам Богородица не велит учиться побеждать? Да нет, как раз в умении наших предков русифицировать чужие ноу-хау никто не сомневается. Засадный полк на Куликовом поле – ведь чистая татарщина. Сколько раз на подобный трюк попадались, а потом ничего – разобрались и в дело пустили. Пушкарей хороших да военных архитекторов никогда на Руси не боялись из-за границы выписывать. Нам ли сейчас страдать излишней стеснительностью?»

Вывод. Если и строить в России что-то, похожее на национал-социализм, то строить на свой, сугубо русский, манер. И для начала – перестать называть этот строй «национал-социализмом». Взять другое название, например, «национализм с человеческим лицом». Вроде бы уловка мелкая, тактическая, а на самом деле важная: сохраняя все положительные черты учения, мы отбрасываем все вредные ассоциации, связанные с Гитлером, НСДАП, свастикой, факельными шествиями, черепомерками, топками Холокоста и так далее. Так что, надеемся, все те, кто хочет построить русский национал-социализм для русских людей, сочтут такую меру разумной и оправданной.

Теперь перейдём к вопросу о НС-интервенции, как таковой.

Пожалуй, единственным государством, в котором построен оригинальный национал-социализм и которое может угрожать России интервенцией, является Китай. Сочувствовать самой что ни на есть реальной и весьма возможной в близком будущем китайской НС-интервенции только потому, что китайцы являются национал-социалистами, это: сильно. Такой НС-интернационализм, наверное, уже как-то трудновато отличить от мнения всяких больных на голову «евразийцев» и им подобных. По крайней мере, с точки зрения практических выводов.

Есть, правда, среди НС-государств ещё Венесуэла и прочие такие, но они ни белыми по своему расовому составу не являются, ни угрожать России всерьёз не могут. Помочь, разумеется, тоже.

О построении же белого НС-государства в Европе, США или Африке пока что, увы, не приходится даже мечтать. В настоящее время, правда, предпринимаются попытки такого государственного строительства на мини-уровне – Орания, Ямель и прочее в том же духе. Этих людей можно (и дóлжно) уважать и им сочувствовать, но надеяться на помощь с их стороны, ясное дело, пока нет ну никакой возможности. Принять их у себя в случае, если на их исторической родине станет совсем уж плохо – это сколько угодно. Только и всего.

Куда более часто встречается ситуация, когда НС-идеология провозглашается как официальная, а де-факто строится обычная «банановая республика» со всеми её милыми атрибутами: правящими страной мафиозными кланами; генералами, грабящими всё, до чего могут дотянуться вооружённой рукой своих приспешников; ничего не решающими «демократическими процедурами» и так далее.

Из последних исторических примеров такого рода можно вспомнить, хотя бы, ту же самую «Чеченскую республику Ичкерия», которую Дудаев обещал с помощью нефтедолларов превратить во «второй Кувейт». Сие обещание он если и сдержал, то лишь в одном-единственном смысле – навлёк на свою страну нашествие недружелюбных интервентов, которые в ходе боевых действий с аборигенами и их «союзниками» превратили «второй Кувейт» в столь же разорённую и выжженную пустыню, как и первый. Кувейтский сценарий, надо сказать, был воспроизведён в мельчайших деталях, вплоть до годами горящих нефтяных скважин и факелов попутных газов. «А что, всё честно, да».

Посему. Вопрос об НС-интервенции на данный момент является, безусловно, чисто теоретическим. Так как никакого дружественного русскому народу белого НС-государства (скажем так, хотя бы чуть более дружественного, чем фюрер – нам ведь много не надо, правда?), могущего наладить эту самую НС-интервенцию, нет, и не предвидится.

Одно время, правда, на эту роль небезуспешно позиционировали Беларусь, в которой построен милый, провинциальный, сохранивший многие лучшие черты советского строя, самый настоящий национал-социализм. Но Батька, будучи связан вялотекущей конфронтацией с Евросоюзом и США, благоразумно предпочёл «синицу в руках». И молодец, надо всегда исходить из возможного. Хотя, устрой он НС-интервенцию в Россиянию – думается, 99 % коренного населения встречали бы его танки исключительно цветами, и притом исключительно в букетах, а не в горшках. Ибо – обрыдло.

На этом вопрос классической «НС-интервенции» мы закроем и перейдём к другому вопросу: как относиться к иностранной интервенции вообще? Имеется в виду – не к абстрактной интервенции, а с тем правительством, которое мы имеем, с теми жалкими остатками обычных и ядерных вооружений, которые остались от СССР и т. д.

В настоящий момент России и русскому народу угрожают с трёх основных стратегических направлений: с Юга («чёрные»), с Востока («жёлтые») и с Запада, точнее, со стороны США и НАТО («мультикультурные»).

Приветствовать интервенцию среднеазиатов или китайцев, наверное, ни один русский человек, находящийся в своём уме, не будет. Поэтому встаёт вопрос: как ей сопротивляться и до какой степени в этом процессе допустимо сотрудничество с теми, кто сидит в Кремле?

Ответ: сопротивляться и/или сотрудничать надо, исходя из интересов русского народа. Поясним подробнее.

До сих пор превозносимый многими «русскими националистами» товарищ Сталин в своём историческом «тосте за русский народ» упомянул о варианте, которым русские, к счастью для него, не воспользовались. То есть – варианте свержения Советской власти и заключения с немцами сепаратного мира или же продолжения войны уже исходя из интересов русского народа и никого больше. Так вот, человек-то он был неглупый и отлично понял, как ему повезло.

Второй раз им так повезти больше не должно.

Баста.

Но тем не менее.

Главная ценность для русского националиста – русская нация, русский народ. Поэтому главным императивом для него в случае вражеской интервенции будет – сберечь свой народ. Сохранить его даже ценой собственной жизни. Поэтому до тех пор, пока русские не окажутся хотя бы в относительной безопасности (например, не будут эвакуированы с направления ударов интервентов), ведение боевых действий «по ситуации» разумно и оправданно. Земля и, тем более, материальные ценности – это уже вторично, главное сберечь народ. Хотя, опять же, эвакуацию оружия и вообще всего, что потом может быть использовано русскими или, наоборот, против России и русских, надо также признать целесообразной.

А вот когда русский народ будет находиться в безопасности и соберётся на относительно небольшой территории – тогда уже можно будет (опять же, по быстрому – не забываем, идёт война) решить и другие вопросы. Например, о том, кому в воюющей России должна на самом деле принадлежать власть. Реально воевать «за Чубайса» никто не будет, даже кавказцы – они понимают, что Чубайс всегда успеет улететь, а вот их потом возьмут в оборот так, что мало не покажется. Никакие «военные положения» и «расстрелы на месте» не помогут, если у русских националистов будет чёткий, отработанный до деталей план действий и тактическое преимущество – хотя бы на уровне Пиночета в 1973 году. Одним словом, надо, как правильно говорил ещё товарищ Ленин, не готовить революцию, а готовиться к ней. Случись что вдруг – а мы уже готовы.

Что делать после прихода к власти национальных сил – всем должно быть понятно: крепить оборону, экстренно разворачивать эвакуированные производства и так далее. Это всё, кстати, не лирика, а вполне вероятный сценарий, ожидающий Россию уже в ближайшие пару десятков лет.

Как интересное и своеобразное ответвление этого сценария рассмотрим вариант вторжения сил США/НАТО. Тут вообще начинается веселье. Если кто до сих пор не понял, наши правители – это именно что агенты этих самых США и НАТО, которые тем не менее для внутреннего потребления вынуждены разыгрывать из себя «дорогих россиян», «имперцев» и так далее.

В качестве ближайшей аналогии можно привести осаждённую крепость, комендант которой (и все его помощники) на самом деле работают на осаждающих. Понимая, что гарнизон их за это «порвёт на британский флаг», они это усиленно скрывают и прикидываются отменными «служаками» – Мюнхенская речь и всё такое.

Так вот, расклад российских внутриполитических сил в такой аналогии будет следующий. «Евразийцы» и прочая «кремлядь» – это те, кто усердно помогает предателюкоменданту и его помощникам в их «двойной игре». Мол, мы же в осаждённой крепости (и это верно), так сплотимся же вокруг нашего любимого коменданта (а вот тут уже логическая несостыковочка получается).

«Национал-демократы» и «оранжевые» поддерживают ту же «двойную игру», только чуть с другой стороны. Мол, комендант у нас плохой, заставляет нас надрываться почём зря, а вот осаждающие нас люди, напротив, милые и хорошие. Поэтому капитулируем же и откроем ворота! Понятно, что в реальности эффект получается обратный, близкий, скорее, к евразийскому. «На это и расчёт был».

Реальность же такова. Да, комендант – предатель, его помощники – тоже, но факта противостояния с врагом и осады это не отменяет. Это всего лишь ставит гарнизон перед выбором: либо радикально сменить руководство крепости и уж потом решать, начинать ли переговоры с врагом или воевать «в полный рост» – либо, как минимум, не подчиняться приказам коменданта и его помощников, как заведомо исходящим от вражеской стороны. Оба варианта работают на пользу гарнизона (то есть русского народа). А уж какой из них выбрать – это, как всегда, по обстоятельствам и наличным возможностям. Но что-то подсказывает нам, что начать стоит, всё-таки, со второго – то бишь с «гражданского неповиновения».

«Ах, вы хотите воевать с НАТО? А где у вас миллиардные вклады? А Стабфонд где? Вот и воюйте сами, а нам ваши разборки как-то по барабану».

Этого варианта кремлёвская публика боится до дрожи в коленках. Поэтому противостояния именно с НАТО они избегают и будут избегать до самой последней возможности. Но их, по большому счёту, и спрашивать-то не будут.

Итог обсуждения: интервенцию среднеазиатов или китайцев надо, по возможности, отражать, насколько это в интересах русского народа, одновременно решая вопрос власти – такое время для этого как раз самое подходящее. Интервенцию же со стороны НАТО отражать силами русского народа вообще нет смысла до тех пор, пока у власти в России находятся те, кто находятся. «Запасаемся попкорном». Вот если ребята умотают на Багамы с чемоданами баксов – тогда другое дело. Вывод: как и в случае интервенции среднеазиатов и китайцев, максимально готовиться среагировать быстро и адекватно на любые, даже самые непредвиденные, обстоятельства. Для этого признать целесообразной срочную разработку разноуровневых методик – для массовых национальных сетевых структур, для национального «мозгового центра» и так далее.

7. Отношение к скинам

Суть проблемы: тебе нравятся ответственные русские парни – ты садист и подонок. Не нравятся – ты овощ и м…ак.

«Экая дилемма». Парни нравятся, «без базара». Действия их, строго говоря, нравятся уже чуть меньше, но в любом случае могут вызвать если не одобрение, то уж точно понимание. «На войне как на войне», что церемониться-то.

Есть кое-что третье, что совсем-совсем не нравится. Не нравится – «целевая аудитория».

Если бы все скины были подобны Даниле, отстреливая исключительно криминальных авторитетов из числа «чёрных» и их пособников среди местного населения и администрации, то претензий не было бы вообще. Да, мы понимаем, что простой студент или гастарбайтер – это манящая цель из-за своей доступности и беззащитности, но на войне, раз уж вы, дорогие адепты «прямого действия», настаиваете, что это война, действуют совсем другие правила.

Для введения в дискурс расскажем один донельзя «бородатый» анекдот времён советско-афганской войны. Сидит душман в засаде с винтовкой. Смотрит в прицел – видит советского воина с одной лычкой. Смотрит в справочник: «Одна полоска – ефрейтор, премия 25 афгани». Пока целился, ефрейтор скрылся. Появляется второй военный, с двумя лычками. Душман – в справочник: «Две полоски – младший сержант, премия 30 афгани». Пока целился, тот скрылся. Появляется военный с двумя звездами. Душман быстро вскидывает винтовку, прицелился и попал. Смотрит в справочник: «Две маленькие звезды – прапорщик, пятое колесо в телеге, штраф 50 афгани».

Так вот. Простой студент или гастарбайтер (для простоты возьмём случай «сферического коня в вакууме», то есть допустим, что он кристально честен и законопослушен), «замоченный» русскими скинами, по отрицательному эффекту, вызванному его убийством, много превосходит того самого советского прапорщика. Он моментально превращается в очередную «Таджикскую Девочку», давая повод либеральной прессе поднять вой о «русском фашизме» на год, если не больше, а милиционерам – спокойно убивать правую русскую молодёжь при задержании.

Все надежды на то, что убийствами простых студентов или гастарбайтеров из России удастся создать «зону смерти» для мигрантов, пока что потерпели фиаско. Мигрантов много больше, чем скинов, они лучше организованы, более сплочены, обладают куда большими материальными ресурсами, а самое главное – у них на родине так плохо жить, что они будут продолжать и дальше ехать в Россию, несмотря на холодный климат, поборы, издевательства и даже страх смерти.

«Не лучше ль на себя, кума, оборотиться?» Не стоит такого уж большого труда узнать имена, адреса, пароли и явки коррумпированных чиновников, которые покрывают и легализуют нелегальных мигрантов. С полученными данными для начала попробовать обратиться в суд. Если в суде дело не выгорит: ну, в общем, вы поняли. Топор страшнее всего для деревьев именно тем, что у него рукоятка деревянная. А без неё он ни на что не годен. Вывод, надеемся, всем очевиден.

Замолвим словечко и «за садистов и подонков», раз уж о них заговорили. Да, у всяких там трудолюбивых мигрантов, приехавших в среднюю полосу России с солнечных югов, считается признаком хорошего тона убивать своих врагов с особой жестокостью. В давние времена что-то подобное было и у некоторых нордических племён – викинги там, любившие «вырезать кровавого орла» и прочее такое.

Для русских подобное поведение характерным не было никогда. Русские всегда обходились со своими врагами чётко и технично, «без красивостей» и спецэффектов. «Сколько раз увидишь его – столько раз и убей!» Но не сдирай с рук кожу на перчатки, не потроши заживо и вообще не наслаждайся его муками. Так ведут себя всякие южные племена и народцы, на которых всегда был стабильный спрос в советских чрезвычайках и на россиянских юридических факультетах. Следственно, высокое звание «русского скинхеда» с подлинными титулами «садиста и подонка», честно говоря, как-то не слишком совместимо. Если кто-то думает иначе – он малость ошибся нацией.

Другое дело, если выдался случай наказать какого-то выдающегося садиста и подонка из числа «трудолюбивых». Но и в этом случае от рядового бойца никакой жестокости не требуется (и слава Богу!). Вся фишка в том, что в русском национальном государстве обязательно будет возобновлена смертная казнь, причём, как минимум, двух видов – простая и квалифицированная. И применять оба вида можно будет уже по мере очевидных успехов государственного строительства – примерно как у повстанцев в солнечном Ираке. Раз они зверски убили наших дипломатов, да ещё и настояли на том, чтобы назвать это казнью – то уже претендуют на легитимность, значит, это уже не «зверское убийство», а «квалифицированная казнь», значит, «почти что власть», типа.

Ещё один момент. Эрэфия является именно что тюрьмой народов, начиная с русского. В тюрьме возможностей для «прямого действия» много меньше, чем «на воле» – то есть в нормальном национальном государстве русского народа, к которому мы все стремимся. Процент работников милиции и спецслужб на тысячу жителей уже давно превосходит все мыслимые и немыслимые пределы, мы живём не просто в «полицейском», а в «ультра-полицейском» государстве. В такой обстановке большинство попыток что-то сделать «скиновскими» методами приведут к одному-единственному результату – к улучшению милицейской и чекистской отчётности. Само по себе это дело хорошее, «мы же не анархисты какие», но только улучшение это будет исключительно за счёт тех, кто этим самым «прямым действием» будет заниматься. Оно нам надо? Не надо.

А что будет, если вдруг ресурсы на поддержание «ультраполицейского» государства по какой-либо причине станут иссякать? В этом случае улицы станут зоной анархии, преимущество в которой, как это ни печально, первыми получат те же самые этнические преступные группировки – именно за счёт сплочённости, лучшей вооружённости и чёткой координации действий. Они добровольно выйдут из игры в одном и только в одном случае – если их деятельность будет приносить им меньше дохода, чем будут стоить хлопоты по её обеспечению. Этого можно добиться лишь двояким образом: прежде всего, восстановлением и укреплением самоорганизации и самообороны русского народа, и, что не менее важно, организацией юридического или другого какого противодействия «топорам» – коррумпированным чиновникам, «оборотням в погонах» и так далее.

Поэтому. Для начала усиленно изучаем теорию и практику структур, добившихся хотя бы минимального успеха (ИРА там всякая, ЭТА [211]) и «тренируемся на кошках». То есть делаем следующее.

Даже сейчас, несмотря на лютующую на улице «диктатуру закона», есть не так уж и мало вариантов «прямого действия», не влекущих за собой немедленной поимки и длительного тюремного срока. Отчасти это связано с тем, что отдельные группы русских (например, православные активисты) кое-как научились защищать свои права, отчасти с тем, что у сотрудников милиции и спецслужб, занятых смертным боем с гидрой и контрой «экстремизма», нет времени «ещё и на эту чепуху».

Всякие там русофобские выставочки и «перформансы» – вот где осталось подлинное раздолье для тех русских парней, у которых болит душа за неслыханное национальное унижение своего народа. Всем любителям «прямого действия» весьма играет на руку то, что к «разжиганию межнациональной и межрелигиозной розни» у нас сейчас особенно беспощадны. То есть на погромы русофобских «выставок» и даже на лёгкий мордобой при наличии грамотной юридической мотивации и толкового русского адвоката посмотрят сквозь пальцы. Только хорошо бы позаботиться о том и об этом до акции, а не после.

И последний момент. Для того чтобы добиться успеха в масштабе своего народа и своей страны, уличные бойцы должны всецело опираться на свой народ, чувствовать за своей спиной его согревающее дыхание, его поддержку, его готовность помочь. Обзывание же всех тех, кто не готов к уличным акциям, «овощами» и ещё кое-как похуже – это явно не лучший метод завоевания популярности.

Да, народ беззащитен, если не имеет тех, кто может его защитить. Но и сами защитники, в свою очередь, должны любить свой народ, не дистанцироваться от него и понимать, что «могущий вместить, да вместит». Большинство из так называемых «овощей» – это тронутые поверхностно или же вовсе не затронутые пропагандой толерастии русские люди, у которых всего лишь не развито и не обострено до необходимого уровня национальное чувство. Надо помогать им обрести себя, а не отталкивать их «овощным» обхождением.

Вообще, надо быть добрее. Хотя бы со своими. Как и в ответе на вопрос 2 – это та самая вещь, на которой белые в своё время погорели просто капитально.

8. Виды акций

Суть проблемы: будешь напирать на силовые акции – распихают по тюрягам, распугаешь народ, а по факту добьёшься мало. Будешь работать в «правовом поле» – зажуёт кремлядь, обвинят в связях с Белковским, а также в бездеятельности и позерстве.

Отчасти – см. ответ на предыдущий вопрос. В целом же данный вопрос требует отдельного глубокого анализа.

А если коротко, то можно обойтись словами классика:

Беда, коль пироги начнёт печи сапожник,

А сапоги тачать пирожник.

Силовые акции – это удел избранных. В том смысле, что ими должны заниматься только люди с огромной практикой, с железными нервами и с не менее железным алиби. Таких людей можно сравнить с лётчиками, на каждого из которых трудится целый батальон технического обеспечения. Зато один квалифицированный лётчик способен причинить куда большие разрушения, нежели весь обслуживающий его батальон, посланный сдуру на штурм того же объекта в пешем строю.

Каждый должен заниматься тем, чему он обучен и что у него получается лучше всего. Конечно, неплохо, если человек слегка владеет и парой-тройкой смежных специальностей, позволяющих подстраховать выбывшего из строя товарища, но зацикливаться на этом не следует. Приходя в движение, сразу говори, какими навыками владеешь и каким хотел бы научиться. Только и всего.

Теперь перейдём к разбору вопроса о допустимости акций строго в правовом поле «и иных прочих». Строго говоря, совсем отказываться от легальной политики есть, в большинстве случаев, недопустимая глупость, до которой не опускались даже зашоренные марксистскими догмами большевики. Напротив того, Ленин указывал, что к успеху может привести лишь сочетание легальных и нелегальных методов борьбы. История показала, что он был прав. «Оно работает, да».

А допустимо ли русским националистам, которые изначально выступают как сторонники жёсткой законности и порядка, самим нарушать закон, да ещё первыми? По идее – конечно, нет. Но даже в современных россиянских законах сохраняется важная оговорка: любое преступление не является таковым, если оно было совершено, исходя из обстоятельств крайней необходимости. Это так, для начала. Пойдём дальше.

В чём состояла и состоит сущность действий всех «оранжевых революционеров»? Именно в размытии границы между законными и незаконными действиями, в постепенной делегитимизации власти и её шагов посредством практической дискредитации. Как показала жизнь, порядком удивив обалдевших от этого «охранителей», главным «оранжистом» в России является Кремль. Именно государство сейчас лучше, чем какие бы то ни было «несогласные», выполняет работу по собственной делегитимизации и дискредитации, размывает границу между законным и незаконным, запрещая разрешённые мероприятия и устраивая тотально фальсифицированный балаган с «выборами» в масштабе всей страны.

Поэтому националисты должны действовать во имя восстановления справедливости, закона и порядка. Но действовать таким образом, чтобы улучшить или, по крайней мере, не ухудшить положение русского народа. Тут уж надо семь раз отмерить, прежде чем один раз отрезать.

В силу вышесказанного представляется целесообразным создание единого националистического движения (каковая работа сейчас и происходит), неявным образом связанного с «уличными бойцами». То есть было бы здорово создать аналог ирландской партии «Шинн Фейн» («Мы сами»), которая, постоянно открещиваясь от обвинений в прямых контактах с боевиками из ИРА, проводит в жизнь их идеи на легальном политическом поле. Одновременно намекая англичанам:

мол, будете подавлять нас, будете подавлять всякий легальный ирландский национализм – будете иметь дело с теми, кого мы, конечно, не одобряем, но понимаем: И за кого поручиться уж точно не сможем.

С учётом того, что официальная политика в России загнана в жёсткие партийные рамки и де-факто свёрнута, такое движение должно быть не партийным (просто нет смысла, как показал печальный урок партии «Великая Россия»), а общественным. То есть надо работать не с партийными лидерами, а с конкретными соратниками, на которых можно положиться и которые заведомо поставят общее дело выше партийной дисциплины.

Говоря коротко: надо преодолевать недоверие между «легальными политиками» и «уличными бойцами», учиться работать вместе и отрабатывать конкретные сценарии совместных акций. Разумеется, это не касается всяких «мурзилок» вроде руководства «Народного союза», но с теми политиками, которые показали на деле, что могут переступить через узко партийные рамки, работать можно и нужно. Тем более, что грань между респектабельностью и «улицей» успешно стирается руками всё того же родного нашего государства: «легальных» политических националистов, как показывает курс, взятый в АП, в России нет и не должно быть в принципе.

Рассмотрим кратко остальные обвинения, которые касаются «легальных националистов».

«Зажуёт кремлядь». Волков не боимся и бояться не будем. Тем более что, как показывает опыт, реально возразить на аргументы националистов «кремляди» решительно нечего. Поэтому она боится всяких публичных диспутов, прямых эфиров и тому подобного как огня. Так что вопрос, кто кого зажуёт, уже давно решён в пользу националистов – «кремлядь» вынуждена отбиваться разве что за счёт нечестного судейства и тому подобных приёмчиков. Но и на них есть управа – Европейский суд тот же, который, конечно, не любит русских националистов – но Кремль он не любит ещё сильнее. И, главное, Страсбург не считает националистов достаточно опасной силой для того, чтобы остерегаться их и ни в чём им не содействовать. Так что шансы, хотя и небольшие, но есть.

«Обвинят в связях с Белковским». Тем, кто реально опасается такого обвинения (а их вполне можно понять), лучше всего просто с оным персонажем не связываться. В конце концов, по улицам он, аки лев рыкающий, не бродит и своё общество никому насильно не навязывает.

Хотя вопрос самим по себе «Белковским» не исчерпывается, он довольно важен в теоретическом плане. Поэтому его стоит рассмотреть подробно.

Националист – это, прежде всего, политик. Политика – это искусство возможного. Настоящий политик – человек, до известных пределов беспринципный и в то же время весьма принципиальный. Границы принципов определяет он сам – целью, которую он ставит перед собой.

Неправильно говорить, что «цель оправдывает средства». Напротив, цель определяет средства. Если ты русский националист – значит, для тебя дороже всего на свете русская Россия и русский народ. Следовательно, действовать надо так, чтобы соответствовать образу.

Типичный пример несоответствия – некий пожилой персонаж, который поначалу позиционировал себя как русского националиста, а закончил откровенной русофобией и братанием с «несогласными».

Генерал Власов, кстати, кто бы про него что бы ни говорил, был птицей того же самого полёта. Поэтому ни он, ни Сталин (про него, впрочем, чуть ниже) в идеалы для русских националистов, мягко говоря, не годятся. «От противного» – не идеология, а это ребята именно такого рода.

«Националист», одновременно входящий в ряды «кремляди» – неадекватный случай с другой стороны. Потому что считать себя русским националистом и в то же время искренне поддерживать власть, которая вымаривает русских по миллиону в год, заменяя их мигрантами, не получается, как ни крути.

Итак, «Белковский». Он известен, прежде всего, тем, что поддерживает на плаву «оранжевый проект», не давая ему окончательно протухнуть, а также тем, что одновременно поддерживает и несколько других «проектов», включая и «легальный русский национализм». Просто он неглупый человек, который не хочет складывать все яйца в одну корзину – будь то «оранжевая» или любая другая. Понять его можно.

Следовательно, если с подобным человеком и возможно сотрудничать в какой-то области – то лишь в области «легального национализма». По крайней мере, тем, кто считает себя националистом. И точка. Участвовать в других его «проектах» – одна недопустимая для националистов крайность, а испытывать к нему мистическое отвращение, используя блатную логику «зашкваривания» – крайность другая.

Впрочем, повторимся: никто не заставляет. Но позиция националиста как человека, который пойдёт куда угодно, чтобы сказать одни и те же слова и бороться за одно и то же дело – вполне приемлема и достойна уважения. Пошёл бы и в Кремль, да вот беда: там такого слушать не захотят, а если и выслушают, лучше никому от этого не станет. Опыт «Русского проекта» «Единой России» лишь подтвердил этот тезис – пользу из него для себя извлекли разве что сами участники проекта, а партия осталась к их рекомендациям глухой и безучастной.

Следовательно, само по себе «обвинение в связях с Белковским» может иметь силу только в одном случае: если и обвинитель, и обвиняемый безоговорочно принимают логику «зашкваривания». Если же этого нет, то придётся копать уже чуточку поглубже – доказывать, что имели место не просто «связи с Белковским», а поддержка «оранжевого проекта», и так далее, и тому подобное.

«Он дал вам денег?» – «Да, и что с того?» – «А что он потребовал в обмен?» – «Всего лишь письменное изложение моей точки зрения, которую я готов излагать всегда, перед всеми, в неизменном виде и притом совершенно бесплатно». Всё. Занавес.

Вот если деньги даются под какое-то конкретное дело – тут уже надо думать, кто больше с этого выиграет: заказчик ли, сам ли националист, или же русское дело.

И только в последнем случае не стоит отказываться. Да и то – не семь, а семьдесят раз отмерив. В двух других – как говорится, отказываться не только можно, но и нужно. Особенно, если за частным выигрышем для самого националиста окажется крупный проигрыш для русского дела, что может проявиться не сразу, а, скажем, через пару лет.

«Бездеятельность и позёрство». Как раз такими обвинениями легче всего кидаться и от них же легче всего отмахиваться. Каждый соратник – человек с известной историей слов и дел, так что составить представление о нём труда не стоит. Если кто-то обвиняет другого соратника в «бездеятельности и позёрстве», то он одновременно должен доказать две вещи:

1) что данный соратник бездействовал, когда мог действовать на своём участке фронта (пример заведомо облыжного обвинения – «Правый публицист, говоришь? А где твои белые шнурки?!»);

2) что данный соратник именно своим позёрством принёс вред общему делу, когда была возможность принести пользу, заведомо не прибегая к позёрству. Если одно лишь позёрство могло помочь, а могло и навредить – тут уж надо смотреть по обстоятельствам.

Напоследок хотелось бы предостеречь соратников от такой большой ошибки, как судить о проделанной работе по конечным результатам и только по ним. Да, на войне важнее всего результат, но так как большинство потерь, которые ныне несут националисты – не кровавые, то они поправимы. Зато из поражений извлекаются уроки, куётся новое оружие победы, оттачивается тактика. А тот результат, который сегодня «окончательный и обжалованию не подлежит» – завтра, если принять правильные меры, может измениться на диаметрально противоположный. Что Союз так быстро развалится, тоже никто не ожидал, ага.

9. Отношение к СССР

Суть проблемы: будешь привечать эпоху – большинство своих же заплюёт, кроме того, выходит нестыковочка национализма с идеалами коммунизма. Не будешь привечать эпоху – пошлют на … все антидемократы.

Собственно, в самой формулировке вопроса уже содержится ответ. Всё, что было хорошо в СССР и полезно для русского народа, можно реализовать ещё лучше, если строить «национализм с человеческим лицом» (термин «националсоциализм», в силу разобранных выше причин, лучше не употреблять, тем более в публичных выступлениях). Вот только почему, если не «привечать» советскую эпоху, «пошлют» все антидемократы – совсем не понятно. Внесём немного ясности в понятийную систему.

«Демократия» – это власть «демократов». «Демократы» – это те, кого назначают таковыми в Вашингтонском обкоме. Следовательно, все «антидемократы» – это те, кто по тем или иным причинам против «демократов».

В такой формулировке реальность оказывается куда более приятной и почти противоположной той, что задана в вопросе: если «не будешь привечать» советскую эпоху, то «пошлют» разве что леваки и всякая аналогичная публика. Все консервативные силы, особенно правые (не надо путать настоящих правых с довольно мерзкой публикой, укравшей в современной России их имя) – очень даже поддержат. Все, кому дороги традиции, дорог настоящий русский патриотизм, дорого само имя русского – прямо станут носить на руках.

Правда, у значительной части русских мозги, к сожалению, ещё промыты советской пропагандой, ну да это дело обратимое. Тем более что настоящий русский патриотизм базируется на подлинных национальных ценностях, а «советский» – на столь же подложных, как и сам не существовавший в реальности «советский народ».

10. Отношение конкретно к Сталину

Суть проблемы: ты за Сталина – Сталин чурка, мутант, коммуняка, коллективизация, ГУЛАГ и т. д. Ты против Сталина – ты завяз в дискуссиях и г…вне.

Как и в предыдущем вопросе, ответ в значительной степени уже сформулирован самим вопросом.

Главная логическая ловушка, которая тут подстерегает даже не самых глупых националистов – «Из того, что крокодил съел моего врага, вовсе не следует, что он стал моим другом». На эту ловушку в своё время попались и такие передовые для своего времени люди, как русские фашисты – один из их лидеров (кажется, Вонсяцкий) называл лучшим русским фашистом именно Сталина. На том лишь основании, что он, мол, «уничтожил куда больше старых большевиков, чем я».

Для националиста высшей ценностью является его нация. Поэтому быть русским националистом и в то же время сталинистом, строго говоря, невозможно. Для сталиниста высшей ценностью является именно Сталин (ну или хотя бы «однозначно положительной личностью», что на практике почти то же самое). Русский же националист к Сталину должен относиться следующим образом.

Да, надо признать, что по сравнению с такими людьми, как Ленин, Троцкий, Зиновьев, Каменев и т. д., Сталин для русского народа был, пожалуй что, и несколько меньшим злом. Но, во‐первых, злом он от этого быть не перестал, а во‐вторых, абсолютные величины этого зла, которое все вышеупомянутые персонажи причинили русскому народу, всё равно остались сопоставимыми по своему порядку. Единственная реальная заслуга Сталина – это то, что он посредством невероятных насилий над русским народом привёл страну в «парадный вид». Но этого можно было добиться и без коллективизации, ГУЛАГа и тому подобных «радостей жизни».

Вот список лишь некоторых преступлений против русского народа, вина за которые лежит непосредственно на Сталине и его окружении:

– коллективизация, приведшая к истреблению коренного русского крестьянства как класса;

– растрата произведений искусства и прочих материальных ценностей, в течение веков накопленных русским народом, на «индустриализацию»;

– организация голодомора на юге России и на Украине;

– почти поголовное уничтожение русского духовенства (около 120 тысяч человек убито только за 1937–1942 гг.);

– расправа над лучшими представителями русской науки, сохранившимися в СССР после «ленинских чисток», такими, как Флоренский и Вавилов;

– поддержка сил мирового сионизма во главе с США, активное содействие им во Второй мировой войне за счёт русского народа, надорвавшее силы последнего; всяческое содействие в создании государства Израиль;

– внесудебные расправы над политическими противниками, прежде всего из числа русских белоэмигрантов (Кутепов, Миллер и т. д.), а также репрессии по отношению ко всем русским антикоммунистам вообще, до которых смог дотянуться НКВД во время и после Великой Отечественной войны.

Дальше, наверное, список можно не продолжать. «И так всё понятно».

11. Религиозные моменты

Суть проблемы: объявишь себя жестоко православным – пойдут за тобой только самые отмороженные да бабульки с иконами, а народ будет плеваться. Не будешь жестоко православным – обвинят в жидомасонстве и сионизме.

Интересная, между прочим, формулировка вопроса. «Жестоко православный» – уже звучит сильно само по себе. Тем не менее постараемся разобрать этот вопрос по возможности более непредвзято. Благо, один из авторов как раз является православным, а второй – нет. Так что вместо всякой пропаганды и тому подобного ограничимся тем, с чем согласны, как говорится, обе стороны.

Всякая настоящая Традиция, будь то аутентичное Православие или же подлинное Родноверие, никогда не будет навязывать себя силой. Применение силы возможно только в качестве ответной меры (как это было в Новгороде – перечитайте повнимательнее) или же в том случае, если мы имеем дело с искажением Традиции, с ересью.

Тем более для православного христианина предосудительно «объявлять себя жестоко православным» и особенно требовать того же от других. В языческом обществе православные жили так, что обращали язычников в свою веру не столько «рассказом», сколько «показом». Вот один пример.

Некий знатный римлянин, будучи язычником, нанял к себе в услужение христианина. Разуверившись в том, что какая-либо из религий, которых держатся люди, истинна, он взял со своего слуги слово, что тот будет служить ему в течение одного года, ни слова ни говоря о христианской вере. Он же, хозяин, будет судить о христианстве не по словам, а по делам. Так они и решили. Но не прошло года, как хозяин бросился к своему слуге в ноги и воскликнул: «Научи меня, как быть христианином!»

Постсоветская же эпоха для русского Православия, увы, стала эпохой не только духовного возрождения, но и тяжелого неадеквата в виде «жестоко православных». Сознательные провокаторы и соблазнённые ими люди советской закваски стали относиться к православному благочестию как к чему-то внешнему, что можно и должно навязывать окружающим силой и обвинять их в «неблагочестивом» поведении, жидомасонстве, сионизме и т. д. Само собой разумеется, что к настоящему Православию это не имеет никакого отношения.

Тем не менее как-то называть таких «православнутых» всё-таки надо. Поэтому чуть больше года назад для этого был предложен термин «фофудья» и сформулировано соответствующее ему определение, дан подходящий пример. Под «фофудьёй» следует понимать задвинутость на «духовных ценностях», «русском пути», «православной цивилизации», и агрессивные требования ко всем немедленно присягнуть и поклониться всему этому – в сочетании с полным незнакомством с указанными «ценностями». Например, я слышал от одного такого товарища речи на тему о том, что «сначала нужно говорить о православии, а потом уже о русских, ибо Россия без Православия скверна и Богу не нужна», а через некоторое время: «крест – сомнительный какой-то символ, он похож на свастику, нас могут в фашизме обвинить». Это, конечно, клиника, но такой клиники «богато».

Здесь равно важны обе части определения – и «задвинутость» (а не подлинная приверженность), и «полное незнакомство». Поэтому для того, чтобы определить принадлежность или непринадлежность того или иного православного человека к «фофудье», достаточно выяснить, соответствуют ли его слова его делам. Проще всего, конечно, это сделать в том случае, когда декларируемые им убеждения прямо противоречат православному учению (один небезызвестный «православнутый» товарищ, помнится, начинал с «христианско-демократического» (!) движения, а закончил «отмазыванием» от тюрьмы мусульманина-педофила – что вполне логично, именно учитывая то, с чего он начал и как себя там зарекомендовал). Поэтому приведём несколько простых правил, позволяющих более или менее чётко и быстро выявить «фофудью» и вывести её на чистую воду:

1) Отношение к Белому движению, Советской власти и монархизму. Православный взгляд на эти вещи изложен в трудах Ивана Ильина. Различные виды «фофудьи»: «православный сталинизм» типа О. Платонова, поливание грязью всех героев Белого движения как «предателей и февралистов» (это при том, что среди них были несомненные, убеждённые монархисты – Марков, Дроздовский, Каппель и другие), наконец, псевдо-«монархизм» современных «лоялистов», считающих, что всякая «единоличная» власть уже освящена Богом;

2) Отношение к существующей власти. Тут, как и практически во всём остальном, есть две недопустимые для православного человека крайности. Об этом замечательно выразился Андрей Савельев в своём выступлении на конференции по итогам Русского Марша – 2006: «Беда скорее в том, что образовались, наметились две колоны, которые идут расходящимися путями, и главное расхождение в этих колонах вовсе не отношение к вере или к русскому народу, а, как оказывается, отношение к власти. С Путиным, или без Путина. Мы Путину во всём верим или мы Путину не верим ни в чём. Есть промежуточные звенья: мы кое в чем верим или мы готовы сотрудничать с властью по определенной тематике, мы готовы искать во власти тех, кто разделяет наши убеждения – это промежуточная группа. Но это промежуточная группа, она начинает рассеиваться, расходиться к двум полюсам, к двум непримиримым полюсам. Либо мы вообще отрицаем власть, какой-либо диалог с ней, либо мы полностью следуем за властью, только во власти видим перспективу для России. Идем вслед за Путиным, кто бы вокруг него ни стоял, вся эта группировка – Греф, Зурабов, Кудрин… или, скажем, Сурков, который продался ходорковским-березовским. Это не исключается. То есть промежуточная группировка «мы к власти относимся в зависимости от её поступков» начинает рассеиваться. Мы либо радикально против, либо радикально за. Это, мне кажется, опасно, и смириться с этим невозможно».

Подводим итог. Равно неприемлемы обе крайности: лоялизм (так как существующая российская администрация нелегитимна, это будет «соучастием в делах тьмы», которое осуждается Богом) и «оранжизм» (главным «вечным оппозиционером», которому никогда не угодишь, является дьявол);

3) Отношение к РПЦ, РПЦЗ и каноническому Православию. Для этого типа «фофудьи» характерно антицерковное вредительство. Пока существовал раскол между РПЦ и РПЦЗ, такие «фофудьеносцы» могли критиковать РПЦ (или, как вариант, РПЦЗ) более или менее наукообразно. После воссоединения двух частей русской Церкви они потеряли всякую каноническую почву, отойдя «во тьму внешнюю», то есть во всякие ИПЦ и тому подобные маргинальные структуры, лишённые всяческой каноничности, а, значит, и апостольского преемства.

Следовательно, две равно неприемлемые для православного человека крайности – безоглядное «сергианство», доходящее до именования РПЦЗ безблагодатным «карловацким расколом» и столь же безоглядная борьба с этим самым «сергианством», доходящая до признания РПЦ безблагодатной и не имеющей апостольского преемства. Настоящие святые мученики, прекратившие общение с митрополитом Сергием из-за его соглашательства с Советской властью (например, митрополит Кирилл Казанский), постоянно подчёркивали, что «сергианство» не делает безблагодатными Таинства, совершаемые теми священниками и епископами, которые продолжают поминать Сергия.

Так что о православной политике и о «жестоко православных» провокаторах сейчас уже можно вынести более или менее однозначное суждение. Никакой по настоящему православный политик не будет во всеуслышание заявлять о своей вере (если спросят, конечно, скажет – тут скрывать нечего) и, тем более, не будет ультимативно требовать приверженности православным ценностям от всех остальных.

12. Отношение к нерусским

Суть проблемы: считать русскими самоидентифицирующихся – будет толпа чурбанья. Считать только жестоких арийцев – половину придёццо повыкидывать, Яроврата и Бобровольца точно.

Не переходя на личности, возьмём за образец самый что ни на есть мягкий стандарт национальной принадлежности, которым только могут воспользоваться этнонационалисты. То есть – будем считать русским всякого человека, принадлежащего к белой европейской расе, с русскими языком, культурой, ценностями и самоидентификацией. Список европейских народов и субрас белой европейской расы, как говорится, прилагается – читайте книги по расологии, встраивайте в глаза краниометрический прицел, одним словом, тренируйтесь.

Если объяснять «на пальцах» – есть четыре базовых субрасы, в совокупности описывающих белую европейскую расу: нордическая, балтийская, средиземноморская и фальская. Есть промежуточные субрасы и расовые типы, которые тоже входят в европейскую расу: динарская, понтидская и т. д. Всякий человек, который по внешним признакам принадлежит к одной из базовых или переходных европейских субрас либо к их смеси, считается белым европейцем. «Всё чётко», по науке. И никакой «толпы чурбанья» при таком подходе не будет, да и быть не может по определению.

Есть и ещё один нюанс, по причине которого упомянутой «толпы» особенно бояться пока не стоит. В Россиянии, как известно, быть нерусским почти всегда выгоднее, чем быть русским. Поэтому для «чурбанья», главным отличительным признаком которого, как известно, является именно идейное шкурничество, куда как целесообразнее записаться в нерусские и наслаждаться всеми благами своего положения… пока у них ещё есть эта возможность. Потом, когда быть русским станет выгоднее, соответствующие базы данных должны быть русскими националистами уже созданы, а краниометрический прицел – должен быть уже досконально выверен и не давать промахов.

И последнее. Разумеется, у русского народа среди представителей прочих народов, населяющих Россию и экс-СССР, есть как враги, так и союзники. Но если тот или иной человек действительно является союзником русского народа – он никогда не будет стремиться «записаться в русские». Ибо русский народ сейчас подвергается такому же обезличиванию и этническому демонтажу, как и большинство тех народов, которые связали с ним свою судьбу. Не желай другим, как говорится, того, чего не пожелаешь себе.

Поэтому-то те из нерусских людей, которые зарекомендовали себя как союзники и друзья русского народа, дорожат своей идентичностью и ни за что на свете не променяют её на чечевичную похлёбку «условной русскости». Более того, зачастую такие нерусские люди являются национальной гордостью и ценным достоянием того народа, к которому они принадлежат, сохраняя и развивая его культуру и самобытность. Например, осуждённый по 282 статье УК РФ Юрий Екишев – практически единственный на сегодня крупный писатель на языке коми.

Мораль: с одной стороны, не надо доверять тем, кто демонстративно (и фальшиво) записывает себя в русские, с другой – не надо отталкивать тех, кто, будучи нерусским, хочет помочь русским именно исходя из интересов собственного народа.

13. Отношение к монархии

Суть проблемы: ты за монархию – ты мутант и реакционер, иди на хрен. Ты против монархии – ты против православия и традиций, иди на хрен.

Насколько верно, в общем, поставлена вторая часть вопроса, настолько же лживо и надуманно сформулирована первая. Вот почему.

«Мутант» – это тот, кого раньше не было, кто является извращением естественного органического строя и развития жизни. «Реакционер» – это тот, кто идёт против воли народа, независимо от того, в чём эта воля состоит. Настоящий же монархист не может быть ни тем, ни другим.

Действительно, традиционным строем практически всех народов была именно монархия. При этом принцип единовластия замечательно и органично сочетался с «националдемократией» – то есть с широким местным самоуправлением, с настоящим и эффективным народным представительством в центральной власти и т. д. К сожалению, впоследствии на Руси стали бросаться в крайности – либо шарахаться в сторону восточной деспотии, как это было при Иване Грозном, Петре I и т. д., либо, напротив, в сторону либерального безвластия и дряблости, как это было в 1917‐м и 1991 годах.

Антимонархические же структуры, то есть «республики» всех видов, действительно заслуживают звания реакционных, именно потому, что они плевать хотели на волю народа и пытаются всяческими способами свести значение народного волеизъявления к нулю. Выборы по партийным спискам, показная борьба фракций в парламентах, постепенное стирание действительных различий между партиями при строгом предвыборном «фейс-контроле»– всё это позволяет не считаться с волей народа. Более того, жёстко подавлять её силой при малейших признаках активного неприятия, как это было во Франции в 1793 году и в России в 1993 году.

Теперь перейдём к практической апологии монархизма. То есть рассмотрим аргументы против монархизма, которые чаще всего высказываются его противниками, а затем сформулируем аргументы в пользу монархизма, которые очевидны всякому образованному человеку, независимо от его вероисповедания (да, это важно, раз уж авторы вопроса увязали монархизм с Православием).

Итак, аргументы «против»: «превратности рождения», «дороговизна Царя и двора», «придворные интриги», «деспотия и произвол».

«Превратности рождения». Начнём с того, что в большинстве эффективных монархий существует механизм, позволяющий как-то это компенсировать. «Лобовой» вариант заключается в ограничении полномочий монарха, как это сделали англичане в Великой хартии вольностей. Начали, правда, с «вольностей», а закончили мусульманскими кварталами по всей стране и неграми в Палате лордов. Так что англичане нам не указ.

Вместо этого лучше постараться свести влияние «превратностей рождения» к минимуму. В России, собственно, так и было – будущего Царя с младенчества готовили к его работе. Он получал первоклассное образование, изучал страну, её народ, её быт и проблемы. В крайнем случае, если монарх оказывался совсем уж неподходящим, он мог отречься в пользу кого-либо из родственников. С Николаем II, собственно, и случились обе трагические накладки одновременно – из-за внезапной и ранней смерти своего отца, Императора Александра III, он так и не успел по настоящему подготовиться к государственным делам, а его родственники, в чью пользу он мог бы отречься, оказались либо несовершеннолетними и больными (царевич Алексей), либо безвольными и легкомысленными (великий князь Михаил Александрович). Поэтому тысячелетняя монархия рухнула, и на будущее это обязательно надо учесть.

«Дороговизна Царя и двора», «придворные интриги». Помнится, Ельцин начал свою публичную карьеру (и наварил на этом пункте немало очков) именно с «борьбы против привилегий». Потом, придя к власти, он и его окружение установили себе такие неслыханные привилегии, что на их фоне те функционеры КПСС, против которых он некогда боролся, оказались суровыми нищими аскетами. То же самое и с «интригами» – сейчас их не меньше, а много больше, чем было даже при последнем Царе. Об этом надо помнить и держать в уме.

Хотя, безусловно, грядущему Царю и его сторонникам надлежит быть скромными там, где это действительно необходимо. Возможно, оптимальным решением станет отказ всех государственных служащих от личной собственности и установление им минимально необходимых для несения службы привилегий. Престиж государственной службы при Царе должен быть идейный, но никак не материальный.

«Деспотия и произвол». Как уже было указано выше, деспотия и произвол являются не естественным состоянием русской монархии, а отклонением от её природного пути. Настоящая русская монархия включает в себя широчайшее самоуправление, работающее народное представительство при Царе, короче говоря – оставляет во власти Царя только то, что действительно необходимо: военное дело, стратегические отрасли промышленности и так далее. Идеология «среднего пути» и «возвращения к истокам» была замечательно озвучена в своё время А. К. Толстым в поэме «Поток-богатырь».

Добавим, что царские жандармы не устраивали тогдашним «несогласным» пытку типа «слоник» и не разгоняли с кровопролитием разрешённые публичные мероприятия. Кстати, приснопамятное «кровавое воскресенье» было именно попыткой «оранжевой революции» – вожаки манифестантов имели наглость выдвигать Царю ультиматумы (!), требуя выйти к народу и угрожая в противном случае всяческими карами. На этом тему «деспотизма и произвола», наверное, тоже можно закрывать.

Аргументы же в пользу монархии куда более основательны, чем против неё. Перечислим основные из них: иммунитет от возобладавшей за последние десятилетия идейной беспринципности и безнравственности власти, консолидирующая роль монарха как объединителя всех сословий и классов в единую нацию, его значение как посредника и миротворца, стоящего над схваткой, особенно важное в кризисные моменты общественно-политической жизни, наконец, возможность достичь подлинной стабильности и преемственности власти без мучительных перетрясок, передержек и подтасовок каждые четыре года.

Ценность и значимость первого аргумента вообще трудно переоценить. Лучше всего проиллюстрировать этот аргумент словами барона Будберга, которые он посвятил разгону Учредительного собрания и поразительной слепоте эсеровских вождей, настаивавших на неприменении террора по отношению к «демократическим оппонентам», то есть к большевикам. При том, что в отношении царской власти эсеры были первыми сторонниками террористической борьбы:

«…Эсеровские вожди должны были давно уже прозреть, кто такой их противник, на чём он базируется и в чем его сила; тогда они обязаны были подумать, чтобы ко времени решительного столкновения противопоставить силу – силе, а не ораторские надрывы Чернова и Колатышскому штыку и матросскому кулаку.

Эсеровские вожди обязаны были понять, что перед ними стоит враг, несравненно более решительный, чем былой Царский режим, а кроме того несравненно более беспринципный, жестокий и способный на всё. При Царях, наравне со многими, рожденными придворным болотом недостатками, стояло благородство аристократической расы, сострадание, подчас величие души и всегда те сдерживающие стимулы, которые отличают цивилизованного человека от гориллы и звероподобного дикаря. Ныне же всё попало под власть больной, патологической и звериной похоти и прихоти изуверов маниаков, подкрепленных бандами негодяев, преступников и хулиганов, случайно выбившихся наверх и напролом идущих к намеченной цели».

Консолидирующая роль монарха и его важность в предотвращении раскола нации по классовому признаку сейчас, чаще всего, не понимается и недооценивается. Между тем ещё в эпоху складывания европейских наций, в XVII–XIX веках, это было всем очевидно. Итак, нация персонализируется в лице монарха, что выгодно отличает такой конкретный национализм от безличного «национализма множества». Или, как сформулировал в XVI веке принцип национальной консолидации вокруг монарха известнейший французский юрист Ги Кокиль, «Король – это глава, и народ трех сословий – это члены, а все вместе – э то политическое и мистическое тело».

Значение фигуры монарха как посредника и миротворца в наши дни можно оценить именно потому, что ныне у нас такого человека нет и не предвидится. Во время политического противостояния 1993 года даже морального авторитета Патриарха оказалось недостаточно для предотвращения кровопролития. Между тем Царь, будучи по своему духовному призванию не менее благородной фигурой, чем Патриарх, мог бы пресечь всяческие беспорядки и нестроения одним своим указом. Благодаря тому, что у монархов несомненный духовный авторитет подкреплён ещё и весомой вооружённой силой, которая, однако, является не ржавым колуном, а тонким и острым хирургическим скальпелем, используемым только для удаления из тела нации инородных клеток, могущих погубить весь национальный организм, как это было в 1905–1907 годах.

Наконец, рассмотрим вопрос о стабильности и преемственности власти. В т. н. «демократических» президентских республиках этот вопрос стоит особенно остро, так как теоретическая возможность для любого гражданина прийти к верховной власти в стране очень болезненно отзывается на политической и экономической устойчивости. Поэтому роль выборов в таких странах сведена к минимуму – всё решают закулисные силы, которые просто-напросто не допускают к выборам опасных для себя игроков или же обеспечивают себе нужный результат посредством «чёрного пиара», грязных политтехнологий, подтасовок при подсчёте голосов и т. д.

В США выборы уже давно стали ничего не решающим остросюжетным политическим шоу и не более того. Россию, по установившейся дурной традиции «держать и не пущать», лишили и этого, введя совершенно абсурдное в демократической системе ценностей понятие «преемника» и превратив «фасадную демократию» в антирусскую и безбожную олигархическую деспотию. Ибо поверить в то, что Бог может быть в сердце у человека, который, называя себя «православным», ходит в синагогу столь же спокойно, как и в церковь, просто невозможно.

Монархия же, если только она настоящая, а не «конституционная», не «абсолютная» и т. д. – стопроцентно исключает существование олигархии, поскольку и монархия, и олигархия претендуют на то, чтобы быть единственным центром силы в стране. Иначе говоря, самодержавный монарх означает смерть для олигархии – не столько физическую, сколько политическую. Потому что олигарх, лишённый «закулисного» политического влияния – уже не олигарх, а обыкновенный крупный бизнесмен, вынужденный играть по тем же правилам, что и все остальные.

И ещё один момент.

Всякий «монархист», который настаивает на немедленном восстановлении монархии «здесь и сейчас», игнорируя вопрос состояния духовно-нравственного здоровья русского народа, является провокатором и предателем идеи монархизма – предателем много большим, нежели те «монархисты», которые в марте 1917 года принуждали Николая II к отречению. Потому что тогдашние «монархисты» всего лишь шли на поводу у толпы, лозунгом которой было «Долой самодержавие!», а нынешние «монархисты» такого рода навсегда дискредитируют саму идею православной монархии. Впрочем, Иван Ильин писал об этом куда лучше – «настоящего Царя нам ещё надо заслужить»…

14. Отношение к дохристианской Руси

Суть проблемы: тебе нравится дохристианская Русь – ты мракобес и поганый язычник. Тебе не нравится дохристианская Русь – ты против предков, их веры и Святослава Игоревича.

Проблема искусственно поддерживается и раздувается антиправославными вредителями и провокаторами. Настоящий православный христианин обязан почитать всех своих предков и уважать все их убеждения и дела, которые достойны уважения.

Роль князя Святослава в русской истории с православной точки зрения лучше всего охарактеризовал известный православный националист начала XX века М. О. Меньшиков в статье «Хазарская идея»: «…Сокрушителем почти тысячелетнего еврейского царства в России был первый монарх русской крови, сын великой Ольги. Он разгромил и навсегда разрушил еврейское гнездо на Волге, что было вовсе не легко, ибо армия хазар была многочисленна и состояла, кроме ополчения, из регулярных войск. Нужен был “орлиный полет и львиная дерзость” Святослава, чтобы сбросить с исторической дороги русского народа это непреодолимое до той эпохи препятствие. Именно с того времени зачалась “святая слава” славянства – Русь державная, которой суждено было вырасти в Империю Всероссийскую. Этот подвиг Святослава не оценен у нас, как не оценены безмерно великие заслуги его героической матери, святой Ольги. Вспоенный от богатырской груди этой женщины, как бы львиным молоком её, воспитанный в её государственных внушениях и в её заветах, Святослав продолжал дело Ольги: она принесла духовную грозу хазарскому иудейству – христианский крест, Святослав воздвиг свой державный меч».

Так же должен всякий православный относиться и к язычеству вообще – признавать в нём то, что хорошо, и не признавать то, что плохо. В житии святой равноапостольной княгини Ольги, матери князя Святослава Игоревича, прямо сказано следующее: «Языческое имя Ольги соответствует мужскому Олег (Хельги), что означает “святой”. Хотя языческое понимание святости отличается от христианского, но и оно предполагает в человеке особый духовный настрой, целомудрие и трезвение, ум и прозорливость. Раскрывая духовное значение этого имени, народ Олега назвал Вещим, а Ольгу – Мудрой».

И о том, что всякому православному надлежит радоваться о победах своих сородичей, пусть и язычников, читаем дальше в житии святой княгини Ольги: «Она кротко переносила скорби и огорчения, старалась помогать сыну в государственных и военных заботах, руководить им в героических замыслах. Победы русского войска были для неё утешением, особенно разгром давнего врага Русского государства – Хазарского каганата. Дважды, в 965‐м и в 969 году, прошли войска Святослава по землям “неразумных хазаров”, навсегда сокрушив могущество иудейских властителей Приазовья и Нижнего Поволжья».

В качестве заключения ещё раз процитируем М. О. Меньшикова, который, полемизируя с апологетом талмудизма и неоязычества (далеко не случайное совпадение!) В. В. Розановым, писал: «Неужели я отрицаю весь эллинизм целиком? Неужели я отрицаю греческих ученых, вроде Эвклида и Архимеда, или великую династию мыслителей от Анаксагора до Аристотеля? Неужели я в состоянии был бы отрицать тот высокий дух, который дышит у пифагорейцев или в учении Платона, в чистом стоицизме и чистом эпикурействе? Напротив, вместе со св. Иустином я готов признать, что “все язычники, жившие сообразно с разумом, были христиане, хотя они и слыли за безбожников, как Сократ, Гераклит и им подобные”. Так как “человеческая душа рождается христианкою”, то и в язычестве было много потенциального христианства, и каким образом я мог бы отрицать его сплошь?..

…Когда я говорю о христианском идеале, я вовсе не стою за всё историческое христианство, с папами, инквизициями, иезуитством, безбожием и изуверством то там, то здесь. Я стою только за дух Христов и думаю, что в нём окончательная истина. Если я с отвращением гляжу на неоязычников, пытающихся поднять из могил сатиров и менад и смешаться с тварью, – я отрицаю не всё язычество сплошь, а только именно эту мерзость, как и сопутствующие ей другие страсти. То, что в язычестве жизненно и свято, то всё вошло в христианство; будем только всеми мерами добиваться, чтобы сюда не проникло и нечто смердевшее уже для самих язычников».

Вывод: те из «православных», кто говорит, что у предков язычников не было ничего хорошего, а одни мерзости, что этих предков не надо ни уважать, ни почитать – псевдоправославные провокаторы, нарушающие пятую заповедь: «Почитай отца и мать». Не сказано «Почитай хороших отца и мать» или «Почитай православных отца и мать», а сказано – «любых». А если почитаешь отца и мать, значит, должен почитать и их родителей, должен почитать весь свой род.

Православные не согласны лишь с тем в язычестве, что прямо противоречит Православию – с учением о вечности мира, о множестве богов, об отсутствии Творца, с человеческими жертвоприношениями (у славянских язычников они описаны Ибн Фадланом в 102–115 главах его «Книги о путешествии на Волгу») и тому подобным.

И то, что в наши дни вновь находятся люди, готовые всему этому следовать – виноваты, прежде всего, сами православные, позволившие говорить от своего имени «фофудье» и прочим провокаторам такого рода, хорошим и разным.

Увы, так было. Это надо признать.

Но, с Божьей помощью, этого больше не будет.

Настало время великого примирения.

«Нет плохих народов, есть плохие люди во всяком народе»

«Нет плохих народов, есть плохие люди во всяком народе». Эта советская мантра вкручивалась и вкручивается в головы с огромной силой, причём методом монотонной тупой долбни, буквально «тысячами повторений». Заеденный интернационалочкой русский человек вынужден регулярно выслушивать эту мантру от окружающих, и, что ещё хуже, столь же регулярно произносить её самому. Именно вынужден – она является необходимым отзывом на предъявление определённых парольных сигналов, начиная с любого упоминания национальной темы в разговоре и кончая «просто взглядом». То есть это надо всё время повторять, повторять, повторять, повторять, повторять, повторять, повторять, повторять, повторять, до полного просветления на эту тему.

Естественно, это враньё. Но тут надо понимать, что именно тут является враньём. Потому что эта гадость не так проста, как кажется.

Как я замечал, чаще всего отмеченному лозунгу пытаются противопоставить что-то вроде «нет, бывают плохие народы, в которых слишком много плохих людей». Многонациональщики, слыша это, радостно потирают руки и принимаются за подсчёты – а в каком народе плохих людей больше, и что это вообще значит, что человек плохой. «А вот у русских все алкоголики, матери детей бросают – а кавказцы не пьют, потому что мусульмане, и детей не бросают, потому что род и племя». Русский бедолага начинает вспоминать пьющих кавказцев, чем окончательно загоняет себя в тупик, так как никакие факты не могут опровергнуть стереотип, к тому же у собеседника появляется возможность выложить свои факты. А так как многонациональщики лихо врут, то «фактов» у многонациональщика в кармане всегда найдётся в сто раз больше, чем у честного русского бедолаги. «Ты какого-то пьющего кавказца вспомнил, а я знаю сто кавказцев, ни один в рот не брал, однажды мой друг Ахмед случайно глотнул водки, так потом рот с шампунем вымыл, чтобы и духу не осталось, во как». И потом ещё расскажет, как семья Ахмеда усыновила козлёночка семиюродного племянника брата отца дяди сестры жены соседа, потому что не бросать же родных, усыновила и вырастила человеком, и теперь тот козёл заканчивает юрфак МГУ и ездит на хорошей машине, потому что семья Ахмеда работящая… Ну и дальше со всеми остановками, кончающимися традиционным «ты фашист». При этом выигрыш по очкам обычно остаётся у многонациональщика – чего ему и надо.

На самом деле сказать «есть плохие народы» – мало. Даже совсем ничего. Потому что самое важное в этой формуле – это как раз вторая часть, про плохих людей во всяком народе. Точнее, про подразумеваемую связь плохих людей и плохого народа.

Так вот, граждане. Плохой народ не обязательно состоит из плохих людей. То есть так бывает, и очень часто, но не обязательно. Очень плохой народ может состоять из совершенно замечательных людей. Где плохих, может быть, во много раз меньше, чем в твоём собственном народе. Отличные люди, отдельные подлецы есть, но погоды не делают… А народ – плохой. Причём опять-таки ну совершенно очевидно – плохой.

Чтобы было понятно дальнейшее, уточнимся по терминологии. Можно извести тонны чернил на написание трактатов о том, что такое «хороший» и «плохой» в высшем смысле. Но мы этого делать не будем. Потому что в исходной фразе про плохих людей и плохие народы очень понятно, о чём идёт речь. «Плохой человек» – это человек, который делает нам плохо: вредит нам, угрожает, ну или просто неприятен. «Плохой народ» – то же самое.

Это, в принципе, относится и ко всем остальным живым существам, вещам, явлениям и так далее. «Хорошая погода» – когда не холодно, не льёт и при этом не жарко. «Хорошая книжка» – которая понятно написана и интересно читать. «Хорошая зверушка» – милая, симпатичная, полезная, а если ещё и вкусная, так это просто мимими.

Вот давайте-ка на зверушках и разберём.

Представьте себе – на природе, на зелёной травке дикий кролик играет с бабочкой. Милейшая картинка, любая маленькая принцесса восторженно заойкает. Взрослый тоже улыбнётся, потому что бабочка – красавица, в отличие от вредной и гадкой мухи, а кролик – милый пушистый зверёк, и няшный, и, в случае чего, вкусный-питательный. В отличие от какой-нибудь вороны, которая своим противным карканьем нарушает сладкий утренний сон.

То есть кролик у нас хороший, ворона плохая, бабочка милая, а муха – гадкая? Так?

А теперь уточним, что это происходит в Австралии. «Кролики в Австралии» – это напрягает, не правда ли? Как и бабочка в дубовом лесочке – уже не австралийском, а нашем родном. Потому что называется она «непарный шелкопряд». Чью мохнатую гусеницу только кукушка жрёт, и то давится.

Подчеркнём вот что. Отдельному человеку отдельная бабочка никакого вреда не делает, наоборот, радует взгляд – порхает, красуется, создаёт эстетику. А муха, опять же, отдельному человеку причиняет много неприятностей: жужжит, садится на лицо, а то и кусается. То есть для каждого из нас каждая конкретная бабочка лучше любой отдельной мухи.

Но для населения данной местности эти милые бабочки хуже любых мух, даже самых назойливых. Потому что их гусеницы съедят лес (который нам самим ой как нужен), а мушиные личинки употребляют только дерьмо, всякие малоаппетитные субстанции, от которых «хорошо бы поскорее избавиться». То есть противные мухи оказываются полезными, а милые, красивые насекомые – бичом Божьим.

Про кроликов и ворон тоже, наверное, понятно. Ворона чёрная, гадкая, каркает зловеще (слово-то какое – «накаркать»), а кроличек няша. Эти няши с усиками и носиками чуть не скушали весь австралийский континент.

Подчеркнём ещё вот что. Ни о какой «вине» кроликов говорить не приходится. Виноваты были, наверное, те, кто кроликов завёз, да и то. Но сами кролики, конечно, никакие не исчадия зла. Просто кролики попали в экосистему, которая против них оказалась беззащитна. А так – они вели себя совершенно естественно, как обыкновенно ведут себя кролики, попав в рай земной. Жрали и плодились. С гусеницами ситуация сложнее, поскольку то, что их практически никто не ест – ситуация не вполне естественная. Но если не вдаваться в подробности – т оже, в общем, в суд их не потянешь. «Мы просто кушали».

Примерно то же самое делают «плохие народы». Они просто кушают. К сожалению, их меню включает то, что нужно нам самим. И мы подохнем, потому что они кушают.

Ну вот представьте себе какого-нибудь милого, улыбчивого восточного человека. Который, допустим, вдруг такое, никому конкретно никакого зла не причиняет. Наоборот – приоткроет дверь перед русским стариком, уступит место в транспорте и т. п. И не занимается ничем плохим. Не грабит, не убивает, наркотиками не торгует. Работает в магазине у своего соплеменника, никого не обманывает, хорошо работает. Преступлений не совершает, участковому регулярно даёт небольшие деньги, просто чтобы тот его не дёргал, не приставал. Детей любит, у самого шестеро детей.

То есть для конкретных людей, имеющих личные дела с этим конкретным человеком, он очень удобен. Начиная от старика, которому тот открывает дверь, и кончая участковым. Хороший человек, что ж тут ещё сказать-то.

И если бы он был один, всё было бы нормально. Но их много, очень много. И мир вокруг них становится хуже и хуже. Не для них, конечно, а для нас. Для русских почему-то нет работы, ну нигде нет, особенно там, где можно поднять хоть какие-то деньги. Полиция перестала что-либо делать иначе как за бабло, а если не дают – начинает вымогать. Про детей даже не продолжаю, сами должны понимать, как будет с вашими детишками и с ихними.

Так вот. Нет плохих народов, есть народы вредные. Для нас – вредные.

А из каких людей они состоят, хороших или плохих – это дело десятое, если не сотое.

И когда очередной многонациональщик (или жертва многонациональщиков) начнёт распевать мантру «нет плохих народов, есть плохие люди во всяком народе», спросите его: Разве бывают плохие кролики? Почему же их не любят в Австралии?

Как это выглядит в негативе

По роду занятий мне приходится читать довольно много совестливого и рукопожатого. Ну, в смысле, разного рода журналистов из либеральных изданий, которые учат и жучат наш скверный, гадкий народишко, какой он скверный и гадкий.

И чем больше я читаю всего этого, тем чаще представляется мне такая вот странная картинка.

Вообразите. Весна. Израиль. Иерусалим. Шабат. Сидят «хасидим» в коротких штаниках и белых чулочках, пьют вино, обсуждают тонкости учения. Всем хорошо.

Вдруг открывается дверь и на пороге помещения появляется здоровенный мужик – курносый, в зелёном адидасовском костюмчике, с приклеенными пейсами и в шапкештраймле размером с колесо от трактора. В руке – бутылка водки.

Вваливается, значит, и говорит:

– Здарова, ж-жыды. Чё морды кривите? Я тоже жыд. В душе. И по культуре. Нашей родной жидовской культуре. Во, зырьте, – и дёргает себя за пейс. Тот отваливается, мужик икает и суёт его в карман.

Все немеют. А мужик, разгребая всех руками, лезет к столу, садится на почётное место.

– Ну чё, жыды, расселись? Небось, Тору свою мацаете? А я вот считаю, что иудаизм – главное наше жыдовское несчастье. Я Тору читал – страшная книга, ни один народ такой гадости про себя не писал. Убийства, разврат, предательство, ужас-ужас. И всё сами, всё сами про себя написали, сами! Срам! А сейчас что? Да посмотрите – именем иудаизма этого проклятого что делается? Бездельников кормят, – и косится на оцепеневшего ребе. – Вот таких жирных хазерюг вроде этого. Ишь, сала-то наел. Ещё этим нашим иеговушкой пилят финансирование, свободу давят и национальную рознь разжигают. Я так думаю, – берёт у ребе бокал вина, выпивает в один глоток, – религия – это тяжёлейшая жыдовская проблема. И тут так: или мы все соберёмся и религиозникам окорот дадим… положим, значит, мракобесов на место, у параши… или будет наша родная Израилушка страной хуже Гаити. Только там колдуны людей в зомби превращают, а мы, жыды, и так зомбаки по жизни…

Хасиды жмутся, отворачиваются – мужик здоровенный, кулаки пудовые, страшно. Ребе бедненький ножки поджал. А мужик берёт со стола харч, набивает рот, жуёт-глотает, в промежутках – продолжает разоряться.

– Я что вам, жыды, скажу. Мы, жыды, скверный народ. Поганый. Потому что наглые слишком. Все народы нас за это ненавидят – за наглость эту нашу, за свинство, за грязь. Я в двадцати странах был – нигде такой грязи нет, как в еврейском доме. А всё почему? Культуры нет настоящей. Одна наглость, хуцпа эта наша проклятая. Вечно вещаем за все народы. А я так скажу – кто вещает за все народы, того надо считать опасным сукиным сыном. И сразу ему звук отключать, вне зависимости. Вот так вот, – хватает тонкошеего ребе за бороду и пальцем давит на горловину. Ребе пищит, сучит ножками. Мужик его, наконец, отпускает и довольно рыгает.

– А винишко у нас дрянь, – сообщает он аудитории. – Ни вкуса, ни запаха. Вот водочка русская – то вещь. У нас такого не делают. И никогда не сделают, потому что у нас, жыдов, руки из жопы растут. Одно умеем – собой гордится. Вот ты, – тыкает он пальцем ребе под рёбра, – небось, гордишься, что ты жыд?

Ребе собирается с духом и сообщает мужику, что он регулярно благодарит Бога за то, что тот создал его евреем, а не гоем. И спрашивает мужика, а как он – если он, конечно, и вправду еврей – к этому относится.

Мужик чешет пальцем потылицу и отвечает так:

– Я себя от жыдовского народа не отделяю. И когда жыды опять какую-нибудь мерзотину творят, я знаете чего чувствую? Стыд! Стыдно мне! Стыдно! Стыдно! Вот стыд – он меня с нашим народом и соединяет. А насчёт Бога благодарить за такое – это, я считаю, даже не шовинизм, а шиза. Гордиться нужно тем, что ты сам сделал. Ну там бабла поднял, тёлку трахнул – это да. А гордиться тем, что у тебя мама жыдовкой была – это ж дикость какая. Да я вообще от жыдовской мамашки своей так настрадался, так настрадался! Вот те кре… – мужик запинается, – вот Эйзенштейном клянусь, жыдовская мамеле – это самая гадость и есть. Она всю свободу подавляет, мучает… родина-мать, сука б…ядь! – мужик плюёт на стол.

Кто-то из «хасидим», наконец, приходит в себя и кричит тоненьким голосом – «да кто ты такой и что ты тут делаешь?»

Мужик смотрит на него, как фемина на площицу, и сообщает:

– Я-то кто? Я цвет нашей жыдовской интеллектуальной элиты. Диагност нашего больного общества. Совесть, короче! Раз уж у вас своей нет…

И дальше разоряется в том же духе. По всем кочкам. Пока не устанет и водкой не упьётся.

Вот примерно так – с переменой национального знака, разумеется, – и выглядят выступления нашей самоназначенной совести перед русскими. Только вместо пудовых кулаков у неё есть некоторые другие возможности, позволяющие невозбранно вещать в том же духе.

При подготовке текста использовались – с минимальными коррективами – подлинные высказывания В. Шендеровича, а также его восторженных комментаторов.

Израиль как историческое европейское государство

Как известно всем заинтересованным людям, в Государстве Израиль – которое так много значит для нас – наступило время больших перемен. А именно – 19 июля Кнессет принял «Основной закон: Израиль как национальное государство еврейского народа».

В законах, заменяющих Израилю Конституцию (приличные конституционные страны, как известно, конституций не имеют, это старая британская традиция), теперь прописано, что Израиль – это не «демократическое еврейское государство», а просто и незатейливо – «еврейское государство». Также в законе говорится, что «право на реализацию национального самоопределения в государстве Израиль есть только у еврейского народа». «Земля Израиля – историческая родина еврейского народа», это само собой. Столицей Израиля провозглашается «единый и неделимый» Иерусалим. В законе прописано, что государственным языком в Израиле является иврит. Арабский раньше считался государственным языком, теперь арабский получил некий «особый статус», но государственным больше не считается. Ну и так далее – как будто закон писали поклонники апартеида.

Здесь я пропускаю большой кусок рассуждения на тему «ну и правильно сделали, вот и нам бы так». Бессильная зависть обездоленных русских к хорошо пристроенным народам, среди которых евреи сияют, как адамант во злате – вещь понятная, обсуждать тут нечего. Зададимся лучше вопросом – а самим евреям-то это зачем? У них что, были какие-то проблемы с национальным характером государства?

Характерно, что по тому же самому поводу недоумевают и сами евреи. Как написала у себя в фейсбуке одна израильтянка: «Я до сего момента была уверена, что живу в еврейском государстве. И наконец оказалась права!» Остальные реагируют примерно так же. Ну да, Израиль – еврейское государство, но зачем же стулья-то ломать и орать об этом на весь мир?

Вопрос интересный. Вот им-то мы и займёмся. И для начала зададимся вопросом, что такое Израиль вообще. Даже не так – откуда он взялся. Ещё точнее – какой исторической традиции наследует.

По официально принятой в Израиле версии истории Израиль – это воплощение тысячелетних мечтаний еврейского народа-богоносца вернуться в своё государство. Разрушенное в стародавние времена римлянами. Произошло это, по историческим меркам, «чёрт знает когда» – то есть в 135 году нашей эры. При этом считается, что римляне изгнали евреев из этих мест и даже переименовали территорию в «Сирию палестинскую». После раскола Римской империи территория отошла к Византии, потом к персам, потом опять к Византии, и около шестьсот тридцатых годов на многие века стала мусульманской. В общем, если что и было там в древности – то его и следов не осталось.

А вот чего следы остались – так это европейских завоеваний. В 1099‐м крестоносцы, прибывшие в Палестину по призыву Папы Римского Урбана II, захватили Иерусалим и основали Иерусалимское королевство, первым правителем которого стал великий Годфрид Бульонский. Крестоносцы удерживали эти территории почти двести лет – последняя крепость крестоносцев, Акра, пала в 1291 году. Я не буду пересказывать того, что было в промежутке. Имена и деяния королей Иерусалимских известны. Дальше пришли турки и владели этими территориями очень долго, с небольшими перерывами на господство египтян. Это продолжалось до Первой Мировой, когда Палестину захватили британцы.

Теперь вопрос. На что больше похож современный Израиль с геополитической точки зрения – на древнее иудейское царство или на крестоносные королевства?

Древние Израиль и Иудея были типичными «восточными царствами» среди таких же восточных царств. Римское завоевание накрыло их всех одновременно. Конфликт с Римом был конфликтом сильного, но отсталого и фанатичного восточного общества с высокой европейской цивилизацией. Который завершился так, как обычно завершаются подобные конфликты. Причём – что особенно интересно в плане дальнейшего – римляне предпочли разрушить Иерусалим и построить на его месте фактически новый город, Элию Капитолину, а также изгнать иудеев, чем «интегрироваться» с ними. Впрочем, римляне поступали так всегда. И не потому, что были жестокими или озабоченными вопросами чистоты крови. Согласно римским легендам, они сами были полукровками низкого происхождения, потомками беглых рабов и похищенных ими женщин-сабинянок. Римляне вообще были прагматичны и не страдали снобизмом. Однако отношение к «восточным царствам» у них было крайне негативным. Известно знаменитое «Карфаген должен быть разрушен» – но он и был разрушен, причём полностью. Примерно так же они обходились и с другими «восточными царствами».

Крестоносные королевства были ровно тем же самым, что и Израиль сегодня – островками европейской культуры, окружёнными враждебно настроенным человеческим морем. Их падение было связано как с накатом мусульман, так и с внутренним разложением.

Первым крестоносным правителем Иерусалима был великий, сверхвеличайший рыцарь Запада, абсолютное и совершенное Солнце Белого Мира, Солнце Рыцарства – Готфрид Бульонский (1060–1110). Он до сих пор почитается одним из совершеннейших рыцарей – таких, как король Артур Пендрагон, Ричард Львиное Сердце или Эдуард Принц Уэльский, и выше их. И прославлен он не только и не столько военными подвигами, сколько безупречным нравственным обликом. Достаточно упомянуть две вещи. Чтобы принять участие в Крестовом Походе, Готфрид Бульонский продал всё имущество, что у него было, в том числе и свои фамильные земли. Второе: будучи завоевателем Иерусалима, отказался от короны Короля Иерусалимского, сказав, что ему не подобает носить корону там, где Спасителя короновали терновым венцом, и принял лишь титул «защитника Гроба Господня». Между этими деяниями прошло многое, подтверждающее благородство Готфрида Бульонского, его безупречную честь и верность слову.

Теперь переместимся в конец XIII века. Иерусалим пал в 1187 году. Последним оплотом крестоносцев стал город Акра. Держался он, в частности, благодаря перемирию, которое христианский король заключил с султаном. Однако город раздирала война между генуэзцами и венецианцами, известная как «война святого Саввы». Причиной был раздел сфер влияния. Доделились до того, что мамелюки ослабленную Акру взяли.

Нет, дух рыцарства угас не сразу. Например, последний король Иерусалимский [212], несчастный прокажённый Балдуин IV (1161–1185), был достоин великого Готфрида – он был мудр и отважен. Увы, он был последним королём – и последним истинным рыцарем.

Сейчас мне скажут – ну, это обычная история. Победы – дело рук великих, а поражения и провалы – результат действий или бездействия всяких ничтожных людишек. Бездарные потомки губят начинания славных предков. На детях великих природа отдыхает. И всё такое. Что тут интересного?

А интересного тут много. Прежде всего – какая именно «природа» отдохнула на славных рыцарях?

Ответ прост. Европейцы в Святой Земле подчинились природе этой земли. То есть восточной, азиатской стихии.

Как свидетельствовали сами же крестоносцы, они, жители Запада, очень быстро становились жителями Востока. Рождённые во Франции или в Германии, они быстро привыкали к положению богатого горожанина из Тира или Антиохии. Они изучали восточные языки, чтобы общаться с местными. Они женились на местных женщинах, желая породниться с богатыми восточными семьями. Этому способствовало то, что большинство жителей Палестины были христианами разных толков – хотя и не католиками. Однако культура их была восточной культурой. Крестоносцы называли их «пуленами», презирали – но само существование этой прослойки между франками и арабами сыграло свою роль. Франки начали привыкать к местной одежде, местной кухне, местным обычаям. Но главное – они начинали впитывать восточные нравы. Несмотря на то, что крестоносные королевства были во многом устроены как классические феодальные государства, дух Востока распространялся в них: дух неверности, деспотизма, корысти, продажности. Крестоносные королевства всё больше превращались в торговые, а затем и финансовые центры, раздираемые при этом мелочными склоками, алчностью, жаждой власти. Дух христианства исподволь пропитывался исламом и другими восточными учениями, порождая причудливые ереси. Победители пленялись побеждёнными.

Самым известным примером этого внутреннего перерождения была судьба ордена тамплиеров.

Он был основан в 1119 году на Святой Земле после Первого Крестового Похода рыцарем Гуго де Пейном. Эти люди отреклись от мира и его благ, чтобы защищать Святую Землю от нападений язычников. Штаб-квартира Ордена располагалась в захваченной крестоносцами мечети Аль-Акса на Храмовой Горе (откуда и название). Братья Ордена принимали обет бедности, послушания и целомудрия. На печати тамплиеров изображались два человека на одной лошади – символ добровольной нищеты.

Орден был распущен в 1312 году папой Климентом V под давлением французского короля Филиппа Красивого, устроившего суд над рыцарями. К тому времени Святая Земля была уже давно покинута европейцами. Орден нищих рыцарей превратился в орден богатейших ростовщиков, ссужавших деньги самым могущественным людям и занимающихся большой политикой. Хотя обвинение состояло в том, что члены Ордена занимались оккультизмом и тайно исповедовали антихристианские учения. Сейчас принято считать, что всё это клевета, а соответствующие показания были добыты под пытками. Однако репутация у Ордена была именно такой. Слухи о тайных и непотребных обрядах, совершаемых членами Ордена, ходили по всей Европе.

Прежде чем сочувствовать несчастным, стоит вспомнить о том, что Ближний Восток – колыбель не только великих религий, но и практически всех ересей. Он же всегда был перекрёстком торговых путей и финансовым центром. Так что, вероятнее всего, славные рыцари просто-напросто набрались на Востоке местных нравов, обычаев и ценностей. Сам орден превратился из защитников христианских ценностей в восточное тайное общество, с особыми обрядами для посвящённых, тайной роскошью «учителей» и прочими подобными вещами. Что сначала привело их к успеху, а потом – к краху.

Стоит заметить, что восточное влияние проявилось даже во внешности храмовников. Например, бритые подбородки или аккуратно подстриженные заменились длинными восточными бородами. Когда начались гонения, хватали длиннобородых [213].

Иногда восточное влияние распространялось и без сознательного участия людей, хотя и через них. Например, с Ближнего Востока в Европу пришла проказа – отвратительная болезнь, убивающая человека долго и мучительно. Слово «лазарет» возникло как обозначение лепрозория – от названия Ордена Святого Лазаря, созданного в Италии для ухода за прокажёнными. Восток заражал Запад даже в буквальном смысле.

Я никоим образом не хочу «нагнетать и кошмарить». Крестовые походы принесли Европе и много полезного – начиная с немалых доходов, которые европейцы извлекли из захваченных ими земель. Но вот именно культурное влияние было скорее отрицательным. Что владыки Европы запомнили надолго.

Перейдём теперь к эпохе колониального раздела мира.

Опыт крестоносных королевств был учтён. Везде колонизаторы старались создать абсолютно замкнутые общества, никак не соприкасающиеся с местным населением. Которое эксплуатировалось – но и только. Все культурные воздействия шли только в одну сторону. Дикарей били палками и держали за оградами поселений. Лучших из них учили в религиозных школах. Местных властителей прикармливали. Но все влияния шли строго в одном направлении. Европейцы не хотели брать от местных ничего.

Разумеется, уровень самоизоляции был разным. Испанцы в Латинской Америке всё-таки начали смешиваться с местным населением. А вот, скажем, голландские поселенцы в Южной Африке с самого начала ввели строжайшую систему апартхейда, раздельного существования, где европейцы были сверху, а негры – внизу.

Очень интересной была судьба англичан в Британской Индии. Британцы прилагали неимоверные усилия, чтобы избежать смешения с местным населением, не переродиться, остаться британцами. Однако обаяние индийской культуры оказалось слишком значимым. Уже Киплинг, певец Империи, писал о том, что родившиеся в Индии – как и он сам – уже не англичане, а какой-то новый народ. «Нам пели лори, а не соловьи», – писал он. Но дело было, конечно, не в птичках, Южноафриканские буры остались бурами – потому что стена между ними и неграми была выше.

Теперь переместимся в прошлый век. Кто, собственно, создал Израиль и почему?

Если коротко – Израиль создали европейцы. Европейские евреи и неевреи, но именно европейцы. Основатель сионизма, Теодор Герцль, был рождён в Австро-Венгрии, в Будапеште, и его родным языком был немецкий. Герцль изложил своё видение будущего Израиля в ряде книг, самой известной из которых была “Der Judenstaat” («Еврейское государство»). То, что там описывалось, не оставляет сомнений в том, что Герцль – как и все сионисты – планировали создать в Палестине самое обычное, стандартное европейское государство. Поддержали эти планы британцы [214]. В ноябре 1917 года была обнародована Декларация Бальфура [215], где говорилось о «национальном очаге еврейского народа». Дальнейшее известно.

Итак. Что же в итоге было построено на Ближнем Востоке?

Израиль – это последнее крестоносное королевство Европы. Только без креста, а с могендовидом. Однако религиозная мотивация осталась, по сути, та же самая – ну или очень близкая. Как и всё остальное: начиная с технологического превосходства и кончая связями с европейским миром и постоянным конфликтом с «неверными».

Почему Израиль был создан именно таким?

Причин было много – при желании их можно насчитать около двух десятков, и все будут очень серьёзными. Но одну из них обсуждают очень редко, а она тоже значима. У добрых европейцев есть привычка доводить любое дело до конца. Они не смирились с потерей Иерусалима. И не отказались от планов создать на этом месте европейский анклав. Особенно если учесть, что для многих политиков, занимавшихся этим вопросом, это была не только мировая, но и личная история. Нетрудно представить себе, как какой-нибудь «неприметный, но влиятельный» британский лорд на секретном совещании говорит: «Основатель моего рода был соратником Готфрида. Он был бы доволен, если бы Святая Земля была очищена от мусульман. Руками евреев? Ха! Остроумнейшее решение, оно понравилось бы другому моему предку, епископу Кентскому… он любил такие комбинации… По-моему, превосходно, джентльмены! Что скажет господин Бальфур?»

Увидеть эту картину мешает только имидж «еврейского государства». Хотя евреев пришлось ломать через колено, чтобы сделать из них людей, пригодных для жизни в Израиле. Если кто-нибудь возьмёт на себя труд поинтересоваться историей раннего сионизма, он будет поражён, настолько нетипичные евреи создавали Израиль. И насколько они при этом были похожи на средневековых рыцарей.

Достаточно вспомнить, например, Иосифа Трумпельдора, выходца из Российской Империи, организатора отрядов еврейской самообороны в еврейских поселениях Палестины. Трумпельдор был полным кавалером Георгиевского креста. В России таких было всего две тысячи человек – за всё время существования ордена. При этом большую часть времени он воевал без руки – левую руку он потерял при обороне Порт-Артура. На среднего еврея своего времени – осторожного, берегущего себя, думающего о своём благополучии и о семье – он был абсолютно не похож. Зато в воинстве Готфрида Бульонского его бы, как минимум, поняли… Примерно такое люди Израиль и создали.

Скажу больше. Израиль – вот именно такой, каким мы его знаем, с самыми незначительными поправочками – мог бы быть создан и без евреев.

Представьте себе вариант альтернативной истории, в котором Герцль умер в младенчестве. Зато в Соединённых Штатах в среде мормонов (ну или крайних, отмороженных протестантов – типа «свидетелей Иеговы») появился бы пламенный проповедник – какой-нибудь Иеремия Джонс – который призвал бы своих единоверцев (каковых именовал бы «истинным Израилем», что соответствует обычной практике крайних протестантов) переехать на библейские земли и там создать государство истинных христиан, живущих по заповедям. Далее, предположим, что по каким-то причинам его проповедь увенчалась бы успехом и десятки тысяч людей поехали бы в Палестину. При этом в США их бы преследовали и давили, что ещё больше усиливало бы эмиграцию. Ну и как финал – что англичане в пику своим кузенам поддержали бы этот исход… Так вот, мы увидели бы на месте нынешнего Израиля… его почти полную копию. Скорее всего, она и называлась бы так же, и порядки там были бы примерно те же. Даже имена действующих лиц были бы практически те же самые, библейские. Представьте: правил бы там сейчас президент Исайя Аберкромби от партии «Единство верных», а его главным оппонентом был бы Захария Смит от «Рабочей Партии Праведников». Светские жители Иерусалима жаловались бы не на кашрут, а на посты, соблюдалась бы суббота, в армии служили бы симпатичные Сары и Ребекки, а танки «Господь Саваоф» и «Экскалибур» рассекали бы пустыню Негев… Всемирное отношение к Израилю было бы примерно таким же, как и сейчас. Ну и, конечно же, арабо-израильский конфликт цвёл бы и пах во всей своей красе и прелести.

Забавно, но лучше всего всё вышесказанное понимают антиизраильски настроенные арабы, особенно антиизраильские боевики. В их риторике слова «крестоносцы» и «сионисты» – практически синонимы.

Уяснив всё это, обратимся к вопросу – а как Израиль собирается избежать ориентализации? То есть постепенного растворения в восточной массе?

Решений всего три. Конфликт, сегрегация, присоединение к превосходящей силе.

До сих пор от «омусульманивания» Израиль предохранял арабо-израильский конфликт. Однако в настоящий момент двадцать процентов населения Израиля – арабы. Эти люди имеют те же права, что и израильтяне. При этом они нелояльны еврейскому государству, ненавидят его и хотели бы его уничтожить. В лучшем случае они готовы его терпеть, пока оно их хорошо обеспечивает. Однако они уверены, что присутствие евреев в Палестине – такое же временное явление, как и крестоносные королевства. Рано или поздно евреи будут изгнаны оттуда. Или – растворятся в мусульманском большинстве.

Опять же – чтобы не ходить далеко за примером. Эдвард Саид, один из самых известных мировых интеллектуалов арабского происхождения и непримиримый противник еврейского присутствия на Ближнем Востоке, автор знаменитого «Ориентализма», консультант Ясира Арафата и т. п. под конец жизни пришёл к выводу, что высокая рождаемость среди арабов является главным оружием против «сионистской оккупации». Арабы – в том числе полноправные арабы – рано или поздно станут большинством в Израиле. После чего мирными демократическими средствами приведут к власти про-мусульманское правительство, которое покончит с «еврейским характером» Государства Израиль. А то и с ним самим.

Впрочем, можно и не ждать, пока палестинцы «перерожают» евреев (которые эту опасность видят и принимают свои меры [216], хотя и недостаточные). Достаточно систематического давления на Израиль с требованиями расширить прав арабов и ограничить некоторые права евреев. Как только арабский сравняется в правах с ивритом, мотивация учить иврит очень сильно ослабнет, зато возникнет необходимость учить арабский. Когда будут убраны льготы и привилегии для ортодоксов, они начнут думать о переезде в Америку, где возможностей больше. И так далее: снижение комфортности Израиля для евреев будет означать только одно – народ потихоньку начнёт разбегаться. Учитывая же склонность евреев жить в диаспоре, это означает, что Израиль просто-напросто загнётся.

Конечно, это произойдёт не сейчас и даже не завтра. Такие процессы идут долго. Сейчас Израиль ещё даже не в упадке. Однако перспективы ориентализации еврейского государства просматриваются вполне определённые. Особенно в том случае, если Израиль перестанут субсидировать извне, или субсидирование ощутимо уменьшится.

К чему всё это приведёт? Примеры уже есть. Достаточно посмотреть на судьбу Родезии и ЮАР. Думаю, описывать то, что там началось после прихода к власти чёрных, не обязательно – все и так всё знают.

Теперь, наконец, мы можем понять, почему в Израиле принимаются явно дискриминационные законы. Израиль вынужден ограждать себя от постепенно наступающей ориентализации, вводя элементы апартеида.

И опять же – думаю, среди наших читателей нет дураков, которые думают, что апартеид и расовая (а также национальная и религиозная) дискриминация в современном мире невозможна. Просто «кому таторы, а кому ляторы». Кто-то должен быть толерантным, а кто-то нет. Например, та же Прибалтика, в которой выстроены эталолонные национальные государства, вполне открыто практикует апартеид. И никто не скажет прибалтам ни слова – потому что «им можно». Очевидно, что уж евреям-то можно куда больше, чем каким-то эстонцам или латышам. Так что никаких проблем по этой части у Израиля не будет.

Каковы ожидаемые выгоды?

Израильское общество сплотится. Растерянная и разуверившаяся израильская интеллигенция – довольно примитивная – убедится, что государство крепко стоит на ногах [217]. Ценность «бытия евреем» возрастёт. У людей прибавится уверенности, что ситуация под контролем и Израиль останется еврейским государством.

Ну хорошо, скажет читатель. А перспективы-то какие?

А перспективы, увы, нерадужные. Затормозить процесс не значит остановить его. По сути, апартеид – это политика осаждённой крепости. Обороняться такая крепость может очень долго. Но перспективы осаждённых понятны. Рано или поздно.

Единственная реальная перспектива долговременного выживания Израиля – это полная, абсолютная интеграция с Европой, включая полное членство в ЕС и НАТО. А точнее – начиная с этого. Далее – безоговорочное принятие всех европейских ценностей, позиционирование себя как европейской страны, форпоста ЕС на Востоке. Именно к этому и должен стремиться Израиль, если он хочет сохраниться как «государство белых людей» – что в данной ситуации является единственным вариантом сохранения себя как государства евреев [218].

Да, для этого нужно пересмотреть некоторые устаревшие представления о сущности и роли евреев в истории. Совершить исторический выбор, твёрдо заявив о своей европейской идентичности.

Но других перспектив не видно.

За обновлённый социализм!

Меня часто упрекают – и даже, я бы сказал, изобличают – в антисоветизме. Дескать, я ненавижу Советский Союз, реальный социализм, достижения, космос, дружбу народов.

Что ж, не отрицаю, поводы к тому я давал. Я много писал о негативных чертах советского строя, об ошибках, о перегибах. Но мои внимательные читатели могли заметить, что я никогда не отвергал основы социалистического общежития, не говорил о том, что социализм и интернационализм неприемлемы всегда и везде, вообще и в целом.

Да, я подчёркивал – иногда чрезмерно сгущая краски – факты злоупотреблений, непродуманной политики, разного рода искривлений, которые в результате и привели к крушению величайшей державы двадцатого века, досрочному и бесславному концу Великого Эксперимента.

Однако (и пора об этом заявить открыто) я пребывал и пребываю в уверенности, что Союз Советских Социалистических Республик может и должен быть восстановлен.

Теперь, после двадцати лет без СССР, всем разумным людям доброй воли должно быть ясно, что мир без Советского Союза – это мир, во‐первых, монополярный, американоцентричный, и, во‐вторых, неустойчивый и не способный к стабильному развитию. Это мир «управляемого хаоса», который ежеминутно и ежесекундно может смениться хаосом неуправляемым, хаотическим (простите за тавтологию). Это мир перманентного кризиса – экономического, идеологического, экологического, культурного, национального, геополитического. По сути же это кризис человеческой цивилизации как таковой.

Я верю, что величайшая геополитическая катастрофа двадцатого века должна быть преодолена, а Советский Союз может и должен возродиться.

Разумеется, я не имею в виду банальное «возвращение территории». Это ничего не даёт – буржуазный Советский Союз есть оксюморон. Восстановление СССР предполагает в качестве непременного условия и восстановление Советской Власти, в обновлённом её варианте. Социализм, общественная собственность на средства производства, разумное планирование, ответственная социальная политика и т. п. абсолютно необходимы для того, чтобы цивилизация, наконец, вышла из буржуазно-империалистического тупика.

Скажу больше. Несмотря на все свои демократические симпатии, я понимаю, что в определённой исторической ситуации совершенно необходима «спасительная жёсткость». Достойный ответ на вызовы современности предполагает решительные меры, в том числе – отказ от традиционных форм демократии, которые себя исторически изжили. Нам нужна демократия социалистическая, подлинно народная, основанная на порядке и дисциплине. В кризисном мире нам нужнее всего порядок и дисциплина, а не так называемые «права человека», которые сплошь и рядом оборачиваются «правами» разного рода извращенцев и девиантов, цинично попирающих традиционные ценности. Впрочем, не девианты опасны, они лишь следствие болезни, имя которой – расслабленность, дряблость современных демократических режимов, отсутствие упругой и жёсткой политической воли.

Я думаю, сейчас настало время для своего рода нового сталинизма, не столько даже от слова «Сталин» (хотя, разумеется, заслуг Верховного Главнокомандующего мы не умаляем), сколько от слова «сталь» – то есть некий жёсткий стержень, на который только и можно насадить нашу рыхлую, распадающуюся цивилизацию. (Не могу не отметить – к аналогичным выводам совсем недавно пришёл такой парадоксальный, но радикально честный мыслитель, как Эдуард Лимонов.)

Из этого вовсе не следует, что мы вправе пренебрегать демократическими ценностями как таковыми. В частности (и я хочу это подчеркнуть особо – как националист), интернационализм как глобальная интегрирующая идеология не противоречит правам народов, в том числе и праву на самоопределение – в рамках единого социалистического отечества. Право на самую широкую автономию, право на свободное развитие самобытной национальной культуры (если она не запятнала себя империализмом и подавлением иных народов и культур), должно не просто соблюдаться, а быть поставлено во главу угла. И, разумеется, это касается, прежде всего, народов угнетённых, народов, испытавших на себе тяжесть империалистического гнёта, а не народов-держиморд, народов-угнетателей.

Но надо отдавать себе отчёт: СССР не может быть восстановлен на старой материальной базе, которая себя, во‐первых, изжила, и, во‐вторых, доказала свою неспособность быть материальной базой социалистического общества.

Как ни печально но Россия наглядно доказала свою непригодность в качестве базы и опоры социалистического лагеря. Позорное предательство идеалов Октября и последующая за этим вакханалия надолго вычеркнули наше отечество из истории мирового социализма. Впрочем, это и не должно нас особенно волновать – у пролетариата, как известно, нет отечества.

Так что не будет ничего удивительного в том, что выпавшее из наших ослабевших рук Красное Знамя, знамя мира и труда, подхватят страны более развитые, даже самые развитые страны капиталистического мира, отличающиеся высочайшим уровнем развития производительных сил. Однако исторический опыт показывает, что руки истощённых и развращённых цивилизацией буржуазного комфорта трудящихся держат это знамя с неохотой. Поэтому на помощь им должны прийти люди, сохранившие в себе ту первобытную стойкость, те традиционные нравственные основы, которые отличают народы, называемые империалистами «отсталыми». Желательно при этом, чтобы и те и другие народы имели опыт сосуществования и исторические связи.

Исходя из этих критериев, наиболее подходящей материальной базой для обновлённого СССР‐2 я считаю Британское Содружество.

С одной стороны, оно состоит из стран, принадлежащих к самой сердцевине мировой капиталистической системы, и, с другой стороны, к её же глубокой периферии. Именно союз государств, объединяющих, с одной стороны, Соединённое Королевство, а с другой – Мозамбик и Руанду, может послужить основой для новой социалистической общности.

Разумеется, речь идёт лишь о «взятой за основу» структуре, поскольку реальные границы СССР‐2 придётся серьёзно корректировать. Я, например, сомневаюсь, что после социалистической революции в орбите обновлённого социализма удастся удержать Австралию и Новую Зеландию – в них слишком сильны буржуазные элементы. Будем мыслить трезво: скорее всего, эти страны сыграют роль «Финляндии» или «Польши» в истории СССР‐1… Но это не катастрофично, ибо следует ожидать значительных территориальных приобретений, прежде всего на европейском континенте.

Остановимся на этом несколько подробнее.

Современная Европа находится в глубочайшем кризисе. Однако с чем связан этот кризис? Разумеется, с буржуазной природой ЕС. Современный капитализм не может дать достойного ответа на вызовы современности.

Франция, Италия, Германия, Испания, Греция – страны с давними социалистическими и коммунистическими традициями. Увы, Германия и Италия (и даже Греция в страшную пору правления «чёрных полковников») были замешаны в ужасающем преступлении против человечества – фашизме и антисемитизме. Им не место в новом социалистическом блоке, по крайней мере, спервоначала. Их место – в предбаннике социалистического мира, на задворках исторического процесса. Пусть себе корчатся в гей-парадах… Зато Швейцария, ныне не входящая в ЕС, в страшные времена Второй Мировой была центром и оплотом антифашизма в Европе, и более чем достойна вступления в СССР‐2.

Прогрессивные французы давно мечтали присоединиться к Британскому Содружеству: ещё де Голль дважды поднимал вопрос о вступлении, Черчилль поддерживал это, но буржуазные правительства не смогли оценить столь далеко идущие планы по достоинству. Но в рамках СССР‐2 это станет, наконец, возможным. Франция, прекрасная Франция, давшая миру де Голля и де Сент-Экзюпери, родина Парижской Коммуны, может и должна стать жемчужиной социализма – конечно, на определённых условиях, о которых ниже.

Испания, с её славным коммунистическим прошлым, Испания республиканская, родина пламенной Пассионарии, великой Долорес Ибаррури, разумеется, украсит собой новый СССР и замкнёт геополитическую дугу. Конечно, ей придётся достойно избыть грех фалангизма и франкизма, а также дикого, черносотенного подавления национальных устремлений народа басков. Преступления франкистского режима против баскской культуры неописуемы – как, впрочем, и преступления голлистского и прочих «французских национальных» режимов.

В этом вопросе, как и во всех остальных, следует твёрдо придерживаться принципов социалистического интернационализма. Интернационализм означает солидарность и поддержку угнетаемых национальных меньшинств. А со стороны угнетающей или так называемой «великой» нации – хотя «великой только своими насилиями, великой только так, как велик держиморда», как провидчески точно отмечал в своих трудах Владимир Ильич Ленин – интернационализм «должен состоять не только в соблюдении формального равенства наций, но и в таком неравенстве, которое возмещало бы со стороны нации угнетающей, нации большой, то неравенство, которое складывается фактически». Для этого, как учит нас Ленин, необходимо «возместить так или иначе своими уступками по отношению к инородцу то недоверие, ту подозрительность, те обиды, которые в историческом прошлом нанесены ему правительством “великодержавной” нации». По его же словам, «одно из драгоценнейших прав отсталых наций в Советском Союзе есть их право на активную помощь, и праву этому соответствует обязанность “державной нации” оказать помощь, которая есть только возвращение долга».

Поэтому абсолютно необходимо предоставить баскскому народу достойный ареал для реализации своего национальнокультурного своеобразия, доселе сдерживаемого буржуазными правительствами, вернуть ему огромный и доселе не оплаченный долг. Половина территории Испании и треть территории Франции должны быть переданы Баскской Советской Федеративной Социалистической Республике в составе СССР.

Точно так же, невозможно – вопреки всей истории! – ограничивать корсиканскую государственность ничтожным островком. Социалистическая Корсика должна восстановить свою территориальную целостность, и так называемый «юг Франции» будет передан своему законному владельцу – корсиканскому народу.

Однако Французская ССР тоже выиграет – ведь к ней может и должна быть присоединена франкоговорящая часть Бельгии, чьё развитие сейчас заторможено глубоко буржуазной, непрогрессивной фламандской частью этой страны. Присоединение части Бельгии (разумеется, на основе широчайшей автономии) воодушевит французских трудящихся и подвигнет их к новым свершениям.

Если мы уж обратились к северу Европы, было бы странно проигнорировать скандинавские страны. Прекрасная Швеция – уже давно социалистическая страна, «шведский социализм» стал мировым брендом. Осталось лишь довести шведские налоги на прибыль до ста процентов, чтобы страна стала совершенно социалистической. Так что ШвССР совершенно естественным, органическим образом становится северным оплотом СССР‐2.

Тут же решится и давно перезревший вопрос c несколькими важными территориями, стенающими под гнётом империалистических режимов. Например, население Аландских островов – преимущественно шведское. Присоединение Аландских островов к СССР‐2 и вложение средств в развитие этого перспективнейшего региона откроет новую страницу в истории старого континента.

Огромное историческое значение имеет присоединение к СССР‐2 Гренландии, угнетаемой Данией. На развитие Гренландии должны быть брошены значительные финансовые и людские ресурсы, чтобы этот благодатный край по-настоящему расцвёл. Кроме того, Гренландия может стать своего рода полигоном нового интернационализма, плавильным котлом социалистического общежития. Поэтому заселение Гренландии французами, испанцами, португальцами (красная Португалия, родина великой Революции Гвоздик, разумеется, тоже войдёт в СССР‐2) и непременно британцами – это веление времени. И в Гренландии будут яблони цвести!

Особое значение имеет решение саамского вопроса. Этот традиционно угнетённый, затравленный империализмом, но не сломленный северный народ, ныне разорванный между Норвегией, Швецией и Финляндией, уже готов к воссоединению. Будет только справедливо, если Норвегия и Швеция предоставят южные провинции для создания Саамской Народной Республики в составе СССР.

В Саамскую Республику также войдёт и Исландия. Маленькая северная страна, известная сейчас разве что нетронутой природой, в нашем СССР‐2 будет решительно и бесповоротно индустриализирована. Она станет центром ядерной энергетики – ведь обогрев Гренландии, а также рас-топление льдов Северного Ледовитого Океана (для улучшения судоходства) потребует огромного количества энергии. Здесь же можно будет разместить химические производства. Особенно же украсит Исландию ядерный полигон.

Чтобы не слишком отклоняться от северной темы, упомянем Канаду. Освобождение канадского народа – возможно и реализуемо. Под канадским народом мы, разумеется, понимаем в первую очередь индейцев и иннуитов, стенающих под вековым гнётом. После социалистической революции все эти народы получат свою государственность в рамках социалистического содружества – или, как минимум, поплемённые автономии (по одной-две на каждое племя). В дальнейшем возможно воссоединение – в рамках единого социалистического отечества – Канады и Гренландии, к тому времени превращённой в индустриальный локомотив социализма.

Теперь обратим свои взгляды на восток Европы. Скажу сразу – по моему мнению, ни одна страна бывшего Восточного Блока не достойна вхождения в СССР‐2. Предательство идеалов социализма необратимо изуродовало, искалечило души мутных и своекорыстных чехов, опьянённых традиционным гонором поляков, и прочих подобных, с позволения сказать, народцев. Исключение можно сделать только для Румынии, которая дала миру мощного марксиста Георгиу-Дежа и воистину великого строителя реального социализма Николае Чаушеску. Впрочем, для нас важнее не это сентиментальное чувство (социализм следует строить с холодной головой), а куда более значимое обстоятельство: именно в Румынии скрывается, как алмаз под толщей пустой породы, ценнейший человеческий ресурс, необходимый для социалистического строительства. Я имею в виду румынских цыган.

То, что социализм без цыган немыслим, я думаю, понятно всякому мыслящему человеку. Цыганский народ – это народкоммунист, народ-экспроприатор, испытывающий органическое отвращение к буржуазным порядкам. Цыгане инновируют социалистическую экономику, динамично способствуя обращению ценностей. Наконец, великая цыганская культура – это прообраз всякой социалистической культуры вообще.

Поэтому важнейшей задачей СССР‐2 является всемерное развитие европейского и особенно румынского цыганства. В каждой республике – Франции, Испании, непременно в Швеции и в социалистической Норвегии, да и вообще везде (кроме, может быть, Корсиканской ССР и Гренландии) – должна быть организована одна или несколько цыганских автономий. Их всемерное развитие и укрепление должно стать первоочередной задачей социалистического строительства в республиках и главной расходной статьёй бюджета. Но, конечно, центром советского цыганства должна стать именно Румыния. Бухарест станет цыганским городом, а дворец великого Чаушеску (который при социализме, разумеется, достроят и достойно украсят) – цыганским культурно-просветительным центром. Сама же Румыния станет своего рода форпостом социализма на Востоке, его, так сказать, витриной. Поддержание высочайшего уровня жизни в Румынии войдёт в список приоритетных задач советского руководства.

Но мы несколько увлеклись перспективами социалистического строительства в Европе. А ведь основой СССР должно стать именно Британское Содружество.

Для начала скажем несколько слов о самых важных, самых значимых для нас частях Содружества. Я имею в виду африканские страны, закалённые десятилетиями антиколониальной борьбы и имеющие огромный опыт строительства самых разнообразных форм социализма.

Тут, я думаю, всё очевидно. Развитие Африки – задача номер один. Именно благодатная Африка должна лечь в основу, стать подлинным фундаментом новой социалистической общности.

Здесь следовало бы развернуть величественную панораму необходимых свершений, от чего я, с огромным сожалением, воздержусь, щадя воображение читателя. Отмечу лишь необходимость создания научной, интеллектуальной базы обновлённого социализма. Наиболее подходящим местом для этого, на мой взгляд, является Мозамбик – страна, никогда не бывшая британской колонией и всё же вступившая в Британское Содружество, несмотря на все препоны, чинимые ей в этом империалистическими державами. Подробная историческая прозорливость мозамбикского народа просто поразительна – и должна быть использована во благо. Я бы предложил сделать Мозамбик всесоюзным центром изучения и развития марксизма. Например, народ макуа мог бы заниматься диалектическим материализмом, тсонга – материализмом историческим, малави и шона приложат свой могучий интеллект к дальнейшему совершенствованию диалектической логики. Народы-интеллектуалы, народы-диалектики – это невиданный доселе прорыв в области социалистического строительства. Разумеется, расходы по содержанию этих народов с гордостью возьмут на себя французские и британские трудящиеся… Что касается иных африканских стран, они дадут нашему СССР олимпийских чемпионов в беге и ходьбе, мощных метателей ядра, автогонщиков (достроенная трасса Каир-Хараре даст огромный толчок к развитию африканского автоспорта), и, конечно же, лыжников и хоккеистов.

Скажем также кое-что о северной Африке, арабских странах и исламском вопросе.

Надо признать, что ислам был в своё время недооценён. На самом деле эта религия гораздо ближе к научному материализму, чем мы полагали. Люди, сказавшие – «нет Бога, а есть только Аллах», уже сделали серьёзнейший шаг к научному атеизму, особенно если понимать Аллаха правильным образом… Столь же – а может быть, и более – важна близость реальной исламской культуры, бытовой и повседневной, к быту и образу жизни социалистических стран в период построения развитого социализма. Наконец, арабскими борцами за свободу накоплен бесценный опыт совмещения исламских и левых идей в рамках живой практики – о чём свидетельствуют, например, успехи палестинского народа.

Однако немедленное включение исламских стран в состав СССР всё же создаёт слишком много проблем – начиная от не вполне изжитого (увы) антисемитизма и кончая непропорционально высоким уровнем жизни, достигнутым в некоторых арабских странах за счёт бесчеловечной сверхэксплуатации нефтеносных пластов. Всё это в совокупности может вызвать ненужные перекосы в деле строительства великой державы. С другой стороны, социалистические устремления арабского мира должны быть поддержаны. Идеальным вариантом было бы создание некоего пояса североафриканских и арабских стран социалистической ориентации – то есть улучшенного подобия советского «варшавского блока». Назовём это геополитическое образование «странами ТельАвивского договора».

Что-то подобное тому придётся сказать и об Индии. Несмотря на естественное стремление индийского народа к социализму, Индия – будем прагматиками и позволим себе немного холодного цинизма – слишком крупный кусок, чтобы его сразу переварить. Груз традиций, внутренняя инертность, неизжитость самых примитивных, дофеодальных отношений (как это не дико, в Индии де-факто до сих пор сохранились касты!), помноженные на огромную территорию и население этой страны, делают невозможными вхождение Индии в СССР‐2 даже в среднесрочной исторической перспективе. А с точки зрения марксистского анализа, Индия сначала должна вполне развить капиталистические отношения.

К тому же не будем забывать и о хлебе насущном. Всем нам хорошо известно, что реальный социализм, при всех своих очевидных преимуществах в области социального и технического прогресса, каким-то образом способствует резкому снижению урожайности практически всех известных нам сельскохозяйственных культур. Что, в свою очередь, негативно влияет на малосознательные слои населения. Поэтому СССР‐2 должен будет где-то закупать продовольствие. Индия же – великая житница. (Увы, на Китай в этом смысле рассчитывать не приходится – стремительно обуржуазивающиеся китайцы, забывшие заветы Великого Кормчего, зато более чем охотно принимающие подачки из рук американского империализма, вряд ли продадут социалистической державе хоть зёрнышко риса.)

Зато какие огромные перспективы открываются в связи с возможным присоединением к СССР‐2 Антарктиды! Этот континент замечателен тем, что социалистическое строительство на нём можно вести буквально с нуля, не сталкиваясь с сопротивлением отживших форм существования. Я вполне допускаю, что именно в Антарктической ССР впервые в истории будет построен коммунизм – высшая стадия развития человеческой цивилизации.

Напоследок – н есколько слов о Великобритании.

Это страна с давними социалистическими традициями. Именно в этой прекрасной стране провёл лучшую часть своей жизни великий Карл Маркс, именно эта страна стала центром рабочего движения всего мира, именно Великобритания оказала огромные, неоценимые услуги освободительным силам всего мира, в том числе и в России (братская британская помощь в деле избавления России от реакционной, непрогрессивной романовской монархии не может не быть оценена по достоинству). Наконец, Великобритания была и остаётся историческим центром Содружества, «собирателем земель советских». Так что Великобритания войдёт в СССР с полным на то основанием.

Естественно, социализм решит все назревшие и перезревшие территориальные проблемы этой страны. Шотландская ССР получит долгожданную независимость в рамках единого социалистического Отечества, в районе Глазго будет ирландская автономия достойных размеров, которая будет достойным ответом буржуазной Ирландии (увы, сильные связи этой маленькой страны с международным монстром США делают перспективы социалистической революции в Ирландии малоубедительными). Освобождённые Уэльс и Корнуолл восстановят территориальную целостность (к каждому можно добавить графств по пять).

Впрочем, даже это не так важно, как восстановление традиционной кельтской культуры. На смену выродившейся англосаксонской псевдоаристократии придут свежие управленческие кадры из числа кельтских народов, а также исторически пострадавшие от англосаксонских захватчиков бретонцы. Из этого мощного человеческого материала и образуется драгоценный слой британских партработников.

Нерешённым у нас остался вопрос о столице СССР. Есть несколько очевидных решений – Брюссель (можно сказать, уже готовый центр глобального управления), Гаага, славная своим трибуналом, или, допустим, Роттердам. Возможно также и построение нового социалистического города с нуля – скажем, на Фарерских островах, ныне угнетаемых буржуазной Данией. Освобождённые Фареры могут стать базой мощного социалистического строительства, а провинциальный ныне Торсхавн станет историческим кварталом нового великого города. Правда, площадь островов маловата для настоящего размаха преобразований. Возможно, придётся поднять часть морского дна направленными ядерными взрывами – но почему бы и нет? Для строителей нового мира нет непреодолимых трудностей.

Здесь я должен был бы дать очерк внутреннего устройства СССР‐2, но мои рассуждения и так уже сверх всякой меры затянулись. Поэтому скажу кратко и о самом главном.

Новая Сверхдержава нуждается в Вожде, новом Сталине от слова «сталь». Это совершенно очевидно. Как очевидно и то, что Отец всех народов СССР не должен сам принадлежать к какому-либо из них. Нельзя давать мрачным демонам шовинизма, трайбализма, племенного сознания ни единого шанса – как и лукавым пропагандистам буржуазных ценностей.

Кто же станет этим новым Сталиным? Откуда ждать его появления?

Вот тут-то наша несчастная Родина может хоть что-то дать новому Содружеству Советских Социалистических Республик. Мы оказались плохим материалом для социалистического строительства, но ещё можем дать социализму Великого Вождя.

Выбор богат. Можно было бы, например, поискать кандидатуру среди наших сталинистов. Я бы проголосовал за известного в рунете рафинированного интеллектуала-сталиниста профессора Лопатникова, если бы не его почтенный возраст. То же самое – с огромным сожалением – я вынужден сказать и о Сергее Ервандовиче Кургиняне, архитекторе путинской победы на Поклонной горе, делом доказавшем свою организационную полноценность. Больше шансов дожить до светлого социалистического дня у главного архитектора мобильных пыточных камер Максима Калашникова, не пренебрегающего спортом, здоровьем. Но не стоит чрезмерно зацикливаться на уже известных фигурах, ведь подрастает смена – немало молодых, востроглазых людей с красной душой и красными предками грезят массовыми расстрелами.

Можно также обратиться к нашим охранительным кадрам, а также к вольному политтехнологическому сообществу. Правда, насчёт их вождистских качеств я бы не обольщался, но вождя, как и короля, играет свита, а свита из них получилась бы великолепная. Представьте себе энергичного Кирилла Фролова, мудрого Павла Данилина, пламенного Александра Босых в одном комиссариате – под руководством Марата Гельмана (он перекуётся, перекуётся) и, – варум нихьт? – Евгения Яковлевича Сатановского. Построят ли они все вместе социализм? Скорее уж, ничего другого они и не построят, а вот социализм из них выйдет сам собой, естественно и непринуждённо, как лебедь из Леды.

Наконец, самый неожиданный, но, если вдуматься, самый логичный ход. Почему бы не доверить дело строительства социализма в Советском Содружестве людям, уже доказавшим на деле, что они могут и имеют право руководить? Например… – уфф, честно говоря, захватывает дух, – почему бы строительство СССР‐2 не доверить путинской команде во главе с самим Путиным?

Это кажется странным, даже парадоксальным: ведь Путина сейчас многие (в том числе и я) считают плохим, негодным руководителем, доведшим страну до ручки. И – признаем же и это – для подобного мнения есть все основания.

Однако с чем это связано? Не с тем ли, что Путину, человеку до мозга костей советскому, партийному, убеждённому коммунисту, интернационалисту и т. п. приходится строить совершенно чуждый ему экономический и политический строй, то есть капитализм? Неудивительно, что это получается у него плохо. У него просто не лежит душа к буржуазным порядкам, они ему внутренне чужды, как внутренне чужд был нашему советскому Штирлицу страшный мир Третьего Рейха. При этом Путин – гениальный управленец и человек несгибаемой воли – иначе он или не смог бы удержать в руках власть, или сам бы её отдал первому встречному, терзаемый отвращением. Но нет – стиснув зубы, Путин исполняет свой долг. Как же он развернётся на просторах бывшего Британского Содружества, воодушевлённого коммунистическими идеалами! Вот увидите: как только над головой Путина взовьётся красное знамя, он сразу же помолодеет на десять лет. В глазах его родится стальной блеск, а на верхней губе пробьётся, как цветок сквозь асфальт, первый волосок тех усов, которые исстари отличают вождей всех времён и народов.

Я закрываю глаза и вижу – из стали и мрамора – Дворец Съездов, возвышающийся над Северным Морем. Низкие серые тучи цепляются за исполинскую руку Владимира Ильича Ленина, чья озарённая прожекторами статуя величественно вздымается, как фигура на носу величайшего корабля, отправляющегося в плавание по бурным волнам истории. В руке сияет Красная Звезда, указующая путь народам.

Внутри – чудеса архитектуры. Коридоры, залы, галереи. Везде люди, множество людей. Вот проходят мужественные зулусы в серых пиджаках с красными бантами. Вот молодой интеллектуал-банту – судя по татуировке, юрист – ведёт горячий спор с шотландцем в кумачовом килте, украшенном серпами и молотами. Вот строгая женщина в светлом платье, Света из Иваново, чудом спасшаяся из буржуазной, черносотенной России, привстав на цыпочки, целует статного бретонца в мундире НКВД. А вот в уголке присел на корточки старый бушмен, при буржуазных порядках так и не научившийся пользоваться туалетом. Рядом – пожилая уборщицаангличанка с мокрой губкой и совком, терпеливо ожидающая, когда трудящийся кончит трудиться. Ничего страшного, культура придёт и в буш, дайте только срок.

Негромко звучит музыка: волынщики выводят «Интернационал», аранжированный в традиционном кельтском духе. Сияют «лампочки Ильича» – электричество для них добывает исландская АЭС, а через море оно течёт по самой длинной в мире линии электропередачи. Слегка потрескивают счётчики радиации – после подъёма пластов морского дна остался кое-какой незначительный фон. Но, возможно, фонит гранит, которым отделаны залы… И над всей этой красотой, на неприступной высоте сияет огромный, выложенный драгоценностями, конфискованными у т. н. «английской короны», портрет Владимира Сталина (Путина), бессменного Генерального Секретаря Коммунистической Партии Содружества Советских Социалистических Республик.

И вот тогда-то, наконец, восторжествует историческая справедливость.

Яйцевилизация

Как известно всякому, кто читал сочинение Джонатана Свифта «Путешествия Гулливера», причиной бед Лилипутии стал идеологический конфликт между остроконечниками и тупоконечниками.

Свифт описывает причины конфликта и его развитие таким образом:

«Всеми разделяется убеждение, что варёные яйца при употреблении их в пищу испокон веков разбивались с тупого конца; но дед нынешнего императора, будучи ребёнком, порезал себе палец за завтраком, разбивая яйцо означенным древним способом. Тогда император, отец ребенка, обнародовал указ, предписывающий всем его подданным под страхом строгого наказания разбивать яйца с острого конца. Этот закон до такой степени озлобил население, что, по словам наших летописей, был причиной шести восстаний, во время которых один император потерял жизнь, а другой – корону.

…Насчитывают до одиннадцати тысяч фанатиков, которые в течение этого времени пошли на казнь, лишь бы не разбивать яйца с острого конца. Были напечатаны сотни огромных томов, посвящённых этой полемике, но книги Тупоконечников давно запрещены, и вся партия лишена законом права занимать государственные должности».

Вот такие случились ужасы. Далее дело дошло до первой в лилипутской истории мировой войны, в которой Лилипутия благодаря вмешательству Гулливера победила. На этом Свифт и завершает свою историю, а она имела прелюбопытное продолжение.

Победа Лилипутии оказалась временной и непрочной: несломленное Блефуску не допустило на свои земли захватчиков, откупившись от победителей деньгами и разными уступками. Правда, агенты Лилипутии в Блефуску склонили часть местной аристократии к принятию остроконечничества, что послужило причиной Первой блефускианской революции и установлению парламентской республики. Однако Лилипутия от того ничего не выиграла, так как к тому времени её охватила опаснейшая ересь: появилась секта истиннояйцых, возглавляемых неким Пророком Овулярием, который учил, что само варение яйца и тем более разбиение скорлупы является страшным кощунством: дозволено лишь высасывать яйцо в сыром виде через дырочки в скорлупе, проделываемые с обеих концов.

Эта новая вера оказалась чрезвычайно заразительной – под чёрные знамёна с белым яйцом (символ истиннояйцых) встала треть населения страны. Сражались воины Пророка как одержимые, а на захваченных территориях устанавливали ужасающие порядки: всякого обвинённого в разбитии яйца, хотя бы по неосторожности, ждало отсечение головы; обвиняемых в варении яиц, и тем более жарке яичницы, варили заживо или жарили на кострах; были уничтожены все кулинарные книги, за ними последовали сочинения по биологии, также снесены красивейшие здания столицы, ибо раствор, скреплявший камни, был, по слухам, замешан на яйцах… Одним словом, овуляры превратили и без того невесёлую жизнь лилипутов в сущий ад, и если бы не смерть Пророка от сальмонеллёза и не своевременное вторжение революционного блефускианского флота, то древняя культура Лилипутии была бы уничтожена полностью. Так что, когда блефускианские карательные отряды огнём и мечом истребляли последние цитадели истиннояйцых, никто особенно не сострадал сектантам. Правда, полностью истребить их не удалось: остатки верных Пророку бежали на пустынный остров Боравия. Преследовать их блефускианцы не стали, рассчитывая, что те сами перемрут от голода и скуки.

Забегая вперёд, скажем, что еретики выжили и даже создали что-то вроде государства. Правда, биологическое разнообразие видов на острове оставляло желать лучшего: из съедобной живности там водились только овцы да козы, кур не было вовсе, а яйца местных птиц не отличались кулинарными достоинствами, да и сальмонелла свирепствовала. Поэтому руководство секты пошло простым путём – вообще запретило употреблять в пищу яйца. Это давало возможность затаившимся на острове сектантам презирать все остальные народы, которые хоть и едят сытнее, но зато употребляют в пищу «всякую мерзость, недозволенную Пророком».

Победоносные блефускианцы тоже столкнулись с яичной проблемой. Своих истиннояйцых они, правда, придушили в зародыше, что обошлось в три погрома, два страшных кровопролития, тридцатилетнее правление Святой Яйцеквизии и всякие ужасы типа публичной казни семилетнего ребёнка, застигнутого родителем за попыткой высосать через дырочку голубиное яичко… Так или иначе, фанатизм был повержен, хотя и дорогой ценой. Чтобы навеки обезопасить страну и мир от этой пагубы, парламент Блефуску запретил любые рассуждения о яйцах и скорлупе. Книги остроконечников и тупоконечников были изъяты из библиотек и торжественно сожжены на огромном костре в центре столицы, а публичное разбитие яиц объявили преступлением против нравственности. Поскольку же вовсе отказаться от яиц было сложно – курятина составляла основу рациона простых блефускианцев – в ход пошли специальные средства. Простейшим из них стал бесформенный мешочек из тёмной ткани, в который упаковывалось предназначенное к разбиению яйцо. Предполагалось, что бьющий не видит, с какого конца он его бьёт.

Впоследствии стали применять второй мешок, побольше, в который просовывалась рука с первым мешочком, и разбиение осуществлялось уже там. Всё это было крайне неудобно, но по сравнению с ужасами фанатизма казалось терпимым. Придерживающиеся иного мнения быстро оказывались в поле зрения Святой Яйцеквизии – которая, хотя и лишилась чрезвычайных полномочий, оставалась всё же весьма влиятельной и крайне неприятной организацией.

Беда пришла от образованности. Некий философ по имени Маггер начал проповедовать в салонах теорию, согласно которой разбиение яиц в любом количестве мешков является всего лишь жалкой ханжеской увёрткой, так как яйцо ведь всё равно разбивается с какого-то конца, и все это знают. «Мы не решили проблему, а всего лишь закрыли на неё глаза», – заключал он. Вместо этого он предложил совершенно иной, честный и откровенный подход – варить яйца исключительно парами, а потом разбивать одно яйцо с тупого конца, а другое с острого, что позволит счастливо избежать и ханжества, и фанатизма, навсегда покончив с пресловутой проблемой… Святая Яйцеквизия, разумеется, обратила внимание на говорливого интеллектуала, но тот потребовал публичной экспертизы своих воззрений. Яйцеквизоры на это напомнили, что публичные дискуссии о яичной проблеме запрещены, на что Маггер заявил, что, как законопослушный гражданин, имеет право защищать себя от подозрений в тупо-, остро- или уж тем более истиннояйцести. Публика, разумеется, встала на сторону мыслителя.

Тем временем, в оккупированной, униженной, но не сломленной Лилипутии тоже появились новые учения. Особенное влияние приобрела школа Равнодольников, согласно которому проблема разбиения варёного яйца решалась варением такового вкрутую с последующим разрубанием напополам, и последующей синхронной очисткой обоих половин двумя людьми. Грехом, соответственно, было объявлено разбиение яйца в одиночестве, а также недоваривание такового. Поскольку же блефускианцы взяли в обычай – по вышеуказанным причинам – кушать яйца без лишних свидетелей, а варить их предпочитали «в мешочек», то идеология Равнодольности оказалась чрезвычайно востребованной для задач национально-освободительной антиблефускианской революции. Которая, кстати, прошла относительно гладко, так как Блефуску было ослаблено экономическим кризисом, а содержание оккупационных войск в Лилипутии обходилось с каждым годом всё дороже. К тому же зашевелились истиннояйцые на своём острове, где к тому времени обнаружилась нефть, что блефускианцев чрезвычайно обеспокоило. Так что, выбирая между попыткой удержать Лилипутию и военной операцией на Боравии (с целью взятия под контроль месторождений), блефускианская элита выбрала второе и не прогадала.

Что касается лилипутов, то лет через десять они убедились, что разрыв хозяйственных и иных связей с Блефуску бьёт и по ним самим. Разумный эгоизм восторжествовал и на острове, так что правящие круги обоих государств пришли к выводу о необходимости подписания договоров о вечном мире и экономическом союзе двух стран. К сожалению, этому препятствовал непреодолённый яичный раскол. В Блефуску к тому времени учение Маггера окончательно победило, но лилипутские равнодольники считали его неприемлемым; отказываться же от своих выстраданных воззрений никто не хотел.

Для того чтобы решить проблему, был создан межгосударственный Яйцетет, состоящий из лучших интеллектуалов обеих стран. Этот think tank [219] работал долго и сожрал уйму денег, но, в конце концов, выработал решение, более или менее устроившее обе стороны.

Метод очистки яиц был предложен следующий. Яйца варились по два – здесь применялось учение Маггера. Однако чистил их не один человек, и даже не два, как того требовало учение Равнодольников, а трое. Оба чистильщика должны были синхронно разбить – один тупой конец своего яйца, другой острый конец своего. Синхронизм обеспечивался свистом, который издавал третий, руководящий процессом человек, для чего использовался специальный яичный свисток. Варка одного яйца, без пары, была объявлена безнравственной, предосудительной и нарушающей общественные приличия. Единственным допустимым исключением была варка яйца вкрутую – тогда его следовало разрубить, как учили Равнодольники, а очистка половинок должна была осуществляться опять же двумя людьми и начинаться опять же синхронно и по свистку, во избежание даже невольного подчёркивания приоритета тупого или острого конца. Эта манера особенно прижилась у военных – крутое яйцо разрубали саблей, и ей же со свистом рассекали воздух, подавая знак к облупливанию… Что касается употребления сырых яиц, то его запретили, во избежание сальмонеллёза.

Конечно, подобный modus operandi трудно было назвать простым и естественным. Но это был хоть какой-то выход, и внедрение Синтетического Равнодольного Маггерианства прошло, в общем, без эксцессов. Образованные классы обеих государств, во всяком случае, приняли его охотно – до того всем надоела многовековая проблема, не стоящая, в общем-то, выеденного яйца.

А через полвека после торжества нового учения до берегов Лилипутии добрался корабль из Урсолании.

Урсолания была довольно обширным континентом, большим, чем даже Лилипутия. Спокон веку Урсолания была единым государством, естественно – монархией. Когда-то между Урсоланией, Лилипутией и Блефуску существовало оживлённое морское сообщение, однако вследствие катастрофического обмеления Урсоланского пролива морской путь оказался крайне затруднён. Осталась только голубиная почта, и то – редкая птица долетала до середины пролива. Так что о происходящем в Лилипутии и Блефуску урcоланцы имели представление довольно приблизительное, и так продолжалось лет двести, пока подводное землетрясение не изменило ситуацию с судоходством к лучшему.

Возобновление контактов с центром мировой цивилизации в Урсолании было воспринято со смешанными чувствами. С одной стороны, экономические, научные и культурные успехи Лилипутии и Блефуску говорили сами за себя. С другой – многое в повседневной жизни лилипутов и блефускианцев вызывало у простодушных урсоланцев недоумение, а то и оторопь. И особенно – их странные обычаи, связанные с кулинарией. Урсоланцы никак не могли взять в толк, почему нельзя просто облупить яйцо с любого конца (лучше с тупого, ведь это же удобнее) и съесть его, не устраивая вокруг этого простого дела таких плясок. Лилипуты и блефускианцы же, в свою очередь, настаивали на соблюдении урсоланцами синтетической равнодольности, в противном случае решительно отказываясь сидеть с ними за одним столом.

И чем интенсивнее становились контакты урсоланцев с Лилипутией и Блефуску, тем большее значение приобретал яичнооблупный вопрос.

С одной стороны, в Урсолании завелась немногочисленная, но довольно влиятельная партия поклонников всего лилипутско-блефускианского (простодушные урсоланцы не видели особой разницы между Лилипутией и Блефуску, называя их вместе «развитыми странами»). Состояла она из просвещённой части дворянства, интеллигенции прогрессивного лагеря и части чиновничества и офицерства, недовольных темпом восхождения по карьерной лестнице. Эта партия в грош не ставило своё Отечество, зато пела осанну всему лилипутскому и сладко обмирала от всего блефускианского. Особенное поклонение у них вызывали застольные обычаи этих народов, в которых они видели корень и источник всей лилипутской цивилизованности и блефускианской зажиточности. Только поедание яиц на цивилизованный манер, настаивали они, может приблизить дикую Урсоланию к просвещённым стандартам Цивилизованного Мира.

Для того чтобы к ним приблизиться, «яйцевилизованные люди» (как сами себя именовали сторонники этой партии) ходили, увешавшись яичными свистками, а на своих собраниях завели манеру питаться исключительно яйцами, добиваясь при этом максимально синхронной очистки обоих. В том, чтобы очищать оба яйца совершенно одновременно, тика в тику, они усматривали залог и обещание прогресса. Многие верили, что облупление яиц по-лилипутски приближало конституцию, а то и даже, как бы это сказать, республику. Поскольку же остальные урсоланцы не следовали этой манере и продолжали есть яйца по старинке, они их презирали и считали дикарями и полуживотными.

Не скроем, такое умонастроение нашло понимание у урсоланского мелко-среднего начальства, которое республики, конечно, боялось как страшного сна, зато стремилось всячески подражать лилипутам и блефускианцам (и особенно роскошной жизни их знати), а собственное население – презирало (за неспособность обеспечить своим хозяевам такую же роскошь). Так что насмешки над простонародьем, не умеющим правильно по свистку облупливать яйца, вошли в моду.

Противоположная по духу партия (она называла себя «самояйной») образовалась из оттеснённой от трона части дворянства, интеллигенции, которую по разным причинам не приняли в прогрессивный лагерь, и части чиновников и военных, не сделавших карьеры. То были патриоты своего Отечества, а лилипутское и блефускианское благополучие они считали мороком и соблазном. Эти учили, что странные манеры, принятые в так называемом «цивилизованном мире», свидетельствуют только о его испорченности, извращённости и нелепости самых оснований его. «Ну подумайте, – говорили они, – какому нормальному человеку придёт в голову облупливать яйца по свистку, да ещё и с разных концов! Это не высшая цивилизация, а жалкое шутовство!» На все разговоры о том, что у Лилипутии и Блефуску стоило бы кое-чему поучиться, они отвечали – «чему учиться у уродов, не способных даже облупить яйцо по-нормальному?» Некоторые даже договаривались до симпатий к боравийцам, которые предпочли вовсе отвергнуть яйца, чем есть их на этакий идиотский манер. В Боравии, отказавшейся от всех благ так называемой цивилизации ради того, чтобы только не облупливать яйца по свистку, некоторые особо радикальные самояйники видели достойный пример для подражания.

Начальство, однако, приветствовало и подкармливало и эту партию, поскольку сочло её полезной для нужд пропаганды. На все требования предоставить урсоланцам права и свободы, которыми обладали лилипуты и блефускианцы, теперь был ответ: «вы что, хотите чистить яйца по свистку, как эти уроды?» К тому же у урсоланских чиновников периодически случались приступы дружбы с боравийцами. Дружба, правда, обычно кончалась по первому свистку лилипутов и тем более блефускианцев, но урсоланским чинушам казалось, что они «занимаются настоящей политикой», и это их грело. Зато в припадках дружбы лидеры Урсолании и Боравии угощали друг друга огромными яичницами, демонстративно разбивая яйца по одному прямо над сковородой – чтобы таким образом оскорбить чувства лилипутов и поставить на место гордых блефускианцев.

Надо признать, что и сами лилипуты с блефускианцами напустили в этом вопросе преизрядного туману. Никому не хочется выставлять своих предков в идиотском виде. Поэтому всю историю, связанную с яйцами, постарались задним числом облагородить. Так, история остроконечнотупоконечного конфликта была полностью переписана. Согласно новейшим лилипутским изысканиям, его надо было понимать как конфликт мировоззренческий, в котором «яйцо» было символом единого Универсума, тупой конец которого символизировал материю, а острый – интеллигибельное начало. Соответственно, вопрос о том, с какого конца разбивать яйцо, был вопросом о том, какое начало имеет приоритет. Поскольку практически вся тупоконечническая и остроконечническая литература была уничтожена, а оставшиеся обрывки можно было интерпретировать как угодно, эта версия без труда завоевала симпатии интеллектуалов… Блефускианские войны объяснялись, напротив, чисто экономически (что было не так уж далеко от действительности). Про овуляров говорили и писали то хорошее, то плохое, в зависимости от ситуации с боравийской нефтью. Про Святую Яйцеквизию, напротив, писали только плохое, сваливая на неё девяносто процентов преступлений, совершённых светскими властями Блефуску. А о том, кто и как пришивал друг к другу равнодольность и систему Маггера, предпочитали вообще не вспоминать, отделываясь общими фразами о «естественном синтезе высококультурных обычаев двух цивилизованных народов». Что и неудивительно, так как Яйцетет, по слухам, не был распущен после решения яичного вопроса, а засекретился, расширил свою компетенцию и на другие моменты совместной жизни обоих стран и постепенно превратился в весьма влиятельную и крайне неприятную организацию… В общем, непосвящённым в такие детали урсоланцам было от чего смутиться.

Профессиональные историки (в Урсолании сохранившиеся), правда, кое-что знали, некоторые так даже читали книжку Свифта, сохранившуюся в местных библиотеках. Но молчали. Потому что понимали, что ситуация неразрешимая. С одной стороны, выходило, что странный, загадочный и волнующий обычай, которым «цивилизованные страны» чрезвычайно кичатся, возник как реакция на уникальное сочетание исторических случайностей. При этом у «цивилизованного мира» были крайне серьёзные основания вводить подобные ритуалы, и те, кто их приняли, это прекрасно понимали, а их потомки впитали их с молоком матери и розгой учителя. В истории Урсолании ничего подобного не было. Соответственно, не было и причин заводить у себя подобные порядки – кроме смешной и унизительной: «сделать как у них там, в цивилизованном мире»… С другой стороны, «цивилизованный мир», как ни крути, доминировал, свои порядки и обычаи лилипуты и блефускианцы рассматривали как стандарт цивилизованного общежития, а не следующих им – считали варварами. И тут тоже ничего поделать было нельзя.

Так или иначе, обе урсоланские партии – яйцевилизованные и самояйные – усиливались, пропагандировали свои идеи в прессе, обменивались колкостями, потом оскорблениями, и, возможно, дело дошло бы до нешуточной свары, однако именно в этот момент новое подводное землетрясение снова вызвало обмеление и отделило их от Лилипутии и Блефуску, а случившаяся затем эпидемия куриной чумки скосила всё поголовье урсоланских кур, так что яйца пропали из продажи и вопрос стал чисто теоретическим. Так что обе партии оказались на бобах. Что-то выиграли только сторонники боравийского пути, но и то не очень, потому что Боравия тоже оказалась где-то там, в недоступном внешнем мире. К тому же, если честно, Боравия никому не казалась привлекательным местом, и хвалить её было интересно только в пандан вожделенной Лилипутии и назло сияющему Блефуску.

Через полвека пролив очистился и вновь стал судоходным. Наладилось сообщение – и выяснилось, что за прошедшие пятьдесят лет в цивилизованном мире случилась Великая Яйцесипация. В течение пятидесяти лет лилипуты доброй воли в обеих странах героически боролись за право разбивать яйца так, как им нравится. Борьба была настолько эпичной и захватывающей, что за эти полвека в Лилипутии и Блефуску не случилось ни единой революции, бунта или хотя бы серьёзных волнений – все потенциальные протестные лидеры были заняты свободой яйцелупства… Так или иначе, они победили: яйца стало можно разбивать хоть с тупого конца, хоть с острого, хоть с обоих одновременно, и даже рассекать пополам, грызть зубами и так далее. Сырые яйца, правда, всё-таки в пищу не употреблялись – но исключительно во избежание сальмонеллёза.

Увы, остатки урсоланских самояйцев и яйцевилизованных восприняли такие новости как крушение всех основ и предательство идеалов. Их последние идеологи даже опубликовали сборник «Закат Яйцевилизованного Мира», где написали, что Блефуску и Лилипутия, отказавшись от своих обычаев в области очистки яиц от скорлупы, отступили от заветов предков, потеряли цивилизационную идентичность и идут к неизбежному краху.

Сборник был переведён на лилипутский и вызвал у историков и культурологов цивилизованных стран некоторый интерес.

Авалон

Шотландский парламент проголосовал за проведение повторного (хочется сказать – очередного) референдума о независимости и выходе из состава Великобритании. Учитывая, что прошлый референдум прошёл где-то серединка наполовинку (44 % за выход, 55 % – против выхода), можно ожидать, что на этот раз всё получится. Ну или цифры будут балансировать на грани 50 % – что сделает возможным проведение ещё одного референдума. Более того: учитывая свершившийся «брекзит» и тот факт, что Шотландия проголосовала против выхода из ЕС, у шотландских сторонников выхода появился новый козырь, и весьма убедительный.

Я не берусь рассуждать о том, зачем британцам понадобился референдум в Шотландии. В России не существует политологии вообще – для поддержания сколько-нибудь серьёзной политологической школы нужны огромные вложения государства в течение десятилетий, а наше «государство» вкладывается только в американские ценные бумаги и заплаты силовикам. Так что любые рассуждения о том, что делают взрослые белые люди с нашей стороны – в лучшем случае поверхностные догадки. Зададимся вопросом поскромнее: как возможен шотландский референдум? Почему подобное событие вообще могло произойти? Ибо даже нам, «неполноценным», должно быть понятно, что подобное – повторный референдум по крайне важному государственному вопросу, по сути, о самом существовании государства – возможно только в случае ну очень снисходительного отношения Лондона. По сути – потворства. Иначе не то что второго референдума не было бы, но и первого. Кто в этом сомневается – пусть откроет Википедию и прочтёт статью «Фолклендская война». Если лениво: в 1982 году Великобритания послала войска для защиты кучки камней на другой стороне земного шара, которые «по всей справедливости» должны были бы принадлежать Аргентине. А вот нет. Британцы поставили на уши полмира, но острова себе вернули.

Конечно, можно сказать, что с тех пор прошло тридцать пять лет и Британия стала совсем-совсем другой. Но вообще-то англичане очень консервативны, в том числе и в политике. А именно: они держатся всеми зубами за то, что им действительно нужно, и решительно избавляются от того, что им не нужно. Определяется это очень просто, по-купечески: Британии нужны только самые выгодные активы. Активы малоприбыльные – или просто менее прибыльные, чем другие – подлежат ликвидации. Та же самая Тэтчер, которая выиграла Фолклендскую войну, прикончила угольную промышленность Великобритании, закрыв более ста нерентабельных шахт. А заодно и поставив на место зарвавшиеся британские профсоюзы. Стоит отметить, что и уголь, и профсоюзы – очень старые британские ценности, которые когда-то вывели страну вперёд. Но это было когда-то. Теперь они стали обузой – и от них решительнейшим образом избавились.

Ровно то же самое можно сказать и о британском отношении к территориальному вопросу.

Для России территория является фетишем. Это связано с нашей не очень счастливой (назовём это так) историей. Мы живём на худшем в мире куске земли, с чудовищнейшим климатом, о котором можно сказать хорошего только одно – что этот кусок большой. Всё остальное тут не просто плохо, а чудовищно. Примерно 65 % территории России – вечная мерзлота. То есть – территории, в принципе непригодные для человеческого проживания. На остальной территории климат не чудовищный, а всего лишь ужасный. Единственный сколько-нибудь пригодный для жизни кусок земли, принадлежащий России – это Крым (ещё Кавказ, но считать его «российской территорией» можно очень и очень условно – во всяком случае, русским там жить нельзя, и это теперь навсегда). Мы ютимся и теснимся на клочках земли, где зима не двенадцать, а только девять месяцев в году. И цепляемся за них, потому что всю сладкую тёплую землю разобрали другие народы, почище. Территориальная неудача России, никчёмность её земли, вынуждают нас гордиться тем, что она «большая». Разумеется, большой кучей мёрзлого дерьма можем гордиться только мы – потому что больше нечем. Для сравнения: датчане, например, владеют Гренландией – это 2 130 800 км² территории. Формально Дания может считаться крупнейшей страной Европы. Формально. На самом деле датчане не воспринимают мёрзлую Гренландию как что-то ценное – ну есть и есть, в случае чего можно дать и независимость. Датчане любят свою маленькую страну, прекрасно понимая, что она маленькая. Зато она чудесная, уютная, сладкая. И гордятся датчане высочайшим уровнем жизни, Христианией, Андерсеном и Кьёркегором. А про страшную мёрзлую Гренландию никто и не вспоминает. Вот как нормальные-то люди живут, которые понимают, где медок, а где холодок!

Полной противоположностью нам, нелюбимым пасынкам мироздания, являются британцы, любимые дети богов этого мира. Великобритания была Сверхимперией, она владела половиной мира, над их землями никогда не заходило солнце. Однако британцы всегда относились к земле, к территории – с бесконечным, сверхчеловеческим, божественным презрением. Они давно осознали своей единственной и вечной родиной Море. Их государственность была рождена на палубе корабля. Ибо всякое господство на этой планете – это господство на Море, над Морем и посредством Моря. Британцы – величайший из Народов Моря, это народ-пират, народ-капер, народ-работорговец – то есть Народ Господ. Равным ему народом являются только американцы, господа двух величайших океанов. Остальные народы – дерьмо и дерьмо дерьма, так как у них нет Флота. Впрочем, у китайцев он скоро будет. Но и они, можно считать, опоздали.

Впрочем, это в сторону.

Народы Моря мыслят не так, как народы суши. Собственно, только о них, о народах Моря, и можно сказать, что они подлинно мыслят (про наше местное «мышление» не говорю – это просто мычание и жевание соплей). Подлинное же мышление – это мышление о Деньгах и способах их добычи. И рассмотрение всего сущего как совокупности активов и пассивов, источников денег и поглотителей денег. Из чего сразу следует бесконечное презрение ко всему материальному и служащему Духу, то есть Деньгам (Деньги духовны – собственно, они и есть «абсолютный дух»). В том числе – ко всему «священному», включая пресловутый «дом родной». Родной дом Человека Моря – это его банковский счёт, а патриотизм его намертво завязан на то, что счёт должен находиться в надёжном банке, то есть в банке национальном. (Именно этого не понимают наши жалкие, позорные, дешёвые карго-культисты, научившиеся любить деньги – но не понимать их сущность.)

Настоящие британцы воспринимают даже свой родной остров как банковский центр, верфь и склад добычи. Любая суша для них – это всего лишь жалкий кусок земли, которое можно и нужно грабить. Разумеется, некоторые куски слаще других. Но никаких чувств они к ним не питают. Территория как таковая – это всего лишь активы, которые ценны, пока дают прибыль, и от которых нужно избавляться (на своих условиях, сохраняя своё присутствие и свои интересы), если их содержание требует слишком много денег.

Именно с этим связана так называемая «деколонизация». Британцы в какой-то момент посчитали и поняли, что сохранение колониальной системы для них гибельно – и экономически, и политически.

Связано это было с главным историческим трендом двадцатого века – уравнением прав. Что, в свою очередь, было порождено распространением образования и общим улучшением качества жизни большинства населения.

Мы сейчас не понимаем – и неспособны понять по-настоящему – чем была бы история двадцатого века, если бы не вечно бодрствующий британский сверхгений. А была бы она историей того, как подтянувшие свой уровень массы колониального населения Земли стали бы требовать… нет, не независимости: эту мысль им подсунули и долго выкармливали. Естественным желанием дикаря-провинциала, видящего блестящую жизнь метрополии – не бежать от этой роскошной жизни, а присоединиться к ней. Они стали бы требовать равноправия. Например, права голосовать на выборах. После чего сотни миллионов индусов отдали бы голоса про-индийскому политику, который стал бы кормить Индию – вместо того, чтобы Индия кормила Британию.

Но бригатский гений пресёк это развития событий в зародыше. Британцы решили, что колонии как рынки сбыта ценны, но никакие расходы на их содержание и тем более на развитие (на развитие!) – нетерпимы. За этим и был сыгран спектакль «деколонизации». Англичане недрогнувшей рукой разделали свою Империю на куски. Они сами же поощряли «национально-освободительные движения», подкармливали дикарей, убивавших британских офицеров, разжигали самые примитивные племенные страсти и т. п. Чтобы иметь возможность формально уйти, снять с себя ответственность за происходящее в колониях.

Разумеется, на самом деле они никуда не ушли. Важная собственность в колониях осталась за британцами, британские спецслужбы контролируют политику и экономику бывших колоний и т. п. «Британское Содружество» – это невероятного, непредставимого для нас уровня гиперсистема, в которой по-прежнему главенствуют англичане, а британская королева по-прежнему является формальным (да-да, чисто формальным, для смеха) лидером Содружества. По сути же, все эти страны остались британскими – уже не как части территории, а именно как полезные активы. Британцы присваивают себе создаваемую на этих территориях прибыль, а издержки оставляют местным кретинам. Поэтому во всех бывших британских колониях, не заселённых выходцами из самой Британии (типа Австралии или Новой Зеландии, этих сверхрайских уголоков с невероятно высоким качеством жизни) – крохотные зарплаты и нищета на фоне высочайших цен, английский язык на фоне местечковых культур, британские советники и британские владельцы финансовых систем на фоне карикатурного местного национализма и т. п. И, разумеется, британцы ни за что не в ответе: «сами, всё сами».

Точно такое же отношение у британцев ко всевозможным союзам. Только русские дураки ценят, что их куда-то «пустили» – и, с другой стороны, боятся «обязательств» (ибо для русских дураков любой союз очень быстро превращается в систему, в которой русские обязаны всем и делают самую тяжкую и самую грязную работы для всех, а об них все вытирают ноги – начиная с комически-позорного Священного Союза и кончая покойными СЭВ и «Варшавским договором» [220]). Великобритания же в любом союзе – сверхигрок свервысшей лиги: она управляет всем, обманывает всех, всегда остаётся с прибылью и уходит тогда, когда ей это максимально выгодно. Сейчас мы видим сверхблестящий Брексит, когда британцы вышли на такой уровень игры, который мы и осознать-то не способны. Как неспособны австралийские аборигены понять перипетии воздушной войны, например. Что-то грохочет в небесах – и поди разбери, что.

Однако же. Всё вышесказанное о союзах касается и того союза, которым является сама Великобритания. Они относятся к себе столь же безжалостно, сколь и к другим. Если Британский Союз перестал быть выгодным и удобным его выгодополучателям – его распустят. И плакать не будут.

Стоит обратить внимание ещё вот на что. Британцы на протяжении всей своей истории поддерживали шотландскую «особость» и шотландский национализм. Именно поддерживали. В частности, сейчас уже можно считать доказанным, что большая часть «шотландской национальной культуры» – это английские выдумки: изобрели для шотландцев «национальную одежду» (намеренно смешную, издевательскую – англичане вообще издеваются над неангличанами, это не только приятно, но и полезно), шотландскую культуру, поддерживали отдельную шотландскую правовую и судебную систему и т. п. Шотландская история и культура созданы в основном Макферсоном и Скоттом (при этом первый не погнушался откровенной подделкой – как, впрочем, и многие другие создатели национальных культур, не будем строги). Короче говоря, сами же англичане незаметно, но упорно поддерживали границу между собой и шотландцами, не позволяя двум народам перемешаться. То есть саму возможность отделения Шотландии англичане рассматривали всегда.

Зачем? Ну я же говорил: не нам судить о делах Белых Богов. Можно сказать с уверенностью лишь одно – английское влияние в Шотландии никуда не денется, и все важные решения будут приниматься в Лондоне. Впрочем, англичане могут и подождать, подпрессануть.

У них-то руки развязаны. И мозги не зашорены. Для них нет ничего святого, что могли бы контролировать внешние силы. Вообще ничего.

И если завтра вам скажут, что Англия в результате какого-то катаклизма утонула, не спешите радоваться или огорчаться. Лучше задайте вопрос – зачем им это понадобилось. Ибо если Англия вдруг потонет, это будет означать, что всему миру придётся сто лет разбираться с кучей долгов, сделанных англичанами, и искать кучу сокровищ, прошедших через руки англичан и куда-то пропавших. А в волнах Северного Моря будет тихонечко существовать какой-нибудь волшебный осторов Авалон или там Валинор, прикрытый от мира силовым каким-нибудь полем. Где будут жить люди, уже ничем не отличающиеся от богов.

P. S. Ну разумеется, пропетый мной гимн англичанам не нужно воспринимать совсем уж в лоб. Вообще, любой пафос нужно воспринимать cum grano salis [221] – но при этом понимать и то, что пафос – это язык, который иногда уместнее, чем другие языки.

Будущее

Воспоминания о будущем: XXI+

Я человек прошлого тысячелетия. Я родился в 1967 году. Воспитывался я на книжках, написанных ещё раньше. Из этих книжек я почерпнул, в частности, глубокое и безоговорочное уважение к идолу, обозначаемому двумя крестиками и одной палочкой. К Грядущему Веку, Его Величеству XXI Столетию.

Не то чтобы Грядущий Век был для людей века двадцатого совсем уж сияющей далью. Советские люди к тому моменту уже знали, – тоскливым знанием обречённых, – что коммунизм в двухтысячном году не настанет, да и отдельные квартиры, наверное, не все получат. На Западе, в свою очередь, подозревали, что судьбоносная дата вряд ли принесёт всеобщее благоденствие.

Но были какие-то вещи, относительно которых сходились решительно все.

Например. Людям пятидесятых-шестидесятых было совершенно очевидно, что XXI век будет веком Большого Космоса. В двухтысячном году околоземная орбита будет густо застроена и заселена, на Луне будут стоять города (или хотя бы постоянные базы), а Марс – активно осваиваться. Скорее всего, к тому же времени будет окончательно решена продовольственная проблема – жратвы, наконец, хватит всем (благо, к тому времени технические возможности для этого уже существовали). Боялись ядерной войны, но не очень сильно. Надеялись на конвергенцию двух систем, из которой каждая возьмёт от другой что-то хорошее. Миром будет управлять советско-американский тандем, этакое СССША, государство с частной собственностью, но плановой – или мягко дирижируемой – экономикой. Восторжествует экология, соевая мука и новейшие средства связи – везде будут стоять огромные телевизоры.

Наконец, долгожданный Век таки грянул. Совсем недавно, семь лет назад.

И чего?

Да ничего особенного. Большой Космос скукожился до обслуживания нужд спутниковой связи (которую, кстати, никто почему-то не предсказывал). СССР умер безо всякой ядерной войны, если не считать таковой взрыв на Чернобыльской (кстати, подобная интерпретация имеет некие основания). Компьютеры нарастили мощь до невиданности: если программисту семидесятых показали бы нынешний на-стольник, с ним бы случилась икотка («что, вот эта коробочка – терабайтный диск?!») В моду вошли приталенные пиджаки, а потом снова вышли.

Об этом, впрочем, уже писали – все, кто не поленился. Интересно другое – а что, собственно, в Грядущем Веке не изменилось? Что – «шло, как и шло»?

Как ни странно – социальное развитие.

Глобальный капитализм, о котором сейчас трындят все кому не лень – штука на самом деле абсолютно не новая. Пик глобализации мир уже проходил – это был отформатированный Европой мир до Первой мировой войны. Это был мир практически без границ, сплошная «шенгенская зона». Достаточно напомнить, что иммиграционный контроль был крайне либеральным, а требование въездной визы считалось чем-то чрезвычайным и практиковалось только во время крайнего ухудшения межгосударственных отношений – например, во время войны. Разрешительный порядок установился только после Первой Мировой, когда все перессорились и к тому же появился инфант террибль aka [222] СССР (между прочим, посещение Советского Союза в некоторых странах тогда считалось почти преступлением). Но это было потом. В конце XIX – начале XX века толстенькие буржуи в цилиндрах раскатывали себе в пульмановских вагонах от Петербурга до Берлина, а потом на белых пароходах плыли в Африку или в Америку зарабатывать вкусно пахнущие фунты стерлингов и шершавые доллары. В кочегарках потел рабочий класс, примерно того же расового, религиозного и образовательного статуса, что и сейчас. Мир, в общем, находился в равновесии: всё шло как-то очень логично и правильно, хотя и не всегда красиво.

Разумеется, были альтернативы, предлагаемые социалистами разной степени радикальности. Социализм был в моде, особенно среди людей умственного труда, популярных газетчиков и небогатых бездельников. Споры велись в основном о том, сколько социализма придётся вводить: то ли отменять частную собственность совсем, то ли её ограничивать (скажем, запретить наследование или отнять землицу у землевладельцев), то ли вовсе ограничиться высокими налогами и большими социальными пособиями. Как известно, в двадцатом попробовали всё вышеперечисленное и остановились на третьем варианте. Больше никаких споров не ведётся: вопрос решён окончательно. Впрочем, сейчас всё идёт к тому, что и пособия потихоньку отберут: экономика всё более склоняется к классической эксплуатации и экономит на «человеческом лице», благо СССР нет и форсить не перед кем. «И так перетопчутся».

Кстати об СССР и прочем.

Социалистические государства возникли, вопреки марксизму, не как сверхкапиталистические общества (то есть преодолевшие капитализм и снявшие его в себе), а как общества антикапиталистические. Это были именно «антитезисы», «альтернативы», не предполагавшие никакого «синтеза». Интересно отметить, что фашистские государства возникли как альтернативы социалистическим: это были «отрицания отрицания», причём отнюдь не диалектические. Возникли последние на пике успехов реалсоциализма – и сдулись не столько из-за военного поражения в великой войне середины века, сколько из-за того, что антитеза антитезе перестала быть востребованной. Иначе фашизировались бы все.

Почему так? Потому что социализм как альтернатива капитализму довольно быстро сдулся.

Сейчас принято считать, что «великие социальные утопии» потерпели окончательный крах в конце прошлого века, с уничтожением СССР и социалистического блока. На самом деле уже в шестидесятые годы тот же СССР не был «обществом побеждающей утопии» ни в какой мере. Это было вполне узнаваемое общество недопотребления, напоминающее аналогичные общества в среднеразвитых странах «третьего мира».

Разница с «третьим миром» была та, что советские люди страдали не от недостатка денег, а от недостатка товаров. Но суть была та же: базовые социальные структуры советского общества были, в общем, близки западным, только ресурсов было меньше. От этого советские люди жестоко страдали, как страдают люди от любого несоответствия. Кстати, сейчас, когда Россию окончательно сбросили в третий мир, страдать от голода-холода-безнадёги стали больше, а вот от несоответствия – меньше. Вокруг нищета, внутри тоже нищета, нет перспектив, зато и ложных надежд тоже нет. «Всё ровненько». Мир пришёл в равновесие.

На что всё это похоже?

Откроем старые марксистские учебники. «Империализм как высшая и последняя стадия капитализма».

Посудите сами. Планета полностью контролируется интернациональным классом собственников (в смысле, международным – они сами вполне себе имеют этническую принадлежность). Собственники бесконечно жируют, присваивая себе все блага растущего производства и перекладывая на общество все издержки такового. Далее происходит марксово обнищание пролетариата и приравненных к нему классов. Обнищание относительное – ну, это очевидно, достаточно посмотреть на растущую пропасть между понятно кем и всеми остальными – и даже, представьте себе, абсолютное. О последнем много острили, а сейчас, представьте себе, даже и этим запахло – в связи с перспективой исключения изрядной части населения из производства вообще, а также с тотальным ухудшением качества потребляемых товаров и услуг в соответствующих ценовых сегментах. Если хотите знать, как это – возьмите батон магазинного хлеба, потом напрягите память и вспомните советский батон того же вида и объёма. Сравните цену, потом попытайтесь сообразить, что происходило с советским батоном после недели лежания в хлебнице и что происходит с батоном нынешним. Сравнили? Всё понятно? Вот это и есть абсолютное обнищание, да.

Так что современный мир – это вполне узнаваемый мир тотального империализма. «От чего ушли – к тому и вернулись».

Скучно жить на таком свете, господа! Решительно скучно.

Но существуют ли сколько-нибудь интересные альтернативе «глобалке»?

Хороший вопрос на засыпку.

По идее, их не может не быть. Оставим пока в стороне тему их осуществимости и достижимости. Современный мир стал таким, какой он есть, не потому, что не было денег или рабочих рук для построения иного мира. А из-за недостатка работающих идей. Строить было нечего, а что построили – оказалось, по сути, тем же самым, только хуже.

Потому-то всё и вернулось на круги своя. Как писал из тюрьмы Оскар Уайльд, в некоторых ситуациях самый страшный грех – это недостаток воображения.

Торжество Пикачу, или Облик грядущего

Всякий человек стремится к мудрости. Да не всякий знает, в чём же она, собственно, заключается. Если обратиться к её носителям, они скажут примерно следующее: мудрость – это умение за деревьями видеть лес, в капле воды прозревать океан, а в жёлуде различать очертания могучего дуба. Или, говоря проще, за частью видеть целое, а за мгновенным явлением – долгую череду следствий.

Началом мудрости, в свою очередь, можно считать умение различать явления пустые и чреватые. Пустые явления – те, которые при всей своей яркости, никаких существенных последствий за собой не влекут. Чреватые – те, которые последствия вызовут.

Чтобы не ходить далеко за примером. Мусульманкаазиатка отрезает голову русскому ребёнку. Жуткий вроде бы случай, который должен – по идее – всколыхнуть страну. Но умудрённые опытом люди зевнут и рукой махнут. И скажут – ничего не будет. Разве что усилят репрессии против страшных русских националистов. Ну, то есть накажут пару-тройку школьников, написавших у себя в бложиках что-то неуважительное про Лиц Национальностей и тем самым угрожающих Межнациональному Согласию… Или вот тоже – теракт во Франции, убито около сотни человек. Громко, ярко, страшно, кровь мешками, кишки пузырями. Что будет? А то же самое: ничего не будет. Ну, то есть весь французский народ сплотится, конечно, он всегда сплачивается. Но против кого? Разумеется, против правых, против страшной Ле Пен, против всех тех, кто мечтает хоть немножко приструнить уважаемых мусульман, представителей Религии Любви и Мира. Ибо это гитлер-гитлер-гитлер и фашизмфашизм-фашизм, а французский народ завсегда против фашизма, когда немцы не в Париже… Допустим, убьют не сто, а тысячу? Будет то же самое, только визгу про фашизм больше. Так что все эти кровавые новости можно спокойно пропускать мимо глаз и ушей.

Зато влияют новости другие – особенно те, которые не попадают в новостную сетку. В основном они касаются цен на что-либо. Дорогие россияне уже выучили, что их жизнь зависит от цены нефти. Сколько стоит баррель – т ак мы и будем кушать. В последнее время выяснилось, что цена барреля, в свою очередь, зависит от цены на какие-то там фотоэлементы, например. Нет, нет, не торопитесь лезть в научные журналы – цена может упасть не потому, что учёные придумали, как сделать подешевле, а потому, что государство дало производителям субсидию. Вот сюда и смотрите – кому дают субсидии. И многое познаете о судьбах мира на ближайшие десять-пятнадцать лет как минимум.

К чему я это? К тому, что в этой статье я не буду тратить своё и ваше время на мелкие, несущественные вещи – всякие там теракты, недопереворот в Турции или недопуск дорогих россиян к Олимпиаде. Всё это вещи мелкие, преходящие, особых последствий не имущие. Поговорим о действительно важном и судьбоносном. А именно – о покемонах.

Для тех, кто ничего не знает (остальные могут пропустить). Покемон – “Pocket Monster”, «карманный монстр». Любопытный оксюморон, отметим это. Придумали карманных монстров в 1996 году в Японии, сделали это в фирме Nintendo, разрабатывающей компьютерные игрушки. Как нетрудно догадаться, в играх карманные монстрики дерутся между собой (не до смерти). Игры на эту тему выпускаются и по сей день, сейчас пошло уже шестое поколение. Кроме того, про покемонов снято дикое количество мультиков (более 800 серий только одного аниме), тонны комиксов и т. п. В общем, обычный популярный коммерческий продукт. В России, кстати, о покемонах узнали именно из мультиков. Они были настолько популярны, что один из карманных монстриков – Пикачу, выглядящий как очень толстый заяц жёлтого цвета – попал в роман Пелевина.

У игры с самого начала была одна особенность. А именно – вместе с игрой началась продажа пластмассовых фигурок покемонов, причём некоторые были редкими и стоили дорого. Расчёт был на инстинкт коллекционирования: собрав «почти всё», хочется завершить коллекцию, сделать её полной. Торговля фигурками стала не менее значимым коммерческим направлением, чем, собственно, электронная игра. Учитывая, что разновидностей покемонов более семисот (сейчас 751, и это не предел), можно себе представить масштабы коллекционерской активности. Отметим и это.

Теперь – что такое “Pokemon GO”. Это игра всё той же компании Nintendo, выпущенная для смартфонов и планшетов под управлением Android и iOS. От обычных компьютерных игр она отличается тем, что всё действие происходит в нашей реальности. Точнее, в её «дополненном» варианте. При просмотре реальности через камеру смартфона в некоторых местах появляются изображения покемонов. Их можно ловить – то есть «кидать» в них (на экране, на экране!) специальные шарики, которые их «пленят». Потом можно устраивать сражения между покемонами, прокачивать их способности и так далее. Но суть и нерв игры – это именно ловля: покемонов можно найти где угодно, любая прогулка превращается в волнующее приключение.

Игра была анонсирована в начале июля и примерно за месяц приобрела чудовищную популярность. Даже там, где она ещё официально не анонсирована (например, в России), полно людей с мобильниками – ходят и ловят призрачных зверюшек. А поисковые запросы, связанные с покемонами, обогнали по популярности порно.

Ну, скажем умудрённый читатель – это очередная глупая мания. Морок, наведённый на лохов, чтобы стрясти с них денежки. И отчасти будет прав: компания сейчас качает деньги буквально насосом.

Разумеется, мир не без умных людей. Которые тут же прочухали, что ловля покемонов – это отличный способ приманить людей в какое-нибудь конкретное место. Из чего можно извлечь много всяких выгод, прежде всего материальных. Простейший пример: большой дорогой магазин, у которого не всё хорошо с продажами. Чем привлечь? А вот чем. Акция – «Поймай покемона в ЦУМе и получи 500 баллов на карту лояльности». То есть – маленькую, но приятную скидку. Что стимулирует купить штанишки, маечку или новый парфюм.

Покемоны могут завести и в совсем интересные места. Например, студенту, поймавшему покемона в стенах Большой хоральной синагоги Санкт-Петербурга, подарили бутылку кошерного вина. Для ревнителей скреп: нет, синагога не церковь, это просто «дом собрания», где можно и праздники проводить, и в игры играть. Но, согласитесь, синагога с покемонами куда интереснее, чем синагога без них, не так ли?

Некоторые бдительные граждане уже предположили, что покемоны могут способствовать цветным революциям. Пойдёт народ ловить каких-нибудь редких зверьков, и вдруг выяснится, что они все на Болотной. Ломанутся туда хипстеры, а там их уже поджидают Касьянов, Навальный, да Подрабинек с плакатом «Путин уходи». И все прельстятся ими, ага-га. Другие бдительные граждане подозревают – и небезосновательно – что покемоны помогут следить за тем, что происходит в частных жилищах. Скорее всего, так и есть. Но мы не об этом.

Что по-настоящему важно. Человечество – как обычно, резвяся и играя – сейчас выбирает путь дальнейшего развития. Я имею в виду характер отношений между реальностью и виртуальностью – вопрос, который, скорее всего, будет главным для первой половины XXI века.

Традиционное понимание «виртуальности» как «ненастоящего» мира, в который можно сбежать из мира реального, ведёт начало с восьмидесятых годов прошлого столетия. Технически это было время компьютерных игр – примитивных, но уже обещающих нечто большее. Горизонт осмысления этого большего задавался фантастикой, конкретнее – киберпанком. «Киберпространственная» трилогия Уильяма Гибсона и хлынувшие на рынок сотни и тысячи подражаний нарисовали нам облик будущего: мир, в котором «натуральная реальность» – это мерзкое, противное место, огромная помойка, нужная лишь для того, чтобы зарабатывать деньги. Жизнь же – в смысле, хорошая жизнь – возможна только в реальности виртуальной, нарисованной. Герои подключаются к ней через всякие нейрошунты – и, пока хватает денег на пребывание в ней, живут полной жизнью.

Стоит заметить, что описанная модель имела – и имеет – аналог в оффлайне. Это типичное мировоззрение болееменее обеспеченного человека из страны третьего мира, типа России. Он живёт в гнусной, унылой, подлой странепомойке, живёт и мучается, чтобы заработать денег на поездку на Запад – в мир, который для него является именно что виртуальным, грёзным, блаженным краем вечного счастья. Некоторым даже удаётся переместиться туда навсегда. В мире киберпанка так живут владыки – чьи тела навеки замурованы в алмазных каких-нибудь капсулах на околоземных станциях, а ум витает в наиволшебнейших пространствах киберспейса. Но, в общем-то, разница невелика, ибо модель одна: реальность как навоз, на котором произрастают пышные виртуальные розы.

Какое-то время казалось, что развитие идёт именно по этому пути. До всяких нейрошунтов миллионы людей начали тратить сотни миллионов часов на компьютерные игры. Появились те, кто осознанно предпочёл солнцу и ветру нарисованные на экране картинки с подземельями и чудовищами. Общение в чатах и на форумах существенно заместило живые контакты. Казалось, что прогрессивная часть человечества только и ждёт, чтобы нырнуть в компьютер с головой.

Параллельно этому – и без особого шума – развивалось то, что в девяностые годы начали называть технологиями “augmented reality”, «расширенной» или «дополненной» реальности. Самым типичным – и самым востребованным – примером подобной технологии можно считать электронные карты, считывающие географическое положение телефона или планшета (через GPS или по положению прибора между сотовыми станциями) и показывающие окрестности, часто с указанием «что где». Эта простая и удобная технология принципиально упростила задачу ориентирования на местности. При этом ничего судьбоносного в ней никто не увидел: подумаешь, карта, нашли чем удивить.

А удивить было чем. По сути, это был первый выход виртуала в реал. Известная поговорка «карта не территория» не то чтобы была полностью опровергнута, но ей пришлось подвинуться – карта стала претендовать на то, что она является частью территории. Конкретнее – системой виртуальной разметки этой самой территории. То есть системы границ, знаков собственности, отметок о предназначении того или иного участка, которые, собственно, и отличают окультуренное пространство от дикого.

Тут придётся немного углубиться в теорию. Чем отличается «человеческое», «освоенное» пространство от дикой природы, пустоши, целины? Первый и самый естественный ответ – возделанностью. Где живут люди, там стоят дома, распаханы поля и так далее – там и «освоенное». Но ведь, скажем, руины – пусть даже очень хорошо сохранившиеся – уже не являются жилым поселением. Это кусок дикой природы. С другой стороны, часть дикой природы, сознательно сохранённая в определённых границах (например, заповедник) является именно что человеческим, освоенным пространством, пусть и на иной лад, что поле или дорога. Дикое отличается от культурного отсутствием владельца и предназначения. Только то, что кому-то принадлежит (человеку, общине, государству) и отведено для какой-то цели (пространство для жизни, для производства, для перемещения и т. п.) можно считать «освоенным» человеком. Соответственно, люди всегда начинали освоение с этой первичной разметки. Межи, границы, указатели – вот что делает пространство человеческим. Это касается не только земли: например, судоходная река отличается от дикой тем, что по ней проложен фарватер, проставлены бакены, оборудованы условия для судоходства… Внесение виртуального фактора снижает цену первичных усилий по освоению пространства до крайне низкой величины. Теперь определение того, чья это территория и для чего используется, не требует никаких специальных усилий. Мир лежит в координатной сетке, как в авоське, и про каждую его клеточку нечто известно – хотя бы минимум информации.

Следующим шагом стало встраивание в реальность виртуальных изображений и текста. Современные технические средства – например, HUD или Google Glass – позволяют буквально видеть наложенные на реальность картинки.

Но и это было воспринято как очередное удобство, полезное, но ничего принципиально не меняющее.

“Pokemon GO” изменил ситуацию кардинально. Оказалось, что вещи, которые – как мы думали – в принципе возможны только в виртуале, могут быть совмещены с реальностью. Например, типичнейшая компьютерная игра. Которая оказывается привязанной ко вполне реальному миру, перемещаться по которому можно не вялыми движениями мышки, а ногами. Ловя типичнейших виртуальных существ, которые на фоне реальной травы и камней смотрятся действительно инопланетно. Пусть пока только на экране смартфона.

То есть в реальность пришла игра. Та самая виртуальная игровая среда, которая и составляет большую часть прелести виртуального мира.

И второе, не менее важное – это не просто игра, в которой нужно ловить какие-то абстрактные призы, шарики или тортики. Это игра, в которой есть персонажи. То есть существа, за которыми предполагается субъектность. Пусть очень примитивная и условная, как у куклы. Но это всё-таки существа, а не шарики.

Почему это важно? Потому что это удовлетворяет двум фундаментальнейшим потребностям человека.

Первое: человек не любит работать, но очень любит играть. Игра отличается от работы тем, что игра «интересная». В ней есть азарт; в ней есть выигрыш (а не унылая «зарплата за отсиженное время»); если игра надоедает, её можно отложить или бросить. Но главное – в ней есть элемент неожиданности, непредсказуемости, причём неожиданности не опасной, «условной». Впрочем, некоторые любят погорячее, иначе бы не существовало экстремального спорта и казино.

И второе: люди предпочитают иметь дело с субъектами, а не с объектами. Пусть даже с субъектами очень примитивными, неразумными. Вы не будете тратить время на то, чтобы гладить подушку, а вот кота гладить можно очень долго. Хотя действие-то вполне механическое, да и кот не то чтобы особо сложно себя ведёт. Откровенно говоря, он просто мурчит и жмурится. Но этого достаточно, чтобы наглаживать и наглаживать ему пузо.

Куда я веду? А вот куда.

Как себе представляли дополненную реальность ещё совсем недавно? Примерно так. Очки типа Google Glass (скорее всего, с наручным прибором вроде джойстика) скоро будут на каждом носу. Потому что смотреть через телефон неудобно. Поскольку же сервисы в развитом обществе всегда ориентируются на самых продвинутых пользователей – что и обеспечивает прогресс – то реструктуризация среды (хотя бы больших западных городов) произойдёт в сопоставимые сроки. Виртуальная разметка станет плотной, подробной и дифференцированной. То есть: надев очки, человек сможет видеть очень разный город, в зависимости от интересов и потребностей. Кому-то покажут дорожки к ресторанам и кафе: меню, цены и наличие свободных столиков можно будет узнать сразу, сделать заказ – при подходе, чтобы сразу сесть на выбранное место и сразу же получить кофе и марципанчик. Кому-то нужно будет увидеть дорожные пробки, кратчайшие пути и проезды (ну, как сейчас, только удобнее). Кому-то – красивые виды для экскурсии по незнакомому городу (идите здесь, тут исторические здания, обязательно сверните сюда, потом сюда). А кому-то покажут концентрацию пыли и бензиновых паров в воздухе – чтобы выбрать чистый скверик для прогулки. И т. д. и т. п. – таких функций будет много.

Почему эта картина не вызывает энтузиазма? Потому что всё это удобно, просто, комфортно. Но – безлико, механично. Пользоваться будут, да. Но без удовольствия – как витаминные шарики глотать.

Теперь представьте себе, что вы в очках Google Glass, но никакой карты они не показывают. Зато у вас есть спутник-проводник: розовая собака-поводырь, например. Или синяя птица, которая летит перед вами и показывает дорогу. Или рядом с вами скачет маленькая жёлтая пони, милая и смешная. Или тот же самый покемон, симпатичный Пикачу с чёрными кончиками ушек. Что вы предпочтёте – карту или спутника? Скорее всего, спутника. Особенно если он будет не только двигаться в нужном направлении, но и развлекать вас по дороге – уворачиваться от чужих ног, прыгать, вилять хвостом. То есть с вами играть. Что превратит нудное «добирание до места» в приятное путешествие.

Что может сделать его ещё более приятным? Включение в игру следующего уровня.

Например, можно поиграть вот во что. Допустим, что городские власти объявляют, что за посещение любого места начисляются некие игровые баллы. Они не конвертируются в деньги, во всяком случае, прямо, но дают какие-то блага (или то, что человек может посчитать благами). Например, посетил картинную галерею – получил сто условных бонусов. За переход на зелёный свет – десять бонусов, переход на красный или в неположенном месте – минус пятьдесят. За пробежку в скверике – двести. Набрал тысячу баллов – можешь получить бесплатный билет на выставку чего-нибудь там, за пять тысяч баллов – скидку в магазине. И т. п.

Это интересно, но не слишком: игра есть, но нет персонажей. Теперь представьте себе, что персонажи есть. Допустим, ваша розовая собака-поводырь, бесплатно предоставленная вам городскими властями, устроена подобно тамагочи, то есть питается вашими баллами. Если вы их не зарабатываете, она начинает прихрамывать, у неё отваливается хвост, и, в конце концов, она помирает. Загрузить новую с сервера вы можете, но не сразу – денька два придётся походить «так».

Можно купить голубую пони, но за деньги… Что вы будете делать? А то, что вы будете регулярно гулять в скверике, переходить улицы только на зелёный и вообще заботиться о своём персонаже. Потому что «собачку жалко», даром что она нарисованная. Кстати, насчёт зелёного цвета – несложно будет устроить так, что на красный ваш поводырь просто не пойдёт, будет сидеть и жалобно выть вам в наушники. Поневоле останетесь, ага.

К чему это приведёт? К повышению дисциплины, массовому оздоровлению и другим хорошим вещам. Почему нет?

Что ещё? Я уже рассказывал про акцию «поймай покемона и получи пятьсот баллов на карту лояльности». То есть – сделай что-то модное и интересное и ещё получи за это материальное поощрение. Это весьма привлекательный принцип. Скорее всего, игры с виртуальными объектами и существами станут непременным атрибутом дорогих магазинов и прочих мест впаривания людям чего бы то ни было. Ваши собачки-поводыри будут сами затаскивать вас в бутики и дорогие магазины: за баллами, скидками и так далее. Бонусы будут платить даже за то, что поднялся на другой этаж или зашёл в отдел (для снобов, впрочем, будут особые отделы, где за погляд бонусы будут, наоборот, брать). Регулярно акции – «прими участие в бою покемонов и выиграй главный приз – тысяча баллов в отдел молодого бельгийского дизайнера такого-то». И т. д. и т. п. – коммерческие возможности тут очень велики.

Дальше. Где вы храните список покупок, необходимых дел и так далее? На бумажке? В электронном виде? А вам приятно туда смотреть? Ах, постоянно забываете? Ваш покемон не забудет и вовремя напомнит. Ещё раз: люди совсем по-разному воспринимают безличное напоминание и напоминание, исходящее от субъекта (даже условного). Только очень волевой человек может жить, сверяясь с записями в ежедневнике. Зато безвольный легко поддаётся давлению. Это железный супермен без страха и упрёка читает строчку в таблице – «сходить заплатить за коммуналку», встаёт и идёт, а удовлетворение получает, когда строчку вычёркивает. Обычному же обывателю должна плюхаться на стол зелёная жаба, которая будет появляться через правильно рассчитанные интервалы времени и ныть – «ну сходи, заплати за коммуналку, ну сходи, всё равно же надо». Отключить жабу нельзя, разве что вместе с виртуальными очками, а снимать очки не хочется… И он пойдёт, и заплатит, после чего жаба станет розовой и наговорит ему комплиментов. Да, он будет знать, что это программа – ну и что? Такие приёмы действуют на подсознание, а оно верит всему, что видит. Жабу оно видит. Ну и кстати, кого у нас больше – волевых или безвольных? Вот то-то.

Заметим – всё это самые примитивные идейки, которые очевидны. На самом же деле виртуальные существа, видимые через «дополненную реальность», будут иметь необъятное море применений. Начиная с детской кошечки, которая расскажет ребёнку в очках сказку на ночь, и кончая виртуальными консультантами по разным вопросам.

Каковы социальные последствия покемонизации? Одно из них описывает Павел Святенков: покемоны как способ занять формирующийся глобальный плебс (имущих безработных).

В чём проблема. В ближайшее время в Первом Мире работа перестанет быть необходимостью. Современные средства производства могут прекрасно обойтись небольшим количеством квалифицированных специалистов. Остальные люди могли бы и не работать – в некоторых странах уже сейчас. Проблема состоит в том, чем их занять.

С этой проблемой сталкивался ещё Древний Рим. Плебсу (бедному, но бездельному), как известно, нужно было «хлеба и зрелищ». Хлеб можно дать; проблема со зрелищами всегда состояла в том, что просто глазеть – даже на самые увлекательные вещи – в конце концов, надоедает. Хочется что-то делать самому. На этом все «зрелищные» системы рано или поздно и спекаются. Более того, безделье как таковое в какой-то момент тоже начинает раздражать, превращаясь из привилегии в обузу. Хочется не просто получать хлеб, но получать его за что-то. При этом – всё равно не работая.

«А теперь представьте ловлю покемонов будущего, где за поимку покемона платят. Поймал с утра покемона – позавтракал. Нет, не покемоном. Просто вам заплатили 300 рублей, и вы купили кофе и круассан», – пишет Святенков. Прелесть описанной им операции состоит не только в том, что некто получил пособие на триста рублей, но и в том, что ловля покемона создаёт иллюзию полезной деятельности. Разумеется, на подсознательном уровне, но здесь, опять-таки, важно именно подсознание.

Но это только начало.

Одновременно с этим будет происходить другой интересный процесс: обретение покемонами материальных тел. Точнее говоря, возможностей действовать в реальном мире без участия человека.

В настоящий момент исследования в области роботизации подошли к критической точке. Роботы научились перемещаться, используя механические конечности, и манипулировать объектами с помощью разного рода имитаторов рук. Одновременно выяснилось, что снабжать робота автономным разумом неудобно и неразумно. Ну то есть можно встроить в него компьютер – но гораздо удобнее передать тело робота под управление внешнего компьютера, а то и сети. Точно так же, глупо было бы ограничиваться микрофонами и телекамерами, установленными на самом роботе – лучше дать ему возможность считывать данные из окружающей среды, то есть из виртуальной разметки. Наконец, тело не обязано быть единым. Несколько отдельных манипуляторов, несколько разных платформ могут двигаться под управлением единой среды. Распределённое тело робота сможет обойти главное ограничение тела биологического – его отделённость от других тел.

Покемоны интегрируются в подобную систему самым естественным образом – в качестве человеко-машинного интерфейса со свойствами субъектности.

Как это будет выглядеть? Ну, например, так. У худеющей девушки имеется покемон – Фея Холодильника. Реально это резидентная программа на её личном компе, набор приспособлений, отслеживающих биологические параметры девушки (прежде всего вес, а также кровяное давление, белок, прочие анализы, вплоть до анализа мочи, делаемого унитазом), а также электронный замок на ручке холодильника. Фея видна через очки, однако она имеет кое-какую власть над реальностью – может не открыть холодильник, если параметры девушки вышли за пределы допустимого. При этом она будет её утешать, просить потерпеть и так далее – или, наоборот, властно запрещать ей есть. Она будет приглядывать за ней и на улице – например, водить её путями, удалёнными от кафешек и ресторанчиков, а при попытке всё-таки остановиться в подобном месте – устраивать сцены, уговаривать, снимать с неё баллы, даже блокировать кредитку или электронный кошелёк (других форм оплаты к тому времени уже не останется). В общем, окружит её настойчивой, всепроникающей заботой – в которой люди так нуждаются.

Точно так же, покемон-поводырь может вести за собой несколько ходячих тележек (допустим, с багажом). Покемон может использовать дрона в качестве «глаз», чтобы отслеживать события на местности. Короче говоря, манипуляторы – конечности – особые приспособления – замки – права доступа – всё это может быть скомбинировано во временное, но единое целое под управлением программы, персонифицирующей себя именно как покемон.

Впрочем, появятся и материальные покемоны, очень похожие на свои виртуальные изображения – какие-нибудь пёсики/кошечки/куколки. Об их возможном использовании – особенно куколок – догадаться нетрудно, оставляем это читателю. Тем не менее я полагаю, что именно виртуальные образы будут наиболее востребованы и станут стандартом общения со средой дополненной реальности. Которая станет неким третьим миром, не физическим и не чисто ментальным. Это мир образов, в котором и будут жить наши потомки.

Ну а пока – g o!

Игрушечные люди

Как показывает статистика, моя предыдущая статья про покемонов и их грядущее торжество вызвала некий интерес. Похвально, когда люди интересуются своим будущим. Чтобы не разочаровать читателей, я решил продолжить тему – на этот раз уделив время другому аспекту грядущего мира, а именно финансовому.

Одним из немногих работающих (со всеми оговорками) методов прогнозирования будущего является использование принципа «глобальная тенденция в конечном итоге перемогает локальные». Здесь это украинское словцо уместно: она именно что «перемогает» – то есть как бы передавливает, пересиливает упирающуюся реальность, несмотря на все её взбрыки. Потому что «туда дело идёт».

Простейший пример. Начиная с неолита, люди совершенствовали средства сообщения. Сначала, чтобы пообщаться с человеком из соседней деревни, нужно было туда дойти. Потом – доскакать. Потом – доехать по мощёной дороге. Потом появились паровозики и пароходики, и можно стало добираться до далёкого далека за считанные дни. Телеграф, телефон и мейл ситуацию добили: теперь время, потраченное на контакт, сократилось практически до нуля. Заметим: по дороге регулярно случались тормоза, откаты, потери технологий. Скажем, римская система сообщений сильно превосходила средневековую. Древнейшую технологию – голубиную почту – переоткрывали несколько раз (что, в частности, стало причиной возвышения Ротшильдов). Но, в общем, тенденция пробила себе дорогу.

Пример посложнее. Известно, что по мере совершенствования военного дела армейские потери снижаются, а вот потери мирного населения увеличиваются. Тенденция наметилась ещё в древности и несколько раз была близка к пику – например, в позднем Средневековье. Массовые армии и особенно великие мясобойни двадцатого века вроде как бы её опровергли. Однако сейчас уже всем очевидно – дело снова идёт к тому же, и на этот раз окончательно. То есть: воевать будут ракеты и роботы, а нести потери – мирные жители. И теперь это уже не переломить назад, игра сделана.

Так вот, мы сейчас намерены поговорить об очень важной глобальной тенденции. Я бы назвал её разоружением населения.

Что я имею в виду. В каком-нибудь неолите любой мужчина, вооружённый каменным топором, был опасен. Причём не только для других мужчин, но и для власти. Причём разница между ним и другим мужчиной с каменным топором была не качественная, а количественная. Несколько мужчин с топорами могли убить вождя племени.

Сейчас мы видим, что даже миллионы обывателей не могут ничего сделать с элитой государства – настолько она могущественна и настолько они слабы. Впрочем, обыватель слаб и против других обывателей – поскольку они охраняются всё тем же государством. Более того. Любое сообщество, даже самое ничтожное, если оно имеет государственный мандат на издевательство над обывателем, может заниматься этим сколько душе угодно. Сейчас такой мандат регулярно выдаётся так называемым «меньшинствам», которые чморят и кошмарят законопослушное стадо как хотят. Негры, феминистки, геи, мусульмане – все они при желании могут сделать с любым «белым цисгендерным мужчиной» всё, что им вздумается, начиная от оскорблений и преследований и кончая физическим насилием. Он же не может ничего, вообще ничего.

Как это достигнуто? Разными способами, но главное – разоружение и постановка под контроль. То есть: у обывателя отбирают всё, что может нанести вред государству, и контролируют всё, что может быть использовано для нанесения такового вреда. В конце концов, у него отберут всё и контролировать будут тоже всё.

Чтобы не ходить далеко за примером. Возьмём оружие в самом буквальном смысле слова – огнестрел. В настоящий момент обыватели им не вооружены. Даже в странах, где разрешено владение огнестрелом, обыватель всё равно не может им воспользоваться – потому что окажется виноват, ибо самооборона наказуема. Конечно, есть разница: в России она наказуема абсолютно (практически все, пытавшиеся обороняться, садятся в тюрьму); в Америке до сих пор действуют “Castle Doctrine” (причинение смерти лицу, незаконно проникшему в жилище, может быть оправдано судом как допустимая мера необходимой обороны) и другие здоровые принципы. Более того – некоторые страны перенимают их даже сейчас (например, та же «доктрина крепости» была принята в Италии в 2005 г.). Но общая тенденция вполне однозначна: сфера легального применения оружия постепенно сужается и сужается. В конце концов, его применение против людей сделают невозможным вообще.

Заметьте: это точная формулировка. Я не сказал, что всё оружие «отнимут» и «запретят». То есть такой вариант тоже возможен, но он не единственный. Власти будет вполне достаточно того, чтобы вы не могли застрелить из своего пистолета представителя власти. А можно и усилить требование – вообще какого бы то ни было человека. Для этого достаточно снабдить оружие специальным электронным чипом, который сделает возможным выстрел только после разрешения из полиции. Которое будет выдаваться только в том случае, если вы стреляете в тире по банкам. Впрочем, можно усложнить задачу и снабдить пистолет электронной распознавалкой, которая разрешит стрельбу по кошкам и воронам (только диким – домашние будут иметь встроенный блокирующий чип). Любой же силуэт, хотя бы отдалённо напоминающий человеческий, будет вызывать блокирование чипа. Ибо нефиг ничтожному обывателю стрелять в людей. Разумеется, у преступников будут «нелегальные стволы», неизвестно откуда берущиеся. Или просто – несколько человек с дубинками и ножами, против которых, как в двенадцатом веке, снова не будет ровно никакого сладу. Обыватель должен быть голеньким, жалким, дрожащим и беззащитным перед любым мускулистым мерзавцем, а пистолет нехорош тем, что уравнивает шансы… Ну и, конечно, полиция станет космической сверхсилой, ну просто потому что у неё будут стрелялки и право стрелять. А уж если они будут вооружены всякими современным штучками – разница в силе между ними и обывателями станет как между тараканом и Юпитером.

То же самое можно сказать, например, о свободном времени. Если бы обыватель им распоряжался, он мог бы измыслить или придумать что-нибудь вредное. Шанс вообще-то крошечный, но он есть. Поэтому, например, рабочий день не снижается, зато появляется масса занятий, которым можно – и хочется! – предаться в нерабочее время: от просмотра телесериалов до путешествий («надо же всё посмотреть»).

Впрочем, это всё очевидно. Я бы хотел поговорить о том, как у обывателя будут отнимать последний опасный ресурс, до сих пор находящийся в его руках – а именно, деньги.

В самом деле. Деньги – это ведь очень опасная штука. На деньги можно купить всё, в том числе и всякие серьёзные вещи. Ну например – хорошую сталь, станок с алмазным сверлом и ещё кое-что. И сделать примитивный, но огнестрел. В гиперинформационную эпоху раздобыть чертежи стрелялки можно… А потом из этой штуки человек выстрелит в богоподобного карателя-полицая. Или в солидного, уважаемого негра-потрошителя, который привык, что может убивать людей «сколько хошь», потому что он негр-мусульманин и у него есть пушка (разумеется, без чипа), а у беленьких даже ножика нет, только ручки да ножки мягонькие. Или – в дитятко важного еврочиновника, который принял законы, при которых всё вышеописанное стало возможным. Кстати, один парень это и сделал, его звали Брейвик. Он, правда, купил оружие готовое, законно. Но мог и сам сделать.

Кажется, что самое простое – запретить все опасные вещи. Оружие, станки, компоненты взрывчатки и т. п. Но вот беда: вещей в мире становится всё больше, и непонятно, какие из них безопасны, а какие нет. Номенклатура слишком велика, за всем не уследишь. К тому же взрывчатые и ядовитые вещества – только малая часть опасных вещей. Например, программы – мало ли какие они бывают и что делают? А ведь их тоже можно купить за деньги.

В общем так. Деньги – настоящие деньги, за которые можно купить всё – нужно у обывателя отнять. Совсем. А дать ему что-то другое, попроще. Игрушечные деньги, на которые он сможет купить только безопасные вещи, игрушки, ну и немного удовольствия.

Как это будет делаться? Вот об этом и поговорим.

Первый пункт – не давать маленьким человечкам деньги копить. Сейчас на Западе, если иметь хорошую зарплату и экономить, можно собрать – к концу жизни, но всё-таки – довольно значительную сумму. И передать её детям, а вот им уже может прийти в голову что-нибудь не то. Ещё хуже, если деньги достанутся не детям, а, скажем, друзьям или единомышленникам. Обывателю нельзя иметь посмертную волю, нет. Он не должен иметь возможности завещать свои пожитки кому попало. Ибо – мало ли на что они пойдут.

Поэтому примерно с конца XIX века в мире ведётся систематическая война против наследования имущества и средств. Метод избран простой – запредельно высокие налоги с наследства. Чтобы оценить уровень: впервые налог на наследство был введён в Древнем Риме Августом, он составлял 5 % и тратился на пенсию солдатам. В современной Франции налог на наследство составляет 20 % для наследников прямой линии и до безумных 60 % – для более дальних или получающих наследство по завещанию (и это не считая того, что недвижимость, например, оценивается по рыночной стоимости). В Японии налог на наследство тоже очень высок – 50 % для больших сумм (а было выше, но пришлось откатить назад). В Америке сходные порядки. Во всех остальных западных странах налог на наследство тоже немал – от десяти до двадцати процентов. Разумеется, есть послабления: с небольших сумм налоги пока не берут. Есть также страны, где налога на наследство нет, но их становится всё меньше (например, недавно налог ввели в Малайзии, несмотря на многолетнее сопротивление малайских богатых кланов).

Разумеется, обыватели сопротивляются грабежу как могут. Их ловят и наказывают. При этом постоянно поощряя «сдавать валюту» сверхмногочисленным «благотворительным организациям и фондам». То есть отдавать нажитое тем, кто найдёт денежкам безопасное применение. С этой точки зрения, кстати, неважно, уйдут ли средства на помощь голодающим негритятам, на спасение редкого вида клопов или просто будут украдены государственно-одобряемыми паразитами. Важно, что деньги обезврежены.

При этом суть дела не особо-то и скрывается. В литературе конца XIX – начала XX века, выходившей из-под пера умеренных социалистов, чёрным по белому написано: налог на наследство – путь к «социальному обществу». В котором слишком богатые и слишком свободные по этой причине индивиды отсутствуют как класс.

Кстати об этом. С определённого момента в западной массовой культуре универсально-злодейской фигурой стал сверхбогатый человек с идеями. То есть независимо мыслящий индивид, обладающий достаточными средствами, чтобы реализовать свои проекты. Разумеется, ему в голову всегда приходит какая-нибудь гадость – уничтожить человечество или ещё что-то в этом роде. Например, знаменитый Джеймс Бонд во всём сериале [223] сражается не столько с «красными», сколько вот именно с такими парнями. И это в обществе, именующем себя «капиталистическим». На самом деле это примитивная натравка обывателя на обладателя средств: «деньги это плохо, от больших денег дуреют и делают всякие гадости». Разумеется, апология нищеты и убожества, как в СССР, тоже не допускается – поскольку человек тоже опасная вещь, а бедного человека легко подкупить очень маленькими деньгами… Но вот «неконтролируемый богач» – это бяка, бяка.

Это наследство. Что касается прижизненных накоплений, тут есть целый ряд способов их подъедать. Начиная от обычной инфляции и кончая организацией жизни, при которой человек с самого начала залезает в долги и потом всю оставшуюся их выплачивает. Это всё описано в соответствующей литературе достаточно подробно, не будем останавливаться.

И всё-таки. Пока в руках людей остаются настоящие деньги, они могут купить на них настоящие вещи. Так что лучше деньги у людей забрать совсем. Доллары детям не игрушка.

Как? А вот как.

Мы уже привыкли – в том числе и в России – к такой маленькой, но приятной мелочи, как бонусные баллы, зачисления на карты лояльности и прочие такие штучки. Когда за то, что ты семь раз пришёл в кабак, тебе на восьмой нальют кружку бесплатного пива, подарят печеньку или сделают скидочку с основного счёта. Вот эти маленькие игрушечные денежки, которые сейчас нужны в основном для того, чтобы облегчить клиенту трату денег настоящих.

Однако это ведь смотря как посмотреть. Все эти «баллы», при правильном к ним отношении, могут стать перспективными финансовыми (и не только финансовыми) инструментами, хорошо работающими на микроуровне.

Сейчас выпуск всех этих «скидочных инструментов» ограничен магазинами и ресторанами, причём карточки жёстко привязаны к покупателю. Их, например, нельзя продать или подарить. Но ведь это, по большому счёту, вопрос технический. Как и вопрос обмена баллов на деньги, например. Более того, нет никаких принципиальных ограничений для того, чтобы на основании этой системы не производить производные финансовые инструменты – например, с использованием механизмов валютной корзины. Ну, например: некто эмитирует (почему и по какому праву – опустим пока эти подробности) некую условную расчётную единицу, «стоимость» которой определяется как 0,5 пункта карточки какого-нибудь центрального московского магазина, плюс 0,3 скидочных балла популярной сети ресторанов, плюс 0,2 балла сети женской одежды и парфюмерии. Заметим, что о деньгах – рублях или там долларах – речи не идёт, только о баллах. Эта условная единица называется, допустим, «сейлом». Сейл обменивается на торгах – устроенных как биржевые валютные торги – на другие баллы, а также (до поры до времени) покупается за деньги. И это выгодно: купив сейлы, вы можете приобрести больше товаров и услуг, чем за деньги непосредственно. Процента на три, не больше – но они же не лишние?

Теперь представьте себе, что вам предлагают выплатить часть сейлами на выгодных условиях. Ваша экономия составить процентов пять, а то и все десять. Правда, вы сможете покупать только там, где принимают сейлы. Но вам ведь ничего другого-то и не нужно. Вам нужно покушать, одеться, сходить в кино… всё это за сейлы можно получить. А реальные деньги будут вам нужны на уплату налогов и коммуналки.

Зачем такие сложности? Тише едешь – дальше будешь. Опасные игрушки – доллары, рубли, евро – нужно отнимать у людей постепенно, причём так, чтобы они сами их отдали. В конце концов, игрушечные «сейлы» и в самом деле покроют основные потребности обычного горожанина, да ещё и десять процентов сверху. Вы настаиваете на получении зарплаты в настоящих деньгах? Вам не откажут. Но поползут слухи, что вы копите деньги на что-то нехорошее. Может быть, на наркотики? Или пересылаете их террористам? Вашим счётом могут начать интересоваться. И вами лично – тоже. Нет-нет-нет, если у вас всё законно, вас никто не будет беспокоить. А всё-таки, зачем вам деньги? Ах, копите любимой на бриллиантовое колечко? Н-да, этого мы не предусмотрели, намекнём ювелирам, чтобы они ввели особые баллы на бриллианты, и включим в корзину сейла.

Очень важно тут вот что. Сейлы всегда можно будет заработать не на работе, а демонстрируя хорошее поведение – ну как сейчас. То есть: если вы постоянно ходите в одно и то же заведение, вам будут добавлять сейлов. Если покупаете новые продукты любимой фирмы – тоже. И так далее.

Потом к баллам добавится та компонента, о которой я уже писал в предыдущей статье – сейлы за хорошее поведение в самом прямом смысле слова. Перешёл улицу на зелёный, с соблюдением всех правил – сейл. За каждую минуту ожидания – сейл (камера, установленная на светофоре, и ваш мобильник, связанный с электронным устройством в том же светофоре, зафиксируют это). Перебежал через дорогу – нет, с вас ничего не спишут, но пятьдесят следующих хороших поступков вы совершите бесплатно. Надеемся, что у вас была веская причина так торопиться и оно того стоило… И так далее, и тому подобное.

Очень важно, что сейлы будут выплачиваться именно за хорошее поведение. Потому что через некоторое время и оплата того, что раньше называли трудом, тоже будет производиться по тому же принципу.

Нет, за настоящую работу будут платить настоящими деньгами. Но к тому времени настоящая работа будет у пяти-шести процентов населения. Остальные будут заниматься безвредными, но и не очень полезными делами, сути и смысла которых они сами не будут понимать. Но хождение в офис, приход вовремя, сидение за компьютером в течение указанного в контракте времени – вот это вот всё будет оплачиваться. И опять же не как работа – а как хорошее, правильное, социально полезное поведение. Даже выбор чая вместо кофе (чай полезнее) будет вознаграждаться сейлом-другим.

Через какое-то время люди обвыкнуться жить в мире игрушечных денег. Да, на них нельзя будет купить оружие, сильнодействующее лекарство (только витаминчики и БАДы) или хотя бы молоток с гвоздями. Но всё это так редко надобится. Зато в игрушечном мире сытенького городского бездельничка лучше будет жить с сейлами. Которые, кстати, будут создаваться сразу «глобализованными» – поскольку глобальны торговые сети, которые их выпускают. То есть национальные валюты сохранятся, проблемы с курсом и обменом будут (им помогут возникнуть), а вот сейлы будут приниматься везде, где есть «Макдональдс», «Зара» и прочие такие места. И, конечно, электронные услуги и социальные сети. Потому что «Фейсбук» тоже станет источником сейлов – он будет начислять их за постинги, комменты и даже лайки, по очень хитрым формулам, которые юзеры понимать не будут. Но их активность в сетях будет приносить им доходец – маленький, но приятный. А блокировки и прочие наказания за неправильные слова и мысли – бить по карману. И это будет делать не тоталитарное государство, а частная лавочка в своём праве.

Я мог бы развить ещё и эту тему, но «умному достаточно», а я и так слишком разговорчив. Поэтому просто напомню: это всего лишь прогноз, то есть попытка очертить один из вариантов решения проблемы отъёма у людей всего, что может помешать Тем, Кто Велит – править вечно. Может, они найдут другое решение, поинтереснее. А может, сделают всё очень грубо.

Но решать вопрос будут – обязательно.

Облик грядущего. Электричество, роботы, новые деньги

Любой разговор о будущем следует начинать с двух вопросов: будущим кого или чего это будущее является, и каким образом оно образуется.

Если вы ничего не поняли – не страшно. Сейчас я всё объясню.

Начнём с первого вопроса. Не бывает будущего и прошлого вообще, оно бывает только чьё-то. У человека есть прошлое, «биография». У него обычно есть и какое-то будущее. Причём будущее не любое: оно уже присутствует в настоящем – в виде планов, ограничений и т. п. Грубо говоря: у безногого нет будущего в большом спорте, а у качка оно, может быть, имеется. Со всеми оговорками в обоих случаях, конечно.

То же самое касается и будущего сообществ, стран, континентов и т. п. Вот, скажем, простой вопрос: является ли СССР образца 1930 года «будущим» Российской Империи образца 1900 года? Очевидно, нет. У Российской Империи вообще не было будущего, она была убита в 1917 году. Её труп съела и переварила «советская власть». Однако сама советская власть образца 1930 года тоже не из воздуха взялась. Не будем обсуждать в подробностях, чьим именно будущим она стала. Возьмём один аспект. Советская литература стала будущим маргинальной «революционно-демократической литературы» – условно говоря, для «некрасовых, добролюбовых и чернышевских», которые стали классиками советской литературы, предтечами «соцреализма». Хотя, выживи Российская Империя, никакого будущего у этой литературной линии не было бы в принципе.

И второй вопрос – каким образом будущее возникает. Опять же возьмём в пример будущее отдельного человека. Человек может вообще не думать о будущем, а жить, как живётся. Или он может планировать будущее, работать на него – например, учиться, ну или хотя бы ходить в качалку. Чтобы впоследствии применить свои знания или хотя бы силу.

С этой точки зрения ситуация в мире выглядит следующим образом. Будущее для всей планеты делается в одном месте – на Западе, а конкретнее в США. Именно там появляются и реализуются проекты абсолютно всего, начиная от новых технологических укладов и кончая идеологиями. Практически вся чего-либо стоящая наука монополизирована Америкой, и никакой другой науки в мире больше нет и не будет. Европа играет своеобразную (и чрезвычайно выгодную) роль примерочной: на ней американское будущее обкатывается, там же совершенствуется и доводится до комфортного состояния. Есть ещё Великобритания с её совершенно особенной ролью, о которой мы здесь рассуждать не будем, во избежание ненужных споров. Ибо на ту упрощённую картинку, которую мы здесь рисуем, она как бы мало влияет – по крайней мере, качественно.

Остальное человечество кутается в обноски Америки и Европы, и будущее его определяется в Вашингтоне и Брюсселе. Это звучит обидно, но это не обязательно плохо – поскольку далеко не факт, что варианты будущего из Мекки или Лагоса будут лучше. И все это, в общем-то, понимают. А потому, ворча и огрызаясь, живут так, как велят в Вашингтоне.

Разумеется, это замечено не вчера. Накатывающиеся волны прогресса пытаются объяснить по-разному – например, так называемыми «кондратьевскими циклами» и т. п. На самом деле это самые обычные циклы планирования, исходящие из американского Сверхцентра. Который может разрешить или отменить «прогресс» так, как ему заблагорассудится. В современном мире абсолютно всё планируется и решается Большими Людьми, «природных закономерностей» в обществе давно уже не существует. Точнее, они симулируются – для ширнармасс.

Ну так вот. В ходе последних американских выборов решался именно вопрос об американском и мировом будущем.

Есть абсолютная аксиома: Америка должна быть впереди всех, и разрыв между ней и остальным миром не должен сокращаться. Если он сокращается, Америка принимает меры. Чисто логически рассуждая, есть всего два способа увеличить разрыв: или самим рвануть вперёд, или тем или иным способом отодвинуть назад всех остальных. То есть замедлить развитие, обрушить их экономики, устроить войну всех против всех и т. п. При этом приемлемой ценой может быть и некоторый откат самой Америки – лишь бы сохранялся разрыв.

Разумеется, можно и совмещать. Например, наказать самых резвых, других загнать в тупиковые ветви развития, а самим тем временем рвануть. В принципе, американцы так и делают, но вопрос в том, сколько ресурсов идёт на каждое направление. Понятно, что на какое-то будут брошены все силы, а на другое – что останется.

Какую из сторон олицетворяли кандидаты на последних выборах, объяснять, кажется, никому особенно не нужно. Хиллари (Клинтон. – Прим. ред.) была кандидатом тех, кто хотел бы обрушить весь неамериканский мир в глубокий кризис. Отсюда – её крайняя, демонстративная идеологичность в стиле «за права геев и трансгендеров начнём термоядерную войну». Идеология уместна там, где нужно прикрыть реальную мотивацию, особенно от тех, кто от неё пострадает в первую очередь. Судя по количеству ярых хилларистов и хилларисток, промывание мозгов на эту тему шло очень успешно. Не надо забывать, что величайшую спецоперацию в истории Америки – ограбление Юга – провели под сурдинку «прав негров».

Может быть, они эту шарманку запустят – не сейчас, так со временем. Кто ж им запретит-то? Но пока что, похоже, выбран другой вариант: резкий технологический (а потом экономический и культурный) рывок Соединённых Штатов. То есть – построение очередной модели американского будущего, которая в очередной раз покорит мир.

Теперь об этих самых рывках.

Настоящий технический переворот определяется не тем, что какая-то новая вещь появилась – а тем, что старые вещи исчезли или очень сильно потеряли в распространённости. Например, автомобилизация – это не когда появляются автомобили, а когда исчезают лошади, ослы. Нет, конечно, полностью они не исчезают, но именно как массовый вид транспорта – прекращают быть. То же самое произошло с бумажными письмами в девяностые годы на Западе. Нет, почта ещё работает, пересылает посылки. Но вот именно конвертики и открыточки стали «экзотикой для туристов».

Что ужмётся в ближайшие десятилетия? Ответ уже ясен. Бензин/солярка (вместе с классическим двигателем внутреннего сгорания), физический труд и наличные деньги.

Начнём с первого.

Смена базового типа энергии – обычный приём для проведения очередного «рывка прогресса». Так, до начала девятисотых основой энергетики был уголь. Русские сделали рывок, перейдя на мазут – благодаря изобретению Шухова, придумавшего конструкцию мазутной горелки. Российская Империя пошла по пути строительства «мазутной техносферы» – чрезвычайно вонючей и грязной, но на первых порах превосходившей угольную. Но русским в 1917 году отрезали голову, в том числе и чтобы не лезли в управление цивилизацией.

Американцы же поставили на бензин и газ. Поначалу они были монополистами в этой сфере: в 1912 году в Америке было столько же автомобилей, сколько во всём остальном мире, а Россия продавала бензин в Европу – здесь он был не нужен. В дальнейшем СССР вписался в нефтегазовую парадигму на правах бензоколонки (каковой РФ сейчас является практически официально).

Но сейчас эра абсолютного доминирования углеводородов подходит к концу. Америка уже давно не обеспечивает себя бензином, да и нефтью вообще. Сланцевый газ прекрасен, но на нём особо не покатаешься. С другой стороны – вложив миллиарды и миллиарды долларов, американцы (как и Запад в целом) действительно очень сильно снизили себестоимость разного рода альтернативных источников энергии. Из чего следует: с бензином собрались прощаться весьма основательно. И после веков «пара и электричества», «бензина и электричества», «газа и электричества» грядёт век электричества как такового: главной, основной, универсальной формы энергии, добываемой любым возможным способом.

Заметим: вопрос имеет принципиальный характер. То есть дело не в экономии и даже не в экономике как таковой. Экономика – служанка, а вообще-то просто раба политики. Чтобы не ходить далеко за примером: в России, нефтедобывающей стране, полностью и абсолютно зависящей от этой чёрной жидкости, цена бензина вообще не связана с ценой нефти. Недавно нефть подешевела – а бензинчик подорожал. Это как? А вот так: цена самой нефти составляет лишь 5 % от цены бензина. Зато 60 % цены – налоги (акциз и НДПИ), остальное – расходы нефтеперерабатывающих заводов, транспортировка и накрутка розничных сетей. При этом нефтепераработка у нас убогая, а главное – советских времён (наши нефтяные олигархи не вкладывались ни в какие производства: власть же не требовала), так что всё там разваливается, от чего переработка дорожает. Налоги, опять же, поднимаются. И, наконец, мать-инфляция, с которой на самом деле и связана цена на бензинчик. В общем, вы поняли, да? И чтобы не разражаться сразу же проклятиями по адресу этой страны: в Западной Европе система примерно такая же. А вот в США цена бензина прямо связана с ценой нефти, потому что там налоги и всё прочее составляют процентов пятнадцать от цены бензина. Почему? Политики так решили. «Вот так и во всём».

Теперь немного об электричестве. Цена на него сейчас менее «политизирована» и составляет где-то от 8 до 20 центов (4–12 рублей) за киловатт. В России, как нетрудно догадаться, электричество стоит сущие копейки на Кавказе, причём счастливые местные не платят и эти копейки (такое уж волшебное место Кавказ, там никто ни за что не платит, зато живут дай Аллах всякому), зато бездуховные москвичи платят 5,38 рублей за киловатт в доме с газовыми плитами и 3,77 в доме с электроплитами. И это не самое дорогое электричество, на Чукотке оно существенно дороже… Но не суть. В Европе электричество несколько дороже. А вот Америка последовательно и неуклонно снижала стоимость киловатта. Впрочем, теперь она может на время подрасти – в связи с готовящимся переходом на электроавтомобили.

Про Илона Маска и его «Теслу» не слышал сейчас только ленивый. Это суперуспешный проект, к тому же экономически очень выгодный для потребителя. В США и Европе он создал великолепную систему сервисов, позволяющую при определённых обстоятельствах не тратиться на электричество, или тратиться ну очень умеренно. Учитывая удобство самой машины – электрокар объективно удобнее машины с бензиновым двигателем, к тому же «Тесла» начинена суперсовременной электроникой, программное обеспечение которой регулярно совершенствуется и апгрейдится. Отзывы потребителей можно назвать восторженными.

Но это далеко не всё. Подзарядка от стационарного источника энергии – это всего лишь один из вариантов. Электромобиль хорош тем, что он может быть базой для использования любых источников знергии, в том числе и самых экзотических.

О чём речь. Базовая конструкция Маска – это электромобиль на литий-ионных аккумуляторах. Перезаряжаются они или из розетки, или посредством замены аккумуляторного блока. Однако никто не мешает установить в машине источник энергии, который будет аккумуляторы подзаряжать. Это может быть что угодно. Скажем, мини-турбина на газе, которая очень качественно сжигает топливо, запитывая аккумулятор. Такую машину показывали англичане на Парижском автосалоне в 2010 году, а сейчас технологии ушли далеко вперёд. Далее, в том же качестве можно использовать водород. На этом принципе сделана японская Toyota Mirai. Её часто называют «водородным автомобилем», но на самом деле это электромобиль с питанием от всё того же аккумулятора, который заряжается от водородного топливного элемента. Водород хранится в баках из углеродного волокна, реакция с кислородом идёт в топливном элементе, пять кило водорода дают пробег в 480 километров. Далее, в тех же целях можно использовать синтетическое и органическое топливо, фотоэлементы… да вообще всё что угодно. Как только мы переходим от схемы «механическое движение – механическая передача – механическое движение» (как в современном авто) к схеме «электрогенератор – аккумулятор – механическое движение» (как в новых автомобилях), источник энергии становится неважен вообще. Хоть раскладную ветряную мельницу с собой возите: пока машина стоит, она будет накручивать энергию в аккумулятор. Если ветра хватит – поездите с ветерком.

Это ещё не всё. Электрические машины способны возвращать часть энергии, потраченной на дороге – например, при торможении. Это называется рекуперизация и позволяет увеличить эффективность использования энергии.

Но и это ещё не всё. Электромобили с самого начала планируется делать – да и уже, собственно, делают – как полуроботов. То есть это smart-машины, в которых автоматизированы очень многие функции. Довольно скоро они превратятся в полных роботов – то есть смогут ездить без человека за рулём. Это решит массу проблем, включая скорость движения. Сейчас она ограничена человеческими возможностями. Электроника этот вопрос решит. И на западных суперавтобанах машины полетят со скоростью за двести километров в час, причём аварийность снизится.

Однако не будем забывать сказанного выше: экономика – служанка политики. Не будет политического решения пересадить весь Запад на небензиновые машины – не будет и машин. Мало ли что потребителям нравится. Абсент, знаете ли, тоже был популярен в Европе – и где он? Вот то-то. Так и здесь: любителей старого доброго лампового двигателя внутреннего сгорания хватило бы на весь XXI век. Тем более что существуют гибридные машины – уже около двадцати лет (тойотовский гибрид Prius был выпущен в 1997 г.). Они работают по той же схеме «электрогенератор – аккумулятор – механическое движение», только в начале цепочки стоит обычный бензиновый движок, играющий роль электростанции. Такие машинки могут существенно замедлить переход на другие источники энергии.

Но политическое решение уже принято. И это объявлено публично и даже демонстративно.

Начнём с Америки. Трамп назначил Маска своим экономическим советником – хотя сам Маск был сторонником Хиллари. Это не просто «сигнал», это официальное объявление: будущее будет именно таким.

Теперь Европа. Нефтедобывающая Норвегия объявила, что в 2025 году запретит машины на бензине и солярке. Летом этого года прошла информация, что запрет на бензиновые двигатели прорабатывается в Германии, финишной чертой объявлен 2030 год. Тем временем «Фольксваген» открывает завод по производству аккумуляторов, а «Мерседес» и «BMV» готовят свои ответы «Тесле».

То есть бензиновые двигатели на автомобилях просто запретят. Или обложат непомерным налогом. Электрические же машины в странах, где делается будущее, освобождены от множества налогов и имеют существенные льготы. А если понадобится, их владельцам будут доплачивать. Почему нет?

От автомобилей дело пойдёт и дальше. Электрифицировано будет абсолютно всё, что ещё не электрифицировано. Включая, скажем, отопление. Через некоторое время все виды отопления, кроме электрического, на Западе просто запретят. С другой стороны, комфортность электрического обогрева возрастёт неимоверно: можно будет задавать температуру в комнате с точностью до долей градуса, с заданным распределением тёплых и холодных зон, с подстройкой под температуру тел находящихся в комнате, и так и сяк и наперекосяк. Впрочем, в странах с нормальным климатом кондиционирование уже сейчас требует куда больше энергии, нежели отопление.

И везде будет так. Воцарится электроэнергия как универсальный источник энергии.

Ну хорошо, спросит читатель. А что же остальной мир?

А остальной мир подтянется. Куда ж он денется.

Ну а что же наша бензоколонка? А её не будет. Обратите внимание на сроки, указанные выше: 2025–2030 годы. 2024 – окончание второго срока нового путинского правления. Ему будет 72 года, и будет он ещё живчиком, но проблем накопится столько, что ой-ой-ой. 2025 – последний год «большого советского цикла», задаваемого 12‐летними периодами. По прогнозу Stratfor Россия распадётся менее чем через десять лет. Можно, конечно, не обращать на всё это внимания – но уж больно хорошо бьются цифирки.

Впрочем, даже если Россия каким-то образом уцелеет – что до этого Западу? Глупые люди будут сидеть на бочке с вонючей нефтью, цена которой упадёт до себестоимости добычи плюс пять процентов. На жирование верхушки хватит; все остальные будут жить хуже, чем где бы то ни было в мире. И поделом.

Итак, пересадка на электромобиль неизбежна. Однако возникает вопрос: откуда взять столько электричества?

На первых порах вполне достаточно будет оптимизации имеющихся мощностей. Не секрет, что главная проблема электроэнергетики – это не выработка тока, а его транспортировка. Высоковольтные линии съедают до 60 % электричества. При этом его нужно использовать сразу, потому что хранить его не в чем. Появление мощных аккумуляторов кардинально меняет ситуацию. Всё тот же Маск уже предлагает аккумуляторы для дома. Это хайтечно выглядящие штуки, которые можно вешать на стену, например. Их функция – копить энергию в те моменты, когда она дёшева (например, глухой ночью). Кроме того, их можно запитывать от солнечных батарей, да и вообще от любого источника энергии, вплоть до ветряка на крыше.

Кстати об этом. Как ни смешно, но именно ветер является одним из самых доступных источников энергии. Единственный его недостаток – крайняя нестабильность: ветер дует, как хочет. Аккумулятор эту проблему решает. Даже если ветер не дул неделю, а потом рванул ураганом, то ураган покроет недельную недостачу.

Сейчас лидером по ветрякам является Китай. Это и понятно: технологии несложные, а энергия нужна очень-очень. К 2020 году китайцы планируют получить с ветряков 200 ГВт (столько же сейчас вырабатывается во всей России). Западные товарищи торопятся меньше: им не нравятся некоторые последствия работы ветряков – например, вибрация почвы. Однако же в Штатах и Европе вполне официально запланировано – к 2020 году доля возобновляемых источников энергии должна дойти до 20 % в суммарном энергобалансе.

Теперь поговорим об остальных 80 %. Так или иначе, а «вторая электрификация» на определённом этапе потребует существенного увеличения физической выработки энергии – когда все средства экономии будут исчерпаны.

Это, скорее всего, приведёт к ренессансу атомной энергетики.

На первый взгляд, такой прогноз противоречит мировым тенденциям. Чернобыль и Фукусима напугали людей очень сильно. На этом фоне те же немцы собрались закрывать свою атомную отрасль к 2022 году (решение было принято ещё в 2002 г.), в Японии она уже фактически закрывалась (до 2013 года). Другие тоже стремаются. Однако та же Франция, европейский лидер в ядерной сфере, не намерена снижать мощность реакторов. Американцы тоже держатся за отрасль. И при этом экологическая озабоченность в мире ими поддерживается и даже финансируется.

На что всё это похоже? На то, что ядерная отрасль будет развиваться только в некоторых странах, где удастся соблюсти ряд условий. Первое: общественное мнение в стране не должно быть слишком «антиядерным». Второе: выгоды от использования ядерной энергии должны с лихвой покрывать расходы и риски. И третье: ядерная энергетика должна соответствовать высочайшим нормам безопасности, включая, например, защиту от террористической угрозы. Всё это смогут обеспечить лишь несколько стран, и в первую очередь – С ША.

Скорее всего, новая ядерная энергетика будет выглядеть так. Основой станут реакторы, в которых нейтронный пучок и ядерное топливо будут максимально разделены. Скорее всего, всё придёт к какому-то варианту электроядерного реактора, в котором ядерное топливо облучается ионными пучками из ускорителя. Такие схемы предполагают работу в подкритичном режиме, что делает невозможным большинство вариантов аварий, в том числе «чернобыльской» (разгон на мгновенных нейтронах). Что ещё важнее – они способны жрать не только дефицитный уран‐235, но и другое топливо. Те же реакторы могут использоваться для уничтожения ядерных отходов – путём трансмутации долгоживущих радиоактивных элементов, которые сейчас являются одной из основных проблем ядерной энергетики.

Сами станции будут делаться с очень высоким уровнем автономности. В идеале реактор вообще не должен требовать человеческого обслуживания в течение десятков лет.

Тут важно слово «человеческого». Потому что новая ядерная энергетика, скорее всего, станет одной из официальных причин роботизации.

Для того чтобы продолжить, нам нужно сделать паузу. И обсудить, что такое робот.

Первоначально под «роботами» понимался некий аналог человека, только созданный искусственно. Потом роботами стали называть любые устройства, которые могли делать то же самое, что и человек руками. Современный промышленный робот – это, прежде всего, автоматический манипулятор, более или менее специализированный. К нему прилагается компьютер, который им управляет, иногда – сенсорная система. Работу управляющего контура контролирует человек. Дёшево и сердито.

Недостатком этих конструкций является их неуниверсальность. Как правило, они способны выполнять очень небольшой набор операций. В некоторых случаях это нормально. Робот, только и умеющий, что обжимать жестяную крышку на бутылке с пивом, всегда будет востребован. Однако в том случае, если производится что-то новое, всегда остаются операции, для которых нужны или новые роботы, или люди. Причём люди обходятся дешевле.

Именно это обстоятельство в своё время и затормозило автоматизацию и роботизацию производств. Ну, то есть производства типа укупорки бутылок сейчас как раз роботизированы. А вот, скажем, айфоны собирают китайские рабочие. Причина тому крайне проста. Новая модель айфона появляется каждый год. Самый жир сгребается в начале продаж – то есть в первые четыре-пять месяцев. Чтобы спроектировать и построить новую автоматическую линию, которая будет их собирать, требуется именно столько времени. А налаживание того же производства с рабочими, хоть китайскими, хоть вьетнамскими – недели три. В условиях жёсткой конкуренции, когда в случае непоявления нового айфончика его место быстренько займёт какой-нибудь «гэлакси», налаживать роботизированное производство и дорого, и некогда. Отсюда и безальтернативность китайцев.

Однако это узкое место можно расшить. Для этого требуется одно: появление на рынке универсальных роботов, которые могли бы делать всё не хуже китайского рабочего.

В настоящий момент все технические проблемы, с этим связанные, решены. Прежде всего – две основные: роботы научились ходить и двигать руками.

Это моменты принципиальные. Вся инфраструктура, которая у нас есть, завязана на человека и его возможности. Если робот хочет сравниться хотя бы с китайским рабочим, он должен уметь перемещаться по тем же поверхностям, что и китайский рабочий. Например, подыматься или спускаться по лестнице, неся груз. Точно так же, он должен уметь делать руками то же, что и рабочий-человек: брать любой инструмент и использовать по назначению.

Из всего сказанного вроде бы следует, что роботы будут антропоморфными: две руки, две ноги, голова. Это не так.

Скорее всего, ног у робота будет четыре, рук две, а вся электроника – в корпусе. А вместо головы будет «сенсорная конечность» – то есть нечто вроде руки, но с телекамерами, микрофонами и прочими такими вещами.

Почему так? Потому что четыре ноги лучше, чем две. Человек ходит на двух ногах только потому, что переднюю пару конечностей нужно было высвободить. Но вообще это не очень-то удобно, особенно в плане переноски грузов. Робота же лучше сразу делать как «коня» – с широкой спиной, на которую можно что-то положить, или даже усесться. Что касается головы – опять же, расположение мозга у живых существ зависит от его близости к органам чувств: нервы несовершенны, передача сигнала от глаза к мозгу, находись он в животе, заняла бы слишком много времени. Но у робота такой проблемы нет, поэтому компьютер будет размещаться в корпусе над аккумулятором.

Так что роботы будут похожи на кентавров с маленькими головами, состоящими исключительно из «глаз и ушей». Причём использоваться будут не только свои сенсоры: роботы будут иметь возможность подключаться и к чужим (например, к отдельно летящему коптеру), а также и к телекамерам, микрофонам и разнообразным датчикам, которыми будет утыкано буквально всё. Кроме того, они будут пользоваться данными компьютеров, куда стекается разнообразная информация. То есть такие функции, как «автопилот», будут заложены в них изначально.

Роботы ожидаются разноразмерные: начиная от огромных и кончая крохотными. Например, робот-погрузчик на атомной станции может быть высотой с двухэтажный дом, а домашний робот-уборщик – размером с тарелку.

«Интеллект» робота будет простым и примитивным. Он способен понимать базовые команды типа «подай», «принеси», «поди вон» и специализированные типа «вставь винтик в это отверстие и закрути гайкой до появления сопротивления такого-то». Впрочем, голосовые команды он будет получать редко: действиями робота будут управлять операторы через что-нибудь вроде вай-фая или блютуфа. Это будет полностью аналогично (и даже проще) управления нарисованным героем компьютерной игры. То есть робот будет стоять у конвейера или таскать грузы, а оператор будет сидеть в кафе, следить за его действиями через ноутбук и время от времени щёлкать мышкой.

Соответственно, «рабочие профессии» отойдут тем, кому не лениво возить мышкой по коврику. Скорее всего, это будет лёгкий заработок для детей, подростков, инвалидов, альтернативно одарённых и т. п. Выглядеть со стороны это будет примерно так.

При этом роботы будут ещё и самообучаться. Начиная от банальной оптимизации уже известных маршрутов передвижения и кончая тонким освоением всяческих умений. Умениями будут ещё и обмениваться. Так что всё завертится очень споро.

Следует ли из этого, что роботы отберут у людей множество рабочих мест, выгнав бедолаг на улицу?

Нет, конечно. Потому что возрастёт скорость создания и внедрения новинок. Условный «новый айфон» будет появляться не раз в год, а раз в месяц. Понадобится ещё больше разработчиков, дизайнеров, контролёров качества и т. п. Появятся и новые профессии.

С другой стороны, производительность труда будет достигнута такая, что вопрос об обязательности работы «для прокорма» в развитых странах отпадёт навсегда. Впервые в истории человеческой цивилизации поговорка «кто не работает, тот не ест» потеряет актуальность. «Собственно жизнь» перестанет стоить денег. Образуется новый класс – имущие безработные.

И как же они будут жить-поживать? Об этом – в следующей статье.

Облик грядущего. Транспорт

В прошлой статье я обещал сразу перейти от технических аспектов будущего к социальным. Однако есть ещё несколько тем, которых следует коснуться, прежде чем мы начнём разговор о людях. Поэтому потратим ещё немного времени на обсуждение технических аспектов будущего мира.

Характерной приметой будущего в фантастике классической эпохи были «летающие автомобили». То есть относительно небольшие устройства – размером с тогдашний автомобиль или меньше – способные перемещаться в трёх измерениях. Проще говоря, летать, причём с достаточно большой скоростью и в достаточно сложном пространстве (например, между зданиями).

Принципиальная схема подобного устройства известна широкой публике с 1886 года. Именно тогда вышел в свет роман Жюля Верна «Робур Завоеватель». Где описывался гениальный изобретатель, создавший летательный аппарат тяжелее воздуха. Это был мультикоптер (аппарат со многими несущими винтами, число которых больше трёх) на электрической тяге. Он мог садиться вертикально, зависать в воздухе, двигаться на разных высотах с большой скоростью. На старых гравюрах его изображали как натуральное морское судно с множеством мачт, наверху которых кружатся пропеллеры.

В течение последующих ста с лишним лет над Жюлем Верном смеялись. Мультикоптерные схемы оказались крайне сложными в техническом плане, поскольку требовали сложной системы механической передачи вращения моторного вала на несколько винтов. Об электричестве, разумеется, и речи не шло – попробуйте-ка взлетите в воздух с грузом свинцовых аккумуляторов! Некоторые из жалости писали, что Жюль Верн предвидел вертолёт, просто недодумал. Но время показало, что именно старый французский фантаст был прав. Окончательное покорение воздушного пространства будет совершено именно такими машинами, которые он описал – мультикоптерами с аккумуляторами. Ошибся он, похоже, только в размерах: эти аппараты будут не гигантскими, а, наоборот, маленькими и очень маленькими.

Почему нельзя было построить их раньше? Причина одна: работа квадрокоптера и его полёт требуют недостижимого доселе уровня автоматизации.

Начнём с потрохов современного коптера – например, квадрокоптера-«жужжалки», многим знакомого. Каждый винт вращается от своего электромотора. Моторы бесколлекторные (BDCM, Brushles Direct Current Motor – не путайте с BDSM, это немножко разные вещи). Это двигатели постоянного тока, обычно на неодимо-железо-борных магнитах, появление которых в середине восьмидесятых и сделало возможным использование таких двигателей в воздухе. Последовательность подачи тока в обмотки задаётся не щёточноколлекторным механизмом, а электроникой, через датчик положения ротора. Это позволяет, в частности, легко регулировать скорость вращения. Ускоряя или замедляя вращение винтов, аппарат может подниматься или опускаться, маневрировать и зависать на одном месте.

Теперь о том, как аппарат ведёт себя в воздухе. Положение аппарата контролируется гироскопной системой и сонаром/ лидаром. Разумеется, имеется внешнее радиоуправление. К сложным моделям можно подключать видеокамеры и различные сенсоры. Всё это в скором времени позволит получить недорогие модели коптеров, которые смогут летать среди небоскрёбов и над крышами современного города, никому особо не угрожая.

А что с грузоподъёмностью? А с ней уже сейчас всё очень неплохо. Так, израильская компания Urban Aeronautics презентует полуторатонный дрон, способный нести до 500 кг полезного груза. Он предназначен для эвакуации населения из зоны стихийных бедствий, боевых действий, а также для других задач. Ещё интереснее разработка норвежской компании Griff Aviation. Это восьмипропеллерная конструкция весом всего 75 килограммов, которая может поднимать до 225 кило груза. На одном заряде он держится в воздухе 30–45 минут. Дальше фирма собирается делать модель, берущую 800 кило. Есть и много других разработок, в том числе отечественные. Все они сделаны примерно по одной схеме. Скорее всего, она будет доработана в сторону повышения безопасности: вместо открытых винтов (опасных в городской черте) будут использоваться импеллеры и т. п. Но, так или иначе, городской воздушный транспорт – заведомо и заранее роботизированный – будет создан в ближайшее время и кардинально изменит ситуацию с коммуникациями.

В настоящий момент перемещение грузов осуществляется следующим образом. Сначала нужно пригнать к точке, где складирован груз, транспортное средство. Потом – загрузка, доставка, и возвращение транспортного средства на место. Однако после достижения определённой плотности трафика (а она очень сильно возрастёт) и возможности получить информацию обо всех транспортных средствах в окрýге первая и последняя стадия просто отпадут. То есть: в любой точке города будет достаточно разнообразного транспорта, свободного – или направляющегося в нужную сторону – чтобы его загрузить. Сейчас по такой модели работает, например, “Uber”: заказчик с помощью мобильного приложения вызывает ближайшую к нему машину, участвующую в системе, и получает транспорт в течение нескольких минут. Подобные схемы, только распространённые на все виды доставки, и с учётом круглосуточной загрузки транспорта (днём по городу будут ездить люди, ночь будет принадлежать роботам и грузоперевозчикам) и есть будущее. Сам вопрос, откуда взять транспорт и куда его деть – отпадёт. Машины будут месяцами, а то и годами находиться в движении, отправляясь на парковку или на базу только в случае какой-то особой нужды. Учитывая, что нужда в ремонте будет очень незначительной – в чисто электрических машинах мало движущихся частей и уязвимых узлов – то автомобили и роботы будут отзываться в основном на профилактику и модернизацию.

Это подымет качество жизни горожанина на новую ступень – а именно, решит все проблемы с доставкой и уберёт множество посредников между производителем и покупателем. В частности, вымрут традиционные магазины.

В число извечных мечтаний городского человека входит доставка небольших – до нескольких кило – грузов «под дверь», «на порог дома». Молочник, мясник и почтальон свозили свой товар именно что к порогу. В современном городе подобный сервис реализован, но достаточно дорог и требует услуг курьеров. Но с появлением роботов, в том числе летающих, проблема будет решена. Сама задача «доставка материального предмета» унифицируется. Груз будут доставлять роботы. До нескольких килограмм – летающие (чтобы не загромождать дороги), более тяжёлые – ездящие и ходячие. Человек будет рассматриваться как разновидность груза, в чём-то даже более удобная – н е нужно заботиться о его погрузке.

Как это будет выглядеть. Допустим, вы хотите купить кусок говяжьей вырезки. Покупать вы будете его дистанционно, на ферме (где вам замерят его плотность, содержание тех или иных веществ – да хоть фотку телёночка приложат). С фермы его заберёт робот-рефрижератор или коптер – в зависимости от того, где находится ферма. Мясо будет доставлено на один из нескольких сотен товарных хабов. Местный компьютер просчитает наиболее экономичный способ доставки до вашего дома. Это может быть что угодно – например, автомобиль-беспилотник, который и так направляется примерно в ту же сторону, где живёте вы. Далее, на крыше вашего дома находится небольшой аэродром, склад, помойка (да, помойки с улиц тоже уберут) и электрозаправка. Там заправляется электричеством парочка коптеров с манипуляторами. Один из них летит навстречу автомобилю, выжидает остановку (например, на перекрёстке) и подхватывает пакет, с которым и летит к дому. Там груз или передаётся заказчику – через окно, которое играет роль портала – или складируется на крыше в ожидании момента, когда заказчику будет удобно его получить. Но в конечном итоге коптер товар доставит прямо на подоконник – и, возможно, заберёт пакет с мусором. Собственно, всё.

Но это, так сказать, малый транспорт. А что с перемещениями на сотни и тысячи километров? Про мáсковский Hyperloop – поезд в форвакуумной трубе на воздушной подушке – все уже наслышаны. Впрочем, есть несколько конкурирующих проектов, включающих поезда на магнитой подушке и другие варианты. Суть, правда, одна: речь идёт о дешёвом наземном транспорте, позволяющем достичь звуковых скоростей. В Европе уже начинают потихоньку планировать магистрали «гиперпетель», которые соединят для начала европейские столицы. Уже подсчитано, что поездка из Братиславы в Будапешт будет занимать минут десять. Есть и другие интересные проекты, в том числе – строительство подводных тоннелей.

Интересны, опять же, последствия. Достаточно скоро выяснится, что основные потери времени и основной источник раздражения будут составлять пересадки – то есть моменты транспортировки из транспорта в транспорт. Что, в свою очередь, приведёт к появлению новой концепции перевозки – а именно, автономной пассажирской капсуле.

Речь идёт о контейнере, в который будет помещаться пассажир. Он будет вмещать в себя кресло, раскладывающееся в лежак (и совмещённое с туалетом – простите за подробность), компьютер (он же универсальный мультимедийный центр) и аппаратуру обеспечения жизнедеятельности. Этот контейнер может перевозиться любым видом транспорта – начиная от автомобиля и заканчивая ультраскоростным поездом или самолётом. Время доставки-погрузки будет минимизировано: погрузка-разгрузка будет осуществляться роботами и просчитываться до секунды. Никаких усилий от пассажира просто не потребуется. Он будет входить в капсулу, которую подгонят прямо к его дому, и выходить из неё в пункте назначения. Всё, что он будет чувствовать в дороге – это лёгкое покачивание и перемещения вверх-вниз. При этом в реальности он будет менять несколько разных видов транспорта: например: шагающий робот (в исторической черте города, куда нет доступа автомобилям) – машинаавтопилот (за её пределом) – поезд, обычный или в вакуумном тоннеле – большой грузовик для контейнерных перевозок, движущийся в нужную сторону – грузовое метро – снова робот. Человек сможет войти в капсулу рядом со своим домом в Братиславе, чтобы выйти из неё в Риме.

Разумеется, до такого уровня комфорта доживут не все из наших читателей. Однако развитие транспортных сетей нового поколения начинается уже сейчас, на наших глазах.

Ну а как же люди? О людях – в следующей статье.

Облик грядущего. Сельское хозяйство

В предыдущих сериях мы выяснили, что новый технологический уклад, предвестия которого мы видим на Западе, будет опираться на три опоры. Первая – электричество как «всеобщая энергия»: везде будут использоваться только электромоторы, а бензин и прочие энергоносители будут оттеснены в области, далёкие от повседневной жизни. Вторая – переход к полной автоматизации всех технологических процессов. Что означает роботизацию. Третья – окончательный отход от понятия «наличности» и внедрение электронных денег. Об этом мы поговорим сейчас. Пока же заметим, что все эти слоны будут стоять на черепахе, называемой “big data”. То есть наборе средств, позволяющих исследовать массивы данных, тысячекратно и миллионнократно превосходящих возможности человеческого мозга. Собственно, это главное.

Впрочем, начнём всё-таки с начала.

В настоящий момент производительные силы западного общества (воспользуемся марксистским жаргоном) возросли настолько, что целый ряд вещей, некогда очень ценных, обесцениваются. Например, «средства к жизни». Еда, производство которой было когда-то главным занятием человечества, будет производиться в практически неограниченных количествах с минимальной затратой сил. Задача «накормить весь мир», казавшаяся практически недостижимой, для детей и внуков американцев и европейцев не будет значить ничего.

Причём достигнуто это будет совсем не так, как представляли раньше. Не будет никаких огромных полей с кустистой пшеницей, морских китовых ферм, а также огромных химических заводов, выпускающих искусственные жир и маргарин. Всё будет вполне естественным. Во всяком случае, по составу.

Чтобы потом не отвлекаться на эту тему, опишем вкратце перспективы.

Сельское хозяйство будущего будет развиваться в двух направлениях – точное земледелие (precision agriculture) и искусственное взращивание мяса (cultured meat). Как крайний случай первого будут развиваться «вертикальные фермы» и прочая гидропоника.

Начнём с точного земледелия. Речь идёт о том, чтобы использовать каждый комок земли и каждый квадратный сантиметр почвы оптимальным образом. Для этого землю придётся буквально нашпиговать разнообразными датчиками, которые будут замерять температуру, химический состав и т. п. Далее, нужны роботы, которые будут не швырять зерно в борозду, а буквально каждое зёрнышко укладывать точно в нужное место на нужную глубину, чтобы вырос колос или куст. Агроботы будут делать и всё остальное – полоть, поливать, удобрять, собирать урожай. При этом они будут это делать не хуже, а существенно лучше человека. Летающие агродроны будут контролировать состояние посевов и принимать нужные меры в случае излишнего увлажнения или засухи. Вся эта техника будет объединена в «рой», сообщающийся между собой и завязанный на дата-центр, где вся информация будет анализироваться.

Подобный уровень работы с землёй сейчас достигнут разве что на старых европейских виноградниках, владельцы которых собирали данные на протяжении поколений. Теперь это может быть достигнуто за несколько лет. В результате то, что было продуктом премиум-класса, станет чем-то доступным, а потом уже и нормой.

Это о растениях. Прорыв в производстве мяса будет произведён с другой стороны – а именно, его можно ожидать от искусственного выращивания мышц, органов и целых животных in vitro [224].

Сейчас задача изготовления искусственного мяса решена – и в теории, и на практике. Уже приготовлены и съедены первые гамбургеры, его содержащие. Пока что соответствующие технологии очень дороги и не очень совершенны. Например, искусственная мышечная ткань не содержит жира.

Однако принципиальных проблем на этом пути нет. Возможно также выращивание отдельных органов. Высказывание Черчилля о том, что глупо резать целую курицу ради пары крылышек, станет руководством к действию: крылышки и в самом деле начнут выращивать отдельно от курицы, на ленте конвейера.

Существенным моментом во всём этом является то, что животноводство, в отличие от земледелия – занятие довольно грязное, негуманное, и к тому же требующее больших масштабов, чтобы быть эффективным. Если же стейки будут производиться как микросхемы, это позволит принципиально изменить сам характер производства мяса. Которое из «торжества первобытной дикости» (вырастили корову, зарезали, ободрали, съели – как тысячи лет назад) превратится в высокотехнологичный продукт наподобие всё тех же микросхем.

Что интересно, обе технологии – точное земледелие и мясо из пробирки – предполагают один и тот же дополнительный бонус: возможность проводить очень быструю селекцию. Если качество каждого зёрнышка и каждого кусочка искусственной плоти будет контролироваться, то можно будет, не прибегая к генетическим манипуляциям, быстро отбирать нужные образцы и выдавать продукт с точно рассчитанными характеристиками.

Кстати, о генетических манипуляциях. По большому счёту, генно-модифицированные растения нужны в первую очередь для уменьшения вреда от паразитов, а также повышения устойчивости к гербицидам. Однако точное земледелие способно решить эту проблему, борясь с самими паразитами нехимическими методами. Тепличные хозяйства и вертикальные фермы могут быть защищены от такого рода угроз гораздо лучше, чем «привольно раскинувшиеся поля».

Кстати об этом. Вертикальные фермы – то есть многоэтажные теплицы, использующие, как правило, искусственное освещение – тоже являются важным фактором интенсификации сельского хозяйства. Их достоинство – не только малая площадь земной поверхности, которую они занимают, но и абсолютный контроль над средой. Здесь идею точного земледелия можно довести до совершенства.

К чему всё это приведёт? К тому, что цивилизованный мир сможет кормить себя всем чем угодно (даже кофе и шоколадом собственного производства, если возникнет такая необходимость), тратя на это не слишком много действительно ценных ресурсов. Например, поверхности земли. Которую можно будет покрыть небольшими суперкомфортными поселениями, где всё необходимое производится внутри них же – что, в свою очередь, уменьшит транспортные расходы и сократит нужду в них. В каком-то смысле это будет возвращением к натуральному хозяйству, только на принципиально новом уровне.

При этом, разумеется, традиционное сельское хозяйство не сойдёт на нет. Оно сохранится, только его масштабы уменьшатся. Западный человек середины или конца века может развлекаться, выводя свою породу лошадей (не исключено, что лошадь снова станет популярным видом транспорта – там, где не нужна скорость) или охотничьих собак, или разводя овец для собственного стола. Почему бы и нет? Это традиционные удовольствия людей, живущих на природе. С той важной поправкой, что такая жизнь не будет стоить почти ничего – о чём мы поговорим позже.

Разумеется, всё это касается только развитых стран. Остальным придётся не просто плохо, а очень плохо.

В настоящее время население Земли составляет 7,2 миллиарда человек. По всем прогнозам, к середине века численность человеческой популяции вырастет до 9 миллиардов.

Основными источниками демографического роста станут Индия, Нигерия и прочие бедные страны. На создание сельскохозяйственной техносферы у них просто не будет средств. Вероятнее всего, им придётся кормить себя по старинке, но с одним условием: полной зависимостью от цивилизованного мира по части «исходных материалов» для сельскохозяйственного производства. То есть посевного зерна, племенных животных и т. п.

Впрочем, не будем развивать эту тему – будет грустно. Подумаем лучше вот о чём. Как в этом новом обществе будут жить люди?

В следующей статье мы это и обсудим.

Облик грядущего. Конец закона

Вся система стоит на таких мелких, мягких, безвредных наказаньицах, которые даже и не наказания вовсе, но все привыкли их бояться. И на таких же мелких подачках в качестве положительного стимула… Человека можно наказать очень больно, но он, по крайней мере, будет гордиться этим наказанием. Он будет думать, что он что-то значит, раз его так наказали. Прелесть мелких уколов – в том, что они не дают пищи для гордости. Ты просто лишаешься какого-то мелкого удобства… и никакой тебе моральной компенсации. И тем более сочувствия от ближних. Очень продуманная система.

М. Харитонов, God Mode

Итак, мы очень подробно рассмотрели техническую сторону будущего. Настало время обратиться к тому, как будут жить люди в таком будущем.

Для начала: достаточно очевидно, что в тотально роботизированном мире будет мало рабочих мест. Я имею в виду – реальных рабочих мест, где люди создают что-то ценное. Создастся ситуация, когда экономически востребован будет в лучшем случае каждый десятый человек, а то и каждый двадцатый. Остальное будут делать роботы. Или оно вовсе делаться не будет, за ненадобностью.

Чтобы понять, о чём речь. В XIX веке были крайне востребованы такие профессии, как штопальщик (штопальщица). Это была массовая профессия. Сейчас во Франции или Германии доживают свой век последние старушки, которые умели заштопать чулок или носок. И не потому, что чулки перестали рваться, а на носках перестали появляться дырки. А потому, что никому и в голову не придёт штопать старый носок. «Чем старое носить, лучше новое купить» – этот лозунг из романа Олдоса Хаксли «О дивный новый мир» стал в развитых странах самоочевидной истиной. С другой стороны, практически отмерла – или сохранилась как эксклюзивная услуга – профессия машинистки. По причине прямо противоположной: сейчас умение работать с клавиатурой стало массовым, как раньше – умение писать. По мере совершенствования соответствующих программ умрёт и эксклюзивный сектор «печатания с голоса». Так вот, примерно такая же судьба ждёт множество занятий, которые сейчас оплачиваются. Они станут или невостребованными вовсе, или превратятся в банальные умения, которыми будет обладать практически каждый.

Возникает закономерный вопрос: а куда девать «лишних» людей?

Первая мысль – «а не сократить ли численность населения». Но это совершенно бессмысленно. Потому что вслед за людьми придётся сокращать и техносферу, их обслуживающую, так как производимые ею блага некому будет потреблять. Я уже не говорю о том, что дешевизна товаров завязана на массовость. Да и вообще, человек является универсальным ресурсом, чего не скажешь ни о какой железной приблуде. Хотя бы потому, что он хочет жить, а они – нет. Лишаться такого ресурса со стороны «хозяев этого мира» глупо. Да и зачем? Общество будущего будет очень богатым обществом. В котором «прокормить ещё миллион человек» будет даже не проблемой, а так, техническим вопросом.

Следующая мысль состоит в том, что людей нужно занять какой-нибудь работой, бессмысленной или нет. Тут полно возможностей. Одно только усложнение бюрократических форм может дать работу сотням миллионов людей, а перекладывание бумажек и подпоясывание разрешений и запрещений на всякие вещи – занять всю жизнь. С другой стороны, можно, например, слегка подразвести преступность, а потом раздуть штаты полиции, создать добровольные дружины по борьбе с разнообразными злодеями, и вообще наполнить жизнь обывателя риском и угрозами, а также победами над ними. А можно, например, строить «космический корабль до Юпитера», причём именно руками (роботы сделают лучше, но вещь бессмысленная, так зачем роботы?). Наконец, всех можно подсадить на наркотики. Почему нет? Всё, что технически возможно, может быть реализовано социально. Да, «бывают сложности», но они все преодолимы, если в ваших руках деньги и власть. Так что владельцы человечества могут делать с ним абсолютно всё. И не надо думать – «не могут же они». Могут, могут.

Но на самом деле всего этого не нужно. Потому что человек не нуждается в том, чтобы работать. Идеальное состояние для обывателя – сытая бездельная жизнь без серьёзных проблем и необходимости принимать решения. Французский рантье позапрошлого века именно такой жизнью и жил. Не ощущая при этом ну никакой потребности встать к станку или к конторке. И его жизнь не назовёшь пустой. Даже если она состояла из завтраков, обедов, ужинов, чтения газет и посещения оперы. Этих занятий вполне достаточно, чтобы целиком и полностью занять человека. Если же сюда добавить пару завитушечек – скажем, гурманство и туризм – то такой товарищ может жить хоть сто лет, занимаясь любимыми делами, никого при этом не беспокоя и не раздражая.

Разумеется, это предполагает сохранение денег как универсального мерила стоимости. «Коммунизм», когда каждый «берёт что хочет и сколько хочет», не наступит никогда. Ресурсы, доступные человеку, есть и будут ограниченными. Однако «бесплатную жизнь» обеспечить можно. Вопрос – нужно ли.

Французский рантье был существом законопослушным и даже пугливым. Но это потому, что он понимал, насколько шатко его социальное и экономическое положение. Не будучи инвестором-спекулянтом, он всё равно должен был думать о надёжности своих вложений, гарантией которых он видел сохранение существующих порядков. Во всяком «волнении» он видел для себя опасность, а любые полицейские меры поддерживал хотя бы аплодисментами. Типаж понятный, с ним легко. Но будут ли такими же обеспеченные безработные будущего?

Скорее всего, нет. Если, конечно, просто давать им деньги – то есть устроить какой-нибудь «безусловный основной доход», достаточный для приличной жизни.

Во-первых, пугливость рантье была связана с ощущением ненадёжности жизни. Жизнь мира будущего будет сверхнадёжна, поскольку её гарантом будет техника. Французский рантье жил в эпоху войн (как у себя дома, так и на окраинах, и все они влияли на экономику), недородов (помните значение этого слова?), волнений, афёр (одна «панама» чего стоила!) и многих других траблов. В мире будущего подобные вещи до конца исключить не удастся, но ощущение прямой связи личного кошелёчка и глобальных проектов уже не будет. Вера в стабильность существующего порядка станет очень высокой. «Делайте что хотите, а мою тысячу евро в месяц платите».

Во-вторых, рантье чувствовал, что принадлежит к очень тонкому слою обеспеченных людей, а ниже – океан нищеты. Сидя в уютном ресторане, он знал, что за стеной, на улице – голодные толпы. В мире будущего – разумеется, в Первом Мире – так будут жить все. Никаких голодных толп за стеной не будет. Все бедные будут жить и умирать где-то там – в России, в Индии, в Бирме, ещё где-то за пределами светлого круга цивилизации. Соответственно, это будет поощрять социальную безответственность. Начиная от мелкой бесцельной преступности типа вандализма и кончая увлечением левыми идеями (что может сделать из относительно нормального человека убийцу и преступника, который будет резать головы во имя идеалов феминизима, вегетарианства или ислама: это уже неважно).

Как предохраниться от этого? А очень просто.

Если до сих пор людям платили деньги за то, что они делают, то в будущем будет оплачиваться то, чего люди не делают. Иными словами, наступит эпоха наград на хорошее поведение, за лояльность и т. д. И, соответственно – наказаний за плохое поведение, нелояльность и т. п.

Мы уже сейчас можем увидеть, как это делается. Так как Великий Эксперимент уже начался. По европейскому обычаю, он проводится за пределами Европы. В данном случае – в Китае.

Описание есть в статье «Как Китай строит цифровую диктатуру» [225]. Статья заслуживает самого внимательного изучения. Приведу лишь самые интересные места.

«Всевидящее око XXI века пришло в Китай. И имя ему – система социального кредита… К 2020 году не только каждая компания, но и каждый житель материкового Китая будет отслеживаться и оцениваться этой системой в режиме реального времени. Рейтинг доверия физлиц будет привязан к внутреннему паспорту. Рейтинги будут публиковаться в централизованной базе данных в интернете в свободном доступе.

Обладатели высокого рейтинга будут пользоваться различными социальными и экономическими льготами. А тем, у кого рейтинг будет плохой, придется страдать – на них обрушится вся мощь административных санкций и ограничений. Главная задача, и это прямым текстом указывается в «Программе Госсовета», чтобы “оправдавшие доверие пользовались всеми благами, а утратившие доверие не могли сделать ни шагу”.

Система уже работает в пилотном режиме примерно в тридцати городах Китая. Передовиком в этом деле стал город Жунчэн в провинции Шаньдун. Всем жителям города (670 тысяч человек) дается стартовый рейтинг 1000 баллов. Далее в зависимости от их поведения рейтинг либо растет, либо падает. Разрозненная информация о жизни и деятельности гражданина поступает из муниципальных, коммерческих, правоохранительных, судебных органов в единый информационный центр, где обрабатывается с помощью технологии big data, и рейтинг гражданина, соответственно, либо повышается, либо снижается. В Жунчэне единый информационный центр анализирует, ни много ни мало, 160 тысяч различных параметров из 142 учреждений. Активно приветствуется и система доносов. Гражданину, сообщившему куда следует о всяких нехороших делах своего соседа, полагается как минимум пять баллов.

Какого-либо единого документа, где было бы четко прописано, что делать можно, а что нельзя и что за это будет, система не предполагает. Известно лишь, что если твой рейтинг больше 1050 баллов, то ты образцовый гражданин и маркируешься тремя буквами А. С тысячей баллов можно рассчитывать на АА. С девятьюстами – на B. Если рейтинг упал ниже 849 – ты уже подозрительный носитель рейтинга C, тебя выгонят со службы в государственных и муниципальных структурах.

А тем, у кого 599 баллов и ниже, несдобровать. Их записывают в черный список с припиской D, они становятся изгоями общества, их не берут почти ни на какую работу (даже в такси с черной меткой D работать нельзя), не дают кредиты, не продают билеты на скоростные поезда и самолеты, не дают в аренду автомобиль и велосипед без залога. Соседи от тебя шарахаются как от огня, ведь не дай бог кто-то увидит, как ты общаешься с человеком D, на тебя сразу донесут, и твой рейтинг тоже стремительно пойдет вниз.

Тем, у кого рейтинг АА и выше, дают потребительский кредит до 200 тысяч юаней без залога и поручителей, по сниженной процентной ставке. Тот, у кого рейтинг А, может лечь в больницу без залога, если стоимость лечения не превышает 10 тысяч юаней. С рейтингами АА и ААА беззалоговая сумма увеличивается до 20 и 50 тысяч юаней соответственно. Практически святых людей ААА с порога больницы или поликлиники будет бесплатно сопровождать младший медперсонал, оказывать им всяческую помощь. Если надо – дадут инвалидную коляску без залога, женщинам сделают анализ на раннее выявление рака шейки матки и маммографию без предварительной записи. Здоровым жителям Жунчэна с рейтингом А+ дадут велосипед в аренду без залога, и первые полтора часа можно будет кататься бесплатно.

Для сравнения: обладателям рейтинга С велосипед дадут только под залог 200 юаней.

Возникает вопрос: как зарабатывать рейтинги или хотя бы их не потерять? Власти Жунчэна говорят: это очень просто. Достаточно жить по закону, вовремя погашать кредиты, платить налоги, соблюдать правила ПДД (за каждое нарушение, помимо административного штрафа, также снимают от пяти баллов рейтинга), не нарушать морально-нравственные устои общества, и всё будет в порядке. Не убрал во дворе за своей собакой – минус пять баллов. Проводил пожилого соседа до поликлиники – получил пять баллов, поясняет китайский информационный ресурс “Хуаньцюван”».

Я думаю, на этом можно остановиться, так как суть системы все уже поняли. Осталось только немножко докрутить.

Итак. В недалёком уже будущем жители развитых стран, не имеющие работы, будут жить так. Они будут еженедельно получать небольшую сумму денег, которую будет хватать только для того, чтобы не голодать и иметь крышу над головой. Но на самом деле большинство граждан будет жить куда лучше. Потому что они будут получать бонусы и поощрения за хорошее поведение. Перешёл улицу на зелёный свет – получил один балл. Поклонился господину полицейскому – полтора балла. Тщательно вытер ноги перед входом в государственное учреждение – полбалла. За пять баллов можно получить тридцатипроцентную скидку в недорогом сетевом ресторане. Тридцать процентов – это весомо. А если ты регулярно зарабатываешь по пять баллов в день, ты получаешь доступ к продовольственным кредитам и покупкам со склада. На этом можно экономить до пятидесяти процентов. А уж если твой рейтинг возрастает выше обычного обывательского, то становятся доступны совсем уж волшебные вещи – начиная с оплаченных государством авиабилетов и кончая списыванием ипотечных кредитов.

Ну а теперь – внимание. Сейчас будет самое важное.

Мы все привыкли к тому, что нужно жить по правилам – но эти правила, как минимум, известны. Они сообщаются нам родителями, учителями, и, в конце концов, – кодексами законов. Закон – это самое важное. Он существовал ещё до Гомера и сопровождал человеческую цивилизацию до XXI века включительно.

Так вот, этому древнейшему спутнику человеческой жизни – закону – приходит конец. Во всяком случае, в развитых странах.

Что его заменит? Компьютерный анализ «больших данных» и система правил, которых никто не будет знать – что не освободит от необходимости им подчиняться.

Как это будет выглядеть на практике.

Описанная выше система («поклонился полицейскому – полтора балла, тщательно вытер ноги – полбалла») будет принята лишь на первых порах. Потом в ход будет пущен компьютерный анализ всех данных по всем гражданам. Будут искать, чем граждане с плохим поведением – скажем, имеющие уголовные или административные взыскания – отличаются от граждан с хорошим поведением. Поскольку это будет делать машина, не связанная человеческими предрассудками, а только работающая со статистикой, могут открыться самые неожиданные вещи. Например, может выясниться, что граждане, любящие чернику, страдающие астмой и любящие лошадей совершают больше правонарушений, чем другие. Искусственный интеллект среагирует на это соответственно: за сочетание подобных интересов будет наказывать заранее. Ну то есть срезать человечку баллы.

При этом человек не будет понимать, за что его, собственно, наказывают. Он будет метаться, пытаться переводить больше старушек через дорогу, вести себя безумно высоконравственно – а баллы будут всё равно снимать. Ему бы отказаться от черники, но кто ж ему это объяснит? Да никто. В конце концов, он превратится в гражданина третьего сорта, который «не может сделать ни шагу».

С другой стороны, появляются всякие сервисы, которые будут такие вопросы распутывать. Разумеется, «сомнительно и гадательно», но всё-таки. И, может быть, в последний момент бедолага узнает, что ему нельзя чернику. Откажется от неё – и рейтинг поползёт вверх.

Как это выглядит уже сейчас в Китае: «Alibaba уже запустила собственный рейтинговый сервис Sesame Credit. По какому алгоритму считаются рейтинги, компания держит в секрете. Известно лишь, что на рейтинг влияет, реальное ли имя ты указал при регистрации аккаунта в соцсетях, что ты пишешь, что читаешь и даже то, кто у тебя в друзьях. Если в друзьях люди с низким рейтингом – твой рейтинг тоже падает. Так что лучше не водиться с неблагонадежными личностями.

Также, по признанию технического директора Sesame Credit Ли Инъюня, на рейтинг влияют покупки. В интернете широко разошлась цитата из его интервью изданию Caixin, где Ли Инъюнь заявил, что “те, кто по 10 часов в день играет в компьютерные игры, будут считаться неблагонадежными, а те, кто регулярно покупает подгузники, вероятно, ответственные родители, и их рейтинг будет расти”».

Эта тема широко обсуждалась среди пользователей китайского сервиса микроблогов Weibo, аналога Twitter. Они даже попытались разработать собственную стратегию повышения рейтингов. Так, например, блогеры утверждают, что если поддерживать на счете Alipay более 1000 юаней, хотя бы раз в три-пять дней совершать маленькие покупки, использовать сервисы по управлению благосостоянием и p2p-займам, например Zhaocaibao, то твой рейтинг в Sesame Credit значительно вырастет. Таким образом, есть версия, что консюмеризм может быть одним из существенных факторов благонадежности».

Заметим вот что. Эта система вообще не основана на представлениях о справедливости, морали, праве и т. п. Все эти понятия выкидываются на помойку. Важно только то, что насчитал компьютер, анализирующий огромные массивы данных. При этом его логика будет непостижима человеческому разуму. Более того, сам компьютер не будет «знать», почему он принимает те или иные решения – они не будут иметь объяснений, ибо это будут выводы из статистических закономерностей. «Почему-то любящие чернику, страдающие астмой и любящие лошадей совершают больше правонарушений, чем другие». Почему именно – неважно, да и неинтересно. Важно, что это выявленная статистическая закономерность.

Как будет жить человек будущего? В страхе, сравнимом с тем страхом, который испытывал французский рантье, боящийся, что его доходы станут жертвой войны, авантюры или политики правительства. Нет, этот страх будет даже больше, потому что воля железного бога будет совершенно непостижима. Ну или постижима лишь частично – что будет лишь способствовать невротизации.

Представим себе день западного безработного обывателя. Вот он проснулся на полчаса раньше. За это он наказан потерей десяти баллов на счёте. Он в панике, но выпить алкоголь боится – есть мнение, что за алкоголь с утра минусуют двадцать баллов. Он не проверял, но и не хочет. Дальше он смотрит по сети свежие новости, стараясь слишком долго не задерживаться на страницах – прошёл слух, что за это минусуют на полбалла, а сейчас у него каждый балл на счету. На улице он перевёл старичка через дорогу. Обычно за это начисляют баллы, но старичок сам имеет категорию «плохой гражданин», а за общение с плохими гражданами наказывают. Ещё минус пять баллов. К счастью, он направился обедать в новооткрывшуюся харчевню и получает десять баллов за поддержку нового бизнеса. Под них он получает невозвратный микрокредит, на который и завтракает. На завтрак он берёт бокал шампанского, раньше за это не наказывали. Но теперь новые веяния: на Сáмом Верху (это непостижимо где, люди боятся даже и думать, где это и что такое) принято решение минусовать любой алкоголь по утрам. Минус два балла, человечек в панике. Однако на улице он улыбнулся, глядя на памятник уважаемому политическому деятелю. Улыбку зафиксирует телекамера, электронный разум её проанализирует, сочтёт доброй, начислит балл.

Вот такая насыщенная жизнь будет у наших потомков. При этом сами понятия «права», «закона», «справедливости» и т. п. полностью исчезнут. Люди будут гадать, за что их наказывают и за что поощряют. Выработается специальная интуиция, некоторые особо продвинутые товарищи будут пузом чуять текущую линию (как сейчас некоторые чуют «модные тенденции»). Жизнь будет проходить в гаданиях – чем бы ещё ублажить электронную систему и как бы избежать наказания.

На что всё это будет похоже? На жизнь под властью божества, абсолютно своевольного, иррационального (на самом деле сверхрационального, видящего отдалённые последствия) и столь же неумолимого. Однако это будет в целом комфортная жизнь. Альтернатива же всегда рядом – это мир за пределами Запада: грязный, дикий, голодный, полный насилия и ужаса. Ничего другого не будет в принципе.

Избежать всего вышеописанного, я думаю, невозможно. Как только появилась возможность собирать о человеке данные в промышленных масштабах, она тут же будет использована. Она уже используется – и гораздо чаще, чем мы думаем. «А дальше будет больше», – так всегда бывает. Так что превращение Первого Мира в стадо пищащих от страха крысёнышей неизбежно. И мы будем безумно завидовать этим крысёнышам, потому что за пределами их золотой клетки будут ужас, мрак и дикарство. На которые мы, русские, обречены.

Впрочем… Не хотелось бы заканчивать на печальной ноте. Вполне возможно, что особо избранные народы – например, граждане Швейцарии, Монако и Лихтенштейна – будут избавлены от этой системы. Все вокруг будут жить так, а они – по старинке. Ну, например, потому, что Хозяевам Мира захочется видеть вокруг себя не запуганных зверьков, высчитывающих баллы, а более-менее свободных граждан. Из чисто эстетических соображений.

Будем надеяться хотя бы на это.

Воспоминания о будущем. 2020–2025[226]

Автор предупреждает сразу: этот текст не является прогнозом, предсказанием или чем-то ещё. Однако и чистой фантастикой он тоже не является. Это промежуточный жанр. Автор пытается описать то, что он сам считает возможным, но не более того. Однако всегда полезно представить себе, как это может выглядеть. Польза таких картинок – в расширении наших представлений. Особенно это помогает от вреднейшей из идей – «ну не могут же они сделать так». Эту мысль умный человек от себя гонит. И думает только над тем, как именно «они» сделают «это», если им будет очень нужно.

Текст основан на нескольких предположениях, которые читатель может принимать или не принимать, но иметь в виду должен – если он хочет читать статью с интересом и пониманием. Я не предлагаю поверить в это на самом деле, я предлагаю во время чтения исходить из этих гипотез. Тогда текст покажется логичным и понятным.

Итак:

1. Россия с 1917 года и по сей день не является самостоятельным государством. Это колония, нужная только для эксплуатации населения и вывоза ресурсов. Ей владеет одна англоязычная страна, определённый пакет акций имеет другая англоязычная страна. Впрочем, это в данном случае неважно, страны могли бы быть и не англоязычными. Но в целом – это чужая собственность, причём собственники скрываются (как и большинство действительно крупных собственников в наше непростое время).

2. Колонии могут быть устроены по-разному. Россия устроена как каторга. То есть как место, где невольники (а население России, особенно русское, являются невольниками, так как не имеют политических и человеческих прав) работают на износ, а плоды их труда вывозятся куда-то вовне, за исключением того, что крадётся начальством.

3. Важно и то, что на каторге начальство ненавидит своё место работы, каторжников (которых считает мерзкими людишками, которым хорошо бы поскорее сдохнуть) и мечтает, накопив денег, выйти на пенсию и вернуться в нормальную страну, где и дожить счастливую старость. Именно так российское начальство относится к россиянам, конкретно – к русским. Оно их ненавидит (биологически) и с удовольствием истребило бы всех, но кому-то же надо работать. Но эта ненависть очень сильна, и хозяева каторги сдерживают этих людей – иначе бы они стали бы вредить русским даже тогда, когда это невыгодно и вредно для них же самих.

4. Разумеется, любой российский начальник, включая президента РФ, мечтает только о том, чтобы как можно скорее уехать отсюда на Запад, где они все и доживают свой век. Или куда угодно – лишь бы прочь отсюда.

5. Так называемые либералы (особенно «системные», но вообще любые российские либералы) являются частью начальства. То, что они говорят, начальство думает. Поэтому государство их холит, лелеет и финансирует (см. владельцев «Эха Москвы», спонсоров либеральной прессы и т. п.). То же самое касается коммунистов. Националисты же полностью оттеснены от какой-либо возможности влиять на массы, оклеветаны и маргинализованы – так как они русские, а русских начальство ненавидит.

6. В настоящее время на международном уровне дальнейшее существование «Российской Федерации» признано нецелесообразным. Вопрос состоит только в том, как именно произвести её утилизацию.

Описываемый в моём тексте способ утилизации РФ далеко не единственный. Но он возможен и реален.

PS. Здесь подразумеваются фамилии конкретных российских политиков – от Путина до Навального. Я прошу воспринимать эти фамилии как чистую условность: это могут быть совсем другие люди. Также я прошу не считать этот текст «антипутинской» или «антинавальновской» агиткой. Это я имел в виду меньше всего. Я использую знакомые фамилии только как удобные маски.

И уж понятно, это никоим образом не попытка убедить читателя, что всё схвачено, всё решено и сделать ничего нельзя. Однако единственный шанс сделать что-то осмысленное – это понимать логику противника. Каковым для нас является государство РФ и его хозяева. Которые вполне способны использовать ваши благородные чувства и справедливые требования против вас.

Лето – осень 2020

Кампания по выборам в Мосгордуму оказывается неожиданно скандальной. До выборов – ещё пара «хипстерских сходок», причём количество людей увеличивается. В сетях обычное – «о-о-о, народ проснулся, завтра режим падёт».

Накануне выборов Навальный и ещё ряд либеральных политиков выпускают заявление на тему того, что выборы в Мосгордуму заведомо нелегитимны, поскольку до выборов не допущены Соболь, Яшин и так далее. Заявление как заявление, но ему почему-то придаётся большая значимость, о нём говорят по телевизору, и называют «серьёзным вызовом российской государственности». Европейцы что-то там говорят (через ПАСЕ [227] или как-то ещё).

Выборы проходят относительно спокойно. Есть отдельные пикетчики с плакатами «мы не признаём эту Мосгордуму». В сетях обычное – «режим силён как никогда, Путин нами будет править вечно, мы ничтожества и ничего не можем сделать».

Зима 2020

1 декабря. Простой омоновец Семёнов делает сенсационное заявление на ЮТУБе [228]. Оказывается, во время разгона хипстерских демонстраций было убито, по меньшей мере, пять человек. По словам Семёнова, эти жертвы были забиты в полицейских участках. «Одну девушку так изуродовали, – говорит он, – что начальник решил – лучше её добить, чтоб не мучалась».

Все тела, по его словам, были проведены через морг в Одинцово (там есть специализированный морг для военнослужащих и военных пенсионеров). У него даже есть фотография одной из жертв – той самой девушки. Он её показывает на камеру.

Девушку опознают. Это Хуршеда Досуева, таджичка, она числится пропавшей без вести, пропала как раз в день одного из мероприятий. Общественность воет и требует расследования. В сетях обычное – «а-а-а, её какие-нибудь хулиганы изнасиловали и убили, а эти гады просто раскачивают лодку».

Начинается обычная россиянская болтовня – «начальник полиции взял дело на персональный контроль» и всё такое. Обычно это работает. Но не на этот раз. Общественность ощетинивается, требование не «расследовать дело», а найти тело и убийц становится общим. Подтягиваются даже националисты, хотя ими брезгуют и демонстративно отпихивают – «а может, это ваши скины девочку убили, идите-ка вы отсюда».

В сетях буча, охранители вспоминают, что «на Украине вот тоже начинали с головы Гонгадзе», но никто их никто особо не слушает. Более успешна пропаганда в стилистике «ну, может и убили, погорячились, но это ради страны».

Заявление делает и официальная таджикская диаспора. Она тоже требует найти и покарать виновных. Это замечают, но особого внимания не обращают.

21 декабря. Навальный презентует перед публикой новое расследование. Из которого ясно, что убийства людей полицейскими – распространённая практика, а тела убитых обычно оформляются через три московских морга (они называются). Общественность негодует. В список требований оппозиция включают реформу полиции, которая должна начаться с ареста и суда над всей полицейской верхушкой. Путину направляется несколько коллективных писем с этим требованием – в том числе подписанных всякими публичными людьми, ранее известными своим «запутинизмом» (в том числе деятелями культуры).

Всё это, однако, происходит в рамках привычного и никаких устоев не колеблет.

2021

Январь

В январе появляется новая тема – сибирские погорельцы. Зима холодная, людям деться некуда, их дома сгорели в летних пожарах. Они уезжают из Сибири в европейскую часть страны, перекантоваться в тепле. Это и раньше было, но тут возникает движение. Лидер – Платон Данилов, по профессии вроде бы дальнобойщик, по национальности – полурусскийполуякут. Он делает ряд заявлений от имени погорельцев. Главная мысль – тайгу специально поджигали, чтобы скрыть огромные незадокументированные вырубки леса для продажи китайцам. Требует огромных компенсаций от властей. Погорельцам, в общем, сочувствуют, хотя и не очень: очередные недовольные Путиным, подумаешь, им и так все недовольны. И опять же – всё это в рамках привычного.

Февраль – апрель

Однако 1 февраля происходит совершенно новое явление: огромный политический митинг, на который выходят московские таджики, их поддерживают узбеки и киргизы. Выясняется, что их много, а главное – они абсолютно не боятся полиции. Особенно эффективны киргизы, которые играют роль ударной силы митинга. Заслоны они прорывают, заграждения сметают, когда их пытаются винтить – отбивают своих. Движутся они на Петровку, 38 – «поговорить насчёт нашей девушки». Колокольцеву приходится лично подъезжать с Житной, что-то говорить, что-то обещать. Таджики, в конце концов, расходятся, но все очень сильно напуганы.

Одновременно с этим Навальный и его коллеги устраивают своё шествие – с лозунгами демократизации системы, честных выборов, ну и «…тина долой». Останавливать их некому, они проходят через центр Москвы. Устраиваются сразу три палаточных лагеря, один – на площади Революции. Туда приходят даже лимоновцы (о которых в последнее время все вроде бы забыли).

То ли лимоновцы, то ли кто, создают символ движения. Это красный круг с восклицательным знаком внутри. Близкий сподвижник Навального Волков объясняет это так – «власть не обращает на нас внимания, но мы заставим её нас заметить».

На домах появляется граффити – круг с восклицательным знаком. Появляется также аббревиатура МЗВ – «мы здесь власть». Кто-то подмечает, что «МЗВ» – это миллизиверт, единица измерения доз радиации. Навальный это комментирует: «мы добрая радиация, которой боятся только упыри».

Западные газеты пишут о «весенней революции в Москве».

10 февраля. В город вводят войска. В Москве устанавливается «специальный антитеррористический режим» – фактически военное положение.

Проводятся задержания и аресты. Навальный и все сколько-нибудь известные лидеры арестованы. На свободе остался только Волков, сумевший вовремя скрыться.

Путин делает грозные заявления о «деструктивных силах, которые пытаются расколоть наше общество». Выглядят они крайне жалко.

Качество жизни в Москве резко падает. Всё перестаёт нормально работать, включая городские службы. Многие сидят без воды, электричества, а где-то и канализации, особенно в спальных районах. Объясняют всё это саботажем таджикских и киргизских гастарбайтеров, которые, дескать, устроили сидячую забастовку. На что живут эти люди, кто спонсирует забастовку, почему не нанимают других рабочих – всё это непонятно.

Националисты пытаются через интернет привлечь внимание к этой непонятке, а заодно и поразжигать по отношению к гастарбайтерам. Ничего не выходит – их обсмеивают и зашикивают.

Да, кстати, интернет не выключен, но работает плохо и периодически пропадает. Это дополнительно всех бесит.

Список претензий оппонентов Путина – которых все называют «навальнистами», хотя туда входят и лимоновцы, гастарбайтеры и погорельцы, а вообще-то все – пополняется: они требуют выпустить всех незаконно арестованных, прежде всего Навального и его соратников.

Войска разлагаются. Недовольны все. Ситуация приобретает черты – «вся Москва против путинских кретинов».

Режим пытается спасти положение успехами на внешнеполитическом фронте. В частности, несколько нормализуются отношения с Украиной. Нет, позиции сторон остаются прежними, однако кое-какие подвижки налицо. В частности, восстанавливается транспортное сообщение.

Май

3 мая. Достигнута договорённость о визите Путина в Украину («в» подчёркивается всячески). По российским СМИ это подаётся как победа Путина. Патриоты пишут в сетях – «Путин едет принимать капитуляцию Украины». Украинцы в ответ хамят, но слабо, без огонька. Всем интересно, что дальше будет.

14 мая. Путин в Киеве. В тот же самый день в Москве «ни с того, ни с сего» начинаются беспорядки. Причина: патруль прямо на Тверской задержал инвалида на ходунках и обращались с ним крайне грубо. Интернет как раз заработал и все узнали, что инвалида свезли в ОВД по Тверскому району. Невесть откуда взявшаяся толпа оцепила отделение и стала требовать выдачи инвалида. Начальник отделения вышел к толпе и сказал, что никаких инвалидов здесь нет. В ответ летят камни. Через некоторое время ОВД захвачено (по слухам, полицейские сами открыли двери и сдались). Выясняется, что никакого инвалида среди задержанных и в самом деле нет.

Появляются телевизионщики, с ходу берут интервью. Некий человек с замотанным шарфом лицом говорит, что «они сами не понимают, как здесь оказались».

Любопытное совпадение: в момент, когда становится известно о захвате участка, начинается пожар на ул. Адмирала Макарова, 29 (где находится Российский государственный военный архив). Никакой конспирологии здесь нет: руководители архива уже два месяца писали отчаянные письма на тему необходимости срочного коммунального ремонта, уже проходила информация о возгораниях. Все силы – полицейские и пожарники – переброшены туда. Огонь удаётся потушить, документы вроде как не пострадали.

Тем временем вокруг злополучного участка собирается толпа. Цель её – вывести людей, захвативших участок и не дать их задержать. Это удаётся. Полицейские не пострадали. Более того, на вопросы журналистов они отвечают, что захватившие участок вели себя крайне корректно, не хамили, не угрожали, и говорили, что они за законность и порядок.

15 мая. У Путина – встреча с Зеленским. Непонятно откуда (якобы – слив из МИДа) распространяется информация, будто Путин пообещал Зеленскому 50 миллиардов долларов для Украины за сближение с Россией.

Как ни странно, но в Киеве протесты довольно слабые (только «свободовцы» пытаются как-то выступать, но успеха они не имеют). Зато в Москве возмущены все: людям и так плохо живётся, а тут последние деньги вывозят за границу!

В Москве собирается толпа под антипутинскими лозунгами (благо, день выходной). Толпа идёт по Тверской и заворачивает к Думе. Охрана особо не сопротивляется – всё равно суббота, в Думе никого нет. Толпа вламывается внутрь и захватывает помещения.

15 мая. По всей Москве идут волнения. Везде – восклицательный знак в круге, лозунги. Появляются портреты Навального.

В Думе, по оценкам полиции, находится около 5000 человек, вокруг неё – разбит «стихийный палаточный городок», перекрывающий ближайшие улицы. Численность толпы оценивают по-разному, но она очень велика. Охрана – киргизы и сибирские погорельцы.

Решением московских властей и лично Собянина создан «Штаб по обеспечению общественного порядка и стабильной работы органов власти, учреждений и организаций». Заявленная цель – «обеспечить нормальную жизнь москвичей». В состав штаба введены представители оппозиции.

Волков (откуда-то появившийся) делает заявление из Думы (по слухам, он там занял кабинет Жириновского). Он призывает всех к спокойствию, диалогу, а также немедленному исполнению требований оппозиции, первое из которых – освобождение Навального.

Под вечер Колокольцев выступает с заявлением по телевидению. По его словам, он пытался связаться с Путиным, но безуспешно. «Мы не можем действовать – нет приказа», – говорит он под камеру. То же самое говорят и военные. «Без приказа действовать не будем», – заявляет командир Кантемировской дивизии полковник Завадский.

На этом фоне пожар в Новых Черёмушках (архивы МВД) и непонятная возня на Ивантеевской улице (Росгвардия) проходят незамеченными.

16 мая. Навальный доставлен в Москву под милицейской охраной – по личному решению Колокольцева.

17 мая. Весь мир обсуждает «исчезновение Путина в Украине». Из МИДа доходит информация, что Путин находится в Киеве, ему ничто не угрожает, но он хочет «взять паузу».

18 мая. «Штаб по обеспечению общественного порядка» переименовывается во «Временный консультативный комитет». Во главе комитета – Навальный. По всем СМИ месседж: Навальный – нейтральный вариант, он всех устраивает, главное сейчас выйти из политического кризиса.

1 июня. Временный консультационный комитет требует – или Путин немедленно возвращается в Москву, или его полномочия приостанавливаются. Путин молчит. Зато Зеленский делает заявление: в случае чего Украина принимает Путина как политического беженца, который не может вернуться на родину из-за угрозы для его жизни. Он произносит прочувствованную речь о том, что украинский народ – европейский народ, украинцы не мстят даже тому, кого считали врагом, что они свободные и благородные люди, для которых идеалы демократии важнее. Украинцы охотно глотают лесть и чрезвычайно довольны собой. Против выступают только немногочисленные радикалы.

5 июня. После переговоров и консультаций Дума собирается на чрезвычайную сессию. Присутствуют члены правительства и силовики, а также представители оппозиции.

Под конец дня делается заявление. Пост президента России считается вакантным до следующих выборов, которые должны состояться в 2024 году под контролем международных наблюдателей. До этого момента власть сосредоточивается в руках Временного комитета, состоящего из Шойгу, Собянина, Навального и Сергея Лаврова. Его задача – обеспечить демократический транзит. По словам Навального, «мы – пожарная команда, мы должны потушить пожар и вернуть страну на путь демократического развития».

По слухам, место в Комитете предлагали Медведеву, но тот решительно отказался и сразу же уехал из России. Эта новость никого не взволновала.

8 июня. Появляется декларация Временного комитета. Она очень грамотно составлена, так что не вызывает возмущения даже у политических противников. Утверждается приоритет Конституции над прочими законами. Свобода слова, собраний и союзов гарантируется. Специально оговаривается, что никаких «несогласованных митингов» больше не будет, право митинговать священно. Исключение делается только для «фашистов, расистов, националистов». Далее – разрешается создание и гарантируется регистрация абсолютно любых политических партий с той же оговоркой. Все прочие свободы так же подтверждаются и гарантируются.

В конце декларации – публичная клятва всех участников Комитета, что они не будут выставлять свои кандидатуры на выборах 2024 года. «Мы сделаем своё дело и уйдём в закат», – г оворит Навальный.

Июнь – июль

Работа коммуналки в Москве налаживается. Митинговая активность идёт на спад.

Путин находится неизвестно где, интервью не даёт. Всякие общественные активисты иногда поднимают вопрос о том, что «Путина надо судить», но такие идеи не имеют успеха. Общее настроение – «ушёл и ладно, лишь бы не мешался».

Затеяно несколько крупных антикоррупционных дел. Восемь чиновников пошли под суд – но, учитывая раскаяние и сотрудничество со следствием, получили небольшие или условные срока.

Навального и прочих постоянно спрашивают, что делать с Крымом, Украиной и так далее. Ответы неизменны – «мы временная команда, мы такие вопросы не вправе решать, всё решит новая власть в 2024 году». На Западе это комментируют так: хорошо, в таком случае санкции будут усилены и углублены.

Август

1 августа. Митинг сторонников Навального на Красной Площади. Во время выступления Навальный убит прямо на трибуне при помощи дрона-бомбы. Шок, хаос, паника, задавленные люди. Всего 9 жертв теракта и около тридцати пострадавших.

В тот же день Яшин (на тот момент – председатель Комиссии по расследованию преступлений режима Путина) заявляет в интервью, что никому из бывших путинских прихлебателей нельзя доверять, поэтому Шойгу и Собянин должны уйти из Комитета, если не хотят оказаться под подозрением в организации убийства Навального.

1–2 августа. Ночью арестовывают Шойгу (поговаривают, что участвовали силы ВДВ) и обвиняют в коррупции и иных преступлениях.

2 августа. Собянин выходит из Комитета, заявляя, что хочет сосредоточиться на московских делах.

4 августа. Прощание с Навальным, на которое собирается чуть ли не вся Москва (и ещё люди из регионов). Навальный лежит на Красной Площади в открытом гробу.

5 августа. Объявлен новый состав Комитета. Во главе – Леонид Волков как преемник Навального, на своём месте остаётся Лавров (к нему ни у кого нет претензий, кроме как у замшелых расистов, муссирующих его армянское происхождение). Третьим становится лидер погорельцев Платон Данилов. Есть ещё несколько человек с малоизвестными фамилиями на технических должностях – например, Любовь Соболь в качестве «советника по гуманитарным вопросам». Ответственным за экономический блок назначают Кудрина.

Первое решение, принятое Комитетом: захоронить Навального на Красной Площади, прямо на том месте, где стояла трибуна, на которой он был убит.

В тот же день некий пенсионер, пришедший на похороны Навального, пытается вылить на тело отбеливатель. Пенсионер оказывается сумасшедшим, но гроб убирают – «во избежание».

6 августа. Захоронение Навального проводится в закрытом режиме – Красная Площадь оцеплена, никого не пускают, съёмки не ведутся. По словам Волкова, «в нашей стране много сумасшедших, неизвестно что они ещё выкинут». Сумасшедших, судачащих о том, что «под Красной Площадью много всякого непонятного», не слушают.

18 августа. Президент Чечни Рамзан Кадыров даёт обширное интервью, в котором заявляет, что не признаёт власти Комитета, а президентом по-прежнему считает Путина. Про Комитет он говорит: «это какие-то мальчики, я их не знаю».

На маргинальных ресурсах распространяются слухи о каких-то переговорах с Чечнёй и даже о поставках в республику тяжёлого вооружения. Но это всё слухи и они ничем не подтверждаются.

Сентябрь – декабрь

Заметное ухудшение экономического положения в России. Комитетчики всё валят на Путина и санкции и пытаются хоть как-то вырулить. Получается не очень-то успешно.

14 сентября. Неожиданное выступление Николаева, лидера Якутии. Он заявляет, что Комитет нелегитимен, и президентом России является по-прежнему Путин. Кроме того, он говорит, что Якутия намерена «добиваться расширения своего суверенитета». Интереса это выступление не вызывает: все уверены, что Якутия без России долго не протянет.

5 октября. Собянин слагает с себя полномочия московского мэра и уезжает в Испанию. На его место временно назначается директор городских проектов при мэрии Максим Кац.

8 декабря. Япония публично озвучивает претензии на остров Сахалин. Это вызывает тихую, но всё-таки панику. Волков заявляет, что поддержание территориальной целостности Российской Федерации – одна из приоритетных задач Комитета.

20 декабря. Министром обороны назначается Сергей Кириенко.

23 декабря. Представитель следственной группы, расследующей дело об убийстве Навального, заявляет: «Основная версия следствия – покушение осуществила группа экстремистов, воевавших на территории Украины в так называемой ДНР».

2022

Январь – февраль

Москву и Петербург сотрясают непрерывные политические выступления всех толков – демонстрации, митинги и так далее.

Зимой отчётливо доминировали либералы. Их требования – немедленно отдать Крым и Донбасс, компенсировать Украине её потери, перестать поддерживать Приднестровье, «отпустить Чечню на свободу» и т. п. Выступления довольно массовые, но, по сути, не слишком популярные. Создаётся такое впечатление, что либералы не способны предложить населению сколько-нибудь привлекательную повестку.

28 февраля. Генпрокуратура заявляет о существенном продвижении в деле Хуршеды Досуевой. Обвинение в её убийстве предъявлено пяти членам организации «Вещая Русь», исповедовавшим язычество и русский национализм. По утверждениям следствия, они присутствовали на митинге осенью 2019 года, и, воспользовавшись хаосом, убили её в тёмном переулке (где она пряталась от ОМОНа) из расистских побуждений. «Тот самый» омоновец Семёнов, оказывается, состоял в той же организации – и его заявление было сделано для того, чтобы переложить вину на сотрудников правоохранительных органов.

Задержанные сначала вину не признают, но омоновец Семёнов раскаивается и даёт показания.

Общественность возмущена. Все согласны с тем, что русскому национализму не место в демократическим государстве, каковым отныне является Россия.

Март

Активное партстроительство. Либералы регистрируют около двадцати различных партий. В частности, воскресают партии «Выбор России», «Партия народного капитала», «Союза горожан» и «Партия Зелёных».

9 марта. Несколько мелких левых партий, самой крупной из которых является «Левый фронт», объединяются в партию «Красные». Сопредседателями партии становятся Сергей Удальцов и Дарья Митина.

Апрель – июль

Экономика стагнирует, обнищание населения становится заметным уже в Москве. Либеральные экономические рецепты не работают. На этом фоне наблюдается значительный рост прокоммунистических настроений. «Красные» становятся заметной силой.

3 мая. Группа энтузиастов (во главе которых – Павел Гнилорыбов) пытается созвать «суд над преступлениями путинского режима». Затею почему-то никто не поддерживает.

11 мая. Комитет – как все думают, чтобы отвлечь население от экономических неурядиц – объявляет о создании Люстрационной комиссии. Поскольку Комитет – временная структура и никаких законов о люстрации принимать не может, он объявлен структурой, работающей на общественных началах, задача которой – подготовить проект закона уже для новой власти. Даётся невнятное обещание «открыть архивы КГБ и ФСБ».

1 июня. После долгого молчания Путин (проживающий где-то на… – то есть в – Украине) даёт интервью газете The Guardian. Оно небольшое и не содержит ответов на скольконибудь острые вопросы.

Из интересного – Путин публично благодарит украинский народ и говорит, что никогда не был врагом Украины. «У нас были ястребы, которые хотели посягнуть на независимость Украины. Но я поломал крылья этим ястребам… Некоторые даже хотели прекратить поставки нефтепродуктов и бензина в Украину. Но я обеспечил бесперебойность поставок в интересах украинского народа», – говорит он.

Что касается своих планов, то Путин заявляет, что возвращаться в политику не намерен. Более того, он утверждает, что «давно хотел уйти», и оставался на месте президента РФ только потому, что «это был его долг». Последние слова в интервью – «я считаю, что нам всем надо многое осмыслить».

28 июня. Инцидент в Смоленске. Старики предпенсионного возраста, старухи и бомжи под предводительством нескольких киргизских гастарбайтеров разносят продуктовый магазин, охрана этому не препятствует. Бунт подавлен полицейскими силами.

Информация попадает в западные СМИ. Общая реакция – «ну вот, в России опять нечего есть».

29 июня. Волков выступает по телевидению и призывает граждан России помочь голодающим. На вопрос ведущего, что может сделать государство, Волков разводит руками и говорит: «Ничего. Совершенно ничего. Наша экономика лежит в руинах.

Путин и его дружки вывезли все деньги, а санкции нас добивают. Чтобы наши старики не голодали, придётся вернуть Крым».

Август

Начинаются переговоры о снятии санкций с России в обмен на Крым. Параллельно начинаются переговоры с Японией по Курилам.

Против переговоров выступают только левые. «Красные» проводят огромную манифестацию в центре Москвы. Демонстранты несут гигантскую растяжку с портретом Сталина и надписью «Тот, кто трубочку курил, не раздаривал Курил!» Дарья Митина кричит с трибуны: «Крым наш! Мы не будем торговать территориями! Чтобы возродить Россию, нужно возродить власть трудящихся!»

Сентябрь – октябрь

Голодные бунты «по смоленской схеме» по всей стране, в том числе в относительно сытой Москве. Обычно атаке подвергаются дорогие продуктовые магазины, атакующие – старики, старухи и особенно люди предпенсионного возраста, руководят обычно гастарбайтеры (в основном киргизы). У молодёжи из стагнирующих районов (особенно на московских окраинах) появляется новая привычка – швырять камнями в дорогие автомобили. Камеры не особенно помогают: они не везде есть, их уничтожают, кроме того – молодёжь скрывает лица разными способами. Однако массовых выступлений пока не наблюдается.

14 октября. Левый интеллектуал Борис Кагарлицкий (член партии «Красные») пишет программную статью, в которой утверждает, что эксперимент по внедрению демократии и рынка в России полностью провалился. Он заканчивает статью словами: «У нашей страны остался один путь – китайский. Китай является самым-самым успешным социалистическим государством в истории. Не следует преувеличивать значимость рыночных элементов: только диктатура партии и социалистическая дисциплина позволили Китаю стать тем, чем он стал… Нам нужен российско-китайский симбиоз».

Ноябрь

7 ноября – грандиозная коммунистическая манифестация в Москве и Петербурге. Толпа заполняет Красную Площадь. Огромное количество символики с Лениным и Сталиным, красными флагами и так далее.

По требованию манифестантов охрана Мавзолея открывают двери и включает звукоусилительную аппаратуру на трибуне. Удальцов и Митина требуют свержений буржуазной власти и установления «правительства народного доверия». Особенно запоминается выступление Алексея Сахнина, который требует физической расправы над «компрадорской буржуазией и её слугами».

11 ноября. Удальцов объявляет о создании «Народного совета помощи голодающим» или Помгол. Организация существует под эгидой «Красных», но в её руководящий совет входят самые разные люди – например, командующий офицер Армии Спасения в России «подполковник Харьков». Удальцов подчёркивает, что организация нацелена в том числе и на сбор международной помощи населению страны. В конце речи он говорит: «Главная и единственная причина нищеты, голода и разрухи в России – это капитализм и его защитники».

5 декабря. Переговоры по Курилам завершаются ничем.

2023

Январь

Ночь с 14‐е на 15 января, Старый Новый Год. Помгол устраивает на Красной Площади раздачу еды, в основном консервов. Пришедших также угощают водкой и горячими бутербродами. Порядок поддерживают добровольческие отряды киргизов. Огромные очереди.

17 января. 14‐летний подросток с московской окраины кидает в Мавзолей самодельную бомбу. Подросток заявляет, что он – член русско-монархической организации «Русское Имперское Возрождение». По этому поводу выступает по телевидению Сахнин. Он говорит: «“Красные” раздают еду людям, белые бросают бомбы в наши святыни. Выбирайте!»

Февраль

1 февраля. Кириенко требует отставки правительства и предоставления ему чрезвычайных полномочий. Одновременно с этим начинается движение армейских частей на Москву.

Это вызывает противоречивую реакцию. Часть населения приветствует действия Кириенко, другие считают, что происходит военный переворот. Красные решительно выступают против «узурпации власти».

5 февраля. После неудачных переговоров Волков объявляет, что Кириенко лишён полномочий министра обороны «в связи с утратой доверия».

Апрель – июнь

Обстановка в стране несколько стабилизируется. Февральские события все называют «путчем», однако Кириенко на воле. Он даёт несколько интервью, в которых утверждает, что его действия «сорвали заговор, направленный против демократии и свободы». Утверждает, что у него есть доказательства существования заговора и он готов назвать имена – «тогда, когда это будет уместно».

1 мая. Грандиозная первомайская демонстрация. Снова выступления с трибуны Мавзолея.

2 мая. Неожиданная инициатива Русской Православной Церкви. Семь иерархов, включая Патриарха, обращаются к властям с просьбой похоронить Ленина. Восьмым ставит подпись Рамзан Кадыров.

В тот же день «Красные» реагируют предсказуемым образом. «Ленин будет лежать в Мавзолее до последнего!» – говорит Дарья Митина. «Сначала мы похороним всех врагов Ленина и его идей», – комментирует Удальцов.

11 мая. ВЦИОМ утверждает, что в ходе масштабного опроса выяснилось – 79 % россиян выступают за похороны Ленина. Основная мотивация – «может быть, хоть это поможет».

12 мая. Григорий Явлинский первым делает заявление о том, что он намерен участвовать в президентских выборах 2024 года. В течение следующих двух недель аналогичные заявления делают ещё 20 кандидатов. Воздерживаются только «Красные».

20 мая. Помгол публикует доклад, согласно которому, по его сведениям, 51 % россиян живут за чертой бедности. Особенно ужасно положение в деревнях.

2 июня. Неожиданная инициатива крымских властей: они предлагают легализовать на полуострове марихуану.

«Вред от этого вещества сильно преувеличен, а крымский бюджет мог бы получить дополнительные средства. Конопля для нас – традиционная культура, в отличие от алкоголя, например», – заявляет профессор Аметов, консультант Госсовета Крыма по науке.

Предложение вызывает противоречивую реакцию.

Июнь – август

Тема невыносимого положения в деревне становится общественно-значимой. Выясняется, что ещё при Путине был принят пакет законов, запрещающих деревенским животноводство (под предлогом защиты от эпизоотий), использование газа из баллонов (в целях защиты от пожаров), разжигание костров (то же самое), а также забор воды из частных колодцев (из-за истощения водоносного слоя). Специалисты говорят, что это нормально. «Деревня имеет право существовать только как временное поселение при агрохолдинге», – говорит экономист Сергей Гуриев.

«Красные» тоже включаются в дискуссию. «Единственное спасение России – возрождение колхозного строя», – говорит экономист Михаил Делягин в интервью от 12 августа.

4 августа. В Рязанской области в деревне Семёновка зафиксирован случай людоедства. Об этом сообщают центральные СМИ. Судя по косвенным данным, людоед – душевнобольной, но СМИ акцентируют внимание на том, что русская деревня превратилась в «зону, опасную для жизни». «В русских деревнях вообще не осталось психически нормальных людей, это генетические выродки, деграданты и алкоголики», – заявляет по этому поводу эксперт Юлия Латынина. Она противопоставляет этому кавказские и мусульманские деревни, где, по её словам, «живут сильные, смелые, психически здоровые люди, которые не пьют и работают».

Сентябрь – ноябрь

11 сентября. Войска МЧС физически уничтожают колонию так называемых «выживальщиков», пытавшихся создать поселение в западносибирской тайге. Убито 22 человека, ещё 30 арестованы. Представитель МЧС комментирует это так: «Эти люди пытались спрятаться от государства. У них было оружие. Они исповедовали антигосударственные, языческие, националистические взгляды. Это экстремисты, то есть террористы и преступники, опасные для граждан многонациональной России».

Он же заявил, что абсолютно вся территория страны полностью контролируется «со спутников и иными средствами».

«Я официально сообщаю каждому – вы нигде не спрячетесь, не питайте таких иллюзий», – говорит он.

20 сентября. Помгол предлагает план переселения в Подмосковье части деревенского населения. Это вызывает недовольство жителей Подмосковья, которые выходят на митинги «против понаехавших».

7 ноября. Грандиозная демонстрация, посвящённая годовщине революции. Власть вынуждена объявить день выходным.

Декабрь

1 декабря. «Красные» объявляют о своём участии в выбо-рах‐2024 и называют имя своего кандидата. К всеобщему удивлению, таковым становится Максим Александрович Сурайкин.

2 декабря. Сурайкин делает ряд сенсационных заявлений. С одной стороны, он прямо утверждает, что в случае своего избрания он будет «строить в России демократический социализм». С другой – он говорит, что готов идти навстречу пожеланиям трудящихся «во всём, то есть решительно во всём». В частности – обещает похоронить Ленина, «поскольку этого требуют трудящиеся массы и здравый смысл».

Смело высказывается также по национальному вопросу. «Я не русский, – говорит он, – я мордвин. Однако я считаю, что только русский народ может обеспечить целостность России. Русские – это тот цемент, который скрепляет наше государство, без русских России не будет». Это вызывает восторженную реакцию национал-патриотов.

21 декабря, день рождения И. В. Сталина. Начиная с раннего утра, к памятнику Сталину стоит огромная очередь людей с цветами. К ночи памятник полностью скрыт под горой гвоздик. Это показывают все федеральные СМИ.

2024

Январь – март

Опросы ВЦИОМ показывают: на любых более или менее честных выборах победа левых сил – то есть конкретно Сурайкина – практически неизбежна. Это оживлённо комментируется всеми аналитиками, в том числе либеральными.

13 февраля. Леонид Волков даёт большое философское интервью, в котором рассуждает об историческом пути России. В частности, он говорит: «Левый поворот абсолютно неизбежен. Через это прошли все постсоветские страны. В России он тоже состоялся бы, но трагедия 1993 года эту возможность закрыла на какое-то время. Однако законы истории нельзя обмануть. Народ должен прожить свой выбор и заплатить за него необходимую цену. Наше дело – обеспечить этот выбор. Как говорил Лёша [Навальный], мы сделаем своё дело и уйдём в закат».

20 февраля. Ряд представителей движения «Красные» делает совместное заявление о том, что на выборах готовятся фальсификации в пользу либералов. По этому поводу Удальцов делает заявление: «Победа Сурайкина уже фактически состоялась. Режиму Волкова нечего противопоставить ему. Они стремятся к тому, чтобы победа была не оглушительная, не абсолютная. Им нужно, чтобы правые, реакционные силы взяли достаточно значительный процент, чтобы потом нельзя было говорить об окончательном выборе народа. Но это уже последние классовые бои. Народ, наш народ уже готов сделать последний, окончательный исторический выбор, и этот выбор – социализм!»

28 февраля. В интернете опубликован «План А» – документ, подготовленный некоей «беломонархической организацией» в рядах силовиков, именующей себя «Чёрной Сотней Николая Второго». Согласно этому документы, организация готовит покушение на Сурайкина и ещё ряд деятелей партии «Красные». О либералах составители документа отзываются презрительно – народ за ними уже не пойдёт, они не представляют опасности.

В том же документе утверждается, что единственное уязвимое место «Красных» – это позиция по Мавзолею. В связи с этим планируется похищение тела Ленина и его тайные похороны в Ульяновске.

Документ вызывает огромную волну возмущения – все только о нём и говорят. В подлинности документа не то чтобы не сомневаются, но не считают это интересной темой. Валерий Рашкин высказывается по этому поводу так: «Неважно, кто готовил эти планы. Важно, что эти планы реальны! Они абсолютно реальны, и нужны чрезвычайные меры, чтобы предотвратить белофашистский путч!»

Выражение «белофашисты» тут же входит в политический обиход.

3 марта. Леонид Волков объявляет, что выборы состоятся, несмотря ни на что. «Подготовка к выборам идёт полным ходом, – говорит он. – Это будет честный транзит власти».

8 марта. На праздничном концерте в Кремле, посвящённом Международному женскому дню, кто-то распыляет слезоточивый газ.

В экстренном обращении к стране Волков говорит: «Эти трусливые безумцы напали на женщин! Мы, россияне, потомки русских крестьян – мы мужчины или кто?»

Далее он призывает «вспомнить былые времена» и «защитить свободу».

9 марта. Во все крупные города России вводятся войска.

В тот же день организация «Союз защитников Белого дома “Живое кольцо”» (всеми забытая) объявляет о призыве добровольцев на защиту избирательных участков.

15–16 марта. Обстановка в Москве и Петербурге чрезвычайно напряжённая. На избирательных участках дежурят активисты «Кольца» и армейские патрули.

17 марта. Президентские выборы. Несколько избирательных участков в Москве и Петербурге подожжены. Несколько попыток пронести какие-то листовки. В целом – обстановка очень нервная.

18 марта. Подсчёт голосов закончен. Победил Сурайкин с разгромным счётом – 7 1 % голосов.

Резко отличаются данные по Северному Кавказу и особенно Якутии – там он проиграл Арсену Николаеву, бывшему главе республики, который тоже выставлял свою кандидатуру на выборы (и который набрал по России 2,1 %). Другое электоральное исключение – Крым: там внушительного результата нет ни у кого.

22 марта. Леонид Волков официально передаёт Сурайкину полномочия.

23 марта. Сурайкин выступает по телевидению с речью «Времени на раскачку нет». Он говорит: «Российский народ, и прежде всего русский народ, сделал свой исторический выбор. Этот выбор – труд, народовластие, социализм! Россия никогда не была настоящей капиталистической страной и никогда ей не будет. Мы вернулись на свою историческую родину – коммунизм. Паразитические, буржуазные институты будут сломлены… Мы ещё увидим в России рай пролетарского труда!»

Апрель – май

Сурайкин начинает социалистические преобразования. Национализируется транспорт, часть промышленности и т. п. Бывшим собственникам выплачиваются компенсации. В связи с этим приостанавливаются все социальные программы, выплаты и так далее. На все вопросы Сурайкин отвечает в том смысле, что «…мы не можем в современной ситуации просто экспроприировать собственность, Запад введёт новые санкции, которые уничтожат нашу экономику».

Санкции против России при этом всё равно ужесточаются – под разными предлогами или без таковых.

1 мая. На митинге в честь праздника труда Сурайкин объявляет, что «вопрос с захоронением Ленина принципиально решён». Далее он заявляет: «Главным тормозом всегда была позиция православной церкви, которая всячески тормозила, даже саботировала этот вопрос, но теперь достигнута договорённость».

6 мая. Большое интервью Анастасии Удальцовой, которая заявляет: «Попы не хотели хоронить Ленина из антисоветских соображений, но мы сломали их сопротивление». Далее ряд статусных коммунистов объясняют, что именно РПЦ виновата в том, что Ленин до сих пор не был захоронен ещё в советское время.

Июнь – октябрь

По интернету распространяются слухи о голоде в деревне и мелких населённых пунктах, а также о терроре, осуществляемом киргизами, дагестанцами и узбеками. Принимается ряд мер против распространения слухов. «Надо меньше болтать и больше работать», – говорит Сурайкин.

Публикуется ряд книг, в которых утверждается, что Ленина хотел захоронить ещё Сталин, но столкнулся с сопротивлением «старых революционеров». Второй раз такое решение было принято при Андропове, но помешала позиция Церкви.

29 августа. Распространяются слухи, будто ведутся какие-то переговоры с Турцией, имеющие отношение к черноморскому побережью России. Однако они быстро затихают.

1 октября. Делается официальное заявление: тело Ленина будет извлечено из Мавзолея 7 ноября и в тот же день захоронено под Москвой на новом кладбище. Специально указано, что «Ленин будет захоронен в обычном деревянном гробу, будет обеспечен нормальный контакт с землёй».

Ноябрь – декабрь

5 ноября. Выборы в США. К власти приходит социалистка и феминистка Камала Харрис, афроиндианка, бывший генпрокурор штата Калифорния. В первой же речи она заявляет – «мы должны одержать три победы – над милитаризмом, капитализмом и патриархатом». Это вызывает неоднозначную реакцию в ряде штатов, где Камала не получила большинства.

7 ноября. После грандиозной манифестации на глазах у толпы тело Ленина – в открытом гробу без какой-либо защиты – торжественно выносится из Мавзолея. Однако погрузить его на спецтранспорт не удаётся из-за напирающей толпы: всем хочется поближе рассмотреть тело. Из-за неосторожного движения гроб переворачивается и тело падает на мостовую. Его быстро возвращают в гроб, но эпизод производит неприятное впечатление.

В тот же день тело доставляют на кладбище и торжественно, с соблюдением всех православных ритуалов, зарывают в землю. Присутствует Патриарх и высшие церковные иерархи.

11 ноября. Взрыв и пожар на нефтеперерабатывающем заводе в Татарстане. Далее следует целый ряд техногенных катастроф.

31 декабря. Из-за конструктивных дефектов и оседания почвы в Москве обрушивается несколько объектов в МоскваСити, в том числе башня «Федерация».

2025

Январь

С 1 января вводятся новые законы, касающиеся имущества. Квартиры, дома и дачи частных лиц становятся государственной собственностью. Запрещены также частные автомобили. Это сопровождается пропагандой «общинного образа жизни», причём с постоянными ссылками на западный опыт. Экономист Михаил Делягин даёт такой комментарий: «Я не понимаю, чему вы удивляетесь. В Европе и Америке уже вовсю строится социализм с человеческим лицом. Собственность – это лишнее бремя. Современный человек передвигается на такси. Его квартира, пока он находится на работе, может быть использована как пространство коворкинга или место для встречи… Эффективность, экономия ресурсов – это тренд двадцать первого века».

Однако население недовольно и чувствует себя обманутым.

15 января руководство Якутии заявляет, что не намерено подчиняться новым законам.

«Якуты намерены жить так, как они жили всегда. Наши олени, наши пастбища, наши родовые владения – только наши. Если России это не нравится, пусть она отпустит нас на свободу», – заявляет руководство республики.

Аналогичные по смыслу заявления делают некоторые республики Северного Кавказа. Рамзан Кадыров помалкивает.

20 января. Неудачная попытка ареста руководства Якутии. Воздушно-десантный отряд, посланный из Москвы, взят в плен якутами. Солдаты (русские) выступают по телевидению, просят прощения у якутского народа.

29 января. Новый закон о выезде за границу. По существу: выезд за пределы РФ возможен, но у невозвращенцев конфискуется имущество (включая имущество оставшихся членов семьи).

Февраль

Серия техногенных катастроф, вызванных отчасти природными обстоятельствами. На всей территории России – крайне низкие температуры. Инфраструктура выходит из строя, множество людей замерзает.

2 февраля. Аресты ряда политических деятелей, в основном – представителей путинских системных партий. Особенно много арестов среди членов КПРФ.

10 февраля. Начинаются переговоры с Китайской Народной Республикой. Предмет переговоров – массированная экономическая помощь Китая в обмен на аренду определённых участков территории России. Для прессы подчёркивается, что речь идёт об обычной аренде, это никак не угрожает суверенитету России.

24 февраля. Ещё одна неудачная попытка решить якутскую проблему силовым путём – на этот раз силами спецподразделения «Вымпел». Результат тот же.

Март – апрель

Техногенные катастрофы продолжаются. Кроме того, погодные условия препятствуют посевам («земля зерно не принимает»). Распространяются слухи, что это как-то связано с похоронами Ленина и падением его тела на Красную Площадь. «Ильич мстит за неуважение», – говорит по этому поводу один из активистов партии. Сурайкин на это заявляет: «надо меньше болтать и больше работать».

1 апреля. Подписан Большой Договор с Китаем. Его суть – вся территория Россия до Урала передаётся в аренду на 99 лет. Китаю предоставляются очень большие полномочия по поддержанию порядка на арендованных территориях.

В тот же день Якутия заявляет о выходе из состава России.

2 апреля. Представители Китая заявляют, что якутская проблема будет ими решена в самые короткие сроки. Юридическое основание – Шанхайские соглашения, согласно которым КНР может оказывать помощь РФ по борьбе с экстремизмом.

Все патриотические силы в России ликуют. В интернете распространяется мем «Китайцы придут – порядок наведут».

5 апреля. Части Народно-Освободительной Армии Китая переходят государственную границу России.

Приложение. Вопросы для внимательного читателя

• Какому государству будет принадлежать Крым?

• Рамзан Кадыров уйдёт со своего поста в конце 2025 года.

Что случится с Чеченской Республикой после его ухода?

• В 2026 году от Великобритании отделится Шотландия.

Американский политолог N скажет по этому поводу – «Это происходит в рамках общемировой тенденции». Что это за общемировая тенденция и о каких именно государствах будет идти речь?

PS. Не забывайте, пожалуйста, что всё вышесказанное – не что иное, как шутка, игра ума. Однако не забывайте и того, что а) сказка ложь, да в ней намёк, добрым молодцам урок, б) разные пути могут вести к одной и той же цели.

Новый Дартаньян, или Кино XXI века

В данной статье я буду говорить о киноискусстве, в основном американском (другого-то всё равно нет – и, возможно, не будет). Которое в последнее время претерпело очень любопытную трансформацию.

То, что я буду говорить ниже, по частям высказывали многие. Я просто свёл разрозненные соображения в нечто единое и снабдил объяснениями. Убедительны они или нет – судить читателям.

– 1 —

Мы наблюдаем закат кинофильма как базового жанра и вытеснение его сериалом. Именно сериал – искусство XXI века. Через небольшое время кинофильм займёт при сериале примерно такое же положение, которое когда-то занял цирк при театре: место для демонстрации трюков. Уже сейчас хороший кассовый кинофильм – это, в подавляющем большинстве случаев, набор спецэффектов (которые, кстати, и возникли как цирковые трюки, снятые на плёнку). Что касается «человеческих историй про людей», это полностью отдано сериалам.

Причин тому две. Первая техническая – появление больших телеэкранов с высоким разрешением. Они хороши почти как киноэкраны. Единственное, что лучше смотрится в настоящем кинотеатре – те самые спецэффекты. Всё остальное можно смотреть и не на большом экране.

Причина вторая – информационная перегрузка. Современный человек перекормлен информацией, которая прёт изо всех щелей. При этом информация бывает интересная и неинтересная. В фильме (а также в книге, спектакле и где угодно) интересная информация – это приключения героев. Но есть и неинтересная, так сказать техническая: например, чтобы смотреть фильм, нужно запомнить, как героев зовут, в каких они отношениях, кто есть кто и так далее. Чтобы минимизировать эти расходы внимания, можно рассказывать очень длинные истории про одних и тех же людей, вводя новых персонажей по самому-самому минимуму, дабы вносить в действие хоть какую-то живую струю.

– 2 —

Базовым жанром кино и сериалов становится ремейк. То есть нечто, снятое по мотивам уже существующего произведения искусства (вероятнее всего, фильма). По той же причине будут крайне популярны сиквелы – приквелы – переработки.

Причин тут тоже две. Первая – уже упомянутая информационная перегрузка. Сиквел предполагает ещё один способ минимизации расходов внимания на запоминание новых героев: взять уже готовые образы и немножко их переделать. Простейший способ переделки – перемещение их в другие условия. Можно взять классику – ну, допустим, рассказы о Шерлоке Холмсе – и переместить действие в XXI век. Можно, не мудрствуя лукаво, заставить знакомых героев пускаться в новые приключения – как это было с тем же Холмсом и Ватсоном, которые стали проходными героями у множества авторов. Можно столкнуть лбами разные (но знакомые) художественные миры – и мы получим все эти «Бэтмен против Супермена». В ход идут и исторические персонажи – есть же фильм «Президент Линкольн – охотник на вампиров». А дальше будет жёстче – мы доживём до сериала, в котором Холмс и Ватсон провалятся в мир «Игры престолов» и будут расследовать преступления местных владык, им будет помогать Гэндальф, а таинственные белые ходоки окажутся очередным воинством Саурона… Ну и так далее.

Вторая причина – постмодернизм, который пришёл в искусство всерьёз и надолго. Постмодернизм основан на эстетическом эффекте, извлекаемом из противоречия между формой и содержанием. Например, немалая часть «современного искусства» – это объекты, сделанные из материала, заведомо не предназначенного для создания подобных объектов (типа иконы, нарисованной дерьмом, или имитация дерьма из золотого слитка, лежащая в унитазе). Точно так же, можно рисовать героев детских сказок в виде страшных монстров и наоборот. Кино и сериалы дают для таких игр все возможности. Простейший вариант – сменить пол и расу привычного героя. Например, сделать Гамлета чернокожей девушкой.

– 3 —

Тут мы сразу проваливаемся в третью тему – а именно, наступление новой цензуры. Мы должны привыкнуть к тому, что эпоха свободы на Западе закончилась, начинается новое пуританство. При этом выстроенное не на системе религиозных запретов, а на запретах политических и «гуманистических», подкреплённых экономической выгодой.

Например. В настоящее время фильм может принести максимальную выгоду, если его будут смотреть все категории зрителей, включая маленьких детей. Соответственно, наклейка 12+ или, тем более, 18+, убивает часть доходов. Следовательно, никаких вольных фильмов с обнажёнкой в большой прокат не выпустят – они проиграют часть аудитории, потому что 18+ отсекает детишек.

С другой стороны, обнажёнка вызывает беснование феминисток, которые будут обвинять авторов в «объективировании женского тела» и прочих новоизобретённых грехах. В «эпоху Me Too [229]» подобные обвинения превратились в реальную и страшную угрозу. Однако фильм, в котором вообще нет женщин или они играют слишком незначительную роль тоже вызовет беснование феминисток – его будут крыть последними словами за принижение роли женщин в обществе. Так что хочешь не хочешь, а кино нужно снимать такое, чтобы а) там были женщины, б) они доминировали над мужчинами во всех отношениях (включая физическую силу), и так далее.

То же самое касается и расового вопроса. В современном мире быть белым – не то чтобы преступление, но довольно существенная провинность. Которую нужно бесконечно искупать бесконечным принесением бесконечных жертв. В частности – в любом фильме должны быть мулаты и чернокожие, причём на самых зрелищных, самых выгодных позициях. Если вы снимаете фильм про Жанну д’Арк или Ричарда Львиное Сердце – извольте сделать их чёрными. Это глупо? Ещё глупее снять хороший фильм и получить обвинение в расизме.

– 4 —

Но вернёмся к гендерной тематике. Поскольку все мужчины сволочи (эта нехитрая мысль стала теперь официальной идеологией, так как феминизм и есть официальная идеология Запада), то и все мужские качества, которыми раньше восхищались, перестали быть модными. Появилось понятие «токсичная маскулинность» – что переводится как «мужчина не должен быть мужчиной ни в чём». В частности, прошёл век героических образов на экране. Нынешний герой может быть только жертвой, его добродетели – д обродетели жертвы. Ковбои и самураи должны уступить место гомосексуалистам, страдающим подросткам и инвалидам, желательно и физическим, и психическим (то есть изуродованным психам).

Кстати об этом. Педерасты и транссексуалы тоже должны присутствовать в кино, и очень желательно – в качестве жертв: слишком наглый и победительный педераст может оттолкнуть аудиторию, уже привыкшей к тому, что хорошие – обязательно жертвы (хоть в чём-то).

– 5 —

Наконец, последнее. В современной культуре осталось всего два образа мирового зла, привязанные к конкретным народам и государствам. Прежде всего, это русские – поскольку они всегда, всю свою историю исполняют роль мерзкого пугала для непорочного Запада. На втором месте ещё недавно были арабы, но сейчас их уже нельзя беспокоить – так как ислам стал абсолютной святыней, малейшее неуважение ислама карается. Их место отдано китайцам: этих демонизировать можно. При этом роли распределены так, что русские способны только на тупое зверство, а вот от китайцев ждут хитрости, коварства и всяких высокотехнологических штучек.

Завершить этот обзор примером сценария сериала, вполне удовлетворяющего всему вышесказанному. Сочинил его я, исходя из вышеобозначенных представлений о современном кино.

Ниже – краткий синопсис первых трёх серий.

«Три мушкетёра в XXI веке». Первый сезон

Первая серия

2012 год. В Средиземном море тонет судёнышко с нелегалами. В самый последний момент их спасает французское судно.

Среди спасённых – молодой красивый мулат из Судана. Его имя – Абдуллях аль-Дартаньяни. Дартань-Яни – это маленькая деревушка на границе с югом, откуда Абдуллях родом. Хотя вообще-то вырос он в Хартуме, в семье правительственного чиновника, женатого на почти белой женщине (дочери француза и местной жительницы). В детстве он получил неплохое образование и знает французский (мама научила).

Однажды его отец отказывается взять крупную взятку у китайцев, которые заинтересованы в проникновении в страну. Он рассказывает об этом дома, гордясь собой. (Разумеется, таких чиновников не бывает, но это же кино.) На следующий день в дом врываются китайские боевики и убивают всех, кого видят. В живых остаётся только Абдуллях и его мать. Однако происшествие замалчивается, так как другие чиновники оказываются не столь щепетильными. Отцовское имущество присваивают родственники отца, которым Абдуллях и его мать не нужны. Они выставляют их на улицу.

Через год мать умирает, завещая сыну покинуть Судан и добраться до Европы. Она даёт ему письмо к некоему Вилю Детре, родственнику деда. Она почти ничего не знает об этом Детре, кроме того, что он – «большой человек» и занимается «большими делами». Живёт он в Париже и руководит службой безопасности концерна «Династия».

Абдуллях принимает решение перебраться в Европу и добраться до Детре. Который, как он надеется, его трудоустроит.

Письмо зашито в подкладке оранжевой куртки, с которой Абдуллях не расстаётся.

Тем временем судно прибывает в Кале. Спасённые попадают в местный лагерь беженцев, больше похожий на смесь бидонвилля и концлагеря. Грязь, нищета, воровство, уголовники. Абдуллях быстро понимает, что тут ловить нечего и покидает лагерь.

На улице небольшого городка он пытается перебежать дорогу, и его сшибает роскошный чёрный лимузин. Оттуда вылезает высокий француз (Рошфор) и белая женщина, которую в дальнейшем именуют «Госпожа» (Миледи). Они смотрят на скорчившееся тело и вызывают полицию.

Тут Абдуллях приходит в себя, видит полицейских, вскакивает. Полицейские требуют от него документы. Документов у него нет, он вместо этого материт их на своём языке. Те пытаются его схватить. Он бежит. Полицейские бегут за ним. Длинная сцена погони (отсылка к «Казино Рояль» с Дэниелом Крейгом). По ходу погони он теряет оранжевую куртку вместе с письмом.

В конце концов, он прячется в помойке. Он сидит за мусорным баком и слышит, как полицейские обсуждают, лезть им за ним туда или хрен с ним. «Этих нелегалов сейчас как саранчи развелось, – говорит один из полицейских, – наша страна превратилась в такую же помойку, как эта». В конце концов, они уходят.

В этот самый момент сидящий среди гор мусора Абдуллях замечает прилипшую к асфальту грязную бумажку. Он её осторожно разворачивает. Это купюра в 50 евро.

Вторая серия

Абдуллях покупает железнодорожный билет до Парижа. У него остаётся несколько евроцентов.

Он в поезде. Абдуллях сидит у окна, остальные морщатся – от него попахивает немытым телом и помойкой. Довольно быстро купе остаётся пустым.

Несколько маленьких унижений: он не может купить себе кофе, контролёр слишком долго проверяет его билет и смотрит подозрительно.

На одной из станций в поезд подсаживается кампания молодых студентов-леваков-радикальных экологистов. Майки с Че Геварой и надписями «Свободу животным», ну и вот это вот всё. Они занимают купе. Довольно скоро они знакомятся с Абдулляхом и начинают активно общаться. Угощают веганской едой, которую тот с голодухи с удовольствием съедает. Разговор продолжается, и в какой-то момент Абдуллях интересуется местоположением офиса «Династии». Молодые люди оживляются – оказывается, они регулярно устраивают возле офиса «Династии» акции протеста, так как концерн выпускает моющие средства, разрушающие озоновый слой. Сейчас там тоже кто-то протестует. Абдуллях просит указать ему направление, и добрые студенты доводят его с вокзала до офиса «Династии». Где и в самом деле сидят какие-то немытые школоло с плакатиками. Абдуллях разговаривает с ними и понимает, что попасть внутрь нереально. Как и добраться до Виля Детре.

Но тут ему опять везёт. Один из леваков, хакер, бодипозитивный мальчик со смартфоном, хвастается, что нашёл данные на личный почтовый ящик Детре, который он тщательно скрывает от общественности – вот только не знает, как это использовать. Абдуллях просит у него телефон, чтобы послать ему письмо. Добрый мальчик соглашается, Абдуллях пишет письмо и отправляет его.

В этот момент возле офиса останавливается чёрный лимузин, из которого выходит Рошфор в сопровождении телохранителей. Он из любопытства подходит к протестующим и смотрит на них. Встречается взглядами с Абдулляхом. Тот думает, что Рошфор пришёл за ним, чтобы отдать его в руки полиции, вскакивает и бежит, забывая бросить телефон. Слышит крики за спиной и пускается бежать ещё быстрее.

Через пару минут он попадает в какой-то переулочек, где врезается в мужчину на коляске (это Атос). Мужчина осыпает его бранью и делает его снимок (в коляску встроено много чего, включая камеру). Абдуллях этого не замечает – он бежит дальше.

Далее он пробирается сквозь толпу, спотыкается, падает и ударяется лицом в живот огромной, под два метра, женщине с длинными белыми волосами, в роскошном розовом платье и на десятисантиметровых шпильках. От удара у женщины отваливается бюст и становится видно, что это мужчина (это Портос). Женщина (точнее, мужик) рычит с немецким акцентом – «проклятый гомофоб!» – и пытается гнаться за Абдулляхом, чтобы побить его. Однако не удерживается на шпильках и падает, шпилька ломается и т. п.

Абдуллях бежит, не оглядываюсь, и врезается в столик летнего кафе, где сидят и о чём-то переговариваются трое мужчин. Опасаясь, что сейчас ему и от них достанется, Абдуллях рассыпается в извинениях. Те всем своим видом показывают, что им нужно одно – а именно, чтобы незнакомец от них отошёл. Тот это тоже понимает, прямо-таки пятится назад, и замечает уголок банковской карточки под ногой одного из сидящих – тощего молодого человека с постной физиономией. Желая услужить, он говорит – «простите, у вас под ногой карточка, вы, может быть, выронили». Тому приходится достать карточку и сказать, что это не его. Один из сидящих замечает – «очень интересно, это платиновая карточка китайского банка… жаль, что я не читаю иероглифы». Человек раздражённо говорит – «наверное, потерял какой-то китайский турист». И смотрит на Абдулляха с откровенной ненавистью.

Третья серия

Окраина Парижа. На скамейке, закутавшись в газеты, лежит Абдуллях. Ему холодно, а также и голодно. Рядом сидит бомж и пьёт красное вино. Ему скучно, он заводит разговор с Абдулляхом. Через какое-то время они уже сидят рядом, Абдуллях пробует вино. С непривычки (дома, разумеется, никакого вина не было – семья хоть и светская, но с государственной религией шутки плохи) он быстро хмелеет, начинает рассказывать бомжу про свою жизнь.

Крупным планом: из кармана штанов Абдулляха торчит телефон.

Мимо идут трое. Точнее, один (здоровенный детина в коже) везёт инвалида в коляске, второй идёт рядом. Все они о чём-то тихонько переговариваются. Вдруг тот, кто шёл отдельно, останавливается и что-то говорит другим.

Крупным планом лица. Это Атос, Портос и Арамис. Крупным планом: в руках Атоса планшет, на нём карта, на карте – красная точка.

Абдулляху тем временем становится худо – вино подействовало не лучшим образом. Он блюёт за скамейкой, а когда поднимает глаза – перед ним стоят все трое.

– Что будем делать с этим типом? – спрашивает Атос.

– Для начала его надо допросить на нашей базе, – задумчиво говорит Арамис. – Его могли подослать люди Ришельё.

– Я его знаю, – рычит Портос, – и я знаю, что нужно делать с гомофобами.

– Нет, – говорит Атос, – мы будем придерживаться установленной процедуры.

Всё ещё нетрезвый Абдуллях снова пытается бежать, но получает по голове и падает.

Кадр: Абдулляха везут в том самом инвалидном кресле, причём везёт его Атос. Затемнение. Подземное помещение, много оборудования. Осциллограф, микроскопы, всякие сложные приборы. Шприцы, ампулы. Привязанный к креслу Абдуллях – судя по его виду, он явно накачан какими-то лекарствами – беспрерывно болтает по-арабски. Заставить его говорить по-французски не удаётся. Трое совещаются, Портос отвязывает молодого человека от кресла, Арамис достаёт пистолет…

В этот момент взрыв разносит дверь подвала и туда врывается группа вооружённых китайцев. Начинается бой среди столов, стрельба, всю аппаратуру разносят по стёклышку – в общем, всё то, на что любит смотреть обыватель.

Арамису удаётся уложить несколько боевиков, одного Портос забивает осциллографом, но и его самого ранят. Атос пытается прорваться к своему инвалидному креслу, но ему мешают два самых опасных китайца, которые держат под прицелом подходы.

Тут происходит чудо. Одуревший от лекарств Абдуллях, про которого в суматохе все забыли, хватает со стола микроскоп и бросается на китайца, который стоит к нему спиной. Бьёт его микроскопом по макушке, уклоняясь от выстрелов второго. Тут Атос делает невероятный бросок к креслу, плюхается в него и что-то нажимает. Из кресла появляются пулемёты, которыми он буквально разносит на молекулы последнего китайца. Затемнение.

Посреди разгромленной лаборатории сидят четверо мужчин. Атос – в своём кресле, Портос на осциллографе, Арамис на каком-то бочонке, и Абдуллях – на коврике, скрестив ноги.

– Так это твой телефон? – спрашивает Атос, рассматривая телефон. – Ты посылал письмо Детре?

Абдуллях сбивчиво рассказывает, как было дело.

– А ведь нас послали тебя разыскать, – объясняет Арамис. – Люди Детре зафиксировали телефон, с которого послали письмо, по нему мы тебя и нашли. Так ты, может быть, всё-таки объяснишь, на кого работаешь?

Аль-Дартаньяни отрицает, что на кого-то работает и рассказывает свою историю.

– Это такой идиотизм, что может оказаться даже правдой, – бормочет Атос. – А почему ты напал на китайцев?

Тот рассказывает, что китайцы убили его отца и что от введённого ему вещества у него поехала крыша.

– Пожалуй, – решает Атос, – тебе нужно встретиться с Детре.

Следующая сцена, в кабинете Детре. Это транссексуал со сложной идентичностью: выглядит как грудастая красотка, но требует, чтобы его называли «господин Детре».

Поговорив с Абдулляхом, он решает, что из парня может выйти толк. И вводит его в курс дела.

Детре работает непосредственно на владельца «Династии» – человека, которого зовут Луи «лё Руа» (прозвище «король») с непростой итальянской фамилией Тредичесимо. Он держит руку на пульсе, но в дела вмешивается редко. Всем заправляет председатель совета директоров, некий Ришельё по прозвищу «кардинал». Он известен как своей безусловной преданностью Луи, так и разницей во взглядах на будущее корпорации. Если коротко, Ришельё придерживается крайне агрессивной стратегии развития, а также неразборчивостью в средствах обогащения. Несколько раз корпорацию обвиняли в сотрудничестве с тоталитарными режимами (например, она поставляла оборудование в Иран и Северную Корею), и только влияние Луи – у которого огромные связи по всему миру – позволили избежать скандала. Но вообще-то внутри корпорации идёт вялотекущая война. Одним из орудий которой является группа «Стрельцы».

Врезка. Кто есть кто в группе.

Атос. Родился в Лондоне. Отдалённый потомок французского аристократического семейства де ля Фер, настоящее имя – Рон де ля Фер. Но вообще-то выглядит и мыслит как англичанин. Страдает редкой формой дисморфофобии – считает свои ноги и особенно их движения отвратительными, из-за чего старается не пользоваться ногами. Виртуозно владеет боевым инвалидным креслом.

Портос. Родился в Бонне, немец. Своё немецкое имя никому не открывает, считая его преступным, как и всё немецкое. Гей из принципа – то есть вообще-то этого не любит, но себя заставляет (и старается не заглядываться на девушек). Чтобы укрепиться в гействе, переодевается в женскую одежду. Считает себя антифашистом и антигомофобом, любит порассуждать о том, что фашистов (особенно немцев) и гомофобов надо травить газом и сжигать в печах. Ненавидит немцев из-за Гитлера и Холокоста. Примерно раз в месяц прячется в дешёвом отеле и слушает группу «Раммштайн», отчего рыдает и катается по полу.

Арамис. Родился в Буэнос-Айресе, в старой аристократической семье. Это всё, что о нём известно более-менее точно.

* * *

Что касается китайцев. «Династия» пересекается по интересам с тайваньской (на самом деле имеющей связи с правительством континентального Китая) корпорацией «Вселенная» – страшной бесчеловечной силой, не останавливающейся ни перед чем. Руководит ей некий таинственный «Дядюшка Ляо», а агенты её действуют по всему миру, в том числе во Франции. Это очень опасные люди, особенно если учесть, что они имеют дело с русской мафией (то есть с кончеными отморозками и упырями).

В конце концов, Абдулляха ставят перед выбором – присоединиться к группе или быть высланным из Франции. Тот соглашается и берёт себе прозвище Дартаньян.

Дальнейшее

Дартаньян получает небольшие деньги на обзаведение и ищет себе жилище – естественно, в интернете (планшет остался у него). Случайно перепутав пару букв в адресе, он попадает на сайт секс-знакомств, и видит объявление, в котором ищут симпатичного мужчину восточной внешности, который в обмен на проживание и еду иногда трахал бы хозяйку дома. Фотка хозяйки прилагается, она весьма аппетитна. Дартаньян едет и уже на месте узнаёт, что женщина жената, а объявление дал её муж, которому нравится, когда при нём сношают его жену, а его самого унижают. Дартаньяну это не нравится, но жена (некая госпожа Бонасье) упрашивает его хотя бы попробовать…

Тем временем Ришельё затевает очередную интригу. Ему нужно удалить из правления некую Анну Штирлиц (топ-менеджер из Австрии), у которой слишком много влияния на Луи. Он хочет доказать, что Анна имеет связь с Дядюшкой Ляо. Он придумывает хитроумный план с целью доказать, что Анна передала китайцам революционную технологию производства сверхпрочных искусственных алмазов, разработку «Династии». При этом есть повод: Анна передавала десять образцов на экспертизу в Лондон, в знаменитую лабораторию, чтобы там подтвердили данные о свойствах камней. Он посылает в Лондон своего агента «Госпожу», чтобы та выкрала из лаборатории два камня из десяти…

* * *

Что будет дальше, я думаю, читателю уже понятно.

И – да, Констанция будет отравлена «Новичком».

Примечания

1

См.: Крылов, К.А., Крылова, В.И. Поведение. – М.: Педагогический поиск, 1997. Книга практически недоступна в печатном виде, но широко доступна в интернете. Готовится переиздание. – Прим. автора.

2

Все упомянутые в абзаце террористические организации запрещены в Российской Федерации. – Прим. ред.

3

Крылов, Константин. Россияне и русские. К постановке проблемы // URL-ссылка: https://traditio.wiki/krylov/rossian.html

4

Крылов, Константин. Нация как субъект конфликта // Вопросы национализма. – 2010. – № 3.

5

Крылов, К.А. 17 ответов на вопросы русским националистам // Национализм: pro et сontra. – СПб: РХГА, 2017. – С. 696–724.

6

В зороастризме – бог тьмы, первоисточник зла. – Прим. ред.

7

Любительское сочинение, созданное по мотивам известного литературного произведения. – Прим. ред.

8

Центр по противодействию экстремизму (ГУ) МВД. – Прим. ред.

9

Издание внесено в список экстремистских материалов.

10

Издание внесено в список экстремистских материалов.

11

Организация запрещена на территории Российской Федерации.

12

Буквально так: выпивка и интенсивные занятия силовыми упражнениями оказывают на психику довольно схожее действие. Как раз поэтому энтузиасты спорта часто «упарываются по ЗОЖ», то есть начинают проповедовать «здоровый образ жизни» с безумным пылом.

13

Организация запрещена на территории Российской Федерации.

14

Для педантов: автор знает, что по паспорту он Баркашев. Смысла обсуждать этот вопрос он не видит, к теме статьи отношения не имеет: просто некоторые люди любят обсуждать третьестепенные вопросы.

15

Организация запрещена на территории Российской Федерации.

16

Организация запрещена на территории Российской Федерации.

17

Неудивительно, что главной песней итальянского фашизма стала “Giovinezza” («Юность»), а главной песней фашизма немецкого —“Die Fahne hoch, …” («Песня Хорста Весселя», нацистского штурмовика, погибшего в возрасте 23 лет).

18

Именно такое сочетание максимально провоцирует агрессию. Представьте себе собаку, огрызающуюся, но при этом поджимающую хвост – вот примерно так это и выглядит.

19

Организация запрещена на территории Российской Федерации.

20

Формально ДПНИ было создано в 2002 году, но известность получила несколько позже.

21

Неутомимые либералы, впрочем, умудрились и в этом символе увидеть «развёрнутый на сорок пять градусов кельтский крест».

22

Организация запрещена на территории Российской Федерации.

23

Организация запрещена на территории Российской Федерации.

24

Организация запрещена на территории Российской Федерации.

25

Организация запрещена на территории Российской Федерации.

26

Организация запрещена на территории Российской Федерации.

27

Которую показывали во время литургии в Великую Субботу ближе к полночи – чтобы молодые люди не ходили на Крёстный Ход.

28

Стоит также отметить, что наличие в доме религиозной литературы как бы подготавливало человека к хранению литературы нелегальной. Библия не считалась совсем уж запрещённой книгой, но её наличие не одобрялось, её приходилось прятать от посторонних глаз и т. п. Это приучало к азам конспирации – а дальше появлялось и искушение их применить и для других целей.

29

Более известно сейчас как «зига». Есть мнение, что итальянский жест придумал Габриэль д’Аннунцио для съёмок фильма из римской жизни.

30

Я намеренно не касаюсь тёмной стороны той же темы – например, «национальной одежды», придуманной в издевательских целях «старшими нациями» для младших и покорённых. Желающие могут ознакомиться с историей шотландского тартана и килта и их истинного происхождения и предназначения. Насчёт издевательства – отсылаю к выражению true Scotsman: поинтересуйтесь, что имеется в виду, и сразу всё станет понятно. Бывали также попытки использовать ту же технологию для демонстративного раздувания антизападничества и псевдотрадиционализма – см. например позорную историю заирского абакоста.

31

Надо сказать, советская власть всячески форсила национальные костюмы вообще и вышиванку в особенности. Например, на тех же плакатах национальные одежды всегда выглядели богатыми и красивыми, праздничными – в отличие от рабочей сермяги на русском. Если коротко: за «национальную одежду» выдавали сильно приукрашенную одежду очень зажиточных людей, «князей и эмиров». Это создавало у нерусских народов ощущение того, что их предки жили празднично и зажиточно, в отличие от русских нищебродов (хотя исторически всё было как раз наоборот). Что касается вышиванки, её, к примеру, демонстративно носил Хрущёв: куда уж выше!

32

Я несколько раз слышал фразу: «национальный костюм цыганки – золото, бриллианты». То же самое я слышал и про прекрасных представительниц некоторых других народов, но никогда – про русских. Русские народ бедный – это выучили все, в первую очередь сами русские.

33

Более того, откинутый воротник, особенно если обратная сторона его как-то отделана, выглядит ярко и красиво – что-то вроде вшитого шейного платка.

34

Театральный реквизит всегда выглядит аляповато – чтобы он был заметен из зрительного зала. Сравните – как накрашена актриса на сцене и как красятся женщины в обычной жизни. Разница примерно такая же.

35

Вообще-то не только. Как сказано в одной украинской статье: «Советские художники задним числом одевали в вышиванки Ленина, нередко делая это из совершенно конъюнктурных соображений. Вышиванки часто изображались на картинах сталинских времен – в том числе вместе с изображением самого “вождя народов”… а одна из известных фотографий этой эпохи запечатлела одетого в украинскую рубаху Лаврентия Берия, против которого завели на днях дело украинские прокуроры». Я этих картинок, впрочем, не видел – и искать их не хочу.

36

Дьявол в деталях (англ.). – Прим. ред.

37

При этом слово «Сатана», разумеется, нужно было писать с прописной – под предлогом того, что это имя собственное. То, что христианский Бог – личность, и слово «Бог» – это имя Божье, как бы игнорировалось.

38

Например, профессор Г.А. Барабтарло сам пишет по-русски только в классической орфографии, а при публикациях в РФ настаивает на том, чтобы, как минимум, писать «безсовестный и безпросветный» вместо советского «бессовестный и «беспросветный». По его же словам, такое разрешение приходится всякий раз выбивать из издателя или редактора.

39

Я одно время пользовался раскладкой работы Ильи Бирмана, но сейчас обхожусь самой обычной раскладкой – два раза переключать клавиатуру приходится в любом случае. Однако если вы хотите иметь дополнительный стимул для изучения классической русской орфографии в полном объёме, она вам понадобится.

40

«Я сделал всё, что смог, пусть те, кто сможет, сделают лучше» (лат.). – Прим. ред.

41

Слово «большевистский» является безграмотным даже с точки зрения современной орфографии, так как является производным от несуществующего слова «большевист». Прилагательные от слов на – ак, – ик, – ык всегда оканчиваются на – цкий: дурак-дурацкий, кабаккабацкий: калмык-калмыцкий и т. п. Скорее всего, большевикам казалось, что слово «большевицкий» недостаточно изящно. Это не касается слов на – ек: узбек-узбекский. То же и касается и – ет. Так что слово «советский» пишется правильно, а «совецкий» – намеренное стилистическое снижение.

42

«У нас в стране на каждый льé по сто шпионов Ришельé». То есть рифму сделали именно такую, чтобы она сохранялась и в случае правильного произношения.

43

Вот примерчик. Артемий Лебедев, человек весьма талантливый, но являющийся прямо-таки эталонным хамящим снобом, пишет о букве ё в таки выражениях: Ё – недобуква. Это буква е с диэрезисом (умляутом, тремой, двумя точками сверху). Использование ё везде – насилие над читателем. Диакритические (надстрочные) знаки над е совмещают роль помощника в случаях разночтения (осел/осёл) с ролью ударения (которое всегда падает на ё). Другие омографы в русском языке прекрасно выживают с обозначением одного только ударения (зáмок/замóк). А значение каких-то слов вообще без контекста не понятно (лук/лук – репчатый и со стрелами), что не является поводом пририсовывать к ним что-либо. […] Так ли тяжело нам живется без ё? Мы говорим и пишем Депардье (вместо Депардьё), Рерих (а он чистый Рёрих) и Рентген (который на самом деле Рёнтген), не страдая ни секунды. В то же время все знают, что Гете – это Гёте. […] Взрослые люди вполне справляются с чтением и знают, как произносятся слова. В книгах для дошкольников ставят ударения и пишут букву ё, чтобы ребенок научился правильно читать. Взрослый, как правило, спотыкается при чтении подобных упрощённых текстов.

Этот текст состоит из нагло-безапелляционного утверждения в начале и ещё более наглой манипуляции в конце. Один из самых отвратительных приёмов любой полемики – это приписывание себе статуса взрослого и сравнение несогласных с глупенькими детишками. За такое в приличном обществе бьют канделябрами – или просто прекращают общение.

А вот пишет некий Рома Воронежский на ту же тему:

Жаль, искренне жаль, что никто так и не хочет читать «Капитанскую дочку». Уж то, что над «ё» две точки ставятся только в случаях возможного разночтения, вы бы оттуда узнали. […] Народ загадочный. До сих пор про букву ё пишет. Ребята, у вашей мамы книжки есть? Художественная литература, изданная в СССР (не детская)? Шерлок Холмс, там, граф Монте-Кристо? Возьмите, раскройте и посмотрите, где там ё пишется.

Как видите – опять наглый тон на пустом месте, и тот же самый подлый приём: «мама», «детские книжки» и всё остальное из той же оперы. Все мыслимые аргументы против «ё» в конечном итоге сводятся к рассуждениям о «взрослых людях» и «мамке».

P. S. Кстати, единственное утверждение Лебедева, основанное не на снобистской вкусовщине, а претендующее на статус проверяемого факта – «все знают, что Гете это Гёте» – ложно. Многие этого не знают и не знали. Включая – трудно поверить! – поэтов. У Маяковского в «Облаке в штанах» есть строчки:

Что мне до Фауста,

феерией ракет

скользящего с Мефистофелем в небесном паркете!

Я знаю —

гвоздь у меня в сапоге

кошмарней, чем фантазия у Гете!

Рифма «паркете – Гете» у такого спорого рифмача, как Маяковский, означает только одно: он действительно не знал, как читается имя немецкого классика.

44

«В целом» (лат.). – Прим. ред.

45

URL: https://bohemicus.livejournal.com/128133 html

46

URL: https://shatsky.livejournal.com/16424 html

47

«Я сказал» (лат.). – Прим. ред.

48

Что особенно характерно – из древлеблагочестивой старообрядческой семьи.

49

Из Википедии, очень вкусное: «Первоначально его похоронили в Горном Зерентуе. 25 мая 1917 года прах Созонова был привезён в Уфу. Состоялось перезахоронение на Сергиевском кладбище. На могиле в 1917 году был установлен памятник. Он представлял собой четырёхгранный обелиск высотой 3 м, шириной 1,3 м. Сложен из кирпича, зацементирован и отштукатурен. В центре обелиска, в нише, в кирпичную кладку вмурована мраморная плита серого цвета с надписью: “Погибнуть в борьбе за победу своего идеала – великое счастье. Среди ужасов – смерти и крови – рождается свобода”. На другой стороне обелиска, тоже в нише, была вмурована мраморная плита с текстом: “Я должен умереть. Ожидать лишний день – это значит, может быть, увидеть новые жертвы”». Естественно, убийца удостоился обычной советской чести – его именем названо несколько улиц в русских городах. Правда, для простоты большевики переименовали Созонова в Сазонова. Особенно смешно получилось в Воронеже, где есть улица Петра (!) Сазонова. Как объясняет всё так же Вики, «раньше на этом месте пересекались улицы Петра Алексеева и Егора Сазонова. В 1970‐х годах улицы были застроены, а оставшийся проезжий участок получил “объединённое” название». Эта последняя деталь объясняет очень многое. Советские товарищи и себя ощущали грязью, и своих «героев» тоже. Они называли их именами русские улицы не для того, чтобы увековечить их память («улица памяти Васи… ах он Петя? Да и хрен бы с ним, оставим Васю»), а чтобы замазать своим дерьмом старое русское название. Ну а что это за дерьмо и какого сорта – им было, в сущности, без разницы.

50

Подобие между Жириновским и Пуришкевичем просматривается даже на уровне мелких приёмов. Например, швыряние стакана с водой в собеседника – это была коронная фишка Пуришкевича. Жирик, видимо, заимствовал этот приём у своего прототипа (а может быть, ему подсказали «такие же люди»).

51

Кстати, вброс был не первым. «Русский поэт Бальмонт» ещё в 1907 году, проживая за границей, опубликовал сборник стихов «Песни мстителя», где половина стихов были посвящены поношению Николая Второго и семьи Романовых. В частности, там была строчки «наш царь – кровавое пятно» (и это было самое приличное). В отличие от несчастного сифилитика Блока, приветствовавшего «февральскую революцию» и потом советскую власть из чистого желания саморазрушения, Бальмонт был хладнокровный подлец, пытавшийся делать карьеру у революционеров. В частности, он предлагал Временному правительству вариант гимна России, следующего содержания:

Да здравствует Россия, свободная страна!

Свободная стихия великой суждена!

Могучая держава, безбрежный океан!

Борцам за волю слава, развеявшим туман!

Да здравствует Россия, свободная страна!

Свободная стихия великой суждена!

Леса, поля, и нивы, и степи, и моря,

Мы вольны и счастливы, нам всем горит заря!

Да здравствует Россия, свободная страна!

Свободная стихия великой суждена!

Судя по этому шедевру, Михалков с его тремя гимнами превзошёл Бальмонта как поэт во всех отношениях.

Довесок. Кстати: когда к власти пришли большевики, великий лирик предпочёл эмигрировать. Очень жаль, что в эмиграции никто даже не надавал ему по щекам за его былое революционное скотство – не говоря уже о чём-то большем, что сделал бы любой уважающий себя народ с такой тварью. Добр русский человек, в этом и состоит его главная беда.

52

Я намеренно не обсуждаю эту тему, хотя «тут всё ясно» – достаточно посмотреть на то, чья именно пресса (вы удивитесь, британская!) публиковала заоблачные цифры убитых и раненых, а также распространяла слухи, что будто бы русский царь лично расстреливал людей то ли из пулемёта, то ли из винтовки.

53

Впрочем, тут возможна и связь: неясно ведь, что за кровь имеется в виду. Возможно, английское слово содержит указание на нечистую кровь и сомнительное происхождение – и тогда оба слова являются полными синонимами. Надеюсь, филологи и историки когда-нибудь займутся этим вопросом.

54

Насколько мне известно, популярный коктейль назван именно в её честь. Хотя превращение имени исторического персонажа в название блюда в большинстве случаев честью никакой не является, а совсем даже наоборот. Культ Наполеона в России окончательно пал, когда в 1912 году появился торт «Наполеон».

55

Интересно, что он не заслужил этого прозвища за англо-бурскую войну, выигранную под его руководством Британией за счёт ряда остроумных английских новшеств – например, концлагерей.

56

URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/Декларация_Бальфура_(1917)

57

URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/Декларация_Бальфура_(1926)

58

«Мы должны обеспечить существование нашего народа и будущее для белых детей». – Прим. ред.

59

Иногда такой культ называют «гражданским», чтобы подчеркнуть его отличие от «настоящей религии». На самом деле «настоящие религии» – как правило, под ними подразумевают массовые монотеистические религии, типа христианства, ислама и так далее – тоже устроены как «гражданские культы», только это культы «воображаемых государств», точнее, их проектов. Как правило, речь идёт о проектах будущих всемирных государств. Например, ислам можно определить как гражданский культ Всемирного Халифата, а иудаизм – как культ будущего всемирного царства Израиля, господствующего над остальными народами… Впрочем, это уже тонкости, в которые мы сейчас вдаваться категорически не будем.

60

Более того, даже фактические провалы и поражения харизматического лидера далеко не сразу приводят к потере веры в него. Такая уж несправедливость: одному не прощают первый же промах, а другому извиняют серьёзные и неоднократные косяки, поскольку верят, что этот парень из плохих последствий как-нибудь выпутается и других тоже выведет.

61

Особенно это видно по его попыткам делать жесты, типичные именно для харизматического лидера. Например, благословляющий поцелуй харизматика обычно дарует исцеление от болезней, счастье и красоту. А от путинских поцелуев подурнела жена, сдохла тигрица, что сталось с облобызанной красавицей-стерлядью – страшно даже и подумать… Слава Богу, хоть мальчик Никита вроде как жив и здоров, но что из него вырастет?

62

В дальнейших рассуждениях мы не будем принимать во внимание различия между кодифицированными конституциями (оформленными как единый нормативный акт или как совокупность органических законов) и конституциями некодифицированными, включающими в себя конституционные обычаи и т. п. Однако по умолчанию мы будем предполагать, что «нормальная» Конституция является «писаным» документом.

63

На этом обстоятельстве была основана тактика советского правозащитного движения, афористически сформулированная Александром Есениным-Вольпиным: «Соблюдайте свою Конституцию». Суть её состояла в требовании соблюдения советских законов, и прежде всего – конституционных норм. Эта тактика оказалась эффективной (в том числе – по причине широкого международного резонанса), и именно поэтому особенно раздражала советское руководство. В частности, против правозащитников широко использовалась «карательная психиатрия» – с которой пришлось познакомиться и самому ЕсенинуВольпину.

64

Веймарская конституция предоставляла президенту Германии право вводить чрезвычайное положение в ситуации, если «в стране серьёзно нарушена общественная безопасность и порядок» (ст. 48 имперской Конституции от 11 августа 1919 г.). Эта же статья давала право приостанавливать гарантии основных гражданских прав. Именно на эту статью систематически ссылалась новая власть, сворачивая демократические институты в Германии. Так, печально знаменитый декрет «О защите народа и Рейха» от 28 февраля 1933 года, принятый сразу после поджога Рейхстага, начинался со слов: «На основании абзаца 2 статьи 48 имперской Конституции в целях противодействия коммунистическим актам насилия, представляющим угрозу для государства, постановляется: cтатьи 114, 115, 117, 118, 123, 124 и 153 имперской конституции впредь до дальнейших распоряжений отменяются. Поэтому ограничения свободы личности, свободы выражения мнений, включая сюда свободу печати, право союзов и собраний, нарушение тайны почтово-телеграфной корреспонденции и телефонных разговоров, производство обысков и конфискаций, а также ограничения права собственности, допускаются независимо от пределов, обычно установленных законом». Более поздний «Закон о защите народа и Рейха» от 24 марта 1933 года уже прямо санкционировал право правительства принимать законы, в том числе и противоречащие Конституции. Однако он был оформлен именно как чрезвычайная мера, с указанием срока действия (до 1 апреля 1937 г.). Разумеется, на практике этот срок неограниченно продлевался. В дальнейшем цикл «чрезвычайные меры – законы, основанные на чрезвычайных мерах – возникновение коллизии, позволяющей принять новые чрезвычайные меры» стал системообразующим для нацистской правовой системы. Это дало современному исследователю вопроса Джорджо Агамбену назвать национал-социалистическое государство «государством чрезвычайного положения» – и проводить далеко идущие параллели с такими правовыми инструментами, как американский «Патриотический акт». Но все эти уловки только подчёркивают неспособность даже откровенно-тоталитарного режима одним махом избавиться от «ненужной бумажки».

65

Стоит отметить, что таким же уровнем легитимности будет обладать и любой другой общественный институт, созданный при схожих обстоятельствах. Например, в России очень похожая ситуация сложилась в 1613 году, когда Земский Собор избрал новую правящую династию – Романовых.

66

Такова, например, официальная легенда, связанная с принятием документа, известного как Magna Carta Libertatum, который сейчас считается одним из основополагающий конституционных актов Англии.

67

Примером последнего можно считать “Agreement of the people” 1647 года, «народное соглашение», которое армия Кромвеля представила палате общин с тем, чтобы потом утвердить его народным голосованием. Проект не был реализован – а у Британии так и не появилось письменной Конституции. Тем не менее «народное соглашение» оказало определённое влияние на британское государственное право. Подробнее см., напр.: Боржо, Ш. Учреждение и пересмотр конституций. Вып. 1. – М.: Изд-во М. и С. Сабашниковых, 1905. – С. 7–12.

68

Причём это неуважение будут разделять не только массы, но и элита общества.

69

В дальнейшем я буду ссылаться на учебник М. В. Баглая «Конституционное право Российской Федерации» (6‐е изд. – М.: Изд-во «Норма», 2007). См. гл. 2 «Источники и система конституционного права, § 1 «Источники» (С. 29–42).

70

В современной России к таковым относятся указы и распоряжения Президента, постановления Правительства и некоторые другие (Цит. соч. С. 39–40).

71

При этом одним из источников права признаются законы, принятые при иных политических режимах или даже в иных государствах, связанных с данным государством правовым континуитетом. Так, в РФ таковыми являются некоторые правовые акты СССР и РСФСР (Цит. соч. С. 42).

72

Цит. соч. – С. 31–34.

73

В последнем случае часто применяется такой приём: конституционные нормы (особенно связанные с правами человека) почти буквально переписываются из документов какого-нибудь почтенного демократического государства, а в текст вводится пара малозаметных абзацев, полностью их аннулирующих, – например, неограниченные полномочия диктатора или его право отменять любые статьи Конституции «по причине государственной необходимости».

74

Это правило работает даже на индивидуальном уровне. Так, моя мать всю жизнь помнила, как после долгой голодовки – дело происходило во время войны – бабушка принесла ей кусочек хлеба со жмыхом и каким вкусным он ей тогда показался. Я в свою очередь очень хорошо помню вкус мороженого с фруктовым наполнителем, которое я первый раз попробовал в 1994 г., тоже после длительной бескормицы (хотя и не сравнимой с военной: хлеб был).

75

Это же обстоятельство объясняет позднюю ностальгию по прежним временам: если хоть какие-то блага, доступные в прошлом, были утрачены, то это переживается как актуальное событие. Современная благополучная московская домохозяйка, нарезая хлеб, может вспомнить о советских булках из хорошего зерна. Однако если спросить её, хотела бы она возвращения советских порядков, она тут же вспомнит про безумные очереди, маленькую зарплату и невозможность съездить в Турцию.

76

Впрочем, не стоит забывать известную поговорку о воинском уставе, который написан кровью – что полностью соответствует действительности.

77

Эммануэль-Жозеф Сийес (Emmanuel Joseph Sieyès, 1748–1836) – политик, философ, один из крупнейших теоретиков (и действующих лиц – 65‐й председатель Национального конвента Франции и 17‐й председатель Директории) Великой французской революции, автор проекта Конституции 1799 года Более он, впрочем, известен как автор трёх знаменитых памфлетов: «Очерк о привилегиях», «Взгляд на средства осуществления полномочий представителями Франции в 1789 г.» и «Что такое третье сословие». À propos: именно эти три брошюры раскрывали содержание пресловутого «либерте, эгалите, фратерните»: «эгалите» провозглашалась в первой, «либерте» во второй, а в третьей, где вводилось понятие нации как «объединения людей, подчиняющихся общему для всех закону и представленных общими законодателями» и задавалось требование «сделать нацию чем-нибудь» – прояснялось «фратерните». Французская мысль, впрочем, поправила аббата, причём сразу с двух сторон – классовой и национальной: уже Дестют де Траси понимал под «нацией», попросту говоря, «имущих французов».

78

Первые десять поправок к Конституции, предложенные Мэдисоном на заседании Конгресса первого созыва и принятые 15 декабря 1791 года.

79

Американские законы, связанные с судебной системой, лишают исполнительную власть и других рычагов давления на судей. В частности, полномочия судей Верховного суда не могут быть прекращены иначе, как в результате добровольной отставки или импичмента. Это приводит к ситуации, когда престарелый судья не может вести дела, но и не уходит в отставку. Для поощрения сменяемости принят закон о сохранении жалованья ушедших в отставку в возрасте не менее 70 лет; президент Рузвельт в 1937 году предложил в случае достижения одним из судей возраста 70 с половиной лет расширять состав суда, но это было сочтено покушением на независимость судебной системы.

80

Название представляет собой акроним: USA PATRIOT Act расшифровывается как Uniting and Strengthening America by Providing Appropriate Tools Required to Intercept and Obstruct Terrorism Act of 2001.

81

Например, право исполнительной власти снимать и назначать прокуроров: Сенат увидел в этом покушение на независимость судебной власти и в 2007 г. лишил американскую администрацию этого права, которое предоставил ей Патриотический акт.

82

Это касается не только «собственно антифашистских» законов (например, ограничивающих слободу слова), но и моментов менее очевидных. Например, ст. 38 п. 2 немецкой конституции устанавливает особый правовой режим в здании, где находится Бундестаг: существует Президент Бундестага (это особая должность), который осуществляет в здании полицейскую власть и без разрешения которого в помещениях парламента не могут производиться ни обыски, ни аресты. Думаю, вполне понятно, памятью о каких исторических обстоятельствах продиктованы эти положения.

83

Типичный пример – ст. 7 конголезской конституции, по которой запрещается устанавливать однопартийную систему, а попытка её установления объявляется преступлением, не имеющим срока давности, и приравнивается к государственной измене. Это связано с тем, что с 1967‐го по 1997 г. в стране официально существовала однопартийная система, введённая президентом Мобуту Сесе Секо, правление которого ввергло страну в нищету и разруху.

84

Как высказался по этому поводу Геннадий Гудков, выражая не только своё личное мнение: «3–4 октября 1993 года – это точная дата реставрации номенклатурного управления Россией, новый “октябрьский переворот”, который положил начало тотальной бюрократизации страны. Юридическое оформление произошло чуть позже, 12 декабря 1993 года, когда была принята вредная для страны неомонархическая Конституция (под царя – Б. Ельцина) <…> Именно Конституция страны закрепила за новым монархом – президентом РФ – неограниченные полномочия и всякое отсутствие контроля» (Гудков, Г. Дорожная карта российской оппозиции // Новая газета. – 12 декабря 2012 года. – № 141).

85

Таких, как «державный» конституционный проект А. Н. Севастьянова (см.: URL: http://worldconstitutions ru/archives/166) или проект Института Национальной Стратегии (см.: Конституция России. Новый строй. Институт Национальной Стратегии, М., 2005; см. также: URL: http:// www.apn.ru/userdata/files/konst/red_book.pdf).

86

Таких, как проект М. А. Краснова (являвшегося одним из разработчиков «ельцинской» Конституции) и его учеников. См.: Проект Конституции России / Отв. ред. М. А. Краснов. – М.: Фонд «Либеральная миссия», 2012.

87

Текст Указа цитируется по: http://ru.wikisource.org/wiki/Указ_Президента_РФ_от_21.09.1993_№ _1400

88

Декрет Президиума ВЦИК от 20 августа 1918 года «Об отмене права частной собственности на недвижимости в городах» вводил в действие муниципализацию строений, то есть упразднил право частной собственности, и передал недвижимое имущество в распоряжение органам местной власти. В общероссийском масштабе эта правовая норма действовала в течение трех лет, вплоть до декабря 1921 года.

89

Эти положения аналогичны положениям действующей Конституции РФ (ст. 25).

90

Это положение должно быть раскрыто в органическом законе, прямо прописывающем доктрину, аналогичную американской «доктрине крепости» (Castle Doctrine).

91

«Образ действия» (лат.) – Прим. ред.

92

Ст. 80, п. 2: «Президент Румынии следит за соблюдением Конституции и надлежащим функционированием публичных властей. В этих целях Президент осуществляет функцию посредничества между властями государства, а также между государством и обществом».

93

Ст. 79: «Президент принимает меры по охране суверенитета Республики Беларусь, её национальной безопасности и территориальной целостности, обеспечивает политическую и экономическую стабильность, преемственность и взаимодействие органов государственной власти, осуществляет посредничество между органами государственной власти».

94

Ст. 79: «Президент Республики Беларусь является Главой государства, гарантом Конституции Республики Беларусь, прав и свобод человека и гражданина».

95

Хотя, впрочем, на постсоветском пространстве эти самые ответы большим разнообразием не отличаются. Все «национальные идеи», имевшие успех на пространстве от Таллинна до Грозного, сводятся к одному: «служить Штатам, лезть в Европу, давить русских и заниматься бизнесом, а во всём остальном жить так, как нам нравится, и ни в чём себе не отказывать». Проблемы обычно возникают либо с Европой (например, в Грозном), либо с бизнесом (скажем, в Киеве).

96

Правда, это можно научиться имитировать. Штирлиц ведь неплохо изображал из себя немца.

97

Конечно, можно говорить о бессознательном отношении к классовому сознанию. (Например, есть такая популярная теория, что российское «бессознательное» плохо относится к классовому сознанию «капиталиста». Разумеется, это вовсе не означает, что оно «денег не любит». Бессознательному пофиг, сколько у кого денег. Но вот мировоззрение «человека с деньгами» может ему показаться чем-то неприятным.)

98

Соответственно, «национальная проблематика» всегда каким-то боком является проблематикой «инфантильных чувств». Ничего обидного в слове «инфантильный» в данном случае нет; речь идёт просто о том, что национальная проблематика всегда связана с проблемами, имеющими корни в отношениях «младших» к «старшим», ну и, конечно, соответствующих чувствах, обидах, опасениях, и так далее.

99

Таким образом, «национальное» – это своего рода тень социального. Социальное связано с действием, устройством («структурой»), и, соответственно, с пространством, а национальное – с оценкой, наследованием («передачей»), временем.

100

«Я сказал» (лат.). – Прим. ред.

101

«И все остальные (всякая всячина)» (лат.). – Прим. ред.

102

«Умному достаточно» (лат.). – Прим. ред.

103

«Понимать» (лат.). – Прим. ред.

104

Особенно интересной выглядит ситуация, когда ожидаемая псевдо-коммуникация (власть) прямо заменяется обычной коммуникацией. Например, существует известная теологическая проблема: что должен делать верующий в ситуации, когда воля Бога не выражена прямо? Христианство отвечает: следует слушать (а иногда и слушаться) ближнего. «Где двое или трое собраны во имя Моё, там Я посреди них», – говорит Христос (Мф 18:20).

105

Геллнер (Геллнер, Эрнест. Пришествие национализма. Мифы нации и класса. – В: «Нации и национализм». Сборник. – М.: Праксис, 2002) отмечает: «В Северной Африке центральное правительство до сих пор часто обозначают термином “макзен”, происходящим от того же корня, что и магазин, склад. Действительно, правительство прежде всего контролирует склады и является держателем продовольственных запасов».

106

Традиционное российское фаталистическое отношение к власти, возможно, связано с соответствующим отношением к природе, как к чему-то непредсказуемому. В зоне рискованного земледелия засухи и неурожаи – не просто естественные, но и принципиально непредсказуемые явления. Российское представление о власти как о «напасти», чьи действия невозможно ни предугадать, ни защититься от них, очень похоже на отношение к российскому климату.

107

Интересно, что стоики пытались применить тот же принцип к личной этике. Плохой поступок, с точки зрения стоицизма, плох тем, что разрушает личность согрешившего, расстраивая его внутреннюю гармонию. «Если ты это сделаешь, ты станешь хуже, чем был, – п ишет Эпиктет, – вот и всё, не ищи себе другого наказания».

108

История ни в коем случае не является «историей фактов», она всегда содержит нормативное измерение. Грубо говоря, «история» – это не то, что «было», а то, что «было, потому что должно было быть». Прошлое обладает особым авторитетом «состоявшегося», «сумевшего стать». Поэтому историк – всегда жрец, занимающийся сакральным знанием.

109

Которое можно понимать и как мимесис, и как симуляцию.

110

Об этом упоминает Луман, см.: Луман, Никлас. Власть / Пер. с нем. А. Ю. Антоновской. – М.: Праксис, 2001. – С. 37.

111

Луман, Никлас. Власть / Пер. с нем. А. Ю. Антоновской. – М.: Праксис, 2001. – С. 48.

112

Из «ЖЖ»: «Пожалуй, осуществление властеотношения само по себе является удовольствием. Понимаемым в самом прямом смысле, как является удовольствием крепкий сон, качественная е… или дефекация. Вот в этот же ряд и оно, самое сладкое: дескать, “будете, п-падлы, забор красить!”»

113

На этом различии основана концепция «скрытого транскрипта» (Scott, “Domination and the Arts of Resistance. Hidden Transcripts”, 1991).

114

Собственно говоря, «личность» можно определить как субъекта «личного мнения». «Личность» de facto определяется через «мнение». «Личность» – это особая инстанция, отличная от своего «класса», «группы», «семьи», «друзей», «коллег», и свободная от необходимости их представлять. Когда человек подчёркивает, что нечто является «его личным мнением», он тем самым слагает с себя функции представительства, и говорит «только от себя». Реально это означает, что он говорит от имени завоёванного им веса и положения. В большинстве случаев, они не слишком велики, так что «личное мнение» обычно мало ценится (и совершенно справедливо). Правда, «личные мнения» имеют значение для личных отношений: «лично я думаю так» обычно = «если ты будешь снова меня переубеждать, я прекращу знакомство с тобой».

115

Тут, конечно, нужно иметь в виду специфику процессов в «большом времени». Взять хотя бы банальное: то, что с точки зрения «длинного времени» является процессом, с точки зрения «короткого времени» является объектом. Например, «каменная волна», вздымающая и опадающая на протяжении миллионов лет, называется нами «горой», и представляется символом устойчивости. Вообще, условность разделения «объектов» и «процессов» до сих пор почему-то не вполне вбита в головы. А ведь «объект» – это медленный процесс, точнее – процесс, который медленнее окружающих его процессов. Разумеется, он может быть бесконечно более медленным (за сколько там распадается протон?), но это ничего принципиально не меняет.

116

«Русское терпение» связано с неумением и нежеланием русских действовать в «быстром времени», при довольно большой эффективности их стратегий в «большом времени». Это обстоятельство препятствует сколько-нибудь эффективному русскому национализму. Поэтому современные русские националисты больше мечтают о появлении «русского духа», нежели выражают его.

117

Понятно, что «другие» («такие как все») здесь являются сугубо искусственной ментальной конструкцией. Зато за ней просматривается абсолютно реальный посыл «быть не такими, как взрослые», а точнее – «как родители». Конфликт детей с родителями – в котором неизменно «побеждают» дети – заложен в саму конструкцию «молодёжи» как класса. Разумеется, этот конфликт всячески раздувается и к тому же мифологизируется. Это способствует и другой важной задаче западных конструкторов социальной реальности – атомизации западного общества, за исключением его верхушки, сохраняющей таким образом монополию на образование династий и аккумуляцию семейного опыта.

118

Интересная деталь: судя по некоторым данным, когда человек выходит из возраста «молодёжи», его коммуникация со старшим поколением восстанавливается. Повзрослевший сын начинает понимать родителей и в чём-то соглашаться с ними. Правда, рост понимания не означает роста интереса друг к другу, даже наоборот: к тому моменту родители уже переходят границу деятельного возраста и начинают заниматься собой (то есть бороться со старостью, каковой бесплодной борьбе посвящён конец жизни любого более-менее обеспеченного западного старика), а повзрослевшие дети заняты карьерой, зарабатыванием денег и – last not least («Последнее, но не менее важное». – Прим. ред.) – разгребанием ошибок молодости (то есть молодости как ошибки – теперь им это становится можно понимать).

119

После так называемого «второго демографического перехода» первый ребёнок в семье (как и сама семья) появляется как раз во временном промежутке «немного до тридцати» – то есть, фактически, маркирует конец молодости (только очень растянутой по сравнению с традиционной моделью).

120

Молодой высокооплачиваемый специалист может позволить себе приходить на работу в растянутом свитере, а молодой гопник из «плохого» района – носить дорогие часы и модельную обувь.

121

Из этого, кстати, следует, что не всякий человек соответствующего возраста относится к «молодёжи» – и наоборот. Всегда есть какое-то количество молодых, которые ни дня не принадлежали к «молодёжи» – но всегда можно найти и сколько-нибудь почтенных людей, которые ведут себя «точно как молодые». Разумеется, и то и другое поведение маргинальное и воспринимается окружающими без одобрения.

122

«Малоценная жизнь (дешевая душа)». – Прим. ред.

123

Например, запаса прочности. В отличие от многих советских идеологем, не наполненных реальным содержанием, здесь всё было честно: например, во все сколько-нибудь важные конструкции всегда закладывался «двойной» или «тройной» запас прочности. По советскому мосту, рассчитанному на три тонны, можно было провезти пять, не опасаясь катастрофы. (Сейчас советский запас прочности является единственной причиной существования хоть какой-то инфраструктуры на российской территории.)

124

В XIX–XX веках китайская интеллигенция, особенно получившая начатки европейского образования, глубоко презирала свою страну и свой народ – почти с той же силой, что и русская интеллигенция того же времени. Достаточно сравнить такой шедевр русофобского глумления, как «Историю одного города» Салтыкова-Щедрина и «Заметки о кошачьем городе» Лао Шэ, чтобы заметить далеко идущее сходство. Однако, в отличие от благополучного Щедрина, Лао Шэ – и ему подобным – разбили головы молодые хунвейбины. После физического уничтожения носителей национального самоотрицания можно было приступить к «четырём модернизациям», не опасаясь «перестройки». Когда же на площади Тяньаньмэнь раздавили последних диссидентов, Китай уверенно ступил на путь, ведущий к богатству, процветанию и статусу сверхдержавы.

125

Несмотря на то, что российское общество помешано на идее успеха, реальных образов успеха (особенно успеха умеренного, «жизненного зачёта») в нём так и не появилось. Вернее, существует лишь одна такая модель: эмиграция. Успешный человек – это человек, либо уехавший в США или Израиль, либо устроившийся на Родине в одном из московских анклавов «как бы западной жизни». Однако всё это не имеет никакого отношения к настоящему успеху, определяемому формулировками типа «честно разбогател, заслужил уважение, передал нажитое детям». У нынешних «успешных» со всем этим большие проблемы.

126

Для тех, кто забыл. Кавказцы всю историю СССР были сверхпривилегированной группой. Про их богатство слагали легенды и рассказывали анекдоты – и оно реально было. Что касается идеологической накачки: достаточно того, что толстовский «Хаджи-Мурат» входил (и входит) в школьную программу.

127

Про дополнительное торможение социальных лифтов я и не говорю. За работу вообще будут держаться, а за хорошую и оплачиваемую – всеми руками и остатками зубов. Сейчас «заслуженного человека» можно хоть на пенсию отправить, а будет нельзя – или можно, но позже. Соответственно, встаёт вся социальная очередь – потому что на его место не приходит его зам, а на место зама – кто-то пониже, и так по всей цепочке до самого низа. Молодым сейчас и без того некуда приткнуться, а будет ещё меньше возможностей.

128

Узуфрукт – право пользоваться чужим имуществом с целью присвоения дохода от него, но без права им владеть. Например, узуфруктуарий может снимать урожай с яблони, но яблоня всё равно остаётся не его собственностью.

129

Я хорошо представляю себе параметры требуемой фигуры. Например, товарищ должен в молодости состоять в ДПНИ. Чтобы иметь возможность воевать с русским национализмом (главным кошмаром всех российских режимов) примерно с такой позиции: «Знаете, в молодости я думал, что все беды русского народа от инородцев, даже в ДПНИ состоял некоторое время. Посмотрел я на этих националистов – все дегенераты, ничтожества. Ну я стал книжки читать, разобрался, понял – национализм это дерьмо, ребята, наши враги – это не трудящиеся других национальностей, а капиталисты, они стравливают народы, Ленин был прав, националист – первый друг буржуя и первый враг рабочего. А надо объединиться с таджиками и киргизами, они эксплуатируемые, и вместе свергать буржуазный режим».

130

«Люси в облаках с алмазами» – 3‐я композиция из альбома британской рок-группы “Beatles” “Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band” (1967). – Прим. ред.

131

Украинская Национальная Ассамблея – Украинская народная самооборона (УНА-УНСО). Деятельность УНА-УНСО запрещена в России. – Прим. ред.

132

URL: https://meduza.io/feature/2019/08/09/vladimir-putin‐20‐let-u-vlasti

133

Ленин, В. Л. Удержат ли большевики государственную власть? // Просвещение. – 1917. – № 1, 2 (октябрь). Цит. по: Ленин, В. Л. Полн. собр соч. – Т. 34. – С. 315.

134

URL: https://www.ukrinform ru/rubric-other_news/2158177–10‐stran-gossluzasie-vs-grazdane-infografika.html

135

URL: https://jeteraconte.livejournal.com/545607 html

136

URL: https://rg ru/2009/06/25/korrupcia html

137

URL: https://www.e-vid ru/ekonomika/270618/kak-ustroena-biznes-sreda-v-kitae

138

Такие воззрения при этом могут прекрасно совмещаться с активной деятельностью «надстроечного» плана – например, публичной политикой. В этом смысле мне очень запомнились политические дебаты Игоря Стрелкова с Алексеем Навальным. Несмотря на то, что дебатирующие являются политическими антагонистами и при этом придерживаются антисоветских убеждений, стоило Стрелкову заговорить про «базис и надстройку» (обвиняя Навального в «надстроечности программы»), как Навальный стал ему отвечать на том же языке.

139

Напоминаем: крепостное право (в которое входило и помещичье судопроизводство) было отменено в 1861 году. Порка как вид наказания не была отменена – но перешла в ведение волостного суда, где заседали крестьяне. То есть если кто кого и порол, то крестьяне – крестьян. Стоит также учесть, что большевики крепостное право восстановили, превратив советских крестьян в государственных крепостных, ограниченных в праве перемещения по стране, вынужденных работать за «трудодни» (аналог барщины) и сдавать продпоставки (продуктовый оброк). Что касается наказаний, то они стали страшнее: за малейшее неповинование колхозник попадал в «органы», где его могли жестоко истязать, а потом отправить в лагеря. Банально, но в наше время стоит проговаривать даже это.

140

Европейский Союз (ЕС) и Соежиненные Штаты Америки. – Прим. ред.

141

Имеется в виду Украинская православная церковь (Московского патриархата) и неоднократные попытки украинских властей вывести её из подчинения Русской православной церкви (РПЦ). – Прим. ред.

142

Расквартированные в регионе части Народно-освободительной армии Югославии (НОАЮ). – Прим. ред.

143

Административный центр Социалистической Республики Словения в составе Социалистической Федеративной Республики Югославия (СФРЮ). – Прим. ред.

144

Камлание – шаманский сеанс общения с духами (посредством доведения себя до экстаза с помощью плясок, ударов в бубен и пр.). – Прим. ред.

145

«Для данного случая, для этой цели» (лат.). – Прим. ред.

146

Или Азербайджана. Как раз сейчас, когда я пишу эти строки, единороссы передают Азербайджану два «спорных» дагестанских села. Разумеется, это на фоне российских просторов мелочь – но важно то, что сами жители сёл в Азербайджан активно не хотят. Для сравнения – представьте себе, что американское правительство затеяло передать пару техасских ранчо Мексике вопреки желаниям владельцев ранчо. Вся страна встала бы на уши.

147

Подробную статистику можно посмотреть здесь. «Мирный атом» бесчинствовал в основном на территории, населённой русскими – то есть в РСФСР и Казахстане. Два взрыва было произведено в Узбекистане, один в Туркмении – тушили горящие газовые скважины.

148

Не стоит, кстати, забывать, что советский Минводхоз в определённом отношении был филиалом карательной системы НКВД, поскольку строительство каналов (например, пресловутого Беломорканала) осуществлялось в основном руками заключённых. С другой стороны, Минводхоз был теснейшим образом связан с военными ведомствами (как подрядчик всех земляных работ данного ведомства). Думаю, «умным достаточно».

149

Отмечу только, что проект переброски русской воды азиатам имел важное пропагандистское значение. Важно было показать узбекам и таджикам, что большевики могут отобрать у русских воду – то есть, по среднеазиатским понятиям, самое главное богатство, такое же, как земля. Народ, у которого можно отнять воду, не заслуживает ни малейшего уважения. Понимают ли это наши охранители – особенно те, которые сами родом из этих республик (а таких у нас в рядах государственников почему-то много)? Вряд ли не понимают; но это их почему-то не волнует.

150

Если быть совсем точным, Китайская Республика была основана в 1912 году китайской националистической партией Гоминьдан. В 1949 году партия потерпела поражение, её остатки бежали на Тайвань и провозгласили там временное правительство. В течение долгого времени именно Тайвань считался во всём мире «правильным законным Китаем», в частности – м есто Китая в ООН до 1971 года занимал представитель Тайваня.

151

Потому и называют своё положение «сяокан», «скромное благополучие», причём и оно не достигнуто повсеместно: очень бедных людей в Китае хватает.

152

Более того. Проводя реформы, Китай – в целях ускорения экономического развития – стал делать «искусственные Гонконги» на своей территории, проведя внутренние границы. Началось всё со «свободных экономических зон», что естественно. Но сейчас крупные приморские города, – тот же Шанхай, например, для жителей континентального Китая являются, по сути, «заграницей», куда попасть очень непросто. С другой стороны, Китай во внешнем мире всё больше опирается на могущественную китайскую диаспору, а сейчас уже формирует во внешнем мире так называемые «зоны торгово-экономического сотрудничества в зарубежных странах» с преобладающим китайским влиянием. Похоже, китайские власти научились манипулировать юрисдикцией как одним из ресурсов развития.

153

Германская демократическая республика. – Прим. ред.

154

В советской зоне цифры были значительно меньше, по понятным причинам. Американцы и англичане могли себе позволить вести неограниченную авиавойну и сбросить на Германию два миллиона тонн авиабомб, чтобы сберечь жизни своих солдат.

155

Настолько, что англичане, имевшие право получить по репарациям ряд немецких предприятий – в том числе «Фольксваген» – предпочли не возиться с устаревшей рухлядью.

156

Многие объясняли это расовой мистикой – «немцы так любят порядок, что у них всегда чистота, это у них в крови». На самом деле уровень благоустройства определяется уровнем инвестиций в инфраструктуру и их эффективностью. В ГДР этот уровень был самым высоким по соцлагерю.

157

Вот несколько цитат из воспоминаний человека, заставшего «витрину социализма» в его апогее:

«…В далёком 1983‐м немцы жили как в сказке, но были постоянно недовольны своей жизнью, часто ворчали, всё им было не так: пища в столовой невкусная, трамваи ходят редко, автобусы не выдерживают расписания и т. д. Представьте себе, каждый год городское правительство на бюджетные деньги издавало расписание движения городского транспорта, включая пригородный железнодорожный. Оно представляло собой пухленькую книжку удобного формата. У меня с собой в моей сумке всегда была такая книжка и я все три года моего там пребывания носил её с собой. Это было очень удобно, можно было доехать до любого места без задержек и ожиданий, так как весь городской транспорт чётко придерживался распорядка, прописанного в этой книжице. Задержка была не больше, чем на минуту. При этом надо учесть, что транспорт ходил круглосуточно, то есть даже ночью можно было при необходимости доехать на общественном транспорте в любую точку города. Но интервалы движения ночью были, конечно, очень большие. То есть сделано всё было прагматично, но очень разумно. На пунктах пересечения трамваи и автобусы ждали транспорт с пересекаемой улицы, так что с пересадками у загостившихся горожан проблем тоже не было. Больше всего меня поразила не забота городских властей о людях, а сам подход к решению жизненных проблем, который был основан именно на том, что если что-то нужно людям, то это должно быть сделано, вплоть до мелочей. Как-то я спросил у одного немца, зачем стоят поручни на небольшом пороге у входа в аптеку? “Иначе пожилым людям было бы неудобно…” – последовал ответ. Сказано это было естественно, даже немного назидательно, приблизительно так, как мы объясняем что-то малым детям. Поэтому я, живущий в условиях “развитого социализма” в Ленинграде, где даже дороги в гололёд не посыпаются песком и страдают от этого именно пожилые люди, почувствовал даже некоторое раздражение. “Ну и что из того, что они пожилые, – думал я, – наши русские старики цепляются и ползут, если хотят выжить”. Должен похвалить себя, я очень быстро понял все достоинства такого государства и очень быстро перестал раздражаться на такие тепличные условия. Это произошло ещё и потому, что я сам почувствовал на себе все достоинства такой системы…

…Если вы встретили поздним тёмным вечером на улице такую шумную компанию, то могли спокойно продолжать наслаждаться звёздным небом. Никто бы вас не задел даже словом. Это было одно из “достижений социализма” на немецкой земле. Молодые девушки могли спокойно возвращаться поздно вечером домой с дискотеки, и у родителей никогда не возникало вопроса, не опасно ли это? А ведь в Дрездене в то время было очень много иностранных студентов и рабочих, в том числе из Африки или с Ближнего Востока, так как бедные страны расплачивались за продукты оптики и электроники рабочей силой. Но, видимо, общий миролюбивый общественный климат влиял на всех настолько положительно, что даже молодые люди невысокого образовательного уровня вели себя в рамках “восточногерманской” морали. Забегая вперёд, следует сказать, что буквально через месяц после объединения в 1989 году ни одна мать не отпустила бы свою дочь погулять вечером одну. Это стало уже опасно, так как исчез миролюбивый настрой, появилась нервозность, обусловленная неизвестностью будущего. Иностранцы, арабы и вьетнамцы, сразу стали агрессивными. Страну стало не узнать за какие-то пару месяцев».

Разумеется, это очень идеализированное описание. Но стоит заметить: идеализация возможна, когда есть что идеализировать.

158

Например, одно из принципиальных положений Версальского договора 1919 года: Германии было строжайше запрещено идти на какие бы то ни было союзы с Австрией, даже совершенно невинные. Когда немцы заключили с австрийцами таможенный союз, французы и чехи тут же наябедничали в Гаагский международный суд, и тот запретил им и это.

159

À propos (Кстати. – Прим. ред.): есть все основания считать пресловутый «фашизм» в самом неприятном его аспекте – империалистическом – наследником не только «пруссачества», но и «австриячества», идейного наследия Остеррайха. Отношение к славянам у Гитлера было именно «австрийским». Другим источником «антиславянизма» стали остзейские немцы, любимцы царской власти, обласканные ею и поставленные над русскими. Так, Альфред Розенберг, один из самых одиозных нацистских идеологов, руководитель Имперского министерства оккупированных восточных территорий (читай – СССР), родился в Ревеле (Таллине) и учился в Москве. Сама идеология Розенберга – это просто мировоззрение остзейцев, изложенное в письменной форме и приправленное туманными историософскими рассуждениями «для привлечения внимания».

160

Столице Зальцбургского архиепископства, которое впоследствии стало частью Баварии. Австрийским город стал только в 1816 году.

161

Хотя до определённого момента «германский» вариант работал и в Корее. До начала семидесятых годов уровень жизни в Южной Корее был ниже, чем на Севере. Режим Пак Чжон Хи сумел провести радикальные реформы именно потому, что необходимость что-то противопоставить Северу, казавшемуся грозным и при этом успешным, стала очевидной для всех.

162

Для желающих поспорить: пересчитывать можно по-разному. Я исхожу из наиболее распространённой версии пересчёта, приведённой, в частности, в Википедии.

163

Маленькая деталь: после продажи Аляски русские купцы по всей стране неделю пили горькую: многие из них могли выложить аналогичную сумму из собственного кармана.

164

При этом нельзя сказать, что царская власть относилась к учёному плохо: так, его потомки получали российскую пенсию до 1917 года включительно. Дело было именно в отношении к его проекту.

165

При этом все остальные антигуманные практики, тождественные европейским, в России применялись вовсю – например, использование каторжников и ссыльных для освоения новых территорий практиковалось ровно по тем же лекалам, что и в гордой Британии, охотно использовавшей каторжан для освоения колоний. Более того, здесь российские власти до того преуспели, что слово «Сибирь» стало известно в Европе именно как место ссылки.

166

Не говоря уже о Польше или Финляндии, которым на блюдечке подавали такие права, о которых русские и не слыхали. Но даже в среднеазиатских владениях России никто и не пытался закрепощать людей – «что вы, как можно».

167

Ремнёв, Анатолий, Суворова, Наталья. «Русское дело» на азиатских окраинах: «русскость» под угрозой или «сомнительные культуртрегеры» // Изобретение империи: Языки и практики. – М., 2011. – С. 180.

168

«Что дозволено Юпитеру, то недозволено быку» (лат.). – Прим. ред.

169

Правда, пока только «для госслужащих». Впрочем, он же в том же выступлении выразил восхищение тем, что в США чиновников, говорящих об отделении тех или иных штатов от союза, могут приговорить к смертной казни. Я не знаток законодательства Соединённых Штатов, но, насколько мне известно, ни один американский чиновник по этой статье не пострадал.

170

«Идите домой» (англ.). – Прим. ред.

171

Например, он не ругается матом – за незнанием соответствующих слов. Это ведь хорошо, когда человек не ругается матом? Хорошо. Значит, из негра выйдет лучший русский, чем из рязанского мужичка. «Железная логика». «Попробуй опровергнуть».

172

Интересно наблюдать, как из всех щелей такого рассуждения прёт наивный, неприкрытый расизм. Люди, с пеной у рта доказывающие, что русские – это «финно-татары», даже и не скрывают, что считают тех же татар и всю прочую «азиатчину и северянщину» людьми второго сорта, а за первый сорт держат только «евров» – то бишь европейцев и евреев. Быть «татарином», по их мнению, «обидно». Впрочем, иногда русским делают царские подарки. Вот известный специалист по расовому вопросу, журналист Леонид Раздиховский как-то заявил: «Говорят, поскребите русского и найдете татарина, немца, а теперь – и еврея». Видимо, это большая честь…

173

Не все европеоиды (или, как выражаются на Западе, caucasian) – белые. К ним относят, например, часть коренного населения Северной Африки.

174

Впрочем, в контексте песни «азиатские скулы» выступают скорее как поэтический символ «неправильности», «неприличия», нуждающегося в стёсывании и замазывании – что возвращает нас к уже затронутой теме наивного расизма, столь свойственного «изряднопорядочным».

175

«Русские просторы» являются «просторами» только на карте. На самом деле это препятствия. Замечательное русское слово «глухомань» очень точно отображает их природу – гасящую, тормозящую всякое усилие, даже человеческий голос. В отличие от пространства европейского или азиатского, которое само стелется под ноги, русская «глушь» – это идеальный изолятор, воплощённая идея препятствия. «Свободного места» в России очень мало.

176

Только в наше время, после женской эмансипации в её советском варианте, а также поддерживаемой антирусским государством политики тотального превосходства любого нерусского над русскими, началась эпидемия смешанных браков. И то – сейчас она заметно идёт на спад.

177

Существует, правда, ещё и радикальная интерпретация, когда опускается не добавление, а основная часть, и русским провозглашается всякий, кто называет себя так. Нелепость этой точки зрения настолько очевидна, что я не буду тратить силы и время читателей, чтобы её подробно опровергать. Достаточно сравнения: если я назовусь англичанином, венгром или турком, я от этого, очевидно, не сделаюсь таковыми. Если же я буду настаивать на своём праве называться турком в среде турок, то в лучшем случае попаду в смешное положение, в худшем – поимею неприятности.

178

Слово «Византия» – по древнему названию столицы империи, которая когда-то называлась «Византиум» – выдумка западноевропейских историков, которым очень не хотелось называть ненавидимую европейцами (и ими же уничтоженную) сверхдержаву так, как она называла себя сама: Βασιλεία Ρωμαίων, Римская Империя.

179

Разумеется, я сейчас говорю о людях, у которых есть чётко выраженная национальная принадлежность и нет проблем с причастностью к своему народу. О людях с «букетом кровей», потомстве от смешанных браков и, наконец, о людях с проблемной идентичностью – такое тоже бывает – мы поговорим позже.

180

Почему в современной России сложилась такая ситуация, мы сейчас рассуждать не будем. Просто отметим это как наблюдаемый факт.

181

Чтобы не пускаться в длинные объяснения, я снова позволю себе сослаться на Армена Асрияна, который имеет моральное право не быть политкорректным в этих вопросах. Приведу полностью его небольшое выступление на заседании клуба «Товарищ», формально посвященное «еврейскому вопросу», но, по сути своей, касающееся этики межнациональных отношений в целом. «Включив вчера телевизор, я попал на фильм “Торпедоносцы”. Там был очень интересный момент: каждый раз, когда кто-то погибал, возникала серия как бы фотографий. И в конце была серия “фотографий” тех, кто выжил, с разверткой по времени: каковы они были бы через десять лет, через пятнадцать, через двадцать, – перемежаемая “фотографиями” погибших. И я поймал себя на том, что смотрю немножко по-другому. Дело в том, что отец у меня был летчиком, воевал в Корее. Все детство – лет с трех – у меня сопровождалось такими картинками: приезжали отцовские однополчане и на вечерних посиделках поминали погибших в Корее. Понятно, что почти все отцовские однополчане были русскими. И мой собственный недолгий военный опыт в Карабахе был связан с русскими, так как я был в русском отряде. Вчера я в очередной раз попытался расслоить свои эмоции: сначала я пытаюсь отчленить эмоции, связанные с моими личными переживаниями, потом те, что связаны с воспоминаниями об отцовских однополчанах, и, в результате, как мне кажется, получаю чистую реакцию на фотографии. И оказывается, что я смотрю на эти фотографии без эмоций. И, наверное, я точно так же смотрел бы на фотографии погибших летчиков люфтваффе. То есть этнической эмоции у меня тут нет. А может, она у меня быть только по отношению к армянину. Восемь поколений в моей семье служили в русской армии. Они воевали и погибали за Империю. Но Империя не может существовать без станового имперского народа. И отсюда проистекает родственное чувство к русскому солдату у нерусских, служащих российской империи. Так вот, у евреев, кажется, нет этого родственного чувства к русскому солдату. Дело в том, что до возникновения Израиля у евреев не было аналогичного выбора, какой был, например, у армян, татар, грузин и т. д. У евреев не было клочка земли, на котором они могли бы почувствовать себя среди своих. После того, как возник Израиль, у евреев возникла возможность выбирать: когда они хотят быть среди своих, они могут поехать в Израиль, когда им дороже Россия, они могут остаться в ней или вернуться в неё. Почему почти все латышские стрелки после окончания гражданской войны были направлены в органы ЧК? Дело в том, что латыши не испытывали никакого этнического родства к расстреливаемым русским. Но латыши просто “делали работу”. А евреи-чекисты к русским относились ещё хуже в связи с тем, из чего долго старались вырваться, то есть из черты оседлости и из других ограничений в правах. То есть у евреев не только отсутствовала человеческая солидарность к русским, но и была к ним бессознательная этническая враждебность. Евреи в России были не согласны тогда и не согласны до сих пор, что у любого этноса должны быть ограничения в правах по сравнению со становым имперским народом. Они не понимают также, что судьей можно быть только среди своих. По-моему, в империи для любого человека, не принадлежащего к главному имперскому этносу, должны быть закрыты некоторые возможности. Например, в определенных обстоятельствах ему должна быть закрыта дорога в службу безопасности».

182

Здесь, кстати, стоит проговорить ещё одну мысль – банальную, но всё-таки заслуживающую отдельного упоминания. Поскольку культура – как материальная, так и духовная – отчуждаема от своих создателей, то не обязательно быть русским, чтобы принимать участие в развитии русской культуры. Как русский дом может быть спроектирован и построен немцами или турками, так же армянин или еврей может написать стихотворение, которое украсит антологию русской поэзии. Разумеется, в каждом конкретном случае можно спорить о том, насколько это стихотворение будет «русским по духу, а не только по языку» и т. п. Это крайне интересная тема, и мы её впоследствии рассмотрим подробнее. Пока что я лишь говорю, что это в принципе возможно.

183

Честно говоря, само это слово мне не нравится – в нём есть что-то унизительное, равно как и в «ласковых» эвфемизмах «половинка», «четвертушка» и т. п. Тем не менее биологический термин «метис» мне нравится ещё меньше.

184

Тот же Пушкин вовсю эксплуатировал миф о необычайной страстности чернокожих. В более поздние времена было полезно слыть «грузином». Забавно, что упоминание об этом можно найти упоминание даже у Владимира Соловьёва – в шуточной «Белой Лилии» один из героев соблазняет героиню признанием в своём «грузинском происхождении».

185

Начало стихотворения: Мне от бабушки-татарки Были редкостью подарки; И зачем я крещена, Горько гневалась она…

186

Впрочем, реальная Прасковья Федосеевна и в самом деле имела некое отдалённое отношение к татарам – поскольку по материнской линии происходила из рода князей Чагадаевых, обрусевших ещё в XVII веке. Сколько там оставалось «татарского», судите сами.

187

Не нужно, впрочем, думать, что Ахматова использовала для украшения собственной родословной только азиатские цветы. Ей же принадлежат слова «ведь капелька новогородской крови во мне – как льдинка в пенистом вине». Здесь обыгрывается уже другой миф – вольной северной республики.

188

Вообще-то библейские имена были широко распространены среди русских, поскольку входили в святцы. Чтобы не множить примеры: пресловутого «арапа Петра Великого» звали именно что Абрамом, а одна из прабабок Пушкина звалась Саррой Юрьевной.

189

О еврейских журналистах, критиках и продюсерах и их определяющем влиянии на литературу, искусство и т. п. было уже написано достаточно, чтобы не разбирать эту тему подробно. Так обстояли дела в XIX веке, так же – с поправкой на советскую власть – и в XX. À propos, этим отчасти объясняется демонстративная юдофилия русских литераторов. Неюдофил в России не мог (и сейчас не может) рассчитывать на признание критики, а, следовательно, и на литературную карьеру. В советское время самыми яростными юдофилами были авторы, не пользовавшиеся благосклонностью советской власти. Ахматова, Цветаева, Арсений Тарковский были истеричными, на грани приличия «антиантисемитами», постоянно декларирующими свою преданность евреям. Например, Тарковский держал в доме напоказ Еврейскую энциклопедию, постоянно вёл разговоры о еврейском происхождении всех сколько-нибудь известных людей, стремился угодить любому еврею и т. п. Про пламенный «антиантисемитизм» Ахматовой тоже хорошо известно. Это кажется странным, но на самом деле имеет простое объяснение. В условиях опалы со стороны официальной иерархии единственной опорой «сомнительных» авторов оставались еврейские литературные кланы, которые могли оказать поддержку, пристроить на какую-нибудь работёнку и вообще снизойти. Благодарность облагодетельствованных была искренней и вполне заслуженной, поскольку евреи и в самом деле им помогали – а больше никто не мог. Напротив того, авторы, обласканные «софьей власьевной» (или искренне на неё полагавшиеся), могли позволить себе некоторое фрондёрство по отношению к еврейским «струкотурам» (как называл их Всеволод Некрасов, имевший неосторожность им не понравиться). Отсюда и странный парадокс: советский литератор Пикуль, пишущий антироссийские исторические романы с ритуальным поношением «черносотенного царизма» (некоторые сцены из «Нечистой силы» вполне достойны пера Демьяна Бедного), но при этом ещё и позволяющий себе «антисемитские намёки».

190

Своего рода апофеозом советской культурной политики можно считать известный анекдот о том, как Михаил Светлов (Шейкман), подённичавший «переводами» (то есть, практически, сочинением) «поэзии народов СССР», столкнулся в писательском клубе с каким-то туркменом, который начал выдвигать претензии по поводу светловского перевода его «стихов». «Будешь шуметь, – сказал Светлов, – переведу тебя обратно».

191

Интересно посмотреть, как это воспринимается сейчас, в наши дни. Например, нью-йоркский эмигрант Ефим Горелик пишет следующее (выделения мои): «Я спросил у Яна Френкеля, повлияла ли музыка еврейских мотивов – “нигун” на его творчество, в том числе на «Русское поле». Подумав, он сказал: «Вряд ли». сийской культуре, придав ей свой неповторимый колорит. А то, что это влияние может быть не сразу заметно, говорит только о том, что расМне кажется, что эта злорадная интонация тут не очень уместна. Мне, скорее, жаль поэтессу и композитора, которым, наверное, было бы интереснее и приятнее творить в рамках своей национальной культуры. Хотя надо признать, что евреям, как талантливым стилизаторам, это удавалось вполне успешно, а иногда и вдохновенно. А мне кажется, что на песни, которые сочиняются всей душой, должно было повлиять то, из чего душа росла. Повлияло и растворилось в рос- творилось очень прочно, навсегда, назло блюстителям “чистоты” русского народа».

192

То есть – выходец из высокопоставленной кавказской номенклатурной семьи, «правильно женатый», родственно и кровно связанный с вершинами советской номенклатуры, и, last not least, русофоб, на генетическом уровне не переваривавший русских, почти так же, как «философ» Мераб Мамардашвили.

193

Любопытно отметить, что культ подпитывается анекдотами о её выходках – каковые анекдоты, рассказанные о русской женщине, шли бы ей в осуждение. Рассказ о голой нетрезвой бабе, говорящей фраппированному гостю «ничего, что я курю?», вызывал бы омерзение – но когда речь идёт о «великолепной Фаине», это вызывает умиление и восторг. Об этом двойном счёте – когда одни и те же действия записываются одним в доход, а другим в расход – можно было бы поговорить куда подробнее, но наша цель сейчас иная.

194

Если вдруг кто не знает: Игорь Губерман – популярный в некоторых кругах «поэт-юморист», автор юмористических четырёхстиший, называемых «гариками». «Гарики» стали известны в основном из-за откровенной русофобии и столь же откровенного еврейского самолюбования, что для своего времени было новинкой. Сам Губерман, подобно пикулевскому персонажу-однофамильцу, «занимался иконами» и в советское время сидел за торговлю ими (сейчас дело называют «сфабрикованным», хотя Губерман не отрицает, что «коллекционировал иконы»), потом эмигрировал. В общем, «всё понятно».

195

Например, несмотря на очень значительное присутствие в России немцев (проживающих здесь с екатерининских времён), смешанных браков и потомства от них было крайне мало. Например, поблизости от деревни Тарутино, откуда родом мой дед, находился немецкий хутор. Отношения деревенских с хуторянами были вполне нормальными. Тем не менее общины жили вполне обособленно, особенно в плане «смешения кровей». Во многом это, конечно, объясняется религией – института гражданского брака крестьяне не понимали.

196

Правда, это конструирование имело ряд особенностей, в том числе те, о которых я упоминал в предыдущих статьях – «национальное платье» можно было получить только из советской швейной мастерской, а не шить его самому (то есть без присмотра «совы»).

197

Руткевич, М.Н. О демографических факторах интеграции // СОЦИС. – 1992. – № 1. Цит. по: Кара-Мурза, С.Г. Советская цивилизация. – М.: ЭКСМО-Пресс; Алгоритм, 2002. NB – автор книги является идейным интернационалистом и считает межнациональное смешение позитивным явлением – так что он никак не заинтересован в искажении соответствующих цифр, во всяком случае, в сторону их уменьшения.

198

Да, я знаю, что простое воспроизводство населения требует коэффициента 2,2 как минимум – но для наших очень приблизительных прикидок это не столь важно.

199

В советское время существовало понятие «паспортная национальность», пресловутая «пятая графа». Запись производилась на основании записей в документах родителей, то есть «выбрать себе национальность» было невозможно. Такое «прикрепление к национальности» исследователи вопроса возводят к инструкциям НКВД от 1938 года, причём соответствующая практика не пересматривалась в течение всей советской истории. Таким образом, получающий паспорт подросток-полукровка мог выбрать одну из «родительских» национальностей. Решение – обычно родительское – принималось зачастую из прагматических соображений, имеющих весьма отдалённое отношение к национальной самоидентификации. Бывали даже случаи, когда одних детей записывали русскими, другими нет, «чтобы никому не было обидно». Понятие «полукровка» отсутствовало как класс.

200

Здесь придётся сделать большое отступление, так как миф о Москве как «плавильном котле» сейчас раздувается особенно сильно. При этом часто утверждается, что «плавильный котёл» здесь был всегда. Чтобы не приводить многочисленные примеры, кто и как манипулирует данными о «полукровках», ограничимся всего одним, но характерным. Вот цитата из газеты «Московский Комсомолец» (цит. по: Малахов, В. С. Скромное обаяние расизма // Знамя. – 2000. – № 6): «Генетическая система Москвы (…) сейчас открыта как никогда. Она образует так называемый плавильный котел, в котором “варятся ДНК” жителей всех регионов и национальностей. Впрочем, так по большому счету было всегда. Например, в 1955 году москвич женился на москвичке только в каждом десятом случае. Все остальные браки были интернациональными. Соответственно, дети получались либо метисами (кровь смешивается пополам), либо полуметисами (треть «импортной» крови), либо квартеронами (четверть). По паспорту полукровки могут поголовно быть русскими, но что в их генах – черт (или бог?) голову сломит». Тут мы имеем дело с многослойной ложью. Начать с того, что данные о браках москвичей и немосквичей в 1955 году взяты непонятно откуда – скорее всего, из воздуха (имеющаяся в моём распоряжении статистика другая). Совершенно непонятно, откуда в Москве 1955 года – режимном городе – появилось столько приезжих брачного возраста (массовый завоз «лимиты» начался позже). Кроме того, брак предполагал решение квартирного вопроса, который в Москве никогда не был решён скольконибудь удовлетворительно… В общем, лажа. Главная подтасовка, однако, не в этом. В советское время, вплоть до начала «перестройки», практически все приезжие в Москве – включая пресловутую «лимиту» – набирались в основном из Центральной России. То есть в Москву везли русских, а не «интернационал». Браки между москвичами и немосквичами в подавляющем большинстве случаев не были «интернациональными» – это были самые обыкновенные браки русских с русскими же. То есть журналист передёргивает, пользуясь тем, что в настоящее время слово «немосквич» довольно часто означает «кавказец» или «азиат».

201

Хотя в наше время очень много полукровок выбирают именно «быть нерусскими», поскольку быть русским невыгодно, а то и небезопасно. Например, жители этнократий (в том числе на территории РФ) при малейшей возможности стремятся записаться в «нерусские», учат языки и т. п. В качестве примера приведу сетования эвенкийского активиста: Я пришел на мероприятия по случаю празднования 75‐летнего юбилея со дня выхода первого эвенкийского букваря, инициаторами которого стали администрация ЭАО и этно-педагогический центр повышения квалификации. Народу собралось полно, мои старые знакомые, которых я знаю уже не один десяток лет, молодые специалисты, в основном девушки, парней совсем было не видно, а почему? – это тоже целая проблема для отдельного разговора. И среди девушек много белолицых метисок, полурусских, полу-татарок, словом, полукровок, но записанных эвенкийками, и, слава богу, знающих язык, но весь разговор наш велся опять же не на родном языке… Претензии на тему «записались, так отрабатывайте» по-своему понятны. Отметим только, что «белолицые метиски» записались не кем-нибудь, а эвенкийками. Для сравнения – п редставьте себе белого человека, записывающегося в австралийские аборигены. Но положение «представителей нетитульных наций» в национальных республиках таково, что люди идут на добровольное принятие любых стигматов дикарства, лишь бы получить дополнительные бонусы и избежать дискриминации.

202

Некоторые великие народы считали себя произошедшими от таких браков – достаточно вспомнить похищение сабинянок. Кстати сказать, сохранившийся до сих пор трогательный обычай вносить невесту в дом на руках восходит именно к этому эпизоду, и означает отнюдь не обещание суженой лёгкой жизни, а, напротив, «в знак того, что некогда женщин внесли в дом силой, что они вошли в него не добровольно» (см Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Ромул. XIV).

203

Если уж мы поминали римлян, то вспомним и то, что, согласно раннему римскому праву, pater familiaris (отец семейства, домовладыка) имел следующие права: признать своим или отвергнуть новорожденного ребенка; судить домашних своим судом, в том числе вынося жене и детям смертные приговоры; продавать сына (до трёх раз, если он выкупал его назад – после троекратной продажи сын всё же освобождался от отцовской власти); право неограниченного владения всем имуществом семьи (у жены и детей не было ничего своего); выдавать дочь замуж и женить сына; в случае развода дети оставались во власти отца; и т. п. Впоследствии права отца были сужены, но сама конструкция семьи, основанной на отцовской власти, оставалась той же самой.

204

«Мигрант окольцованный». Интервью с Ольгой Маховской, исполнительным директором программы социальной и психологической поддержки мигрантов // Огонёк. – 2006 год. – № 49.

205

В отличие от русских мужчин, среди которых не принято завышать свой реальный статус в глазах женщины, южные «горячие джигиты» не гнушаются «ездить бабе по ушам» – то есть пускать пыль в глаза, представляясь чем-то более значительным, чем они есть на самом деле. На это накладывается незнакомство с чужой культурой, в частности неумение распознавать хвастовство. Немалое число русских дурочек, выскочивших за «богатых кавказских бизнесменов», впоследствии обнаруживали, что их избранники – далеко не толстосумы и совсем даже не «уважаемые люди».

206

Разумеется, бывают ситуации, когда известная архаизация общества идёт ему во благо. К тому же иногда имеет смысл жертвовать достигнутым уровнем культуры ради каких-то иных целей.

207

В качестве примера такой гармоничной смешанной семьи можно привести родителей великого русского философа Павла Флоренского, отец которого, Александр Иванович Флоренский, был чистокровным русским из священнического рода, а мать, Ольга Михайловна Сапарова, происходила из аристократического армянского семейства и принадлежала к армяно-григорианской церкви. Тем самым в браке соединились люди разных национальностей и вероисповеданий. Но, несмотря на то, что брак получился удачным, эта разница давала о себе знать. Отец Ольги Михайловны не дал благословения на брак и умер вскоре после его заключения. Как писал в своих воспоминаниях Павел Флоренский, «это обстоятельство стало раной матери и осторожностью с этой раной отца. Если мать оставила для него свой род и свой народ, то и ему, чтобы восстановить равенство, ничего не оставалось, как сделать тоже и в отношении своего рода и своего народа». В результате сына воспитывали в «вакууме» – то есть никогда не обсуждали при нём национальные и религиозные вопросы. В частности, оба родителя, вовсе не будучи убеждёнными атеистами, никогда не спорили на «церковные» темы, не посещали церковь, и ничего не рассказывали ребёнку о Боге. Разумеется, это привело их сына не к атеизму, а к тяжёлому, болезненному интересу к религии, завершившемуся духовным кризисом – который, впрочем, Флоренский удачно преодолел благодаря своим выдающимся способностям.

208

Это был проект политтехнолога Марата Гельмана, создателя движения «Интернационал». Вот цитата из статьи в интернет-газете «Взгляд» (URL: http://www.vz.ru/politics/2006/3/24/27301 html): «Многое можно делать собственными силами, – уверен политтехнолог. – Гражданское общество должно само выработать противоядие». В качестве примера он привел созданное им гражданское движение «Интернационал». Организация, по словам Гельмана, объединила совершенно разных людей, которые выступают против проявлений ксенофобии и шовинизма. Активисты «Интернационала» составили список из 100 националистов, в который попали, например, печально известный экс-лидер «Родины» Дмитрий Рогозин и его однопартиец Андрей Савельев. Теперь юристы движения через суд добиваются того, чтобы с региональных выборов снимали те партии, в которых состоят люди из «черной сотни». В ближайших планах организации – провести в столице фестиваль полукровок. Количество участников подобного мероприятия должно наглядно доказать, что понятие чистоты крови, к которому апеллируют фашиствующие молодчики, никогда не было актуальным. А 9 мая «Интернационал» намерен собрать совет этнических организаций. По словам Гельмана, День Победы – единственный праздник, который объединяет россиян всех национальностей. «Мы надеемся, что когданибудь 9 мая будет Днем многонациональной России», – заключил политтехнолог». Думаю, комментировать это нет необходимости.

209

Дальневосточная республика (столица Чита). Существовала с 6 апреля 1920 года по 15 ноября 1922 года. – Прим. ред.

210

Natonalsozialistische Deutsche Arbeiterpartei – NSDAP (НСДАП) – Национал-социалистическая немецкая рабочая партия. – Прим. ред.

211

ИРА – Ирландская республиканская армия (IRA – Irish Republican Army); ЭТА – баскская леворадикальная националистическая организация, действовавшая на севере Испании с 1959 по 2018 год (ETA – Euskadi Ta Askatusuna). – Прим. ред.

212

Его преемник был королём лишь номинально, дальше уже началась сплошная «комедия дель арте».

213

Дело доходило до смешного. Например, король Эдуард II выдал своему камердинеру Питеру Ожеру, который дал обет не сбривать бороды, пока не совершит паломничество, специальный документ о том, что тот не является тамплиером и никогда в братстве не состоял.

214

Достаточно упомянуть, что ближайшим сподвижником Герцля был англиканский священник Уильям Хехлер (1845–1931). Несмотря на то, что Хехлер постоянно ссылался на Библию и пророчества – и вообще производил впечатление блаженного идеалиста – именно этот человек устраивал все политические контакты Герцля, начиная от встречи с турецким султаном и до контактов с германским кайзером Вильгельмом Вторым. Видимо, высокий идеализм счастливо сочетался в нём с крайним прагматизмом, как это часто случается с англичанами.

215

Артур Джеймс Бальфур (1848–1930) – 50‐й премьер-министр Великобритании. В годы Первой Мировой был министром иностранных дел. Принимал участие или непосредственно руководил весьма многими делами, включая «русскую революцию». В России практически неизвестен, а очень зря.

216

Израильтяне любят возмущаться льготами и привилегиями для еврейских ортодоксов, однако высокая рождаемость в их семьях является достаточным основанием, чтобы продолжать их поддерживать на государственном уровне.

217

Это касается и той части интеллигенции, которая кормится «борьбой с государством» – теперь она видит, что кормушка прочна и надёжна.

218

В этой связи́ стоит заметить, что выбор иврита как государственного языка, при всех очевидных преимуществах такого решения, в перспективе было не самым лучшим. Например, немецкий язык сейчас был бы более выигрышным вариантом. Увы, Холокост поставил крест на этой возможности.

219

«Мозговой центр» (англ.). – Прим. ред.

220

Совет экономической взаимопомощи (СЭВ) – экономический союз социалистических стран Восточной Европы и СССР; существовал с 18 января 1949 года по 28 июня 1991 года; «Варшавский договор» (пакт) – военный союз социалистических государств Восточной Европы и Советского Союза; существовал с 14 мая 1955 года по 1 июля 1991 года. – Прим. ред.

221

«С крупинкой соли» (лат.). – Прим. ред.

222

«Также известный как» (лат.). – Прим. ред.

223

Имеются в виду популярные экранизации романов писателя Яна Флеминга о супершпионе британской разведывательной службы МИ‐6 агенте 007 Джеймсе Бонде, образ которого неоднократно обновлялся и в художественных фильмах, выпущенных уже в XXI веке. – Прим. ред.

224

«В стекле» (лат.). – Прим. ред.

225

URL: https://carnegie ru/commentary/71546

226

Прогнозы К. А. Крылова, были опубликованs в 2019 году.

227

Парламентская ассамблея Совета Европы. – Прим. ред.

228

YouTube – видеохостинг, осуществляющий услуги хранения, передачи и показа видеороликов. – Прим. ред.

229

Движение против дискриминации и унижения женщин. – Прим. ред.

Content

Константин Анатольевич Крылов
Прошлое. Настоящее. Будущее

Константин Крылов. Рыцарь Русского Ума

Прошлое

Кто прошлое помянёт

О некрополитике

Похвала косоворотке

Ответ на критику

От России к Россiи

Разговор о словах

О «Николае Кровавом»

Семнадцать слов

Апельсинчики

Вперёд, в прошлое

Больше никогда

Женщина как неустранимый элемент коллектива в советской культуре

Настоящее

О национальном духе

Демократия как идея всеобщего благородства

Что значит быть русским сегодня?

Очень скользко

Памятка

Три источника и три составные части россиянства

Власть: логическое исследование

Детский вопрос

Молодёжь: введение в проблематику

Размышления о пенсионной реформе

Национальные праздники: краткий обзор

Размышления о государственной символике

Рабы немы

Неуважение к себе

Быть русским

Похвала бюрократам

И под компасом топор

О перспективах ресоветизации России

Об одном неразоблачённом источнике и составной части украинского национализма

Азбука сепаратизма

К аналитике Признания

«Земля наша велика и обильна»

Изобретая жертву

Русские ответы. Этнофобия

Русские ответы. Культурофилия

Русские ответы. Полукровчество, часть 1

Русские ответы. Полукровчество, часть 2

Русские ответы. Великое примирение

«Нет плохих народов, есть плохие люди во всяком народе»

Как это выглядит в негативе

Израиль как историческое европейское государство

За обновлённый социализм!

Яйцевилизация

Авалон

Будущее

Воспоминания о будущем: XXI+

Торжество Пикачу, или Облик грядущего

Игрушечные люди

Облик грядущего. Электричество, роботы, новые деньги

Облик грядущего. Транспорт

Облик грядущего. Сельское хозяйство

Облик грядущего. Конец закона

Воспоминания о будущем. 2020–2025

Новый Дартаньян, или Кино XXI века

Примечания