Сон Вон Пхён

МИНДАЛЬ

Посвящается тебе, Dan

• Алекситимия, или неспособность к выражению чувств — расстройство эмоциональной сферы, впервые описанное в 1970-х годах. Известно, что алекситимия возникает в случае неспособности ребенка пройти в детстве стадии эмоционального развития вследствие перенесенной психологической травмы либо если ребенок родился с недостаточным размером миндалевидного тела. В последнем случае человек теряет способность испытывать эмоции, и прежде всего — чувство страха. Однако современные исследования утверждают, что такие чувства, как страх или волнение, могут нарабатываться в процессе тренировок. Это произведение, описывающее алекситимию, хотя и основано на реальных фактах, тем не менее содержит элементы художественного вымысла.

• Пи Джей Нолан является вымышленным персонажем.

• Описание динозавров взято из книги детских рассказов «Динозаврики, сюда!»[1] Бернарда Моста («Пирёнсо», 2003). Результаты научных исследований показывают, что реальный размер этих динозавров может отличаться от указанных.

Пролог

У меня есть миндаль.

И у вас он тоже есть.

И у тех, кем вы дорожите больше всего.

И кого больше всего проклинаете.

Никто не может этот миндаль почувствовать.

Все просто знают, что он существует.

Короче, это будет рассказ о том, как такое чудовище, как я, встретило другое чудовище. Но я и не подумаю сейчас вам рассказывать, чем все закончится, трагедией или фарсом. Во-первых, потому что, как только вы узнаете конец, вся история тут же станет неинтересной. Отсюда же и во-вторых: так хоть ненамного увеличится вероятность того, что вы будете сопровождать меня в этом рассказе. Ну и в-третьих, в качестве последней отговорки могу сказать, что на самом деле ни вам, ни мне, да и вообще никому и никогда не понять, комедией или трагедией была эта история.

Часть 1

1

В тот день один человек был ранен, шестеро погибли. Первыми жертвами стали мама и бабуля. Потом студент, который пытался остановить того мужчину. После студента — двое взрослых дядек, лет по пятьдесят, стоявших в голове колонны Армии спасения, плюс еще один полицейский. И в конце — сам убийца, мужчина, который в качестве последней цели той безумной резни выбрал себя. Он вонзил нож глубоко в свою грудь и, как и его жертвы, к приезду скорой помощи уже не дышал. А мне оставалось лишь наблюдать за этой сценой, развернувшейся прямо перед моими глазами.

Не испытывая при этом никаких эмоций. Впрочем, как и всегда.

2

Впервые это случилось, когда мне было шесть лет[2]. Симптомы проявлялись и до того, но только в шесть это всплыло на поверхность. Хотя мама думала, что это произойдет раньше. А может, она замечала, но просто не обращала внимания? В общем, в тот день мама не пришла забирать меня из детского сада. Как я потом узнал, она впервые за долгое время (точнее, впервые за несколько лет) отправилась к папе. Протирая обветшалую стенку, где хранилась траурная урна с прахом, она говорила, что теперь перестанет все время вспоминать его, не потому что хочет встретить новую любовь, а потому что пришло время. И в тот момент, когда мама признавалась, что их любви конец, она совсем забыла про меня — нежданного посланца той самой ребяческой любви.

Когда в детском саду больше никого не осталось, я спокойно и неторопливо вышел на улицу. В свои шесть я знал лишь, что наш дом находится где-то за пешеходным мостом. Я поднялся на мост и свесил голову за парапет. Внизу по дороге с фырканьем скользили машины.

Внезапно я вспомнил одну штуку, которую где-то видел: я набрал полный рот слюны и прицельно плюнул, норовя попасть в проезжавшую внизу машину. Но в итоге плевок даже не долетел до земли, его просто разнесло ветром по воздуху. Я внимательно отследил его судьбу и плюнул еще несколько раз, но в итоге доплевался лишь до того, что у меня закружилась голова.

— Ты что это там делаешь? Фу, гадость какая!

Подняв голову, я увидел, как проходившая мимо женщина бросила на меня гневный взгляд и точь-в-точь как машины внизу проскользила дальше. Я снова остался один. С моста вниз спускалось несколько лестниц, они вели в разные стороны, и я не знал, какое направление выбрать. Пейзаж и слева, и справа казался абсолютно одинаковым — серым и холодно-чужим. Услышав над собой шум голубиных крыльев, я поднял голову и двинулся вслед за птицами.

Я прошел уже довольно много, когда понял, что иду не туда. Как раз недавно мы в детском саду учили песенку «Шагай вперед!». В ней пелось о том, что Земля круглая и если идти вперед не останавливаясь, когда-нибудь вернешься домой. Поэтому я упорно продолжал шагать вперед на своих коротеньких неуклюжих ножках.

Широкая улица постепенно превращалась в маленький переулок, по обеим сторонам которого виднелось все больше старых домов. Здесь даже присутствия людей не ощущалось. На ветшающих бетонных стенах там и сям красным были написаны непонятные цифры и надписи вроде «Пустующее здание»[3].

Внезапно я услышал, как кто-то тихо вскрикнул: «А!» А может, это было не «А!», а «О!». Или даже «А-а-а-а-а-а!». Уже не скажу. Точно помню, что вскрик был тихий и короткий. И я пошел на него. По мере того как я приближался, крик превратился в «Ы!», а потом в «И-и-и-и-и-и-и!». Раздавался он из-за угла. Я не мешкая туда свернул.

На земле лежал ребенок. Трудно было понять, сколько ему лет, было ясно лишь, что это мальчик. Над ним как заведенные туда-сюда мотались черные тени. Ребенка били. И те короткие вскрики принадлежали не ему. Это было что-то вроде хаканья, возгласов при ударе, которые издавали окружавшие его силуэты. Они плевали в него и пинали. Только потом я понял, что это были просто подростки, школьники, даже не из старших классов, но в тот момент они мне представлялись огромными длинными тенями взрослых людей.

Похоже, били лежачего уже давно: тот уже не мог ни сопротивляться, ни даже кричать. Его просто мотало из стороны в сторону, как тряпичную куклу. Один из нападавших, словно завершая композицию, добил жертву, рубанув ногой в бок. После этого они разошлись. Все тело мальчишки было залито кровью, словно его тоже расписали алой краской. Я подошел к нему поближе. Похоже, лет ему было больше, чем мне: на вид где-то одиннадцать-двенадцать, то есть старше меня в два раза. Но мне бы даже не пришло в голову признать в нем старшего, потому что выглядел он совсем как ребенок. Дышал он мелко и часто, как новорожденный щенок, грудь почти не приподнималась. Было понятно, что состояние у него ужасное.

Я снова шмыгнул за угол. Вокруг по-прежнему не было ни души, лишь красные цифры на обшарпанных серых стенах мелькали перед глазами. Еще немного поблуждав, я наконец увидел какую-то лавчонку. Отодвинув дверь в сторону, я зашел внутрь и обратился к хозяину лавки:

— Дяденька!

По телевизору шла «Семейная телевикторина»[4]. Мужчина смотрел передачу, похихикивал и, похоже, не слышал, как я его звал. Одной из участниц заткнули уши, и она должна была по движению губ понять, что ей говорят. Было задано слово «мандраж». Сам не понимаю, почему оно так запало в память, ведь я тогда еще не знал, что оно означает. Девушка никак не могла его угадать, вместо этого все время выдавала какие-то другие смешные, нелепые варианты, от чего зрители в зале, да и владелец лавки покатывались со смеху. Наконец время на ответ вышло, и женская команда проиграла раунд. Дядька у телевизора аж причмокнул губами от огорчения. Я снова позвал его:

— Дяденька!

— А? — Мужик наконец повернулся ко мне.

— Там в переулке человек прямо на земле лежит.

А он в ответ лишь бросил безразлично:

— И чё? — и устроился поудобнее. На экране как раз задавали решающий вопрос: баллов за него давали так много, что можно было переломить ход всей игры, поэтому обе команды настроились на серьезную схватку.

— Ну он же там, наверное, и умереть может. — Я протянул руку к конфетам, аккуратно разложенным на прилавке.

— Да ну?

— Ну да.

Хозяин наконец посмотрел мне в глаза:

— Что-то ты как-то слишком спокойно о таких вещах говоришь. Не учили, что обманывать нехорошо?

Я на некоторое время замолчал, подбирая слова, которые могли бы его убедить. Но я был еще маленький и слов знал не очень много, поэтому в голову не пришло ничего более убедительного, как просто повторить только что сказанное:

— Он там умереть может.

3

Я постоянно думал о парнишке, валяющемся на холодной земле. Я думал о нем, когда хозяин лавки звонил в полицию. И пока он ждал финала передачи. И когда, не в силах больше смотреть, как я без конца перебираю карамельки, он сказал мне убираться вон, если нет денег их купить. И пока полиция неспешно добиралась до места. Я все время думал о нем. В общем, к тому моменту, когда избитого нашли, тот уже не дышал.

А главное — мальчишка оказался сыном того лавочника.

В полицейском участке меня усадили на скамейку, и я тут же принялся болтать ногами, еще не достающими до земли. От движения качающихся ног появлялся холодный ветер. Был уже поздний вечер, стемнело, и мне хотелось спать. И когда я уже начал проваливаться в сон, дверь распахнулась и в участок влетела мама. Увидев меня, она вскрикнула и прижала мою голову к себе так сильно, что даже стало больно. Не успели мы порадоваться, что наконец друг друга нашли, как дверь участка снова резко распахнулась и внутрь завели хозяина лавки: его под руки поддерживали двое полицейских. Лавочник плакал навзрыд, лицо его было все залито слезами. Теперь он выглядел совсем не так, как когда смотрел телевизор. Он как подкошенный рухнул на колени, начал трястись и неистово колотить кулаками по полу. Внезапно он выпрямился и заорал, тыча в меня пальцем. Я не очень хорошо понимал, что он говорил, но общий смысл был вроде такой:

— Если бы ты говорил нормально, его бы успели спасти.

— Да он же дошколенок еще, что он там понимает. — Стоящий рядом полицейский с трудом поднял лежащего ничком мужчину.

Мне было сложно согласиться с упреками лавочника. Я-то как раз говорил нормально: не смеялся, в истерике не бился. Так что понятия не имел, за что он меня ругает. Но в шесть лет словарный запас не очень велик, и сформулировать свой вопрос я бы все равно не смог. Поэтому просто молчал. Но вместо меня на мужика накинулась мама. На некоторое время полицейский участок превратился в поле брани между отцом, потерявшим своего ребенка, и матерью, нашедшей своего.

Вечером того дня я, как обычно, играл с лего. Вообще-то из кубиков нужно было собрать жирафа, но если жирафу загнуть шею, получался слон. Мама внимательно осмотрела меня с ног до головы.

— Сынок, тебе не было страшно?

— Не-а.

Непонятно каким образом, но слухи о том, что я не моргнув глазом смотрел, как человека забивают до смерти, моментально разлетелись по округе. И с тех пор со мной начали постоянно происходить события, которые заставляли маму волноваться.

Как только я пошел в школу, проблемы стали нарастать. Однажды я возвращался с уроков домой, и девчонка, которая шла передо мной, споткнулась о камень и упала. Растянувшись на земле, она загораживала мне проход, поэтому я просто стоял и ждал, когда она поднимется, по ходу дела рассматривая на ее затылке заколки с Микки-Маусом. Но девчонка не вставала, только плакала. Внезапно появилась мама той девочки, поставила ее на ноги, после чего посмотрела на меня и неодобрительно поцокала языком:

— Твоя ж однокашница ушиблась, ты бы хоть спросил, все ли с ней в порядке! Я думала, это просто слухи, но с тобой, оказывается, и в самом деле что-то не так.

Я не нашелся что ответить, поэтому стоял с закрытым ртом. Дети, прознав, что что-то произошло, начали собираться вокруг. У меня в ушах зудел их шепоток. Они вряд ли что-то понимали, просто стали эхом повторять слова той женщины.

На этот раз меня выручила бабуля. Она, как Чудо-женщина, появилась из ниоткуда и словно перышко подняла меня на руки.

— Вы думайте, что говорите! Ну не повезло, споткнулась девчонка, упала, зачем других-то винить?

Ну и про остальных не забыла, прикрикнула на детвору хриплым голосом:

— А вы чего уставились? Развлечение себе нашли, дурачье?

Когда мы достаточно отошли от толпы, я поднял голову и посмотрел на бабулю: губы у нее были обиженно сжаты.

— Ба, а почему люди говорят, что я странный?

Бабуля раскрыла плотно сжатый рот:

— Потому что ты особенный! Люди вообще не любят тех, кто чем-то отличается от них. О-хо-хо, чудовище ж ты мое милое!

Она прижала меня к себе так, что чуть ребра не хрустнули от ее объятий. Бабуля и раньше иногда называла меня чудовищем. Вообще-то слово это уничижительное, вот только ей так не казалось.

4

По правде говоря, я не сразу понял, почему бабуля подобрала именно это слово для детского прозвища. Чудовища из книжек были не особенно милыми и красивыми. Точнее даже так: то, что в принципе не могло быть милым и красивым, называлось чудовищем. Так почему ж бабуля называла меня милым чудовищем? Позже я узнал значение слова «парадокс», когда соединяются противоположные понятия. Но даже тогда меня сбивало с толку, на каком слове она делала акцент: на «чудовище» или на «милом»? Как бы то ни было, поскольку бабуля сказала, что это она меня так любя называет, я решил ей поверить.

Мама, едва услышав от бабули рассказ о девочке с Микки-Маусами, пустилась в слезы:

— Я же знала, что это начнется… Но не думала, что так рано…

— Перестань! Хочешь попричитать — иди к себе в комнату, закройся и причитай сколько влезет!

От такой внезапной выволочки мама перестала плакать, со злостью взглянула на бабушку, а потом разрыдалась еще сильнее.

«Тц-тц-тц» — бабуля поцокала языком, неодобрительно покачала головой, глубоко вздохнула, издав громкое «ф-ф-фух!» и безразлично уставилась в потолок. Сцена привычная при их общении.

«Я же знала, что так будет», — судя по этим словам, история у маминых переживаний была давняя. Потому что почти с самого рождения я отличался от других детей. Знаете чем?

Я не улыбался.

Поначалу мама считала, что это просто позднее развитие рефлекса. Но в книгах для родителей писали, что ребенок начинает улыбаться уже через три дня после рождения. И мать с нетерпением считала дни. А те уже приближались к первой сотне.

Я был спокоен и невозмутим, как заколдованная царевна Несмеяна, а мама, подобно заморским принцам из той же сказки, перепробовала все способы, чтобы мне угодить: хлопала в ладоши, трясла разноцветными погремушками и даже забавно танцевала под детские песенки. А когда уставала, выходила на веранду перекурить, хотя почти завязала с сигаретами еще во время беременности. Я смотрел видео, которое мама засняла в то время: она из кожи вон лезет, пот течет в три ручья, а я просто тихо сижу напротив и смотрю на все происходящее безучастным взглядом.

В общем, рассмешить меня у мамы не получалось. Осмотр в больнице показал, что никаких отклонений нет: рост, вес, развитие двигательной сферы — все соответствовало норме. Наш участковый педиатр тоже сказал, что ребенок растет замечательно здоровым, посоветовал маме не переживать и отправил ее домой. Тогда мама тоже старательно успокаивала себя тем, что я, возможно, просто чуть более спокойный, чем другие дети. Но после того как мне исполнился год, начали происходить события, давшие ей действительно серьезный повод для волнений.

Как-то раз мама готовила для меня молочную смесь. Закипятив чайник, она поставила его на стол и только повернулась за порошком, как я потянулся к привлекательному ярко-красному предмету и опрокинул его на пол. Из чайника потекла вода. У меня до сих пор остались следы от ожогов как памятная медаль о тех временах. Я тут же пронзительно зарыдал. Мама тогда еще опасалась, что после этого случая я буду бояться горячей воды, или чайников, или красного цвета. С другими детьми обычно так и происходит. Но не со мной. Всего этого я не боялся. И по-прежнему тянул к красному чайнику свои ручонки, без разницы, горячая там вода была или холодная.

Но дальше было только больше. Меня не пугал ни одноглазый старик, живший ниже по улице, ни огромная черная собака, сидевшая на привязи на лужайке перед его домом. Я спокойно рассматривал бельмо в глазу старика, в котором зрачок был затянут белесой пеленой. А однажды, когда мама ненадолго выпустила меня из виду, я так же спокойно подошел к его яростно лающей собаке с острющими зубами и протянул к ней руку. Причем я так поступил уже после того, как эта собака до крови искусала соседских детей (это я тоже видел своими глазами). В общем, пришлось, конечно, матери за мной побегать не раз и не два.

Таких случаев было много, и мама начала переживать, нет ли у меня задержек в интеллектуальном развитии. Но ни по внешности, ни по поведению нельзя было сказать, что я умственно отсталый. Мама понятия не имела, как быть с такими детьми, поэтому и поступила очень «по-мамкиному»: решила найти в этом положительные стороны, типа «Он просто более смелый и хладнокровный, чем ровесники». Это мама в своем дневнике так записала.

Тем не менее если ребенок годами не улыбается, то, скорее всего, это уже крайне серьезный повод для беспокойства. Когда мне исполнилось четыре, мама взяла меня за руку и отвела в другую, более крупную клинику. Мои самые ранние детские воспоминания относятся как раз к тому дню. Чаще всего они расплывчатые, как будто я смотрю на них под водой, но иногда картинка становится четкой и резкой.

Вот напротив меня сидит мужчина в белом халате. На его лице — широкая улыбка, он показывает мне всякие игрушки, одну за другой. Некоторые игрушки можно трясти — мужчина сам показывает как. Вот он несколько раз бьет мне по коленке маленьким молоточком. Моя нога, будто качели, непроизвольно подлетает вверх. Мужчина просовывает мне пальцы под мышки — мне немного щекотно, и я слабо улыбаюсь. Вот он показывает мне фотографии, попутно задавая какие-то вопросы. Одну из этих фотографий я запомнил.

— На фото плачет ребенок, он потерял маму. Как ты думаешь, что он сейчас чувствует?

Я не знаю, что ответить, и беспомощно поднимаю взгляд на сидящую рядом мать. Мама улыбается и гладит меня по голове. Тихонько прикусив нижнюю губу.

Спустя некоторое время мама сказала, что мы сегодня полетим в космос. Снова взяла меня за руку и куда-то повела. По прибытии выяснилось, что мы опять пришли в поликлинику. Я спросил, зачем мы сюда пришли, ведь у меня ничего не болит. Но мама не ответила. Помню лишь, что лежал на чем-то холодном и что меня засосало внутрь какой-то белой бочки, издававшей странные звуки: пи-пи-пи. Полет в космос оказался весьма скучным занятием.

Тут картинка снова меняется и вокруг появляется очень много мужчин в белых халатах. Один из них — самый старый — показывает мне неясную черно-белую фотографию и говорит, что ее сняли у меня в голове. Ерунда, как я ни приглядывался, на мою голову фото было не очень похоже. Но мама как будто поверила этой явной чепухе и все время кивала. Всякий раз, как старший открывал рот, молодые парни вокруг него тут же начинали что-то записывать. От скуки я принялся болтать ногами и пару раз заехал по столу врача. Мама сказала, чтобы я прекращал, и положила руку мне на плечо. Я запрокинул голову и увидел, как по ее щеке катится слеза.

Что еще помню из того дня? Помню только, что мама после этого плакала. Много. Очень много. Даже когда мы уже вышли из кабинета в приемную.

В приемной был телевизор, по которому шли мультики, но я не мог на них сосредоточиться: космодесантники расправлялись со злодеями, а мама только и делала, что плакала. В конце концов даже дремавший рядом старик начал ворчать:

— Хватит уже канючить! Замучила, слушать противно.

Только после этого мама, которую отчитали, словно школьницу, плотно сжала губы и не издавала ни звука, лишь только дрожала всем телом.

5

Мама часто покупала мне миндаль. Я перепробовал его весь, начиная с американского и заканчивая российским. А еще австралийский, китайский — в общем, все, что импортировалось в Корею. Китайский миндаль — одно расстройство, вкус у него горький. У австралийского — какой-то кисловатый земляной запах. В Корее миндаль тоже растет, но мне больше по вкусу американский, особенно калифорнийский. Я вам сейчас расскажу, как ем калифорнийский миндаль — нежно-коричневатый, словно до отказа налитый светом тихоокеанского солнца.

Сначала берем пакетик с миндалем и, не открывая, прощупываем орехи снаружи. На дне пакета ядрышки будут тугие и неподатливые. Не торопясь отрываем полоску сверху и расстегиваем пластиковую застежку. Делать это нужно с закрытыми глазами.

После этого засовываем нос внутрь пакета и медленно втягиваем воздух. Чуть-чуть, неглубоко, и тут же задерживаем дыхание. Чтобы максимально насладиться моментом, когда аромат проникнет внутрь тебя, распространяясь по всему телу. Когда же ты полностью наполнишься миндальным ароматом, можно наконец положить в рот с полгорсти орехов. Когда зернышки окажутся на языке, нужно немного покатать их во рту, пройдясь по шершавой поверхности и острым краям. Но не слишком долго: если миндаль разбухнет от слюны, вкуса уже не будет. Воспринимайте эту стадию просто как процесс подготовки к пику удовольствия. Если недодержать, вкус будет слабый, если передержать — эффект будет уже не тот. Подходящий момент нужно прочувствовать самому. По мере приближения к кульминации представляйте себе, что миндаль увеличивается в размерах: ядрышко с ноготок постепенно становится все больше и больше: сначала с крупную виноградину, потом — с киви, апельсин, арбуз… Наконец зерно распухает, как мяч для регби. Все, вот теперь — хрусть! — раскусываем орешек. И одновременно с этим хрустом рот наполняется солнечным светом, долетевшим из далекой Калифорнии.

Я неизменно совершал весь этот ритуал вовсе не потому, что так любил миндаль. Его всегда ставили на стол, каждый раз во время еды, трижды в день. Отвертеться от него возможности не было. Поэтому мне оставалось только изобретать различные способы его есть. Мама считала, что если я буду есть много миндаля, то и в голове у меня миндалины станут больше. Это была одна из многих маминых несбывшихся надежд, на которые она напрасно уповала.

Миндалины в голове есть у каждого из нас, по две штуки. Они плотно сидят в глубине, где-то чуть выше и чуть позади ушей. И по размеру, и по форме они в точности напоминают персиковую косточку или ядра миндаля, поэтому их и называют «миндалевидное тело» или на латинский манер — «амигдала»[5].

Под воздействием внешнего раздражителя в миндалинах словно загорается красный огонек, и в зависимости от характера раздражителя вы можете воспринимать его как приятные или неприятные ощущения, страх или злость.

Но, судя по всему, в моих миндалинах что-то поломалось и огонек в них не зажигался, что бы вокруг ни происходило. Потому я и не понимал, отчего люди смеются или плачут. Для меня что радость, что грусть, что любовь, что страх — все было размытыми понятиями. И такие слова, как «чувство» или «сочувствие», казались мне не более чем просто непонятными закорючками на бумаге.

6

Диагноз, который поставили мне врачи, назывался «алекситимия», или «неспособность к выражению чувств». Поскольку симптомы у нее были скрытые, а возраст еще детский, классифицировать ее как синдром Аспергера[6] было нельзя. Кроме того, в остальных аспектах мое развитие шло без всяких отклонений, так что об аутизме тоже речи не шло.

Хоть в диагнозе и значилась «неспособность к выражению чувств», но вопрос был скорее не столько в выражении, сколько в самих чувствах, которых я толком не испытывал. В отличие от людей с поврежденной зоной Брока или зоной Вернике — важных центров мозга, отвечающих за развитие языка, — у меня не было проблем со связной речью или с ее пониманием. Проблема заключалась в том, что я в принципе не испытывал эмоций и не разбирался в чувствах других людей, потому мне и было сложно это описать. Все врачи в один голос утверждали, что причина в том, что у меня с рождения слишком маленькие миндалины, ну то есть то самое миндалевидное тело, и что в моей голове недостаточный контакт между лимбической системой[7] и лобными долями головного мозга.

Один из главных симптомов при слишком маленьких миндалинах — отсутствие чувства страха. Кто-то может сказать: «Вот и хорошо, ты ж смелым становишься». Но такой человек просто ничего не понимает. Страх — это защитный механизм, инстинкт, который помогает нам выжить. Отсутствие страха вовсе не то же самое, что смелость. Если на тебя несется машина, а ты продолжаешь стоять — это не смелость, а глупость. Мне же не повезло еще больше. Как правило, дело ограничивается одним лишь притупленным чувством страха, я же в принципе никаких эмоций не испытывал. Такое встречается очень редко. Единственным утешением было то, что при таких уменьшенных миндалинах не обнаружилось снижение интеллекта.

Ученые-медики говорили, что у каждого человека строение мозга индивидуально, поэтому меня еще необходимо наблюдать. Некоторые из них делали весьма заманчивые предложения, говорили, что еще не все тайны мозга раскрыты и я могу сыграть важную роль для науки.

Они хотели, чтобы я, пока не вырасту, остался у них в университетской клинике и принял участие в долгосрочном исследовательском проекте: с клиническими испытаниями, докладами в научных сообществах и всем прочим. Само собой, все обследования были бы за их счет. Кроме того, по окончании исследований моим именем могли бы назвать область мозга, то есть, подобно зоне Брока или зоне Вернике, появилась бы и зона Сон Юн Чжэ. Но у мамы такие обещания врачей только вызывали отвращение, и она наотрез отказалась от их предложений.

Дело было в том, что она знала про зоны Вернике и Брока — они были названы не в честь исследуемых пациентов, а по именам ученых, их открывших. У нас рядом с домом была районная библиотека, и мама постоянно туда ходила и штудировала все книжки, в которых писали про мозг. Ну и то, что эти лекари видели во мне не человека, а просто интересный материал, кусок мяса для опытов, ей тоже совсем не нравилось. Мама быстро рассталась с надеждой, что доктора смогут меня вылечить. Все, на что можно было рассчитывать, — что они будут ставить на мне свои мутные опыты, пичкать непроверенными лекарствами и записывать мою реакцию, чтобы потом красоваться на своих симпозиумах, а больше ничего. Это так моя мама считала. Поэтому, как и многие мамаши в минуты волнения, она выдала банальную и не слишком убедительно звучащую тираду:

— Я мать, я лучше знаю своего ребенка.

С того дня ноги ее больше не было в той клинике. Выйдя на улицу, мать плюнула на клумбу и сказала:

— Пусть сначала разберутся, что у них самих в башке происходит.

Маму иногда резко заносило в плане высокомерия.

7

Мама винила себя за то, что во время беременности сильно нервничала, да еще и тайком покуривала — одну-две сигареты в день. А на последнем месяце, когда терпеть уже не было мочи, позволяла себе хлебнуть пару глотков пива. Но на самом деле было вполне очевидно, почему у меня не все в порядке под черепной коробкой. Просто не повезло, судьба такая. Потому что на удивление много зависит от нее, судьбы-злодейки, грубо поддерживающей в мире причудливый баланс.

В общем, что случилось, то случилось. Возможно, мама рассчитывала, что взамен утраченной способности к эмоциям у меня, как в кино, появится сверхпамять, словно у компьютера, или до невероятной степени разовьется чувство прекрасного и я буду рисовать гениальные картины. Тогда бы я смог выступать в различных шоу-программах, а намалеванные мной полотна разлетались бы за десятки миллионов вон. Не знаю, может, она так и думала, вот только гениальных способностей у меня не было.

В общем, после того случая с упавшей девочкой в Микки-Маусах мама всерьез взялась за мое «обучение». Потому что моя неспособность к переживаниям была не только невезением или чем-то, достойным простого сожаления. Это было еще и очень опасно.

Например, мне можно было устраивать выволочку с самым свирепым выражением лица, кричать или громко орать, яростно хмуря брови, — толку от этого не было никакого. Мне сложно было уловить, какой конкретно смысл люди вкладывают во все эти действия. Соответственно, я не понимал, какое значение скрывается за внешней формой какого-то явления. Я воспринимал мир буквально.

На все случаи жизни мама писала мне записочки на цветных стикерах и прикрепляла их к большому листу ватмана на стене. Весь ватман был украшен этими мелкими листочками с напоминаниями:

Если рядом едет машина → держись подальше, если приближается к тебе → беги.

Если на тебя идут люди → отойди в сторону, чтобы не столкнуться с ними.

Если собеседник смеется → тоже улыбнись в ответ.

И в самом низу была приписка:

Для справки: будет легче, если ты будешь копировать выражение собеседника.

Мне на тот момент было восемь, и такие предложения были для меня длинноваты.

Этим цветным стикерам не было ни конца ни края. Пока мои ровесники зубрили таблицу умножения, я учил наизусть примеры на этих записках. Подобно тому, как на уроках истории нужно было запоминать имена королей вместе с периодами их правления, мне приходилось заучивать правильные реакции для каждого конкретного случая. Мама периодически меня экзаменовала. Любой нормальный человек безо всякого труда усвоил бы эти примеры инстинктивно, но мне приходилось заучивать все примеры подряд, один за другим. В бабушкины обязанности входило вырезать стрелочки, которыми я потом указывал на правильные ответы на ватмане. Бабуля недоверчиво цокала языком, сомневаясь, будет ли толк от такой зубрежки, но стрелочки тем не менее вырезала.

8

Прошло несколько лет, голова у меня выросла, но размер миндалин внутри оставался прежним. Чем более сложные отношения приходилось выстраивать с людьми и чем больше параметров появлялось в маминых формулах, тем труднее мне становилось их применять на практике; постепенно я становился для окружающих бельмом на глазу.

В первый же день учебного года меня стали считать чудилой, специально отзывали в уголок на школьной площадке и выставляли на всеобщее посмешище. Дети забрасывали меня дурацкими вопросами, а поскольку врать я тоже не умел, то всегда отвечал как было, ничего не скрывая. И не понимал, с чего они прямо лопаются со смеха. Этим, сам того не желая, я каждый день ранил маму в самое сердце.

Но она все равно не сдавалась:

— Ты, главное, не высовывайся, уже толк будет.

«Не высовываться» означало «чтобы не замечали». Не замечали, что я отличаюсь от других. Как только это обнаруживалось, как только я «высовывался», в тот же самый миг я превращался в мишень. Здесь уже было не обойтись простыми инструкциями по типу «едет машина — отойди». Теперь наступил момент, когда для этого требовался настоящий актерский талант. Мама без устали и с воображением не меньшим, чем у театрального драматурга, расписывала возможные диалоги. Мне же нужно было заучить истинный смысл, скрытый в репликах собеседника, в совокупности со своими ответами — тоже с расшифровкой того, что они подразумевали на самом деле.

Например, когда твои одноклассники показывают или рассказывают о своих новых школьных принадлежностях или дают посмотреть какие-то игрушки, то на самом деле они просто хотят похвастаться.

Мама учила, что в таких случаях нужно говорить: «Классно!», что в переводе на язык чувств означает «завидую».

Если же кто-то говорит мне что-то позитивное, например, что я красивый или что я молодец, в таких случаях правильным ответом будет «Спасибо!» или «Да ладно вам!» (понятно, значение слова «позитивный» мне пришлось объяснять отдельно).

Мама считала, что «спасибо» — это стандартное общеупотребительное слово, а «Да ладно вам!» — более непринужденное и раскованное выражение и, говоря так, я буду выглядеть круче. Но понятно, что я, конечно же, всегда выбирал вариант попроще.

9

Все, включая саму маму, знали, что у нее ужасный почерк, поэтому она скачала в интернете иероглифы, обозначающие семь главных чувств: радость (喜), гнев (怒), грусть (哀), веселье (樂), любовь (愛), ненависть (惡), страсть (慾), и потом распечатала каждый на листе А4. Взглянув на мамины распечатки, бабуля лишь неодобрительно поцокала языком: она считала, что в любое дело нужно вкладывать душу, поэтому хотя и не знала иероглифики, но сама вручную перерисовала все знаки. Иероглифы получились большие, как на плакатах. Мама взяла бабушкины картинки и развесила по всему дому, словно фамильные гербы или талисманы-обереги.

Знак «радость» (喜) висел в прихожей и улыбался мне всякий раз, когда я обувался. Когда я открывал холодильник, видел иероглиф «любовь» (愛). Перед сном меня встречал знак «веселье» (樂), висевший над изголовьем кровати. Особой связи между местом и значением иероглифов не было, хотя знаки типа «гнев», «грусть» или «ненависть» мама чисто из суеверия все разом прикрепила в туалете. С течением времени бумага от сырости разбухала и становилась неровной, а надписи расплывались. Тогда бабуля снова перерисовывала эти иероглифы, чтобы все выглядело должным образом. Возможно, именно поэтому у нее и получалось выписывать их красивой каллиграфией по памяти.

Мама же придумала для меня игру «семь главных чувств». Она предлагала какую-то ситуацию, а я должен был выбрать подходящую к ней эмоцию. Например, если меня угощают какой-то вкусной едой, что я должен ощущать? Правильный ответ: радость и благодарность. А если кто-то делает больно — гнев. В таком вот ключе.

Как-то раз я спросил мать, а какие чувства нужно испытывать, если еда невкусная? Вопрос был неожиданным, и она ненадолго задумалась, прежде чем ответить. Наконец после некоторых колебаний мама сказала, что в первую очередь может возникнуть чувство гнева из-за того, что еда невкусная (до этого мне доводилось несколько раз видеть, как мама ворчала, что в той или иной закусочной еда просто отвратительная). Но потом добавила, что бывают и такие люди, которые радуются или благодарят даже за невкусную еду (это как раз был бабушкин подход, которая всякий раз выговаривала маме, что нужно не жаловаться, а говорить спасибо, что накормили).

Время шло, мой возраст уже нужно было записывать двузначными числами, и мама все чаще уже либо не могла отвечать на мои вопросы прямо, либо долго колебалась, прежде чем ответить. Наконец, чтобы прекратить все последующие уточнения, она просто сказала, что главное — не забывать общую концепцию «семи главных эмоций».

— Вдаваться в детали необязательно, главное — держись основ. Возможно, кто-то и сочтет тебя суховатым, но в целом ты не будешь выделяться из категории «нормальных людей».

По правде говоря, мне было все равно. Подобно тому, как я не различал тонкие нюансы в значении слов, так же для меня не играло никакой роли, нормальный я или нет.

10

Благодаря маминым стараниям, ее настойчивости и регулярным, практически ежедневным обязательным тренировкам я стал понемногу понимать, как вести себя в школе, чтобы не возникало особых проблем. К четвертому классу у меня уже получалось смешиваться с общей массой учеников, поскольку я в целом следовал маминому наказу «не высовываться». В большинстве случаев для этого достаточно было просто молчать. Оказалось, что молчание и вправду золото. Если ты молчишь, когда следовало бы злиться, это воспринимается как выдержка. Если ты молчишь, когда можно бы и посмеяться, — как серьезность, а если молчишь, когда надо плакать, — как сила воли. Вместо проявления эмоций у меня с губ по привычке слетали лишь «спасибо» или «извините». Это были два волшебных слова, которые помогали выходить из множества затруднительных ситуаций. В этом особой сложности не было: как будто тебе дают тысячу вон, а ты двести или триста даешь на сдачу.

Сложности начинались, когда тысячу вон нужно было давать мне. Ну в том смысле, когда мне первому нужно было сформулировать, чего я хочу или что мне нравится. На это требовались дополнительные усилия, ведь мне нужно заплатить, а я не знаю ни что хочу купить, ни почем. Это все равно как на тихом безмятежном озере самому волны разгонять.

Допустим, если я видел, что кто-то ест чокопай, то должен был сказать: «Я тоже хочу, дашь один?», хотя на самом деле мне его вообще не хотелось. Когда кто-то стукал меня мимоходом или когда не сдерживал обещания, нужно было в ответ спросить: «Да как же так?» После чего расплакаться, сжав кулаки от обиды.

Вот это было для меня самое трудное: делать то, чего совсем не хотелось. Но мама сказала, что, когда озеро слишком уж безмятежное, люди все равно будут считать его странным, а человека называть чудилой. Поэтому время от времени эмоции проявлять все-таки надо.

— Человечество есть продукт образования. Так что и ты научишься.

Мама говорила, что все, что она делает, она делает ради меня, и называла это любовью. Хотя, на мой взгляд, это больше походило на судорожные попытки хоть как-то успокоить боль души. Но если действительно принять мамину точку зрения, выходило, что любовь — это просто когда на тебя смотрят глазами, полными слез, и кричат: «В этой ситуации делай так» или «В той ситуации делай эдак». Так что, если любовь и правда такая, не лучше ли уж как-нибудь без нее обходиться? Чтоб ни ты, ни тебя не любили… Но вслух я этого, понятное дело, не говорил. Потому что назубок заучил один из основных маминых принципов поведения: «если будешь говорить слишком искренне, это может задеть собеседника».

11

Если выражаться по-бабулиному, я больше был с ней «на одной волне», чем с матерью. Честно говоря, у них было мало общего. Обе, правда, любили конфеты «Сливовое драже», но это, пожалуй, и все: по внешности, вкусам, характеру они были абсолютно разными.

Бабуля как-то рассказала, что, когда мама была маленькая, первым делом она пыталась стянуть в магазине те самые драже.

— В смысле «первым делом»? Это был единственный раз, первый и последний, — тут же закричала мама в свое оправдание, но бабуля лишь тихонько хихикнула и добавила:

— Ну так лиха беда начало. Хорошо еще, что вовремя остановили, а то ведь укравший булавку украдет и быка.

Причина, по которой они обе любили эти конфеты, была довольно странной: «можно и сладость почувствовать, и вкус крови». Сливовое драже… Таинственно поблескивающие белые глянцевые шарики с броской красной прожилкой. Перекатывать эти шарики во рту было для них обеих одним из немногих удовольствий. Вот только красная прожилка, как правило, быстро таяла, и драже трескалось так, что бабуля часто резала себе язык. Мама бросалась искать мазь, а бабуля, прижав пакетик с драже к груди, светилась радостной улыбкой:

— Знаешь, сладкий вкус очень недурно сочетается с солоноватой кровью — вот что самое удивительное.

Странное дело: она могла повторять свои присказки по многу раз, но они мне никогда не надоедали.

В моей жизни бабуля всегда появлялась внезапно. Они с матерью около семи лет фактически вообще не общались друг с другом, пока измотанная жизнью мама наконец не выдержала и не послала бабуле сигнал SOS. Причиной ссоры родных людей стал посторонний мужчина, а именно — мой отец.

Дедушка умер от рака, когда бабуля была беременна мамой. Поэтому бабуля всю свою молодость отдала на то, чтобы мама ни на миг не почувствовала себя безотцовщиной. Можно сказать, что вся ее жизнь была посвящена единственной дочери. К счастью, мама хоть и не была круглой отличницей, но училась довольно прилично, так что смогла поступить в Женский университет в Сеуле. И вот с таким старанием воспитанной дочке вскружил голову какой-то прощелыга (это бабуля так моего отца называла) — уличный торговец, продававший всякие безделушки с лотка прямо перед ее университетом. Этот прощелыга ухитрился надеть ее драгоценной дочурке на палец кольцо (поди, из тех дешевок, которыми сам и торговал) и поклясться в вечной любви. Бабуля сказала, что, пока она жива, никогда не даст разрешения на свадьбу, но мама ответила, что для любви не нужны ни официальные разрешения, ни официальные запреты. На это бабуля влепила маме пощечину.

Тут мама стала угрожать, что если бабуля так против, то она нарочно забеременеет, и ровно через месяц воплотила свою угрозу в жизнь. Тогда бабуля выставила ультиматум: если мать надумает рожать, то видеть ее она больше не хочет. И мама действительно ушла из дома. Вот так их общение и прервалось.

Я никогда не видел своего отца. Только несколько раз на фотографии. Когда я был у мамы в животе, какой-то мотоциклист по пьяни врезался в его торговый лоток. Отец погиб на месте, все, что от него осталось, — лишь дешевые разноцветные безделушки. После такого мать тем более не могла обратиться к бабуле. Найдя свою любовь, она покинула родной дом, и ей не хотелось возвращаться обратно с грузом своих бед. Так прошло семь лет. Мать терпела, держалась и тянула сколько могла. До тех пор, пока не поняла, что больше в одиночку ей со мной не справиться.

12

С бабулей мы впервые увиделись в «Макдоналдсе». В тот день мама купила два «МакКомбо». Обычно она их не заказывала, да и в тот раз тоже к еде не притронулась. Ее взгляд был прикован к входной двери. Всякий раз, как кто-то заходил внутрь, глаза у нее расширялись, она вся напрягалась и выпрямляла спину, но потом вновь сутулилась и прикрывала веки. Потом, когда я ее об этом спросил, мама сказала, что так организм реагирует, когда ты чувствуешь одновременно страх и надежду.

В конце концов маме все это надоело, она поднялась со стула и уже собралась уходить, как дверь распахнулась и — ф-фух! — внутрь ворвался поток свежего ветра. На пороге с высоко поднятым подбородком и широко расправленными плечами стояла мощная старуха. Поверх седых волос у нее была натянута фиолетовая шляпа с какими-то перьями, прямо как у Робин Гуда. Вот она-то и оказалась мамой моей мамы.

Бабуля была громадной, другого подходящего слова, чтоб ее описать, мне не подобрать. Сравнить ее можно было только с дубом — вечным и огромным. Ее фигура, голос, да что там, даже тень от нее — все было словно с избытком. И в особенности — ее руки: толстые и крепкие, как у здорового мужика. Бабуля молча уселась напротив меня, поджав губы и скрестив руки на груди. Мама, опустив глаза, попыталась завязать разговор, что-то залепетала, но бабуля низким гулким голосом скомандовала:

— Сначала поешь.

Мама волей-неволей начала с трудом заталкивать в рот уже остывший бургер. Но даже после того, как она доела последний кусочек картошки фри, между ними по-прежнему висела тишина. Облизав кончики пальцев, я методично подцеплял с бурого пластикового подноса картофельные крошки, жевал их и ждал дальнейшего развития событий.

В присутствии бабули мама не смела раскрыть рот; закусив губу, она лишь разглядывала мыски своих туфель. Когда на подносе больше ничего не осталось, мама обеими руками обхватила меня за плечи и пискнула как мошка:

— Это он.

Бабуля шумно вздохнула, откинулась назад и сдавленным голосом издала какой-то утробный звук вроде стона. Я потом спросил у нее, что этот стон означал, и она сказала: «Ну что, хорошо тебе живется, дрянь испорченная?»

— Поделом тебе! — закричала бабуля так, что звон ее голоса прокатился по всему ресторану.

Люди стали пялиться на нас, мама зарыдала. Почти не раздвигая губ, она выложила бабуле все, что обрушила на нее жизнь за прошедшие годы. Мне ее рассказ от начала и до конца представлялся сплошной чередой всхлипов вперемешку со шмыганьем носом, но, к счастью, бабуля, судя по всему, понимала каждое слово. Ее руки больше не были скрещены на груди, она убрала их на колени, словно сняв засов с двери. Румянец, пылавший на ее лице, тоже сошел. Когда мама описывала, что со мной происходит, выражение бабушкиного лица стало очень похоже на мамино. После того как мама закончила говорить, бабуля некоторое время молчала, но потом выражение ее лица внезапно изменилось.

— Если все, что она о тебе рассказала, — правда, то ты — чудовище.

Мама, раскрыв рот, изумленно уставилась на бабулю. А та, улыбаясь, вплотную приблизила свои глаза к моим. Уголки ее рта были так задраны, а уголки глаз, наоборот, так опущены, что казалось, они хотят соединиться в улыбке.

— Да, ты — мое чудовище. Самое милое на свете. — Она потрепала меня по волосам так, что стало больно.

С тех пор мы начали жить втроем.

13

Съехавшись с бабулей, мама сменила работу — стала букинистом и начала продавать старые книги. Понятно, что без бабулиной помощи здесь не обошлось. Но по маминому выражению, бабуля «в душе затаила» и при каждом удобном случае ворчала:

— Я, чтоб свою единственную дочь вырастить-выучить, всю жизнь тток-покки[8] торговала, а она — вы только гляньте! — вместо того, чтоб по книжкам учиться, их продает! Вот же дрянь испорченная!

Если смотреть буквально, то выражение «испорченная дрянь» — ужасно грубое, но бабуля так называла мать постоянно.

— Свою родную дочь дрянью испорченной называет, а еще мать!

— А что не так? Все равно все умрут, всем в земле тухнуть-портиться. Какое ж это ругательство, я ж правду говорю.

Как бы то ни было, но после воссоединения с бабулей мы обосновались у нее. Нам уже не надо было постоянно переезжать с места на место, и жизнь стала понемногу устаканиваться. Бабуля никогда не упрекала маму за то, что та не нашла себе какую-то более доходную работу. Тем более что у нее самой была, что называется, слабость к печатному слову. Поэтому, даже будучи в стесненных обстоятельствах, она все равно покупала маленькой маме много книжек, чтобы та выросла «начитанной, с багажом знаний». Вообще-то бабуля надеялась, что мама станет писательницей. А еще лучше — эдакой элегантно стареющей, ни разу не бывавшей замужем одинокой «дамой-литератором». На самом деле бабуля и сама бы хотела такой жизни, если б только можно было повернуть время вспять. Потому дочку свою — мою маму — она назвала Чжи Ын, что означает «автор». Бабуля регулярно сокрушалась:

— Всякий раз, когда я ее звала по имени «Чжи Ын, Чжи Ын», думала, какие красивые знаки будут выходить из-под ее пера. Я заставляла ее много читать, чтобы она росла умной, но единственное, чего она понабралась из книг, так это как безрассудно влюбиться в какого-то неуча. Эхе-хех…

В эпоху, когда подержанные вещи чаще всего продаются через интернет, вряд ли кто-то мог рассчитывать на то, что у букинистической лавки задастся торговля. Но мама стояла на своем до конца. И это было самое непрактичное решение, которое когда-либо принимала моя практичная мама. Ведь она мечтала об этом уже давно. Когда-то мама, оправдывая бабулины надежды, действительно хотела стать писательницей, но ни за что бы не посмела писать про все те рубцы, которые ей оставила жизнь. У настоящего писателя и собственная жизнь должна быть товаром, а у мамы не хватало на такое смелости. Вместо этого она решила продавать чужие книги. Не свежеизданные, что по графику поступают в книжные магазины, а те, которые уже пропитались запахом времени. И, соответственно, которые она могла бы отбирать сама, том за томом. Это и есть букинистика.

Наша лавка располагалась на небольшой улочке в жилом квартале Сую-дон[9]. Многие жители до сих пор по старинке называют его не кварталом, а деревушкой Сую. Было непонятно, кто захочет переться за книгами в такую даль, но маму переполняла уверенность. Глаз у нее был наметан: она точно знала, что наверняка понравится книголюбам, а что нет, при этом ей удавалось все закупать по низкой цене.

Наш дом примыкал прямо к лавке. Две спальни, гостиная, ванная комната без ванны, только туалет. Вполне хватало для троих. Когда приходили посетители, можно было выйти к ним, просто поднявшись с кровати. А если не хочется работать, просто закрываешь дверь на защелку — и все. Сначала вверху сверкающей стеклянной витрины появилась надпись «Лавка букиниста», а потом и вывеску подвесили: «Книжный магазин Чжи Ын». Накануне вечером перед первым открытием магазина мама отряхнула руки и слабо улыбнулась:

— Все, больше никаких переездов. Здесь теперь наш дом.

Так и случилось. Бабуля, конечно, частенько ворчала, мол, «что это за непонятная работа?», но удивительно — дохода от книг нам вполне хватало на жизнь.

14

Мне тоже было там удобно. Другие, возможно, сказали бы, что «дом им понравился», или «приглянулся», или «все пришлось по душе». Но максимум чем я мог выразить свои чувства — именно словом «удобно». Или, говоря еще более точно, я сроднился с запахом старых книг. Когда я впервые втянул этот запах ноздрями, он показался мне странно знакомым, как будто я уже сталкивался с ним раньше. При каждом удобном случае я листал старые страницы и вдыхал их запах. Бабуля на это лишь ругалась: «На что сдалась тебе эта плесень?»

Книги стремительно переносили меня туда, где я бы никогда не смог побывать. Давали услышать признания тех людей, с которыми никогда бы не смог встретиться, и наблюдать за жизнью тех, кого никогда не смог бы увидеть. Они каким-то таинственным образом были под завязку набиты переживаниями, которые я не мог ощутить, и событиями, которые не мог испытать. И этим они в корне отличались от телевидения с кино.

Там, в кино, сериалах или мультфильмах, мир был расписан в подробностях: они не оставляли места, чтобы добавить туда хоть что-то свое. Истории на экране существовали лишь в том виде, как их засняли или нарисовали. Например, если в книге просто говорится, что «в шестиугольном доме на коричневой подушке, закинув ногу на ногу, сидит блондинка», то в кино или на картине за тебя решат всё: какая у нее кожа, выражение лица, да даже длина ногтей. В подобном мире я ничего уже не мог поменять.

С книгами же все по-другому. Свободного пространства там было много — пробелы между словами, отступы между строчками. Я мог забраться в это пространство, чтобы там гулять, или сидеть, или делать пометки, записывая свои мысли между строк. Пусть даже не вполне понимая смысл самого текста. Стоило открыть любую страницу — и меня уже ждала как минимум половина успеха.

— Я буду любить тебя вечно.

Даже если мне никогда не суждено будет узнать, станет ли моя любовь преступлением, станет ли она отравой или усладой, я все равно не закончу это плавание под парусами любви.

Смысл этих слов до меня не доходил, но это было и неважно. Мне хватало того, что глаза просто скользят по строчкам. Вдыхая аромат книги, я медленно рассматривал форму каждой буквы, каждую черточку, одну за другой. Для меня это было такое же священнодействие, как есть миндаль. Я ощупывал слова, словно орехи, только вместо рук были глаза. И когда нащупывал подходящее, зачитывал его вслух: «Я», «буду», «любить», «тебя», «вечно». «Даже», «если», «мне», «никогда», «не», «суждено», «будет», «узнать», «станет», «ли», «моя», «любовь», «преступлением», «станет», «ли», «она», «отравой», «или», «усладой», «я», «все», «равно», «не», «закончу», «это», «плавание», «под», «парусами», «любви».

Я произносил эти слова смакуя, словно пробуя их на вкус. И повторял снова. И снова. И снова. Пока не выучил наизусть. Если одно и то же слово произносить по многу раз, рано или поздно наступает момент, когда смысл начинает от тебя ускользать, буквы перестают быть просто буквами, а слова — просто словами. У них теряется смысл, и они начинают звучать как речь пришельцев. И тогда у меня появлялось ощущение, что такие непостижимые слова, как «любовь» или «вечно», становятся для меня ну как-то ближе, что ли. Я рассказал о своем развлечении маме, на что она ответила так:

— Все теряет смысл, если часто повторять. Сначала кажется, что ты к чему-то приближаешься, потом проходит немного времени, и тебе кажется, что что-то стало не так, потускнело, потеряло краски. И в итоге смысл просто исчезает. Выцветает до белизны.

«Любовь». «Любовь». «Лю-бовь». «Лю». «Бофь». «Лююююбооофь». «Любофьлю». «Бофь». «Бофь».

«Вечно». «Вечно». «Веч-но». «Вечь». «На». «Ветщна». «Тщна».

И смыслы исчезали. Прямо как у меня в голове, которая изначально была чистым листом.

15

Времена года словно поставлены на репит: запись доигрывает до зимы и потом снова возвращается на начало к весне. За дневными делами мама с бабулей постоянно то переругивались, то смеялись, но с наступлением сумерек разговоры постепенно сворачивались. Когда солнце подкрашивало вечерний воздух красным, бабуля хорошенько прикладывалась к бутылочке сочжу[10] и потом громко крякала от удовольствия: «Кхья!» Ей в такт тут же вторил глубокий грудной голос мамы: «Ух, хорошо!»

Мама говорила, что такими словами выражают счастье.

Мама пользовалась популярностью. Даже после того, как мы стали жить вместе с бабулей, она сменила несколько ухажеров. Бабуля говорила, что мужчины не обращают внимания на мамин резкий, угловатый характер и увиваются за ней, потому что внешне она очень похожа на саму бабулю в молодости.

От таких слов мама всякий раз кривилась, но говорила лишь: «Да что говорить, ты, мама, красавицей была», хотя проверить это все равно было нельзя. Я никогда особо не интересовался мамиными любовниками. Ее романтические отношения всегда развивались по стандартному шаблону. Поначалу больше интереса проявлял мужчина, но ближе к концу уже она сама цеплялась за него. Бабуля говорила — это потому, что мужчины хотят просто флирта, а мама желала найти того, кто стал бы для меня отцом.

У мамы по-прежнему была стройная фигура и большие черные глаза. Она подводила их коричневым карандашом, отчего они казались еще больше[11]. Ее прямые, черные как смоль волосы словно водоросли ниспадали до самой поясницы. Губы у нее всегда были ярко-красного цвета, как у вампирши. Изредка я перебирал ее старые фотографии. Она совсем не менялась: и на детских снимках, и на взрослых, где ей было уже под сорок, мама выглядела одинаково. Стиль в одежде, прическа, даже внешность — все оставалось прежним. Казалось, она вообще не меняется, не стареет, вечно остается молодой, только рост понемногу увеличивался с возрастом. Маме не нравилось, когда бабуля называла ее испорченной, поэтому я придумал для нее другое прозвище — «непортящаяся». Но мама опять кривилась и говорила, что это прозвище ей тоже не нравится.

Но ведь и бабуля точно так же не старилась. Ее седые волосы ни темнели, ни светлели, и ни по ее огромной фигуре, ни по тому, как она хлестала сочжу стаканами, никак не было заметно, что годы берут свое.

В конце каждого года, в день зимнего солнцестояния мы забирались на крышу, подпирали фотокамеру кирпичом и делали семейное фото: одинокий мальчик, втиснутый между двумя женщинами — вечно молодой мамой-вампиршей и бабулей-великаншей. Из нас всех на фото менялся только я — рос как на дрожжах.

И вот настал тот год. Год, когда все произошло. Это было зимой, незадолго до того, как выпал первый снег. Я обратил внимание, что у мамы на лице что-то странное. Поначалу подумал, что это просто выпавший волос, и протянул руку, чтобы его снять. Но это оказался не волос, а морщина. Она была довольно длинной и глубокой — я даже не заметил, когда она успела появиться. Тогда я впервые понял, что мама тоже стареет.

— Мам, да у тебя тоже морщины!

Ее губы тронула легкая улыбка, и морщинка тут же растянулась, сделалась еще длиннее. Я пытался представить, как мама будет постепенно стареть, но картинка все равно не вырисовывалась, в это просто невозможно было поверить.

— И осталось теперь твоей маме только и делать, что стареть.

После этих слов она почему-то улыбнулась, каким-то отстраненным взглядом посмотрела вдаль, а потом крепко зажмурилась. Интересно, о чем она думала в тот момент? Может, представляла, что состарилась и теперь смеется точно как бабуля — «хо-хо-хо»? Не знаю. В любом случае, мама ошиблась: состариться ей было не суждено.

16

Когда бабуля мыла посуду или протирала полы, она частенько бормотала себе под нос даже не мелодию, а какой-то монотонный напев, к которому сама подбирала слова:

Летом — сладкий батат, зимой — кукуруза.

Налетай-покупай, все очень вкусно.

Когда-то в молодости бабуля торговала на междугородном автовокзале: продавала снедь прохожим, сидя на корточках прямо у входа.

Единственная роскошь, которую она тогда могла себе позволить, — это полюбоваться на вид самого вокзала. После работы она заходила внутрь и прогуливалась по длиннющему залу. Больше всего ее завораживало убранство станции по праздникам, особенно на Рождество или на День рождения Будды[12]. С поздней весны и до лета снаружи вокзала развешивали гирлянды фонариков, а зимой внутри здания все было в роскошных рождественских украшениях. Привычное место, где она всегда работала, превращалось в чудесный мир ее грез.

И аляповатые фонарики, и искусственные елки — ей ужасно хотелось этого всего. Поэтому, когда бабуля, накопив денег от продажи кукурузы и батата, наконец открыла забегаловку, где готовила тток-покки, на первые же заработанные деньги она накупила красивых фонариков и маленьких елочек. Сезон, не сезон — это значения не имело. У нее в лавке бумажные фонарики и елочные игрушки висели круглый год, мирно уживаясь друг с другом на одной гирлянде.

Даже после того, как бабуля закрыла свою лавку и мама открыла книжный магазин, у нас сохранялось железное правило: Рождество и День рождения Будды всегда нужно отмечать как следует.

— Понятно же, что и Иисус, и Будда — оба святые люди. Вон, даже дни рождения у них в разное время — специально подгадали, чтоб не пересекаться. Но если заставят выбирать одно из двух, то я бы все-таки предпочла Рождество, — говорила бабуля, гладя меня по голове: на канун Рождества приходился мой день рождения.

Мой день рождения мы всегда отмечали в каком-нибудь ресторане. В тот год мы тоже собирались все втроем сходить куда-нибудь поесть. День выдался ужасно холодный и промозглый. Небо было пасмурным, пропитанный сыростью воздух пробирал до костей. Уже застегивая пальто, я подумал, что, может, и не стоит сегодня куда-то идти и отмечать. И действительно, лучше б мы в тот день никуда не выходили.

17

В центре города бурлило людское море. Если что-то и отличало эти праздники от Рождества прошлых лет, так это снег, который начался, как только мы сели в автобус. Конца пробкам не было видно, по радио сказали, что впервые за десять лет в канун Рождества повалил снег. Сообщалось также, что снегопад продолжится и завтра. На моей памяти такое было в первый раз, чтобы на мой день рождения шел снег.

Метель все мела и мела, словно хотела поглотить весь город: за короткое время снега намело пугающе много. Пепельно-серый ландшафт преобразился, стал мягче. Возможно, поэтому люди в автобусе не особенно жаловались на заторы. Все завороженно смотрели в окна и снимали пейзаж на смартфоны.

— Нэнмёна[13] надо поесть, — неожиданно изрекла бабуля.

— И мантов[14] горяченьких, — почмокала губами мама.

— И к ним мясной бульон, — встрял я.

Они обе переглянулись и засмеялись. Наверное, вспомнили, как я недавно спросил у них, почему люди зимой не едят холодную лапшу. Возможно, они подумали, что это я так намекаю на то, что мне хочется нэнмёна.

В автобусе нас постоянно клонило в сон. Разморенные, мы с трудом выбрались из него, решив немного проветриться и прогуляться по набережной Чхонге-чхона[15] Нас окружал мир, в котором остался лишь белый цвет. Я задрал голову и наблюдал, как вокруг с сумасшедшей скоростью носятся снежинки. Мама тоже с радостными криками запрокинула голову к небу и, как маленькая, высунув язык, пыталась их поймать. Поплутав по закоулкам, мы выяснили, что старого доброго ресторанчика, в котором бабуля как-то ела нэнмён, больше нет. Мама в смартфоне нашла другой ресторан, и к тому моменту, когда мы с трудом отыскали его среди соседних кофеен, края штанин у нас уже намокли, сырость ползла вверх по икрам и ноги начали мерзнуть.

Ресторан был сетевой, на нем громадными буквами было написано НЭНМЁН ПО-ПХЕНЬЯНСКИ[16]. Вполне в духе названия к лапше было страшно прикоснуться: полоски нэнмёна просто обрывались и плюхались обратно в тарелку. От мясного бульона несло жиром, от мантов — чем-то подгоревшим, а от нэнмёна тянуло каким-то лимонадом. Даже тот, кто никогда раньше это блюдо не попробовал, все равно бы догадался, что готовили его абы как и вкуса в нем практически не ощущается. Но мама и бабуля все равно начисто опустошили тарелки. Наверное, иногда не столько вкус еды, сколько общая атмосфера возбуждает аппетит. И в тот день настрой, конечно, задавал снег. У бабули и мамы с лица не сходила улыбка. Я же перекатывал во рту очередной ледяной ком.

— С днем рождения! — сказала бабуля.

— Спасибо, что ты у меня родился! — добавила мама, чуть сжав мне руку.

«С днем рождения», «спасибо, что родился»… Затертые, приевшиеся выражения. Но бывают дни, когда нужно говорить подобные вещи.

Мы поднялись из-за стола, сами не зная, куда направимся дальше. Пока мама и бабуля расплачивались, я рассматривал корзинку со сливовым драже, стоявшую у кассы. Собственно говоря, конфеты были уже все съедены, в корзинке одиноко лежала лишь брошенная кем-то обертка. Я аккуратно потрогал ее, и кассир, улыбнувшись, сказал, что, если я подожду, он принесет еще.

Бабуля и мама уже вышли на улицу. Снег все еще валил не переставая. Отчего-то радостная мама, вытянув руки, вприпрыжку гонялась за снежинками. Наблюдая за этой сценой, бабуля держалась за живот от смеха. Все еще хохоча, она повернулась ко мне, и я мог видеть ее смеющееся лицо через стекло. Тут вернулся кассир с огромным пакетом. Распечатав его, он принялся до краев наполнять небольшую корзиночку бесплатными конфетами для посетителей.

— А столько можно? Сегодня ж канун Рождества… — спросил я, набрав полные пригоршни конфеток.

Кассир немного помялся, но потом улыбнулся и кивнул.

За стеклом по-прежнему радовались мама с бабулей. Перед ними, выстроившись в длинную колонну, по улице с песнями проходил смешанный хор. Все они, и мужчины, и женщины, были одеты в ярко-красные куртки и колпаки, как у Санта-Клауса. Хор распевал христианские гимны:

— Рождество, Рождество, родился Царь Израилев!

Засунув руки в карманы, я направился к дверям, на ходу ощупывая острые края фантиков, в которые были завернуты драже.

И в этот момент одновременно закричали несколько человек. Пение тут же оборвалось, крики несколько раз прервались пронзительными воплями. Колонна хора смешалась, люди в спешке пятились, зажимая руками рот.

Через стеклянную дверь я увидел, как какой-то мужчина чем-то размахивает в воздухе. Когда мы искали ресторан, заметили, что он рыскал по округе. На нем был строгий официальный костюм, вот только нож в одной руке и молоток в другой не очень подходили к деловому стилю. Мужчина так яростно размахивал руками, будто пытался поразить каждую снежинку, падающую с неба. Я увидел, как он направился в сторону хора и как несколько человек в спешке достали телефоны.

Мужчина заозирался по сторонам, его взгляд остановился на маме с бабулей. И он развернулся к ним. Бабуля попыталась оттащить мать, но в следующий миг разыгралась просто невероятная сцена: незнакомец ударил маму молотком по голове. Потом второй раз. И третий. И четвертый.

Обливаясь кровью, мама повалилась на землю. Я изнутри толкал дверь, чтобы выбежать наружу, но бабуля с криком бросилась ко входу и навалилась на двери всем телом. Мужчина выронил молоток, но в другой руке у него оставался нож, и он начал им махать, разрезая воздух перед собой. Я барабанил кулаками по стеклу, но бабуля лишь мотала головой и изо всех сил удерживала дверь. Она, чуть не плача, что-то говорила и говорила мне, повторяя вновь и вновь. Потом обернулась и, увидев, что мужчина с ножом идет прямо на нее, издала дикий крик. Всего один-единственный. Громадная спина бабули загораживала обзор. Я видел лишь, что на дверное стекло брызнула кровь. Красное пятно. Потом еще одно. Красного становилось все больше и больше. Единственное, что я мог сделать, — это наблюдать из-за дверей, как стекло постепенно полностью окрашивается в алый. За все это время никто так и не посмел вмешаться, даже стоявшие вдалеке полицейские словно застыли на месте. Все превратились в зрителей. И я был одним из них.

18

Никакой связи между жертвами и убийцей не было. Как потом выяснилось, он жил заурядной, ничем не примечательной жизнью типичного обывателя. Окончив университет, он четырнадцать лет проработал в отделе продаж какой-то мелкой фирмы. Потом на рынке случился внезапный кризис, и в результате реструктуризации предприятия его сократили. На полученное выходное пособие он открыл куриную закусочную, но не прошло и двух лет, как ему пришлось ее закрыть. В конце концов он запутался в долгах, от него ушла семья, после чего в течение трех с половиной лет или около того он просто сидел дома. Мужчина жил в своей комнатушке на цокольном этаже и практически никуда не выходил, только в ближайший супермаркет и еще иногда в районную библиотеку.

В библиотеке он главным образом брал книги по боевым искусствам, самообороне и владению ножом. А вот дома у него были в основном книги по саморазвитию, в которых говорилось о том, как достичь успеха, или об установке на позитив. На своем обшарпанном столе на самом виду он оставил предсмертную записку, написанную крупным сбивчивым почерком:

Сегодня я заберу с собой любого, кто будет улыбаться.

О ненависти к этому миру говорили и записи на страницах его дневника. Там содержались неоднократные намеки на то, что он готов убить любого, кто еще смеет улыбаться в этом паскудном мире. И по мере того, как его дневник и обстоятельства жизни становились достоянием общественности, интерес публики тут же переключился с собственно преступления на разбор социальных причин, вынудивших его пойти на такой шаг. Многие мужчины среднего возраста с горечью вздыхали, что их собственная жизнь не так уж и сильно отличается от жизни этого убийцы. Люди даже начали испытывать что-то вроде сочувствия к этому человеку, после чего основной фокус внимания сместился на реалии корейского общества, в котором стали возможны такие события. А то, что кто-то там умер, — было уже и не особенно важно.

Это убийство некоторое время было главной темой новостей, потом стали появляться газетные статьи с заголовками типа «Кто сделал его убийцей?» или «Корея: страна, где убивают за улыбку», а чуть погодя даже такие статьи растворились, словно пена, и люди вовсе перестали об этом говорить. Вся шумиха уложилась в десять дней.

Из всех жертв мама оказалась единственной выжившей. Говорили, что ее мозг словно впал в глубокий сон, и вероятность того, что она снова очнется, была очень низкой. Но даже если бы это и случилось, она стала бы уже другой, не той мамой, которую я знал прежде. Семьи погибших вскладчину устроили общие похороны. Все, кроме меня, плакали. У всех было подобающее выражение лица. И вели себя все так, как и полагалось вести себя, когда перед тобой лежат родные, погибшие ужасной смертью.

От полиции на похороны тоже пришла сотрудница, она поклонилась родственникам убитых, после чего разрыдалась так, что уже не могла остановиться. Чуть погодя я увидел, как ее в конце коридора отчитывает старик полицейский: «В будущем тебе постоянно придется с таким сталкиваться! Так что нужно научиться не давать волю чувствам!» В этот момент он встретился со мной взглядом. Я поприветствовал его поклоном и направился в туалет.

Я слышал, как люди шушукались о том, что за все три дня, что длились поминальные церемонии, на моем лице не проявилось ни одной эмоции. Это давало почву для многочисленных предположений и пересудов: «Это у него из-за шока», «Он еще не в том возрасте, чтоб понимать», «Это оттого, что он пока просто не осознал, что его мать считай что умерла и сам он, по сути, сиротой остался».

Возможно, люди ожидали от меня внешних проявлений грусти, одиночества или упадка духа. Но внутри меня вместо чувств рождались лишь вопросы:

«Что развеселило маму и бабулю настолько, что они не смогли сдержать смех?»

«Если бы всего этого не случилось, куда бы мы вместе пошли после того ресторана?»

«Зачем он это сделал?»

«Почему в припадке ярости он не стал ломать телевизор или разбивать зеркало, а пошел убивать людей?»

«Почему никто своевременно не вмешался и не помог?»

«Почему?»

Эти вопросы прокручивались у меня в голове по тысяче раз в день: беспрерывно, цепляясь один за другой, с первого по последний — и потом сначала. Вот только ответов ни на один я не знал. И полицейские, и консультант-психолог, на лице которого читалась явная обеспокоенность, сказали, что я могу поделиться с ними всем, что у меня на душе. Поэтому я и рассказал им про эти вопросы. Но и они не смогли на них ответить.

Большинство просто молчали, некоторые же вроде собирались что-то сказать, но потом все равно просто закрывали рот. Скорее всего, потому, что ответов на эти вопросы в принципе уже никто дать не мог. И бабуля, и тот, кто ее убил, — оба были мертвы. А мама в таком состоянии, что уже никогда не сможет говорить. Поэтому ответы на свои вопросы я не получу никогда. Тогда я решил, что больше вопросов от меня никто не услышит.

Что было ясно, так это то, что ни мамы, ни бабули больше нет. Бабули — духовно и телесно, от мамы же осталась одна оболочка. Так что кроме меня нет никого, кто бы помнил о том, что они когда-то жили. Потому я и должен был остаться в живых.

Спустя ровно восемь дней после моего дня рождения траурные церемонии закончились и наступил новый год. Новый, семнадцатый год моей жизни. Теперь я остался совсем один. Единственное, что у меня было, — это горы книг в маминой лавке. Всего остального в большинстве своем у меня уже не было. Не было необходимости развешивать бумажные фонарики и блестящие елочные гирлянды. Не надо было заучивать наизусть, в каких ситуациях какую эмоцию проявлять. И причин ехать в центр города, пробиваясь сквозь толпы людей, чтобы отметить свой день рождения, теперь тоже не было.

Часть 2

19

Я навещал маму в больнице почти каждый день. Она лежала на кровати абсолютно неподвижная, было слышно лишь ее тихое дыхание. Из реанимации ее перевели в палату на шесть человек. Я каждый день садился возле мамы и грелся на солнце, что светило через окно.

Доктор прямо сказал, что шансов на то, что мама когда-нибудь очнется, нет. В сознание она больше не придет и существовать будет только в биологическом смысле слова. Медсестра с невозмутимым выражением лица меняла судно для мочи и кала, после чего мы переворачивали маму в другое положение, чтобы не образовывалось пролежней. Ощущение было такое, словно взваливаешь огромный баул.

Доктор просил меня подумать и определиться, как быть дальше. Я не совсем понял вопрос и переспросил, что он имеет в виду. Врач пояснил, что нужно принять решение, оставлять ли маму здесь, но тогда придется и дальше оплачивать больничные счета, либо же ее переведут в пригородный реабилитационный центр, где все будет обходиться чуть дешевле.

Бабуля была застрахована на случай смерти, и по ее страховке мне полагалась какая-то сумма, так что первое время я мог жить на эти деньги. Только тогда я понял, что это мама позаботилась о страховке на случай, если я вдруг останусь один.

Я пошел в центр муниципальных услуг, чтобы зарегистрировать смерть бабули. Сотрудники центра тихонько цокали языком и отводили взгляд. Через несколько дней ко мне из муниципалитета направили сотрудников социальной опеки. Они проверили состояние дома, в котором я жил, и спросили, не хочу ли я, как несовершеннолетний, переехать в подростковый интернат. Что-то вроде детского приюта. Я попросил время подумать. Но на самом деле думать я и не собирался. Просто мне нужно было время.

20

В доме теперь стало тихо. За весь день я мог услышать только звук собственного дыхания. На стене все еще висели стикеры, оставленные мамой и бабулей, но что в них толку, если меня все равно некому учить? Так, просто бессмысленная мишура. Как сложится моя жизнь, если я перееду в интернат, было понятно. Непонятно было, что станет с мамой. Не то чтобы я за это особо переживал, просто картинка не вырисовывалась.

Я думал, какой совет в такой ситуации дала бы мне сама мама, но в голову ничего не приходило, а сама она уже ничего не могла подсказать. Я пытался найти ответ, вспоминая ее наставления. И у меня всплыло самое частое: жить по-нормальному.

Делать нечего, пришлось лезть в телефон. На глаза мне попалось приложение «Виртуальный помощник». Как только я его запустил, тут же всплыло диалоговое окно и появился смайлик. Я нерешительно набрал:

Привет.

Едва я нажал на «Отправить», как тут же пришел ответ:

Привет.

Я напечатал:

Как дела?

Хорошо. А у тебя?

У меня тоже.

Это гуд.

Это значит «быть нормальным»?

Значит быть похожим на остальных.

Я ненадолго притих. Потом написал чуть подробнее:

А что значит быть похожим на остальных? Все люди разные, что считать нормой? Что бы сказала мама?

Все готово, иди ешь.

Ответ пришел едва ли не быстрее, чем я допечатал последнюю букву. Я даже засомневался, точно ли нажал на «Отправить». Я еще немного пообщался с приложением, но бот выдавал одну лишь бессмыслицу. Зря я обратился к нему за подсказкой. Я закрыл приложение не попрощавшись.

За то время, что оставалось до конца каникул, я должен был научиться жить один[17].

Спустя две недели я снова открыл нашу лавку. Стоило пройти мимо книжных полок, как тут же поднимались облачка пыли. Покупатели тем не менее были: кто-то приходил в лавку сам, кто-то заказывал книги на сайте. Незадолго до всех этих событий мама как раз собиралась купить полную коллекцию детских сказок. Теперь я приобрел ее по сходной цене и разложил на самом видном месте в магазине.

За весь день я мог не проронить ни слова, и это меня вполне устраивало. Мне не надо было напрягаться и ломать голову, какая фраза будет уместной в том или ином разговоре. Для общения с клиентами вполне хватало обычных «да», «нет» и «подождите». Кроме этого от меня требовалось лишь отсчитывать сдачу, проводить карточкой по терминалу и, как автомат, говорить «Добро пожаловать!» или «До свидания!».

Однажды ко мне в лавку вошла женщина, заведующая читальным залом неподалеку. Раньше они иногда общались с бабулей.

— О, на каникулах подработать решил? А где бабушка?

— Она умерла.

Заведующая распахнула рот от удивления, а потом сильно нахмурилась.

— Я понимаю, что подростки в твоем возрасте часто шутят подобным образом. Но все равно так нельзя говорить. Думаешь, твоей бабушке такое понравилось бы?

— Это правда.

Женщина скрестила руки на груди и повысила голос:

— Да? Тогда скажи, когда и как?

— Ее зарезали. Ножом. На Рождество.

— О господи! — Она зажала рот руками. — В новостях же передавали. За что ж ей такое?

Перекрестившись, женщина поспешила наружу, сторонясь меня как заразного. Мне пришлось ее окликнуть:

— Подождите! Вы забыли расплатиться.

Заведующая залилась краской.

Когда она ушла, я начал думать, а что бы в такой ситуации на моем месте сказала мама. Понятно, что, судя по реакции заведующей, я сделал что-то не то. Но я понятия не имел, в чем конкретно ошибся и как нужно было поступить, чтобы предотвратить эту ошибку.

Может, нужно было сказать, что бабуля уехала за границу? Нет, тогда дотошная тетка начала бы забрасывать меня вопросами. Или же мне не надо было брать с нее деньги за книги? Но это тоже разумным не назовешь. «Молчание — золото» — я решил придерживаться этого правила. Не буду больше отвечать на праздные вопросы. Разобраться бы еще, какие вопросы считать праздными.

Внезапно мне вспомнилась одна книжка. Книжка эта даже бабуле понравилась, а уж она-то вообще ничего, кроме уличных вывесок, не читала. Это был сборник рассказов Хён Чжин Гона, тысяча девятьсот восемьдесят шестого года издания, продавался за две с половиной тысячи вон. Книга была карманного формата, размером с ладонь, я с трудом его отыскал. Любимым бабулиным рассказом были «Любовные письма комендантши В».

Суровая комендантша женского общежития В перехватывала у студенток любовные письма от поклонников и по ночам у себя в комнате зачитывала их по ролям мужскими и женскими голосами. Однажды три студентки тайком подсмотрели этот моноспектакль, и каждая отреагировала по-своему. Одной это показалось очень забавным, и она стала высмеивать комендантшу. Другая испугалась, полагая, что В сошла с ума. А третья заплакала от жалости к несчастной женщине.

Подобный исход противоречил маминой теории о том, что правильный ответ всегда может быть только один. Но я подумал, что и такая концовка вовсе неплоха. Ведь она, судя по всему, говорила, что в мире нет четко определенных ответов на все случаи жизни. А что, если на самом деле и не нужно реагировать на поступки или слова людей строго установленным образом? И если все люди разные, то, может, для кого-то мои «нестандартные реакции» как раз бы и считались правильным вариантом?

Когда я поделился этими мыслями с мамой, она растерялась, некоторое время молчала, но в итоге после мучительных раздумий все же неохотно выдавила из себя ответ:

— Поскольку рассказ заканчивается на плачущей девушке, то правильной реакцией на действия комендантши следует считать плач.

— Но ведь есть же и прием обратной композиции, когда главный вывод ставят в самое начало. Тогда получится, что правильная реакция была у первой студентки.

Мама почесала затылок. А я не отставал с вопросами:

— Выходит, ты бы, наверное, тоже плакала, если бы увидела комендантшу?

Тут в разговор вклинилась бабуля:

— Мама твоя если уж заснула, тогда хоть из пушки пали — ухом не поведет. Так что продрыхла бы она всю ночь, как и большинство студенток из рассказа.

Радостное бабулино хихиканье явственно зазвучало у меня в голове.

Неожиданно на книгу упала чья-то темная тень. Только что передо мной стоял мужчина средних лет, но в следующее мгновение он исчез — на прилавке лежала оставленная им записка: «Поднимись наверх».

21

Наша лавка занимала первый этаж приземистого двухэтажного здания. На втором этаже располагалась булочная, и это уже само по себе было нехарактерно. Кроме того, на невзрачной вывеске вместо названия заведения было просто написано «Хлеб». Бабуля, когда такую «рекламу» увидела, сразу сказала: «Вкус что-то не очень заметен». Хотя я и не мог себе представить, как по вывеске можно понять, будет вкусно или нет.

Торговали они там только тремя видами хлеба: булочками со сдобной крошкой, молочными булочкам и булочками с кремом[18]. При этом, чтобы ни случилось, они неизменно закрывались строго в 16:00, как штык. Но несмотря на это, дела у них шли весьма неплохо: я часто видел, как очередь к ним спускалась аж до первого этажа — благодаря этому люди, стоявшие последними в очереди, заходили и к нам в лавку.

Мама тоже иногда покупала у них булочки. На фирменных пакетах было написано «Кондитерская Сим Чжэ Ёна». Сим Чжэ Ён был владельцем кондитерской, но мама почему-то обращалась к нему «доктор Сим». Бабуля, раз попробовав его выпечку, больше никогда не вспоминала про «отсутствие вкуса». Как по мне — ну так, ничего особенного. Как и любая другая еда. В общем, раньше я никогда к ним в лавку не заходил, это был первый раз.

Доктор Сим предложил мне булочку с кремом. Стоило ее надкусить, как тут же наружу полез липкий крем канареечно-желтого цвета. Доктору было чуть за пятьдесят, но он был совсем седой, поэтому выглядел шестидесятилетним.

— И как на вкус?

— Ну… ощущается.

— Хорошо еще, что не совсем безвкусно, — доктор Сим слабо улыбнулся.

— А вы здесь один работаете? — спросил я, оглядевшись вокруг. Открывавшийся глазу интерьер был скуден: прилавок с кассой, витрина, один столик — вот и все. В центре была перегородка, за ней хозяин, судя по всему, замешивал тесто и пек хлеб.

— Угу. Я здесь и директор, и единственный работник. Так удобнее, да и не требуется больше никого.

Его ответ был длиннее, чем нужно.

— А зачем вы ко мне заходили?

Доктор налил мне молока.

— Мне очень жаль, что тебе пришлось пережить такое. Я долго думал, но потом решил позвать тебя, чтоб хоть как-то помочь.

— Чем?

— Ну не знаю. Мы ж впервые общаемся, как-то трудно подобрать слова… Но, может, тебе самому что-то нужно или есть что-то, о чем ты хотел бы попросить?

Во время разговора доктор Сим все время постукивал пальцами по столу. Понятно, делал он это автоматически, по привычке, но это все равно раздражало.

— Я бы хотел попросить, чтобы вы перестали стучать.

Он посмотрел на меня поверх очков и мягко улыбнулся.

— Ты слышал когда-нибудь про Диогена? Мне почему-то вспомнилась эта история. Александр Великий, царь Македонии, сказал ему: «Проси, чего хочешь, я исполню все». А Диоген лишь ответил: «Отступи чуть в сторону, не заслоняй мне солнце».

— Вы не очень похожи на Александра.

На этот раз он уже не мог удержаться и залился смехом.

— Твоя мама часто рассказывала мне о тебе. Говорила, что ты особенный.

«Особенный». Я догадывался, какой именно смысл вкладывала мама в это слово.

Доктор собрал пальцы в кулак и сказал:

— Я могу перестать барабанить пальцами, если ты имеешь в виду текущий момент. Хотя в целом избавиться от этой привычки мне будет нелегко. Но когда я предлагал тебе помощь, ожидал, что твоя просьба будет более масштабной.

— Масштабной?

— Жить одному нелегко, может понадобиться финансовая помощь.

— Ну так страховка же есть, на первое время хватит.

— Твоя мама часто просила меня позаботиться о тебе, если вдруг возникнет такая необходимость. Мы с ней были довольно близки. Она была человеком, который приносил радость людям.

Я заметил, что он говорит о матери в прошедшем времени.

— Вы навещали ее в больнице?

Доктор Сим коротко кивнул, уголки его рта немного опустились. Не знаю, обрадовалась бы мама, узнай, что он переживает за нее. Это был один из приемов, которым научила меня мама: если кто-то грустит оттого, что тебе грустно, то тебя это должно радовать. Она говорила, что это как в математике: минус на минус дает плюс.

— А почему вас называют доктором?

— Когда-то я был врачом. Сейчас — нет.

— Интересно вы род занятий сменили.

Доктор Сим снова залился смехом. Я постепенно стал замечать, что он все время смеется над моими словами, даже когда я не собирался шутить.

— Любишь книги?

— Да. Я и раньше помогал маме в лавке.

— Что ж, давай поступим так: я — владелец этого здания, поэтому оставайся здесь, продолжай работать, за это я буду тебе платить, на жизнь должно хватать. А страховку потратишь на обучение в университете или если что-то непредвиденное случится. Так что, если ты не против, будем считать, что с основными вопросами мы в общем и целом разобрались.

Я ответил ему так же, как и работнику соцопеки: сказал, что мне надо подумать. Потому что приучился к тому, что, если поступает какое-то необычное предложение, нужно выгадать время, чтобы все обдумать.

— Если будет тяжело, всегда обращайся ко мне. С тобой на удивление интересно общаться. Что ж, на этом, пожалуй, все. Давай, развивай торговлю, букинист!

Перед тем как уйти, я задал ему еще один вопрос:

— Вы с мамой были любовниками?

Глаза у доктора расширились, но тут же снова сузились.

— Ты это так понял? Мы были друзьями. Хорошими друзьями. — Улыбка на его лице стала медленно гаснуть.

22

Я принял предложение доктора Сима. По всем прикидкам оно не казалось мне опасным. Хуже мне от него не стало, и жизнь шла своим чередом. Следуя наставлению доктора, я старался развивать торговлю, поэтому целыми днями был занят тем, что искал популярные книжки в хорошем состоянии, а также следил, чтоб в лавке всегда в достаточном количестве были пособия для подготовки к экзамену на госслужащего[19]. Когда было холодно, в лавку вообще никто не заходил и я за весь день мог не сказать ни слова. Да и вообще рот раскрывал, только когда хотелось пить, и тогда в ноздри шибало несвежим дыханием.

Под рамкой фотографии в углу стола мы по-прежнему стояли все втроем: смеющиеся мама с бабулей и я — с каменным лицом. Иногда я тешил себя напрасными иллюзиями из серии «а может, они просто уехали куда-то?». Хотя, конечно, я и знал, что из этого путешествия им уже никогда не вернуться. Моя вселенная состояла только из них. Но теперь, когда их не стало, оказалось, что в мире существуют и другие люди. И постепенно, по одному, они стали проникать в мою жизнь. Первым из них был доктор Сим. Он изредка заходил ко мне в лавку, чтобы угостить булочками или просто потрепать по плечу, и говорил: «Держись, сил тебе!» Хотя я особо силы никуда не расходовал.

Начало смеркаться, и я пошел к маме. Мама лежала не шевелясь, как Спящая красавица в чаще леса. Интересно, что бы она хотела от меня в такой ситуации? Чтобы я целыми днями сидел возле кровати и по часам переворачивал ее в другое положение? Вряд ли. Она бы наверняка хотела, чтобы я продолжал учиться. Потому что это было бы «нормальной жизнью» в моем возрасте. Поэтому я решил вернуться к занятиям.

Постепенно ветры стали не такими пронизывающими, прошел восточный Новый год, за ним День святого Валентина, и когда люди перешли на чуть более тонкие пальто, я получил аттестат об окончании школы средней ступени[20]. По телевидению и радио каждый день все беспрерывно жаловались на то, как быстро пролетели январь и февраль.

А потом наступил март. Детсадовцы пошли в начальную школу, школьники начальных классов — в среднюю. Я же стал старшеклассником и поэтому тоже стал ходить в другую школу[21]. Теперь мне снова предстояло каждый день общаться с учителями и однокашниками.

И в моей жизни постепенно наступили перемены.

23

Школу, в которую я пошел, построили лет двадцать назад. Она была совместной, для парней и девушек. Хотя процент поступления в ведущие вузы страны был здесь не такой уж и высокий, но, с другой стороны, плохой репутации у нее тоже не было, да и хулиганы здесь не учились.

Доктор Сим предложил вместе пойти на торжественное собрание по случаю зачисления, но я отказался и предпочел наблюдать за этой унылой церемонией издалека и в одиночестве. Само здание было красного цвета, а внутри благодаря недавнему ремонту все пропиталось запахом краски и стройматериалов. Новая, неразношенная школьная форма топорщилась и жала.

На следующий день начались занятия, и меня сразу же вызвала к себе классная. На тот момент она работала в школе второй год, преподавала химию и была старше меня максимум лет на десять. Мы зашли в приемную. Когда классная с размаху плюхнулась на старый фиолетовый диван, из него столбом поднялась пыль. Классная негромко закашляла в кулачок, прочищая горло. Мне почему-то подумалось, что она, наверное, младшая дочь в семье, всеобщая любимица. Когда ее непрекращающееся кхеканье уже стало меня раздражать, она, всем видом излучая позитив, наконец спросила:

— Тебе, наверное, трудно? Я могу чем-нибудь помочь?

Она, судя по всему, была в курсе событий, что со мной произошли. Похоже, что со шкалой связывались консультант-психолог и адвокат. До того, как она успела еще что-то сказать, я торопливо ответил:

— Нет, у меня все в порядке.

Уголки ее рта натянулись, а брови удивленно приподнялись, будто это был не тот ответ, который она ожидала услышать.

Эта история получила продолжение на следующий день во время классного часа. Классная ухитрилась за пару дней выучить имена и фамилии всех учеников, но это никого не впечатлило, поскольку старательно заученные имена она использовала исключительно для того, чтобы сказать — такой-то, а ну-ка потише или сякой-то, можешь садиться. Было ясно, что у нее не было таланта привлекать к себе внимание учеников. Каждые три секунды она откашливалась: видимо, у нее это уже вошло в привычку: в промежутках все время кхекать.

— Что ж, и еще одно объявление. — Классная внезапно повысила голос. — У одного из ваших товарищей произошло большое горе. В прошедшее Рождество он потерял всех родных. Давайте все его поддержим. Сон Юн Чжэ, вставай!

Я поднялся.

— Держись, Сон Юн Чжэ, ты — молодец! — Произнеся это, она подняла руки повыше и первой захлопала в ладоши.

Она сейчас напоминала ассистентку режиссера, которая на ток-шоу стоит за кадром и подсказывает зрителям, в какой момент аплодировать.

Реакция в классе была вялой: большинство лишь делали вид, что бьют в ладоши, хотя несколько человек все-таки отнеслись к делу добросовестно, так что какие-то хлопки все-таки были слышны. Но они быстро смолкли, и в наступившей тишине на меня уставились десятки любопытных глаз.

«У меня все в порядке» было неправильным ответом на ее вчерашний вопрос о помощи. Надо было сказать так:

— Если хотите помочь, просто оставьте меня в покое.

24

После этого не понадобилось много времени, чтобы обо мне поползли слухи. Ведь стоило только начать вводить в поисковике «ро…», как он тут же выдавал сочетания «рождественский убийца» или «рождественская трагедия», по которым не составляло труда найти ссылки на статьи о шестнадцатилетнем подростке по фамилии Сон, потерявшем мать и бабушку. Статьи эти сопровождались фотографиями с похорон, и хотя мое лицо заблюрили, сделали это так халтурно, что любой, кто меня знал, мог легко опознать меня на этих фото.

В школе на это реагировали по-разному. Кто-то в коридоре издалека и украдкой указывал на меня пальцем, кто-то открыто перешептывался, когда я проходил мимо. Были и такие, которые во время обеда прямо подсаживались ко мне за столик и начинали расспросы. Если я поворачивал голову, непременно натыкался на чей-то взгляд, сверливший мне спину.

Наконец наступил день, когда мне все-таки решились вслух задать вопрос, интересовавший всех. Это было в обеденный перерыв, когда я возвращался из столовой в свой класс. Я увидел, как за окном школьного коридора раскачивается из стороны в сторону какая-то тень. Это о стекло крохотными побегами стучала ветка форзиции. Я подумал, что росткам нужно больше солнца, поэтому открыл окно и отвел ветку в другую сторону.

В этот момент на весь коридор кто-то звонким голосом неожиданно спросил:

— Эй, а каково оно, когда на твоих глазах убили маму?

Я повернулся на звук. Это был тщедушный паренек из моего класса. На уроках он часто пререкался с учителями, да и вообще ему нравилось побаламутить, выкинуть что-нибудь в толпе, чтоб побольше людей обратило на него внимание. Такие везде есть.

— Мама жива. Убили бабушку.

От такого ответа у него только вырвалось тихое «ох-х». Его взгляд мазнул по лицам вокруг, многозначительно задержался на некоторых, после чего они вместе захихикали.

— А, вот как? Извиняй. Перефразирую вопрос: а каково оно, когда на твоих глазах бабушку убили? — не унимался мелкий.

— Эй, ты что! — Девчонки вокруг неодобрительно загудели.

Парень развел руки и пожал плечами:

— А чё такого? Вам же всем тоже интересно! — сейчас он говорил чуть тише.

— Вы действительно хотите знать, каково это? — Мне никто не ответил, наступила полная тишина. — А никак. Я вообще ничего не почувствовал.

Я закрыл окно и вернулся в класс. Вернулся и шум вокруг. Вот только с остальным было по-другому: вернуться к тому, что было еще минуту назад, стало уже невозможно.

25

После этого случая я стал знаменитостью, хотя правильнее было бы это назвать расплатой за популярность. Когда я проходил по коридору, все расступались передо мной, как море перед Моисеем. Обо мне шептались по всем углам:

«Смотри, вон он, вон!»

«А выглядит нормальным…»

Ну и всякое такое в том же духе. Специально на меня посмотреть в наше крыло заходили даже из старших классов.

«Он же настоящее убийство видел».

«Прямо у него на глазах родных убивали».

«Вокруг кровь хлещет, а он и глазом не моргнул».

«Говорит, вообще не переживал».

Потом слухи стали множиться и обрастать дикими подробностями. Один за другим стали появляться «свидетели», утверждавшие, что были моими одноклассниками в начальной или средней школе и лично видели, что я и раньше вел себя ненормально. Как это всегда и бывает, слухи эти были сильно преувеличены. Например, одни говорили, что у меня уровень ай-кью превышает двести баллов, другие — что если ко мне подойти, то я могу и с ножом кинуться. А третьи так и вообще заявляли, что это я сам убил маму и бабушку.

Мама говорила, что в жизни всегда так: коллективу нужен козел отпущения. И наставлениями своими она мучила меня именно потому, что считала, что с очень большой долей вероятности на эту роль назначат меня. Теперь, когда рядом не было ни бабули, ни мамы, ее опасения начали становиться реальностью. Дети быстро смекнули: что бы они ни сказали, никакой моей ответной реакции можно не опасаться, и поэтому без малейших колебаний забрасывали меня бестактными вопросами или изводили обидными шутками. Количество ситуаций, в которых я оказывался, непрерывно росло, и без мамы, с которой можно было проработать возможные сценарии разговора, я был просто беспомощен и не знал, что и как мне делать.

На педсоветах я тоже был темой для обсуждения. Не из-за каких-то моих проступков, а, судя по всему, из-за звонков родителей. По их словам, мое присутствие создавало в классе напряженную атмосферу. Сами учителя тоже не вполне разобрались в ситуации. Через несколько дней в школу пришел доктор Сим, и у него был долгий разговор с классной. Вечером того же дня мы вместе сидели в китайском ресторанчике друг напротив друга, нас разделял только заказанный чачжанмён[22]. Когда с чачжанмёном было покончено, доктор Сим решился начать разговор. Он долго ходил вокруг да около, но в целом суть сводилась к тому, что учеба в школьных стенах мне, наверное, не очень подходит.

— Вы хотите сказать, что мне нужно бросить школу?

Доктор покачал головой.

— Никто не вправе требовать от тебя такого. Я имею в виду, что, пока ты школьник, с тобой и дальше будут так обращаться. Сможешь ли ты это вынести?

— Мне без разницы. Вы же знаете про мою особенность? Мама, наверное, рассказывала.

— Мама бы не желала, чтоб с тобой так обращались.

— Мама хотела, чтобы я жил нормальной жизнью. Хотя я и не всегда понимал, что под этим подразумевается.

— Ну, можно сказать, что это значит жить как все.

— Как все… — невнятно хмыкнул я. Не знаю, может, это действительно правильно — быть похожим на других. Обычная рутина, без взлетов и падений. Как все ходить в школу. Как все окончить ее. Если повезет — поступить в университет. Как-нибудь устроиться на нормальную работу, найти девушку по душе, жениться на ней, обзавестись семьей, детьми… В таком ключе. Вполне в духе маминого совета «не высовывайся», только другими словами.

— Конечно, все родители поначалу возлагают на своих детей большие надежды. Но если надежды не оправдываются, они просто хотят, чтоб у детей было все как у всех, заурядно. Полагая, что этого добиться проще. Но я так тебе скажу: заурядность — это такое качество, овладеть которым сложнее всего.

Если подумать, то бабуля, получается, тоже ведь хотела, чтобы мама жила обычной жизнью. А мама так не смогла. Как и говорил доктор, заурядность — это сложное понятие. Слова «нормальный», «обычный» — мы не придаем им значения, они легко слетают у нас с языка, и мы воспринимаем их как само собой разумеющееся. Но для скольких людей на самом деле подходит та пологая прямолинейность, которую подразумевает это слово?

Для меня же это было еще труднее, потому что «нормальности» у меня не было с самого рождения. И это вовсе не значило, что я обладал какими-то особо выдающимися способностями. Нет, я был просто странным парнем, болтающимся где-то посередке, ни туда ни сюда. Поэтому я решил сделать еще одну попытку. Попытку стать «нормальным».

— Я продолжу ходить в школу. — К такому выводу я пришел в тот день.

Доктор Сим кивнул.

— Вопрос только как. Могу дать тебе совет: чем чаще ты пользуешься головой, тем лучше она работает. Используешь ее для плохого — будет лучше получаться плохое. Используешь для хорошего — лучше получится хорошее. Я слышал, что у тебя определенные части мозга неразвиты. Но если упражняться, до некоторой степени ситуацию можно изменить.

— Я много упражняюсь. Например, вот так.

Я поднял уголки рта вверх, изображая улыбку. Хотя и знал, что это не очень похоже на то, как улыбаются другие люди.

— Ты маме все-таки рассказал бы…

— О чем?

— Что старшеклассником стал, что в школу ходишь. Это бы ее обрадовало.

— Зачем? Она же все равно ничего не понимает.

Доктор Сим больше ни слова не произнес. А что тут скажешь? Даже мне было понятно, что возразить тут нечего.

26

Струи дождя длинными ручейками стекали по оконному стеклу. Весенние ливни… Мама всегда их любила. Она говорила, что ей нравится запах дождя. Но сейчас она не могла ни услышать его шум, ни ощутить запах. И что в нем такого особенного? Как ни крути, это же просто влага, которая испаряется на сухом асфальте. От которой еще и рыбой тянет… Я осторожно присел рядом с мамой, потрогал за руку. Ее кожа загрубела, и я протер ей щеки и тыльную сторону кистей розовой водой. Потом вышел из палаты и сел в лифт, чтобы спуститься в буфет. Когда двери лифта раскрылись, я увидел человека, благодаря которому в моей жизни появилось чудовище. Именно он свел меня с ним.

Мужчина возле лифта был средних лет, с серебристой сединой, на нем был очень тщательно подобранный костюм, вот только плечи были понуро опущены, а в глазах стояли слезы. Если бы не выражение лица, его можно было бы назвать красивым. Но вид у него был осунувшийся и мрачный.

Едва он меня увидел, как тут же стремительно отвел глаза. У меня появилось какое-то предчувствие, что нам с ним еще суждено встретиться. Я понимаю, что слово «предчувствие» со мной не очень сочетается. Строго говоря, это предчувствие и не было чем-то, что я почувствовал или ощутил.

Впрочем, если задуматься, по большому счету предчувствие — это вовсе не то, что внезапно ощущаешь. Просто ты, сам того не замечая, тщательно, слой за слоем накапливаешь в голове свой повседневный опыт, раскладывая его на исходные условия и полученный результат. И когда оказываешься в какой-то аналогичной ситуации, подсознательно схожий результат и предполагаешь.

То есть в действительности «предчувствие» — это по сути просто база данных, набор причинно-следственных связей, типа «положил фрукты в блендер — на выходе будет сок». Вот так же и с этим мужчиной: он взглянул на меня, и результатом стало «предчувствие».

После этого я часто натыкался на него: в больничном буфете или в коридорах. Я чувствовал, что на меня кто-то смотрит, оборачивался и всегда ловил его взгляд. Он то ли просто изучал меня, то ли хотел что-то сказать. Поэтому, когда однажды он сам зашел ко мне в лавку, я поприветствовал его как ни в чем не бывало:

— Добро пожаловать!

Мужчина слегка кивнул мне и медленно двинулся вдоль книжных стеллажей. В каждом его шаге ощущалась тяжесть. Он прошел мимо раздела философии, остановился в уголке с художественной литературой, снял с полки том и направился к кассе.

Хотя на его лицо и была натянута улыбка, он старался не смотреть мне в глаза. Мама как-то говорила, что это может быть признаком беспокойства.

— Миллион вон.

— Не думал, что это так дорого. — Мужчина полистал книгу. — Она и вправду такая ценная? Это ведь не первое издание. Да даже если и первое, то это все равно не оригинал, а перевод.

— И тем не менее — миллион вон.

Это был роман «Демиан»[23], любимая мамина книга. Книга, которая всегда стояла у нее на полке еще со школьных времен. Книга, благодаря которой мама и загорелась страстью к писательству. Книга не на продажу. Как же так получилось, что он выбрал именно ее? Мужчина глубоко вздохнул. Было видно, что он не брился уже несколько дней, отчего на лице проступила щетина.

— Видимо, мне нужно сначала представиться. Меня зовут Юн Квон Хо, я профессор, преподаю теорию менеджмента в университете. Можно посмотреть в интернете, там будут ссылки. Я говорю это не для хвастовства, а том смысле, что можно проверить, кто я такой, и удостоверить личность.

— Мы уже встречались, я видел вас в больнице.

— Спасибо, что узнал. — Черты его лица немного смягчились. — Я разговаривал с твоим опекуном, доктором Симом. Он рассказал, какая с тобой история приключилась и что ты — ребенок особенный. В общем, доктор посоветовал мне поговорить с тобой напрямую, вот потому я и пришел. Собственно, я к тебе с просьбой.

— Какой?

Он помедлил с ответом.

— Даже не знаю, с чего начать…

— Вы сказали, у вас есть просьба. Можете начать с нее.

Профессор усмехнулся:

— Как меня и предупреждали, ты весьма прямодушный, говоришь без обиняков. Я знаю, что твоя мама в больнице. Моя жена — тоже. Она скоро умрет, судя по всему на днях… — На этих словах он весь сгорбился, съежился, но потом пришел в себя, отдышался и заговорил снова: — У меня к тебе будут две просьбы. Во-первых, я был бы очень признателен, если бы ты вместе со мной сходил проведать мою жену. А во-вторых… — Он снова глубоко вздохнул. — Не мог бы ты выдать себя за нашего сына? Это будет нетрудно, ведь вы с ним очень похожи. Тебе нужно будет просто сказать ей пару слов, и все.

Просьба была необычной. Такую нечасто услышишь. Поэтому я спросил, для чего все это надо. Он встал, сделал круг по лавке. Похоже, он был из того типа людей, которым всегда нужно время, чтобы подобрать слова.

— Тринадцать лет назад у нас пропал сын. — Он наконец начал свой рассказ. — Мы были богаты. Я, отучившись за рубежом, вернулся в Корею и стал профессором в весьма молодом возрасте. У жены тоже была блестящая карьера. Мы оба считали, что жизнь удалась. Но после утраты ребенка все пошло кувырком. Что мы только ни делали, чтоб его найти, — все было бесполезно. Между нами начались раздоры, потом жена слегла. Это было очень непростое время для меня. Даже сам не знаю, почему я тебе это все говорю.

— И что было дальше? — спросил я в надежде, что история не особо затянется.

— Недавно мне позвонили. Сказали, что нашли какого-то мальчишку, возможно, это мой сын. И я пошел с ним встретиться.

Мужчина замолчал и некоторое время крепко кусал губы.

— Я бы хотел, чтобы моя жена, прежде чем покинет этот мир, увидела сына. Того сына, которого она мечтала увидеть. — На слове «того» он сделал особый акцент.

— То есть ваш настоящий сын выглядит не так, как она мечтала?

— Всего рассказать я тебе сейчас не могу. Точнее, это сложно объяснить. — Профессор опустил голову.

— Но тогда почему я?

— Взгляни-ка сюда.

Он протянул мне листовку с объявлением «Пропал ребенок». На ней была фотография малыша трех-четырех лет, а рядом — фоторобот, как он может выглядеть сейчас. В принципе да, можно было сказать, что мы похожи, тем более если он сам так считает. Сходство было не столько в конкретных деталях, сколько в ощущении от образа.

— Сын, которого вы нашли, он что, не похож на свое фото? — Я переспросил, потому что не понимал, к чему он клонит.

— Да нет, похож. Но, как и сказал, на тебя тоже похож немного. Только состояние у него сейчас такое, что встретиться с матерью он не сможет. Пожалуйста, помоги мне в этом деле, очень тебя прошу. Твою маму мы переведем в лучшую палату. Или найдем для нее сиделку — я все оплачу. Если не нужна сиделка, проси, чего хочешь, я сделаю все, что в моих силах.

Его глаза наполнились слезами. А я, как обычно, сказал, что мне нужно подумать.

Профессор не соврал. В интернете я сразу нашел информацию и о его работе, и о семье, и о случае с пропавшим сыном. Мне вспомнился бабушкин совет: «Если не в тягость, то почему бы и не помочь?», так что, когда он пришел на следующий день, я принял его предложение.

Хотя если б я уже знал Гона, то вряд ли бы согласился. Поскольку из-за этого решения я, сам того не подозревая и не желая, навсегда отнял у него что-то очень важное в жизни.

27

Палата, в которой лежала жена профессора Юна, была вся заставлена цветами. Развешанные повсюду электрические лампочки заливали все вокруг теплым светом. По сравнению с маминой живопыркой на шестерых это был совсем другой уровень — как номер шикарной гостиницы, которые я видел только в кино. Она, похоже, обожала цветы, у меня же от этого аромата просто голова раскалывалась и в глазах пестрело: даже обои на стенах были в цветочек. Я слышал, что в больницу проносить букеты нельзя, но для нее, видимо, сделали исключение.

Профессор взял меня под локоть и медленно подвел к ее кровати. Казалось, что женщина, вся усыпанная цветами, уже лежит в гробу. Мы подошли поближе, и я смог разглядеть ее: она выглядела точь-в-точь как в фильмах про безнадежных больных: на ее лицо уже опустилась серая тень, которую не удалось стереть даже ярким лучам солнца, бьющим через окно. Женщина протянула ко мне свою тощую руку, коснулась моей щеки. Жизни в ее руке было не больше, чем в сухой ветке.

— Он… Это он, мой сынок, мой Ли Су. Милый, наконец-то! Что же ты так долго…

Женщина зашлась в неудержимых рыданиях. Удивительно, но в ее дряхлом теле еще оставались силы на то, чтобы так плакать. Ее трясло так, что я начал опасаться, не рассыплется ли она в труху.

— Прости маму, сынок. Ведь мы столько не успели с тобой сделать! Мне хотелось сидеть вместе с тобой за обеденным столом, путешествовать вместе с тобой, да просто наблюдать, как ты растешь. Но жизнь пошла не так, как задумывалось. И несмотря на это, ты вырос таким молодцом. Спасибо тебе за это.

Когда ее «спасибо» и «прости» пошли уже на десятый круг, она заплакала снова, но потом с усилием заставила себя улыбнуться. За те полчаса, что я провел с ней, она ни разу не выпустила мою ладонь из своей и все время гладила меня по щеке. Похоже, все жизненные силы, что у нее еще оставались, она изливала на меня.

Мне много разговаривать не пришлось. Как только она ненадолго замолкала, профессор делал мне знак глазами, и я говорил заранее подготовленные фразы: что рос в хорошей семье, что особых тягот у меня не было, что теперь, когда рядом есть папа, я с еще большим рвением возьмусь за учебу, так что за это она может быть спокойна. В конце я даже немного улыбнулся. Глаза у женщины начали закрываться: похоже, что запас сил у нее окончательно иссяк.

— Можно тебя обнять?

Это были ее последние слова. Иссохшие руки-ветки плотно прижались к моей спине. Ощущение было, как будто я попал в цепкий капкан, вырваться из которого невозможно. Мне передавалось обжигающее биение ее сердца. Наконец ее руки бессильно упали. Сидевшая рядом медсестра сказала, что больная уснула.

28

Оказалось, что жена профессора Юна когда-то была успешной журналисткой. Энергичной, напористой. Писавшей колкие статьи и не боявшейся ставить собеседников в тупик острыми вопросами. Вот только ее постоянно грызло чувство вины за то, что из-за занятости она не может уделять много времени своему ребенку и все время приходится отдавать его в чужие руки, нанимать бэби-ситтеров.

Но в тот день ей как раз удалось впервые за долгое время взять отгул и вдвоем с сыном пойти в парк развлечений. Взяв малыша на руки, она поднялась на вращающуюся карусель. Светило солнце, было тепло, и им было хорошо на свежем воздухе. Неожиданно у нее зазвонил мобильный. Малыш хотел покататься еще, но мать, держа его за руку, спустилась с карусели и ответила на звонок. Разговор вышел короткий, закончился быстро, но когда она убрала трубку, ребенка нигде не было. Она даже не помнила, как отпустила его руку.

Тогда еще не было столько камер наблюдения, как сейчас, поэтому оставалось много непросматриваемых зон. Расследование шло долго, но местонахождение ребенка установить никак не удавалось. Супруги предпринимали все усилия, чтобы найти сына, но надежда постепенно таяла. Им оставалось только молить судьбу о том, чтобы ребенок все-таки остался жив и попал к хорошим людям, но ужасные мысли, понятно, не отступали. Жена профессора не переставала обвинять себя в случившемся, и тот успех, за которым она когда-то гналась, теперь представлялся ей просто погоней за каким-то обманчивым миражом.

От этих мыслей ее здоровье постепенно подтачивалось, она слегла. Профессор тоже считал ее виноватой, но, потеряв ребенка, он не хотел потерять еще и жену. Хотя и утешать ее тем, что их сын когда-нибудь найдется, тоже не спешил.

Незадолго до того, как профессор Юн встретился со мной, ему позвонили из интерната для подростков и сказали, что, возможно, его потерянный ребенок нашелся. Так профессор встретил своего сына, которого не видел тринадцать лет. Вот только матери показывать его было нельзя. Потому что этим ребенком оказался Гон.

29

Интересно, разговор со мной и впрямь отнял у матери Гона последние силы? Хотя сколько их там у нее оставалось… В любом случае в тот же день она впала в кому и через несколько дней умерла. Профессор Юн сообщил мне об этом тихим, спокойным голосом. Думаю, не многие способны так говорить о смерти близкого человека. Для этого нужно, чтобы с мозгами было не все в порядке, как у меня, либо чтобы ты еще до смерти вычеркнул умирающего из своей души. Профессор относился ко второму типу.

Не знаю почему, но я пошел на похороны. По большому счету никакой необходимости в этом не было, просто пошел, и все. Возможно, потому что она слишком сильно меня обнимала.

Эта траурная церемония очень отличалась от похорон бабули: в тот раз поминки были совместные, но, несмотря на общую многолюдность, толкотню и суету, перед портретом бабули стоял лишь я один. Сейчас же прощание с усопшей напоминало светский раут: все были одеты изысканно и элегантно. Род занятий этих людей и их манеру говорить лучше всего можно было бы описать словом «респектабельный». Тут и там слышалось «господин профессор», «господин доктор», «господин директор» или «господин президент».

На траурном портрете мать Гона выглядела совсем не так, как в больнице: яркие губы, пышные густые волосы, пухленькие щечки, глаза горят огнем, словно пламя свечи. В общем, лицо слишком молодое. Я спросил, зачем было для портрета брать фотографию, где ей от силы лет тридцать, может чуть больше. Профессор словно предчувствовал мой вопрос:

— Это она снималась еще до пропажи ребенка. А после того случая ни на одной фотографии она так уже не выглядела. Жена выбрала ее сама.

Что ж, перед смертью ее заветное желание исполнилось — она увидела своего сына. По крайней мере, она так думала. Интересно, если бы она узнала правду, сильно бы расстроилась? Я зажег палочку с благовониями, поставил перед алтарем и поклонился.

Решив, что на этом моя миссия выполнена и больше мне здесь делать нечего, я уже развернулся на выход, как внезапно ощутил резкий холод, который быстро заполнил все помещение. На людей словно наложили мощнейшее заклятие молчания: все как один тут же перестали говорить, кто-то даже осекся на полуслове и остался стоять с раскрытым ртом. Взгляды как по команде устремились в одну сторону. В ту сторону, где стоял он.

30

Это был сухощавый невысокий паренек с непропорционально длинными руками и ногами, которые не очень подходили к его коренастому туловищу. Кулаки его были крепко сжаты, и вообще он чем-то напоминал главного героя манги «Завтрашний Джо»[24]. Вот только по его фигуре не было заметно, что он активно занимается спортом. Он скорее напоминал детей из документалок про страны третьего мира, которые целыми днями лазят по помойкам или бегают за туристами, выклянчивая доллар-другой. Что у них, что у него тело формировали не тренировки, а борьба за выживание. Его смуглая кожа не лоснилась, а черные бусины глаз, блестевшие в тени густых бровей, как уголь прожигали всех присутствующих. Именно этот взгляд заставил всех замолчать. Подросток был похож на дикого зверя, который загрыз своего же детеныша и теперь скалил зубы на окружавших его людей, которые и не думали нападать на него.

В тишине раздалось громкое «Тьфу!» — мальчишка звучно сплюнул на пол. Похоже, это заменяло ему приветствие. Он уже делал так раньше — в день, когда я впервые увидел его. Собственно говоря, наша встреча на поминках стала второй по счету.

Пару дней назад у нас появился новенький. Дверь в кабинет распахнулась, и вслед за классной вошел низкорослый парень. Это был Гон. Он стоял перед незнакомым классом выставив ногу, скрестив руки на груди и, казалось, не испытывал никакого смущения.

Классная, помявшись, словно это она была новенькой, все же попросила Гона представиться. А тот, переступив с ноги на ногу, просто сказал:

— Уж лучше вы сами.

Все взорвались смехом, кто-то от восторга заулюлюкал, некоторые даже зааплодировали.

Учительница покраснела и обмахнула лицо ладошкой.

— Это — Юн Ли Су. Теперь поприветствуй своих одноклассников.

Гон промычал: «А-а-а, ну что ж…», после чего похрустел шеей, погонял языком за одной щекой, за другой, ухмыльнулся и, отвернувшись в сторону, смачно плюнул.

— Так сойдет?

Класс взвыл еще сильнее, но уже не так, как в прошлый раз, — кто-то даже вслух выругался. Раньше за такое классная делала замечание или сразу вела в учительскую, но сейчас она почему-то вообще ничего не сказала и просто отвела взгляд. Ее лицо покраснело еще больше: казалось, что это давят слова, которые рвались из нее наружу. А Гон досидел до звонка и больше в тот день на уроках не появлялся.

Все тут же кинулись пробивать его биографию в интернете, и через час весь класс уже знал, где и чем он занимался. А еще один одноклассник слил информацию, которую узнал от своего двоюродного брата.

Этот брат якобы ходил с нашим новеньким в одну школу, откуда Гона забрали в колонию для несовершеннолетних. Теперь он оттуда вышел, и его направили к нам. В подтверждение своих слов парень позвонил брату. Все закричали, чтобы он поставил телефон на громкую связь. Впервые за долгое время весь класс сплотился и дружно придвинулся поближе к говорящему. Кто-то даже на парту встал, чтобы лучше слышать. Я хоть и сидел далеко, но тоже четко слышал все.

— Да он вообще бандит конченый! На нем, наверное, только убийства не висит, а в остальном — полный набор, через все прошел.

Кто-то решил меня подколоть:

— Слышь, придурок! Теперь тебе точно конец!

На следующий день стоило новенькому зайти в дверь, как весь класс разом притих. Гон молча направился к своему месту, и все либо украдкой отводили взгляд, либо делали вид, что уткнулись в книги. И тут уже Гон перестал вести себя тихо — с размаху швырнул свою сумку и заорал:

— Кто???

Похоже, до него дошло, что вчера ему поперемывали косточки.

— Я спрашиваю, кто та крыса, которая про мои дела разнюхать решила? Пусть лучше сам встанет и признается!

В воздухе повисла просто звенящая тишина. Наконец, дрожа всем телом, поднялся наш главный источник информации:

— Эт-то н-н-не я… Эт-то брат д-д-двоюродный сказал, что про т-т-тебя знает. — Его голос с каждым словом становился все тише.

Прежде чем продолжить, Гон снова покатал языком за щекой.

— Ну вот и славно. Теперь мне и представляться не надо, вы все и так знаете.

После чего резко бухнулся за парту.

В день, когда стало известно, что жена профессора умерла, Гон не пришел в школу. Ходили слухи, что у него в семье кто-то умер, но даже тогда мне и в голову не могло прийти, что это его мать и что он — тот самый пропавший сын, за которого меня выдавали.

31

Пройдя сквозь толпу, Гон поклонился перед алтарем. Все шло заурядно: следуя наставлениям отца, он зажег благовония, налил стопку сочжу, поставил перед портретом матери, поклонился снова. Все это он проделал очень быстро: поклонился всего один раз, резко выпрямился и второй раз лишь немного склонил голову — весь процесс занял лишь пару секунд. Профессор Юн подтолкнул сына, чтобы тот поклонился еще, но Гон отбросил его руку и испарился в неизвестном направлении.

Профессор предложил мне поесть перед уходом, и я уселся за поминальный стол. На столе стояли фрукты, горячий юккэчжан[25], оладьи чон[26], медовый тток[27]. У нас такое готовили по праздникам. Я сам не заметил, что проголодался, поэтому быстро накинулся на еду.

Люди часто забывают, как громко они разговаривают друг с другом. Кому-то кажется, что он говорит тихо, но на самом деле практически каждое его слово беспрепятственно влетает в уши других. За столом только и было разговоров что о Гоне: что он появился только на второй день поминок, что его еле уговорили прийти; что, едва выйдя из колонии, он снова во что-то вляпался, что понадобилась куча денег, чтобы перевести его в новую школу, что был какой-то другой парень, выдававший себя за него. От этих разговоров у меня уже в голове звенело. Забившись в угол, я отвернулся от всех, но при этом никуда не уходил и продолжал тихо сидеть на месте. Сам не знаю почему, но я чувствовал, что нужно остаться.

Когда наступила ночь и люди начали расходиться, Гон вернулся. Он не сводил с меня взгляд, сверля глазами, словно через прицел. Гон подошел, уселся прямо передо мной. Не говоря ни слова, выхлебал две миски юккэчжана, утер пот со лба и только тогда сказал:

— Это же ты? Ты тот урод, который вместо меня быть их сыном подписался?

Мне даже отвечать не пришлось, потому что Гон тут же продолжил:

— Теперь ты узнаешь, как мозгам бо-бо делают. А чё, может даже прикольно получиться. — Он ощерился и поднялся с места. И на следующий день все действительно началось. Началось по-настоящему.

32

Гон подтянул к себе двух типов, которые все время ходили за ним по пятам. Один, тощий, был кем-то вроде секретаря: что Гон скажет, то и передает. Второй, здоровяк, должен был всем показывать, за кем сила. Был еще и третий, но тот держался чуть в стороне и, похоже, не так уж дружил с остальными. Хотя и основную троицу вряд ли можно было назвать друзьями: так, что-то вроде сговора, кучковались вместе ради общих интересов.

Как бы то ни было, травить меня стало новым хобби Гона. Он неожиданно появлялся передо мной, выскакивая как черт из табакерки. Он мог подкараулить меня возле буфета и дать тумака. Или же, стоя за углом в конце коридора, подставить подножку, чтобы я упал. Всякий раз, когда его незамысловатые комбинации удавались, Гон так радостно смеялся, словно только что получил роскошный подарок. Вслед за ним начинали смеяться и его шестерки по бокам, чтоб не выбиваться из общего ритма.

Вот только я ни на что из этого вообще никак не реагировал. Теперь в школе уже всё больше начинали сочувствовать мне, а Гона — опасаться. Но учителям все равно никто ничего не говорил. Отчасти из-за того, что понимали последствия: гнев Гона мог обернуться против них. Хотя и по моей реакции не чувствовалось, что я прошу о помощи. В общем, все решили посмотреть, чем закончатся разборки этих двух фриков.

Понятно, какой реакции ждал от меня Гон. Я знал этот тип детей: встречал таких и в начальной школе, и в средних классах. Им нравится наблюдать за перекошенным от страха лицом затравленного человека. Нравится смотреть, как он плачет, умоляет пощадить и отпустить. И за счет физической силы они обычно добивались своего. Но я знал и другое: если Гон хочет увидеть хоть какую-то реакцию на моем лице, шансов у него нет. И чем больше он будет стараться, тем больше выбьется из сил.

Прошло не так много времени, когда до Гона начало доходить, что в качестве мишени он выбрал не самого удобного противника. Он продолжал меня изводить, но уже без прежнего энтузиазма.

Чем дольше я не проявлял никаких эмоций и не просил о помощи, тем более натянутой становилась атмосфера в классе. За спиной у Гона уже начали тайком шушукаться: «Он что, сдулся?», «Да, что-то он совсем на измене».

Гону, похоже, уже надоело раздавать мне подзатыльники и сбивать с ног, вместо этого он сделал «официальное заявление», что намерен разобраться со мной окончательно. Как только закончился классный час, к доске тут же мелкой рысцой выбежал худосочный шнырь из его команды и начал что-то писать корявыми буквами. Результатом его стараний стала кривая надпись:

Завтра. После обеда. У котельной.

Тут уже сам Гон пафосно изрек:

— Короче, я тебя предупредил, а выбор делай сам. Не захочешь конкретно отхватить — значит, не придешь. Я тогда пойму, что ты испугался, и больше не буду тебя прессовать. Но если увижу, что ты стоишь у меня на пути, — пеняй на себя.

Я ничего ему не ответил, просто взял сумку и поднялся с места. Гон швырнул учебником мне в спину:

— Придурок, ты хоть понял, что я сказал? Не хочешь огрести — убирайся с моей дороги, чтоб я тебя больше не видел! — Гон аж весь задымился, от неудержимой ярости его лицо все пошло красными пятнами.

Я спокойно ответил:

— Зачем мне убираться с твоей дороги? Я как ходил по своей, так и буду ходить. Если ты там будешь — увидимся. Если нет — значит, не увидимся. — И вышел из класса. Мне вслед понеслась его ругань. Я еще тогда подумал, что Гон мучает себя довольно изнурительным способом.

33

О стычке между мной и Гоном узнали все. На следующий день прямо с утра об этом гудела вся школа: каждому было интересно, что произойдет на большой перемене. Кто-то жаловался, что время до обеда так тянется. Кто-то говорил: «Да ладно, неужто Сон Юн Чжэ и впрямь туда пойдет?» Кто-то даже делал ставки, кто победит. А я как ни в чем не бывало сидел на уроках. Время для меня текло как и раньше: ни быстрее, ни медленнее. Наконец прозвенел звонок с четвертого урока, и мы пошли на обед.

В столовой рядом со мной никто не сел. Что, впрочем, никак не выбивалось за рамки обыденности, так было всегда. Закончив с едой, я встал из-за стола и увидел, как вдалеке одновременно вслед за мной поднялась еще пара человек.

По мере моего движения толпа постепенно росла. Я пошел к выходу. Чтобы пройти из столовой в учебный корпус, надо было миновать котельную, так было короче. Я шагал не торопясь, едва шевеля ногами. Гон уже стоял на месте стрелки у мусорных баков и пинал валявшуюся там корягу: тум-тум-тум. Он был один, без пристяжи из своих холуев. Заметив меня, он замер. Хоть было и далеко, но я увидел, как его руки сжались в шары кулаков. По мере того, как расстояние между нами сокращалось, «группа поддержки», следовавшая за мной, рассеялась бесполезной пылью.

Выражение лица Гона было каким-то странным, я не мог его определить. Это не было гневом — для гнева его губы были слишком плотно сжаты. Но на грусть тоже не походило, потому что уголки глаз были слишком задраны вверх. Что ж оно означало?

Кто-то закричал:

— Да он зассал, зассал! Реально от страха совсем голову потерял! Юн Ли Су — ссыкло!!!

Теперь между нами оставалось всего несколько шагов. Я шел с прежней скоростью, не ускоряясь. После обеда меня разморило, и единственное, чего мне сейчас хотелось, — скорее вернуться в класс и успеть немного покемарить. Погруженный в эти мысли, я сам не заметил, как прошел мимо Гона, словно он был частью пейзажа. Я услышал, как вокруг закричали «Вау!», но в этот же момент меня что-то слегка стукнуло по затылку. Больно не было — наверное, Гон просто промахнулся. Но не успел я обернуться, как в меня прилетел еще один удар, на этот раз ногой, от которого меня качнуло вперед.

— Я, блядь, что, неясно сказал? Сам выбрал, теперь получай!

Каждое его слово сопровождалось ударом ноги, и чем дальше, тем сильнее. От пинков гудело все тело, щека закровоточила изнутри. В какой-то момент я упал, изо рта вырвался стон. Но добиться от меня желаемого он так и не мог.

— Ах ты придурок! Да что ж с тобой не так? — сам чуть не плача, кричал Гон.

Школьники, до этого просто с интересом наблюдавшие за происходящим, начали шуметь. Среди общего ропота удалось разобрать лишь несколько фраз:

— Это уже не шутки!

— Эй, позовите кто-нибудь классную!

Едва заслышав это, Гон тут же повернулся к толпе.

— Это кто сказал? Какая сука? За спиной тявкать все горазды, в лицо мне скажите! Ну?

Гон нагнулся, кинулся подбирать разбросанный на земле мусор и без разбору, что первым на глаза попадется, начал швырять им в окружающих. В воздухе замелькали пустые жестяные банки, стеклянные бутылки, какие-то палки…

Дети закричали и в страхе разбежались. Картина знакомая, так уже было. С бабулей. С мамой. Что тогда, что сейчас люди вели себя одинаково. Нужно было заканчивать эту канитель. Сплюнув скопившуюся у меня во рту кровь, я произнес:

— Прекращай. Ты от меня ничего не добьешься.

— Чё сказал? — спросил Гон, задыхаясь.

— Того, чего тебе хочется, ты не добьешься. Я чисто технически не смогу этого сделать. Нужно будет притворяться и играть, а мне это трудно. Даже невозможно. Поэтому прекращай. Ведь все только делают вид, что тебя боятся, а в душе просто смеются над тобой.

Гон огляделся по сторонам. Вокруг стояла такая тишина, что казалось, время застыло. Гон, как кот, угрожающе выгнул спину дугой.

— Блядь, с-с-суки, вам всем пиздец! — Его понесло, и он начал орать. Слова, вылетавшие из его рта, все до единого были нецензурными. Он впал в такое непередаваемое бешенство, для которого ему не хватало даже ругани, брани и мата.

34

Настоящее имя Гона было Ли Су. Именно это имя дала ему мать. Но он говорил, что не помнит, чтобы кто-то называл его так. Да и вообще оно ему не нравилось — имя для хлюпика. Из всех имен, что у него были, он предпочитал Гон.

Самое раннее, что мог вспомнить Гон из детства, — какое-то незнакомое место, вокруг чужие люди трещат на странном языке. Он сам понятия не имел, как и почему там оказался. Помнил только, что всегда было много народу, шума, гама и суеты. Он жил у пожилой пары приезжих китайцев, осевших в трущобах Тэрим-дона[28]. Они называли его Цзэ Яном. Несколько лет подряд он вообще не покидал их дом. Поэтому-то никто и не мог установить его местонахождение по горячим следам.

Как-то раз к ним с проверкой нагрянула миграционная служба, и старики китайцы куда-то пропали. Гон сначала помыкался-помыкался по чужим домам, но в конце концов очутился в детском приюте. Все считали, что он родной внук тех китайцев. Те назад в Китай не вернулись, иных сведений об их местонахождении не было, так что выяснить, кем же являются родители ребенка, тоже не представлялось возможным.

Гон провел некоторое время в приюте, но потом его взяла к себе одна бездетная пара. Теперь его стали называть Тон Гу. Условия в этой семье были не очень хорошими: когда через два года у них родился собственный ребенок, они отказались от Гона. Ему пришлось снова вернуться в приют, где он стал устраивать всякие безобразия.

В результате у него начались приводы в полицию, даже несколько раз забирали в исправительные центры для несовершеннолетних. Вот в одном из таких центров с романтическим названием «Надежда» он и придумал себе имя Гон.

— А иероглифами оно записывается?

— Не-а. Я в такие сложности не вникаю. Просто в голову пришло, и все, — сказал Гон и ухмыльнулся.

Вот такой вот он и был. Я тоже считал, что имя Гон ему подходит больше, чем Цзэ Ян, Тон Гу или Ли Су. Оно прямо такое… очень «гоновское».

За драку у котельной Гона отстранили от школы на неделю. Не знаю, чем бы все тогда закончилось, но кто-то, видимо, все-таки сообщил учителям, и те подоспели вовремя. Профессора Юна вызвали в школу, где у него был крайне неприятный разговор с моим официальным опекуном доктором Симом. Доктор Сим тихо, но очень зло сказал, что сильно жалеет, что с самого начала не запретил профессору обращаться ко мне с какими-то просьбами. Кроме того, со стороны школы тоже было вынесено предупреждение о том, что если Гон в дальнейшем не изменит свое поведение, то им ничего не останется, как поставить вопрос о переводе его в другую школу. Профессор стоял и слушал все это с поникшей головой.

Пару дней спустя мы с Гоном сидели за одним столиком в пиццерии. Его глаза уже не горели таким раскаленным пламенем, как раньше. Возможно, потому что рядом находился отец.

Только потом я узнал, что, когда профессору сообщили о выходке Гона, он впервые поднял на него руку. Профессор Юн был интеллигентом, поэтому все обошлось тем, что он запустил в стену чашку, которую держал в руке, достал розги и пару раз хлестанул ими Гона. Тем не менее это оставило пятно на его репутации приличного человека, которым он себя считал и образ которого старательно поддерживал. И, конечно, еще больше осложнило и без того непростые отношения с сыном.

Каково это, когда тебя наказывает твой настоящий отец, которого ты не видел больше десятка лет? Когда вы еще не успели узнать друг друга, сойтись…

По словам доктора Сима, профессор Юн — человек очень принципиальный. Главным кредо всей его жизни было «не причиняй вреда другим», и, конечно же, он не мог стерпеть, что его внезапно вернувшийся сын, его родная плоть и кровь, постоянно нарушает этот принцип. При этом он даже не столько сожалел, сколько злился, что «у меня вот такой сын». А он еще так долго его искал! Поэтому реакцией профессора на случившееся и стало то, что Гона он выпорол, а перед другими только и делал, что беспрестанно извинялся: извинялся перед учителями, извинялся перед одноклассниками, извинялся передо мной.

И то, что мы сидели сейчас с Гоном за одним столом и заказали самую дорогую пиццу, — это тоже было своего рода извинением. Смиренно положив ладони на колени, профессор специально громким голосом, словно с расчетом на Гона, как заведенный повторял одно и то же:

— Приношу свои извинения за случившееся. Это все моя вина. — Голос его дрожал, он даже избегал смотреть мне в лицо.

Я по чуть-чуть потягивал колу через соломинку. Казалось, слова будут литься из него бесконечно. Чем дольше он извинялся, тем жестче становилось лицо Гона. У меня от голода урчало в животе, а прямо перед носом лежала пицца, без толку остывая и становясь сухой.

— Перестаньте, пожалуйста. Вам нет нужды извиняться передо мной, я пришел сюда не за этим. Это Гон должен извиниться, а для этого нам лучше остаться вдвоем.

Профессор уставился на меня широко раскрытыми глазами, что должно было означать удивление. Гон тоже резко вскинул взгляд.

— Ты уверен?

— Да. Если что, я вас наберу.

Гон хмыкнул себе под нос. Профессор пару раз покхекал, прокашлялся и наконец грузно поднялся.

— Юн Чжэ, я уверен, что Ли Су очень раскаивается.

— Он и сам может об этом сказать.

— Ну что ж… Тогда приятного аппетита. Если что, звони.

— Хорошо.

Перед уходом он тяжело придавил рукой плечо сына. Гон не стал уклоняться, но, как только профессор отошел на пару шагов, отряхнул рукав, словно от грязи.

35

Кола в стакане бурлила и громко булькала — это Гон выдувал через трубочку пузыри. На меня он не смотрел, отвернулся к окну. За окном ничего интересного не происходило: лишь изредка могла проехать какая-нибудь машина. Зато перед окном поблескивала серебристым светом металлическая перечница из нержавейки. На ее изогнутой поверхности, как в широкоугольном объективе, отражался весь интерьер пиццерии, в самом центре которого было мое лицо: все в синяках, ссадинах и кровоподтеках, как у боксера после неудачного матча. Гон тоже смотрел на мое отражение. Наши взгляды встретились на перечнице.

— Ну и рожа у тебя!

— Тебе спасибо.

— Думаешь, буду перед тобой извиняться?

— Будешь или не будешь — мне все равно.

— Зачем же тогда просил оставить нас вдвоем?

— Твой отец болтал слишком много. А я хотел побыть в тишине.

От этих слов Гон снова хмыкнул: такой звук бывает, когда смех хотят скрыть кашлем.

— Слышал, тебя выпороли. — Я не знал, с чего начать, поэтому сказал первое, что пришло в голову. Видимо, это была не совсем удачная тема для затравки беседы. Зрачки у Гона тут же гневно расширились.

— От кого слышал?

— От твоего отца. Он сам мне рассказал.

— Захлопни пасть, урод! У меня нет отца!

— Даже если тебе это не нравится, он твоим отцом быть не перестанет.

— Я тебе говорю, пасть закрой, гнида! А не то совсем урою! — Гон в ярости схватил перечницу и сжал ее с такой силой, что аж ногти побелели.

— Что, здесь тоже хочешь разборки устроить?

— А почему бы и нет?

— Да нет, я просто спросил. Хотелось бы заранее узнать, чтоб я тоже мог подготовиться.

Похоже, Гон успокоился: он придвинул стоящий на столе стакан с колой к себе. Снова послышалось бульканье. Я вслед за ним тоже начал пускать пузырьки. Гон отрезал себе пиццы, откусил кусок — раз-два, раз-два, — четыре раза пожевал, проглотил, после чего — «кхак!» — коротко откашлялся. Я повторил все то же самое: отрезал, укусил, четыре раза чавкнул и в конце сделал «кхак!».

Гон бросил на меня недовольный взгляд: он наконец заметил, что я его копирую.

— Дебил, — пробормотал Гон.

— Дебил, — повторил я.

Гон подергал туда-сюда губами, убедился, что я его зеркалю. Тогда он начал корчить рожи и бубнить что попало, типа «пицца», «говно», «сортир» или «сдохни». А я все повторял за ним, как попугай или как шут в балагане. Я даже вдохи и выдохи делал под счет, чтобы было ровно столько же, как у него.

Наша странная игра с передразниванием затягивалась, и Гону она начала надоедать. Он уже перестал улыбаться, и теперь ему требовалось больше времени, чтобы придумать очередную затейливую гримасу или жест. Мне же было все равно, и когда он в задумчивости шевелил бровями или выдувал ртом «пы-пы-пы», я все повторял за ним, вплоть до малейшего движения. Мое непрерывное обезьянничанье, видимо, мешало, сбивая его с креативной волны.

— Прекращай уже, — проворчал он.

Но я не прекратил, лишь снова отозвался эхом:

— Прекращай уже.

— Прекращай, блядь.

— Прекращай, блядь.

— Ты издеваешься, что ли, придурок?

— Ты издеваешься, что ли, придурок?

Гон замолчал и принялся барабанить пальцами по столу. Едва я застучал, он тут же прекратил. Молча, без единого слова, начал сверлить меня взглядом. Я сделал так же.

— Послушай…

— Послушай…

— Если я сейчас стол переверну и все тарелки поразбиваю, ты тоже так сделаешь?

— Если я сейчас стол переверну и все тарелки поразбиваю, ты тоже так сделаешь?

— И если я осколками от тарелок здесь всех попишу, ты, сука, тоже так сумеешь, а?

— И если я осколками от тарелок здесь всех попишу, ты, сука, тоже так сумеешь, а?

— Ладно.

— Ладно.

— Но знай, это ты начал.

— Но знай, это ты начал.

— Если очканешь и не повторишь, то ты — хуйло последнее.

— Если очканешь и не повторишь, то ты — хуйло…

Я еще не успел закончить, как Гон смахнул всю еду на пол, стукнул по столу кулаком и принялся изрыгать на людей потоки брани:

— А вы чё вылупились, дебилы? Вкусно? Вкусно, я спрашиваю? Жрите, суки, до отвала! — после чего начал швырять во все стороны пиццу и бутылочки с соусами. Женщине напротив кусок пиццы шлепнулся прямо на ноги, а ребенку рядом вообще забрызгало соусом волосы.

— Ну, что ж ты теперь за мной не повторяешь? А, придурок? — задыхаясь от гнева, заорал на меня Гон. — Ты ж это начал! Чё не продолжаешь?

К нему подбежал официант, уговаривал прекратить, что-то лепетал про то, что так делать нельзя, но угомонить дебошира было невозможно: Гон замахнулся и на официанта. Кое-кто из посетителей снимал происходящее на телефон, работники же пиццерии принялись куда-то звонить.

— Давай, козлина, делай как я! — снова закричал мне Гон, но я к тому моменту уже был на улице и набирал профессора Юна.

Профессор появился еще до того, как пошли гудки соединения. Он, должно быть, предполагал, что может что-то случиться, поэтому на всякий случай далеко не отходил, прохаживался поблизости. Я остался снаружи и наблюдал за скандалом через окно. Я видел, как профессор кинулся в ресторан. Я видел со спины, как дернулись его плечи и как он своей ручищей снова и снова бьет Гона по лицу: раз, другой, третий. И как потом схватил его двумя руками за волосы и начал трясти с такой силой, что, казалось, голова оторвется. Больше смотреть я не стал: было уже неинтересно. Просто развернулся и ушел.

Я был по-прежнему голоден, так как почти ничего не успел съесть. В закусочной возле метро я съел миску удона[29] и поехал к маме в больницу. Мама, как обычно, была погружена в тихий сон. С кровати свисал катетер, отсоединившийся от мочеприемника, и желтые капли мочи падали прямо на пол. Я позвал медсестру и попросил навести порядок.

Сам же решил заняться внешним видом мамы. Кожа на ее лице была очень засаленной. Если бы она могла увидеть себя в зеркале, пришла бы в ужас. Смочив ватку тонером, я протер ей лицо, а потом густо смазал его лосьоном.

От больницы до дома я шел пешком. Вечер был очень тихий, и я на ходу листал книжку. Сюжет в ней был обычный: там рассказывалось о событиях, происходивших с парнем, отчисленным из школы, который теперь возвращался к себе на родину. Он там еще хотел спасать детей в ржаном поле[30]. Заканчивается роман тем, что паренек этот смотрит на свою младшую сестренку Фиби, которая в синем пальтишке катается на карусели. Мне почему-то нравился такой неожиданный финал, поэтому я уже не в первый раз перечитывал эту книгу.

Странно, но сейчас поверх страниц постоянно всплывало лицо Гона, его выражение в тот момент, когда отец таскал его за волосы. Вот только никак не получалось уловить, что же оно означало.

Я уже засыпал, как мне позвонил профессор Юн. Он через слово прерывался, заполняя паузы либо молчанием, либо вздохами. Профессор пообещал, что все расходы по лечению он возьмет на себя и что Гон ко мне больше приближаться не будет.

36

«Нет человека, которого нельзя спасти. Есть люди, которых не стали спасать». Это сказал Пи Джей Нолан — американский писатель, которого подозревали в убийстве приемной дочери. Суд вынес ему смертный приговор, но он все равно не признавал себя виновным. Уже находясь в заключении, он написал мемуары, и эта книга стала бестселлером, хотя сам автор об этом так никогда и не узнал: к тому времени приговор был добросовестно приведен в исполнение.

Спустя семнадцать лет Пи Джей Нолан был посмертно оправдан: в преступлении сознался настоящий убийца, им оказался сосед, живший в доме неподалеку.

Судьба Пи Джей Нолана вызывала во многом противоречивые чувства. К смерти дочери он оказался непричастен, но у него и без того было весьма богатое криминальное прошлое: за ним числилось физическое насилие, кражи и покушение на убийство. Многие считали, что он был словно мина замедленного действия: если бы даже Нолана признали невиновным и освободили, рано или поздно он бы все равно сорвался на какую-нибудь мерзость. Как бы то ни было, но пока мир судачил об уже казненном, его книги разлетались как горячие пирожки.

В этих мемуарах Пи Джей Нолан вспоминал о своем несчастном детстве и о переполненной злобой и яростью юности. Он абсолютно не таясь рассказывал о том, какие чувства испытываешь, когда втыкаешь в человека нож или насилуешь женщину, при этом настолько подробно и в таких деталях, что в некоторых штатах эта книга даже была запрещена.

Нолан живописал весь процесс спокойно и обстоятельно, словно давал советы о том, как правильно раскладывать еду по отделениям в холодильнике или как сортировать документы по папкам и файликам, чтобы они не перепутались. «Нет человека, которого нельзя спасти. Есть люди, которых не стали спасать»… Какой же смысл он вкладывал в эти слова? Это был призыв протянуть ему руку помощи? Или же он так высказывал обиду на других?

Относится ли Гон или тот тип, что бил ножом маму и бабулю, к той же породе людей, что и Пи Джей Нолан? Или же, напротив, это скорее я больше похож на него?

Мне хотелось получше разобраться в этом мире. И для этого мне нужен был Гон.

37

Доктор Сим всегда очень спокойно относился ко всему, что я говорил, даже в тех случаях, когда другие на его месте, возможно, подпрыгнули бы от возмущения. И когда я рассказал ему о том, что произошло между мной и Гоном, он оставался абсолютно невозмутимым. В тот день я впервые так долго говорил о себе. И о том, что у меня с рождения слишком маленькие амигдалы, и о пониженном тонусе коры головного мозга, и об упражнениях, которые мы делали с мамой. Он поблагодарил меня за откровенность.

— Выходит, тебе не было страшно, когда Гон тебя бил. Но ты же понимаешь, что это не от смелости, да? Скажу тебе прямо: я все-таки несу за тебя ответственность, и если подобное повторится, я этого так не оставлю. А для тебя вывод такой: следует держаться подальше от таких ситуаций.

Это как раз было понятно, ведь именно так мне всегда говорила мама. Но без тренера любой игрок теряет форму, вот и мой мозг за это время расслабился и вернулся на исходную позицию: воспринимал все только буквально.

— Безусловно, твою любознательность и твой интерес к другим людям можно только приветствовать. Хотя лично меня не очень радует, что объектом твоего любопытства стал именно Гон.

— Получается, в такой ситуации нормальным было бы запретить мне с ним общаться?

— Наверное. Твоя мама точно бы так поступила. Вне всяких сомнений.

— Мне бы хотелось узнать его поближе. Разве это так плохо?

— То есть ты хочешь с ним сдружиться?

— А что под этим подразумевается?

— Ну, например, когда вы вот так, как мы сейчас, сидите и разговариваете друг с другом. Что-то вместе едите или обмениваетесь какими-то мыслями. Когда вас связывают не деньги, а проведенное вместе время. Это называется дружбой.

— Я и не знал, что мы с вами дружим.

— Ха, надеюсь, ты не хочешь сказать, что нет? — Доктор рассмеялся. — В общем, это, конечно, расхожий штамп и банальщина, но скажу так: если тебе с кем-то суждено встретиться, ты с ним все равно встретишься. Время покажет, станет ли Гон для тебя таким человеком или нет.

— А можно спросить, почему же вы напрямую не настаиваете на том, чтобы я с ним не общался?

— Я сторонюсь слишком поспешных суждений. Все люди разные, и особенно — в вашем возрасте.

Доктор Сим когда-то работал кардиохирургом в университетской клинике. Он оперировал много и успешно. Но в заботах о сердцах других не замечал, как у его собственной жены на сердце появлялось все больше ссадин. Она становилась все более немногословной, замкнутой, но у доктора по-прежнему не хватало времени обратить на нее внимание. Наконец они все-таки смогли вместе вырваться в долгожданное путешествие, которое столько времени откладывали: это был далекий остров и только синее море вокруг. Доктор потягивал кристально прозрачное вино и любовался закатом. Но мысли его по-прежнему вращались только вокруг работы и дел, которые ждали его по возвращении. Когда солнце уже почти совсем опустилось в море, он незаметно задремал. Но вскоре его разбудил хрип жены, которая задыхалась и с вытаращенными глазами держалась за грудь.

Ее сердце словно выдавало сигнал сбоя: без всяких видимых причин и предварительных симптомов ее пульс вдруг подскочил до пятисот ударов в минуту. Все произошло мгновенно, доктор не мог ничего сделать, только держать жену за руку, плакать и говорить «потерпи» и «все будет хорошо».

Внезапно начавшее биться в бешеном ритме сердце его жены так же внезапно остановилось. Рядом не было дефибриллятора, некому было кричать «Разряд!». Так что он, профессиональный кардиолог, сейчас делал то, что и любой бы делал на его месте: отчаянными толчками в грудь пытался запустить ей сердце. Когда через час до них все же добралась скорая, тело его жены уже остыло и окоченело. Доктора все время терзал вопрос: если он так ее любил, то почему не мог показать свои чувства? После ее смерти он уже больше никогда не брался за операции: ему было невыносимо смотреть, как в разрезе под его скальпелем бьется чье-то живое сердце.

Детей у них не было, так что Сим остался один. Стоило ему подумать о жене, как тут же в памяти всплывал аромат сдобы. Она всегда пекла для него домашние булочки, и их вкус тоже вызывал у него ностальгию — то ли по давно забытому детству, то ли по каким-то другим мелочам, необъяснимым образом запавшим в память. В спешке рабочего утра эти горячие ароматные булочки всегда ждали его на столе. И тогда он решил научиться печь хлеб. Доктор считал, что это единственное, что он может сделать ради нее.

Мне казалось это нелогичным: ведь жена-то все равно умерла и не могла попробовать его выпечку. Какой же в этом смысл?

Я до этого не знал, но раньше доктор Сим и мама много общались друг с другом. Сначала по вопросам аренды, а потом она стала постоянно заходить к нему в гости, чтобы посудачить о том о сем. Обычно мама ни с кем откровенных разговоров обо мне не вела, но Симу она доверяла и часто просила доктора, чтобы он помогал мне до тех пор, пока я не стану совершеннолетним, если с ней что-то случится. Мама изо всех сил пыталась скрыть от людей, что у меня имеются проблемы. И я не представлял, что у нее есть человек, с которым она могла этими проблемами поделиться. Это было неожиданно. Ей очень повезло, что у нее такой человек был.

38

Как говорила бабуля, книжная лавка — это место, густо населенное тысячами или даже десятками тысяч писателей, что живых, что мертвых, плотно теснящихся на книжных полках. Но сами по себе эти книги молчат. Они мертвы до тех пор, пока кто-то не раскроет их и не начнет читать. И тогда они поделятся своими историями: тихим голосом, не торопясь и ровно в той мере, в которой ты сам захочешь.

По звукам, доносящимся из лавки, я понял, что там кто-то есть. Это был щуплый паренек с поднятым воротником. Немного помявшись, он шмыгнул за книжные стеллажи, но я успел мельком заметить проплешину в виде звезды у него на голове. Немного погодя он с размаху швырнул на прилавок журнал для взрослых. На обложке журнала верхом на мотоцикле красовалась блондинка: пышная как у льва грива кудрявых волос, рот чуть приоткрыт, спина изогнута назад, грудь чуть не вываливается из едва сходящейся на ней кожаной куртки.

— Охуеть каким вы тут старьем торгуете! Специально для коллекции беру — люблю антиквариат. Чё стоит?

Это был Гон.

— Двадцать тысяч вон. Сам говоришь — антиквариат, он дешевым не бывает.

Гон недовольно крякнул, но, пошарив по карманам, сбросил-ссыпал мне мелочь вперемешку с купюрами.

— Слышь… — Гон поставил локоть на прилавок, подпер щеку ладонью и в упор уставился прямо мне в глаза. — Говорят, ты у нас робот. Вообще ничего не чувствуешь, так?

— Не совсем.

Он пошмыгал носом.

— Я тут кое-что о тебе разузнал. Точнее, о твоей башке ебнутой. — Гон постучал пальцем себе по голове, звук пошел как от спелого арбуза. — Да по-любому, по-любому у тебя с ней не все в порядке. Выходит, зря я тогда тебя так уделать старался.

— Твой отец сказал, чтоб я ему сразу звонил, если ты ко мне приблизишься.

— Это незачем. — Глаза у Гона моментально вспыхнули огнем.

— Я должен. Я обещал.

Но не успел я приложить трубку к уху, как Гон тут же сбросил телефон на пол.

— Сука, ты чё, не понял? Говорю тебе, нечего звонить, не трону я тебя!

Гон принялся нарезать круги по лавке, попутно зачем-то беспорядочно перебирая книги. Отойдя подальше от меня, он крикнул:

— Тебе было больно, когда я тебя бил?

— Было.

— Так ты ж робот — жестяной болван. Или не совсем?

— Э-э-э-э…

Я открыл было рот и тут же закрыл: объяснять кому-то свои ощущения было сложно. И в особенности — без мамы, которая всегда мне помогала подбирать конкретные определения.

— Ну, например, я чувствую холод или, наоборот, когда горячо. Голод и боль тоже ощущаю. Иначе бы я просто жить не смог.

— И это все?

— Ну щекотку еще.

— И чё, от щекотки смеешься?

— Ну да, наверное. Давно уже не щекотали, так что наверняка знать не могу.

Гон издал звук, как будто шарик сдулся. Я даже не успел заметить, как он снова оказался возле меня.

— Ничё, если вопрос один задам?

Я пожал плечами. Гон отвел глаза.

— Говорят, бабку твою убили. Это правда?

— Угу.

— А мать просто в овощ превратилась?

— Ну можно и так сказать, да.

— И это все у тебя на глазах произошло? Какой-то псих их зарезал?

— Верно.

— И ты так просто на это смотрел?

— По сути, да.

Голова Гона дернулась, он резко поднял на меня взгляд:

— Блядь, да ты реально ебанутый! У тебя на глазах бабка и мать умирают, а ты просто стоишь и смотришь? Да того пидора с ножом надо было прямо на том же месте разорвать!

— Все равно бы не успел. Он там прямо сразу сам умер.

— Знаю. Но даже если бы он был жив, ты бы все равно ничего не сделал, не защитил бы их. Потому что ты тварь трусливая.

— Не знаю, может, и так.

От моего ответа Гон лишь ошеломленно затряс головой:

— Ты что, совсем не разозлился от того, что я сейчас сказал? По лицу не понять, выражение вообще не изменилось. Ты что, о них совсем не вспоминаешь? О матери с бабкой?

— Вспоминаю. Много. Часто.

— Да как ты вообще после этого по ночам спишь? И в школу как ни в чем не бывало ходишь? Блядь, да это ж твои родные кровью истекали!

— Не знаю, я просто живу, и все. У других, возможно, просто больше времени бы на это ушло, ну чтоб к обычной жизни вернуться: есть, спать и все такое. Человек же так устроен, что все равно будет и дальше жить.

— Посмотри, какой крутой выискался! Я б по ночам заснуть не мог, всего бы трясло от обиды и злости. Да я когда про это услышал, реально пару дней совсем не спал! Да я на твоем месте этого урода своими бы руками!

— Извини. За то, что из-за меня спать не можешь.

— Извини? Когда твою бабку убивали, ты слезинки не обронил, а сейчас передо мной, значит, про извинения вспомнил? Ссыкло ты бездушное!

— Возможно, у тебя есть резон так считать. Но меня специально учили, в каких ситуациях извиняться уместно.

Гон поцокал языком:

— Я с тебя просто хуею, дебил ты конченый.

— Про меня все так думают, только вслух не говорят. Это мама мне об этом сказала.

В ответ Гон ограничился лишь коротким: «Придурок…», после чего воцарилась тишина. Воспользовавшись паузой и заново прокрутив в голове наш разговор с Гоном, я решил заговорить сам:

— Кстати, у тебя словарный запас не очень богатый.

— Чё?

— Ты в основном употребляешь ненормативную лексику, но даже она у тебя очень ограниченна. Я думаю, тебе стоило бы больше читать. Тогда смог бы на разные темы с людьми общаться.

— С понтом роботы у нас уже советы раздают? — ухмыльнулся Гон. — Ладно, пока это гляну. Скучно станет — снова к тебе зайду.

Он пошел на выход, помахивая журналом, — грудь девицы на мотоцикле тоже заколыхалась в такт шагам. Уже в дверях Гон обернулся:

— И это… Тому козлу, что себя моим отцом называет, не звони, не надо. И так уже скоро дома буду.

— Хорошо. Надеюсь, что не врешь. Потому что, даже если соврешь, я же все равно все буквально понимаю.

— Блядь, тоже мне, учитель выискался. Как я сказал, так и понимай буквально.

«Бам!» — Гон сильно хлопнул дверью, и от этого в лавке повеяло свежим ветром. А с ним — и легким ароматом лета.

39

Из пиццерии в школу об инциденте сообщать не стали: профессор Юн, судя по всему, выплатил им солидную компенсацию. Так что все ограничилось лишь слухами, бродившим по школе. Правда, некоторое время все ожидали, что что-то должно произойти, и в классе поначалу словно веяло каким-то холодом. Но потом прошло несколько дней, и всем стало понятно, что уже ничего интересного не будет.

По школе Гон теперь все время ходил опустив голову и не поднимая взгляд. Те два хмыря уже больше не маячили за его спиной — они теперь тусовались с другой компанией. В столовой Гон теперь усаживался в самый дальний угол, там ел в полном одиночестве и вместо того, чтобы пялиться в упор на одноклассников, просто спал, положив голову на руки. Очень быстро из категории «хулиганы» он перешел в категорию «ни о чем». А как только Гон перестал быть главной темой разговоров, интерес ко мне тоже поугас. Потому что внимание окружающих быстро переключилось на более странных или увлекательных персонажей: теперь каждый день только и было разговоров что о девчонке, которая прошла отборочный этап и попала в финальную часть конкурса талантов на одном из центральных телеканалов.

По школьной классификации мы с Гоном официально считались врагами, что, в общем, было неудивительно в свете недавних событий. Поэтому по негласному соглашению мы с ним в школе делали вид, что не знакомы: не разговаривали и даже не смотрели друг на друга. Так мы стали для остальных просто неотъемлемой частью школьного интерьера, таким же, как мел с тряпкой, лежащие у доски. Хотя в подобном интерьере никто собой особенно и не оставался.

40

— Бля, чё-то слишком они тут под искусство косят — под шмотками ни хера не разглядеть, — недовольно пробурчал Гон, положив недавно купленный журнал на прилавок.

Он по-прежнему сквернословил, но уже не так грязно и яростно, как в прошлый раз. Да и в целом вел себя более сдержанно: книги на пол не швырял, клал аккуратно, громкость голоса снизил на пару децибел и даже сутулиться стал чуть меньше.

Как-то так вышло, что визиты или, скорее, набеги Гона ко мне в лавку участились. Почему — не знаю, но точно не по моей инициативе. Он начал заходить ко мне почти каждый вечер. Заранее сказать, сколько он у меня пробудет, было нельзя — каких-то четких стандартов не было. Бывало, он забегал на минуту, мы обменивались парой ничего не значащих слов, и он тут же уходил. Бывало, оставался подальше и рассматривал книги: иногда молча, иногда потягивая лимонад из банки. Возможно, он стал приходить, потому что я никогда ни о чем его не расспрашивал.

— Жаль, что тебе не понравилось. Но по правилам деньги за печатную продукцию не возвращаются. Возможно, если бы имелся какой-то дефект, тогда — да, но даже в этом случае слишком много времени прошло с момента покупки.

— Тьфу ты! — Гон громко фыркнул. — С тебя кто-то деньги просит? Я просто обратно принес, потому что дома хранить не могу. Считай, типа, за просмотр тебе заплатил.

— Этот журнал — своего рода классика. Даже фанаты как раз такого есть.

— Это я, выходит, классику читал? Нужно будет отметить ее в своем списке прочитанной литературы. — Гон засмеялся собственной шутке, но, заметив, что я его не поддержал, тут же сделал серьезное лицо.

Смех над чужими шутками относился к разряду вещей, которые давались мне очень тяжело. Я мог попытаться через силу выдавить смех или заставить себя улыбаться. Но максимум, что у меня получалось, — это чуть раздвинуть уголки рта. В результате получалась такая неестественная гримаса, что собеседник мог вполне подумать, что это я над ним смеюсь.

Именно из-за неумения смеяться за мной еще с начальных классов закрепилась репутация неприветливого сухаря. Мама постоянно твердила, что умение в подходящей ситуации естественно поддержать смех очень важно для жизни в коллективе, но даже у нее в конце концов начали опускаться руки. Поэтому она придумала другой выход: в подобных случаях я должен был делать вид, что не расслышал, отвлекся или не обратил внимания на смех собеседника. Но и тут я частенько не соблюдал тайминг, упускал нужный момент, и в разговоре повисала неловкая тишина, после которой все равно приходилось с трудом подыскивать какие-то слова. Но сейчас с Гоном никаких слов подбирать было не нужно. Потому что мы просто продолжили говорить о «классике».

— Этот журнал был издан в тысяча девятьсот девяносто пятом году. Можно сказать, он уже дедушка, настоящий раритет. Найти такой сейчас уже непросто. Возможно, не все в этом разбираются, но это действительно настоящая классика.

— Ну тогда посоветуй еще что-нибудь из классики.

— Классики такого рода?

— Ну да. Сам же сказал, что она настоящая.

Классику такого рода обычно стараются не держать на виду, поэтому я повел Гона к стеллажам в глубине лавки. Там, из закутка самой дальней и самой пыльной полки я вытащил нужную книгу. Это был сборник порнографических снимков, сделанных в конце эпохи Чосон: янбан обнимается с кисэн в различных позах[31]. Картинки были весьма откровенного содержания: на некоторых действительно демонстрировались половые органы, да и вообще снято все было довольно смело. От современных их отличало лишь то, что фото были черно-белыми, ну и что все были в ханбоках[32].

Я протянул ему альбом, Гон тут же уселся прямо на пол и принялся листать страницы. И на первой же у него отпала челюсть от удивления.

— Круть! Оказывается, наши предки и в таких вещах толк знали! Доволен ими.

— Слово «доволен» сюда не очень подходит. Кроме того, так обычно про младших говорят. Нет, правда, тебе действительно нужно больше читать.

— Ебануться! — Гон продолжал листать книгу.

Он увлеченно изучал страницу за страницей, периодически сглатывая слюну. Его будто охватил какой-то зуд: плечи подергивались, поджатые ноги дрыгали.

— Сколько?

— Дорого. Очень. Это специальное издание. Точнее, это репринт старого издания, но все равно очень ценный. Коллекционная вещь.

— И кто ж такое коллекционирует?

— Те, кто ценит настоящую классику. Не коллекционеру я бы не стал ее продавать, сколько бы ни предлагали. Так что ты давай поаккуратней.

Гон захлопнул альбом и начал смотреть другие журналы: «Пентхауз», «Хастлер», «Плейбой», «Воскресный Сеул». Это тоже были дорогие и редкие номера.

— И кто ж этим всем затарился?

— Мама.

— А у твоей мамы чуйка просто зверская, — сказал Гон и сразу пояснил: — Это комплимент. В том смысле, что у нее талант к торговле.

41

Гон ошибался. В вопросах торговли не было человека более наивного, чем моя мама. Все, что не касалось меня, она делала исключительно из романтических соображений и под влиянием душевного порыва. Главное подтверждение тому — наша букинистическая лавка. Поначалу мама сильно переживала насчет ассортимента и никак не могла определиться, какими книгами торговать. В итоге она решила поступить как все и сделала выбор в пользу стандартного набора: художественная литература, детская, научно-техническая, сборники заданий для подготовки к экзаменам — в общем, всего понемногу. А на оставшиеся деньги купить кофе-машину и тоже поставить в лавке: книги и душистый аромат кофе — прекрасное сочетание! По крайней мере, маме так казалось. А вот бабуле так не казалось совсем.

— Кофе-машина! Совсем отмороженная! — фыркала она.

У бабули вообще был особенный талант буквально парой коротких слов выводить маму из себя. Маму, конечно, оскорбило, что над ее изысканным вкусом и утонченным креативом глумятся в таких бесцеремонных выражениях. Но бабуля на эти переживания даже бровью не повела, а лишь сказала тихо:

— Лучше бы порнухой всякой закупилась, что ли…

Мама аж рот раскрыла от удивления и выдала негодующее «Ф-фу-у!», на что бабуля тут же продемонстрировала мастерскую технику убеждения:

— У Ким Хон До[33] какие картины самые крутые? Правильно, непристойные. Со временем все классикой становится. Как говорится, чем острее, тем ценнее. Вот с таких книжек и начинай.

А под конец не удержалась и выдала кольцевую композицию, завершив разговор тем же эпитетом, с которого и начала:

— А ей тут кофе-машину подавай! Отмороженная…

Мама в расстроенных чувствах несколько дней обдумывала бабулино предложение, но конце концов решила последовать ее совету. Порывшись в интернете, она узнала, что такого рода издания могут продаваться у вокзала Ёнсан[34]; мы поехали туда и у первого же встречного купили с рук нужные журналы.

Продавец, мужичок сильно за сорок, удивился, что за его товаром пришли аж целой группой, причем состоящей из двух женщин и подростка. Тем не менее протянутые деньги он тут же схватил и испарился в мгновение ока. Мы не сообразили рассовать журналы по сумкам, просто сложили стопками и перевязали бечевкой. Когда мы с этой поклажей сели в метро, люди стали оборачиваться на странную троицу с пачками эротики и бросать взгляды на броские обложки.

— Ну а что ты хотела? Понятное дело, голые тетки веревками перевязаны, — конечно, будут пялиться, — хихикала бабуля.

Мама возмутилась:

— Так я тебя послушалась, ты соучастница. Не делай вид, что ты тут ни при чем.

После этого мы еще пару раз покупали с рук подобные раритеты вроде того, что я показывал Гону. Так в несколько заходов и была собрана бабулина «коллекция классики».

К сожалению, бабулин расчет не оправдался. Мужчины изредка подходили к стеллажам с литературой для взрослых, но только листали журналы: в наше время, чтобы купить эротику, уже не нужно, смущаясь, самому ходить по магазинам, как двадцать лет назад. Сейчас это можно сделать уймой других способов, более конфиденциально и вообще не покидая дома. Какой смысл в 2010-х тащиться за этим в букинистическую лавку и потом, краснея, расплачиваться с женщиной-кассиром?

Лишь однажды к нам зашел владелец магазина старых пластинок и купил пару журналов для оформления интерьера. Больше ни одного экземпляра «мировой классики» мы продать не смогли и вскоре задвинули ее в самый дальний угол лавки. Гон был первым, кто открыто и совершенно не стесняясь купил такой журнал.

42

В тот же день Гон пополнил свою коллекцию еще несколькими журналами. Он хотел просто взять их почитать и вернуть, но я был непреклонен и сказал, что здесь не библиотека и за книги надо платить.

— Все понятно с тобой, хитрожопый. Ладно, не переживай, я все равно их верну. Дома-то мне это как хранить?

Я заметил, что он стал ругаться еще меньше и уже не в таких жестких выражениях. Пару дней спустя он действительно вернул все купленное. Я еще раз ему сказал, что возвращать их необязательно, на что Гон отреагировал просто:

— А ну быстро взял, сука! — а потом добавил: — Это старье все какое-то очень правильное. Мне такое не по вкусу.

Я подумал, что спорить дальше бессмысленно, и забрал журналы. Несколько страниц было вырвано.

А на одной из них он ножницами вырезал картинку, оставив заголовок: «Брук Шилдс». Гон, словно застигнутый на месте преступления, посмотрел на меня с виноватым видом:

— Редкая вещь. Брук Шилдс в расцвете лет. Сейчас таких журналов днем с огнем не сыщешь; может, всего пара штук сохранилась, — посетовал я.

— А у тебя еще ее фотки есть?

— Пойдем, покажу.

У кассы стоял компьютер, я включил его, ввел в поисковике «брук шилдс лучшие годы» и нажал на «поиск изображений». И на нас потоком обрушились ее фотографии: и детские, и в разгар юности. От увиденного Гон пришел в полный восторг:

— Она вообще реальный человек? Разве люди так выглядеть могут?

С разинутым ртом он увлеченно кликал по ее фотографиям, как вдруг неожиданно раздалось «бу-э-э-э-э»:

— Это еще чё такое?

«Этим» оказалась фотография «Брук Шилдс сейчас». С монитора на нас глядела женщина за пятьдесят, ее лицо было в морщинах. Хотя молодость и увяла, нельзя было сказать, что в ее чертах совсем не осталось былой красоты. Но Гон считал иначе.

— Да я реально в шоке! У меня все мечты разбились! Лучше б я этого вообще не видел.

— Перестань, это ж не ее вина. От времени не убежишь, людям в жизни еще и не с таким сталкиваться приходится.

— Тоже мне, открыл Америку! Блин, ты как старый дед говоришь, слово в слово.

— Я должен извиниться?

— Нет, ну реально, почему так? Почему она так изменилась? Сука, это все из-за тебя! Зачем ты мне это показал? — Злость Гона переключилась с Брук Шилдс на меня, и в тот день он ушел, так ничего и не купив.

Однако через два дня зашел снова.

— Мне вот тут интересно стало…

— Что?

— Я эти пару дней всё фотки смотрел с Брук Шилдс. Не со старых времен, а недавние.

— Так ты мне пришел об этом сообщить?

— А ты, я гляжу, в последнее время борзеть стал.

— Я не нарочно. Но если ты так подумал, то сожалею.

— Короче, смотрел я на нее, и мысли всякие в голову лезли.

— Какие же?

— О времени и о судьбе.

— Не ожидал от тебя такое услышать.

— Бля, ты в курсе, что даже самые простые вещи ты говоришь как вконец охуевший?

— Нет.

— Ишь, умник какой выискался.

— Спасибо.

Неожиданно Гон расхохотался: ха-ха-ха-ха-ха. Я подсчитал, что в один выдох уместилось пять «ха». Что же его так рассмешило? Я решил сменить тему:

— Ты знаешь, что гориллы и шимпанзе тоже смеются?

— Ну допустим.

— А в чем тогда разница между их смехом и нашим, человеческим?

— Понтуешься? Скажи нормально, не умничай!

— Человек на одном дыхании может долго смеяться, а обезьяны — нет, только отдельными смешками. Типа, у них брюшное дыхание, вот и толкают каждый раз животом: Ха. Ха. Ха.

— Вот у кого точно кубики пресса есть. — Гон снова засмеялся, на этот раз просто хихикнув. Потом глубоко вдохнул-выдохнул, чтобы успокоиться: ф-фух-х-х! И словно что-то изменилось. Совсем чуть-чуть. Но стало не так, как раньше.

— Так что ты там про судьбу и время говорил? — напомнил я.

Мы впервые говорили с Гоном на такую тему, мне было немного непривычно, но я даже и не думал прерываться.

— Словами как-то сложно выразить… Ну, типа, Брук Шилдс в молодости знала, что потом такой станет? Что постареет, что изменится, что будет выглядеть так, как сейчас? Ну то есть мы в принципе знать-то знаем, что состаримся, но вот только реально представить себе это не получается. Типа, эти придурковатые бомжихи в метро, которые сами с собой разговаривают. Или попрошайки безногие, которые прямо по земле на брюхе ползают и милостыню клянчат. А ну как они в молодости тоже совсем другими были? Вот о таком чё-то подумалось.

— Ты прямо как Сиддхартха Гаутама, он тоже от таких мыслей свой царский дворец покинул.

— Сид… кто? Где-то я раньше такое уже слышал.

От такого пассажа я аж дар речи потерял. Но потом начал подбирать такой ответ, чтобы лишний раз не нервировать Гона.

— Ну, был такой. Типа известный…

— Да уж ясное дело, известный.

У меня вроде получилось найти правильные слова, и Гон не завелся, отреагировал спокойно — просто посмотрел куда-то вдаль и сказал тихо:

— Выходит, и мы с тобой когда-нибудь изменимся так, что хрен представишь.

— Ну да, так или иначе. Такова жизнь.

— Блин, вот только у нас на лад идет, как ты опять деда включаешь. Нам же с тобой по-любому одинаково годов.

— Лет. Правильно говорить не «годов», а «лет».

— Просто заткнись, да? — Гон замахнулся, но не ударил, опустил руку. — Странно, мне больше не хочется все эти старые журналы смотреть. Не прикалывает. Сразу начинаешь загоняться, типа, «сейчас красивая, а потом пожухнет». Хотя тебе-то, бля, такого никогда не понять…

— Если Брук Шилдс разонравилась, могу другие книги порекомендовать. Возможно, они тебе как-то помогут.

— Ну давай, — вяло согласился Гон.

Я предложил ему «Искусство любить»[35]. Взглянув на название, Гон как-то странно ухмыльнулся, но книгу забрал. Не прошло и нескольких дней, как он снова прибежал в лавку. Он злился, ругался и кричал, чтобы я больше не втюхивал ему всякой херни. Но я все равно считал, что книгу ему посоветовал правильную.

43

Дни текли за днями, и как-то незаметно за делами наступил май. К этому времени многое уже стало привычным в моей изменившейся после Рождества жизни. Да и в школе уже как-то пообвыкся. Некоторые считают весну королевой года, а май — лучшим месяцем. Я — нет. Ведь самое трудное — это переход от зимы к весне, когда ростки пробиваются через только оттаявшую землю, а на мертвых ветках распускаются лепестки, каждый своим цветом. Вот это действительно тяжело. А май… он уже напитался энергией весны, и до лета ему остается сделать лишь несколько шагов.

Поэтому я и считаю, что май — самый большой бездельник в году. Люди слишком его переоценивают. А еще этот месяц — лишнее напоминание о том, насколько я отличаюсь от остального мира: пока все вокруг сверкает и кружится, я и моя прикованная к постели мама словно погружены в беспроглядную неповоротливую серость вечного января.

Я мог работать в лавке только после школы, поэтому понятно, что продажи не особо росли. Мне вспомнилась бабулина присказка о том, что, если торговля не идет, нужно сворачиваться. Я ежедневно вытирал пыль и мыл полы, но меня все равно не покидало ощущение, что после ухода двух близких мне людей внутри опустевшей лавки все как-то ветшает. И я не знал, как долго еще смогу в одиночку справляться с этой пустотой.

Как-то раз проходя мимо стеллажей, я выронил из рук стопку книг. Они веером полетели на пол, и я ухитрился порезать палец о страницу. В букинистических лавках такое происходит редко: книги тут старые, бумага быстро насыщается влагой и становится рыхлой. Так что порезаться можно, только если очень не повезет, да и то лишь листом энциклопедии: они там толстые и прочные. Я отрешенно смотрел на падающие капли крови. Казалось, будто на пол ставишь личные печати: Тук. Тук. Тук[36].

— Ты чё, придурок? Кровь же идёт!

Это был Гон. Я даже не заметил, как он вошел и очутился прямо за моей спиной.

— Тебе что, не больно? — округлил он глаза. Оторвал кусок салфетки, сунул мне.

— Да нет, нормально.

— Не пизди. Раз кровь идет, значит, больно. Ты чё, реально дурак? — уже со злостью спросил Гон.

Видимо, я действительно порезался глубже, чем показалось, — салфетка вся тут же пропиталась кровью. Гон взял еще одну, обернул вокруг пальца и плотно прижал своей рукой. Он давил так сильно, что мой палец запульсировал. Чуть погодя кровь остановилась.

Гон повысил голос:

— Ты что, сам о себе позаботиться не можешь?

— Боль терпимая была.

— С тебя кровь ручьями лилась, а ты говоришь «терпимо»? Ты чё, реально робот? А тогда ты тоже так думал, а? Пока ты мялся и сопли жевал, твои бабушка и мать под такой замес попали! А ты тупо стоял и смотрел? Не подумал, что им больно? Не подумал, что их нужно защитить? Но ты даже не разозлился, потому что вообще ничего не чувствуешь!

— Ты прав. Врачи тоже так считают. Таким я уродился.

Психопат. Так меня чаще всего дразнили, еще с начальной школы. Мама и бабуля тут же заводились, едва заслышав такое, но я отчасти был согласен с этим прозвищем. Не знаю, возможно, я действительно был психопатом. Ведь при виде того, как кого-то ранят или убивают, я действительно не испытывал ни вины, ни смущения — вообще ничего. Потому что таким родился.

— Таким уродился? Это самая тупорылая отмазка, которую повторяют все подряд.

44

Спустя несколько дней Гон пришел ко мне в лавку, в руках он держал прозрачный пластиковый контейнер. Внутри была бабочка, которую он где-то ухитрился поймать. Контейнер был слишком маленький, и я слышал, как бабочка мечется туда-сюда и бьется крыльями о его стенки.

— Это для чего?

— Для урока эмпатии. — Гон был абсолютно серьезен, даже тени улыбки не мелькнуло на его лице. Он аккуратно засунул левую руку в контейнер и ухватил бабочку за тонкое, похожее на лепесток крыло. Бабочка слабо трепыхалась в его пальцах.

— Как думаешь, что она ощущает?

— Ну, наверное, хочет на свободу.

Гон протянул правую руку, поймал второе крыло и начал медленно разводить руки. Усики бабочки стали изгибаться в разные стороны, тельце судорожно задергалось.

— Если ты это делаешь для того, чтобы я что-то почувствовал, то не надо, перестань.

— С чего вдруг?

— Похоже, что ей больно.

— Откуда ты знаешь, больно ж не тебе?

— По аналогии. Если тебе будут вырывать руку, ты почувствуешь боль.

Гон не останавливался, и бабочка забилась совсем отчаянно. Сам он старался на нее не смотреть, отводил глаза.

— Так ты говоришь, похоже, что больно? Нет, этого недостаточно.

— А что надо?

— Ну, например, чтобы ты почувствовал, как ей больно. Сам.

— Это как? Я ж не бабочка.

— Хорошо. Тогда поехали дальше. Будем продолжать, пока ты что-то не ощутишь. — Гон растянул ей крылья еще сильнее, по-прежнему избегая смотреть на мучающееся насекомое.

— Говорю же тебе, прекращай. Это не игрушка, с живыми существами нельзя так обращаться.

— Гладко стелешь, прям как по учебнику. Я ж сказал, отпущу, когда что-то почувствуешь.

В этот момент у бабочки оторвалось крыло. Она тщетно пыталась улететь, но с одним крылом лишь беспомощно вращалась на месте. У Гона вырвался короткий резкий вздох.

— Тебе ее не жалко? — Он уже задыхался от гнева.

— Похоже, ей все это не очень нравится.

— Я не про нее и не про нравится. Я про ТЕБЯ спросил. ТЕБЕ-ЕЕ-ЖАЛКО, дебил ты ебаный?

— Прекрати.

— Нет.

Гон лихорадочно сунул руку в карман и что-то достал. Это была иголка. Он слегка потыкал ею в вертящееся на полу животное.

— Что ты делаешь?

— А ты присмотрись повнимательней!

— Хватит!

— Смотри как следует, говорю! Или я здесь все разнесу, ты меня знаешь.

Я его хорошо знал. Он действительно мог разнести всю лавку, а мне этого не хотелось. Гон смотрел на лежащую бабочку, как верховный жрец перед жертвоприношением. Секунда — и ее тело пронзила игла. Бабочка изо всех сил билась о пол, оставшееся крыло беззвучно трепыхалось.

Гон смотрел на меня — пристально и злобно. Заскрежетав зубами, но не отводя взгляд, он оторвал второе крыло. Вот только от этого лицо перекосилось не у меня, а как раз у него: ресницы начали заметно дрожать, ухмылявшиеся губы теперь были крепко прикушены.

— Ну как? Сердце не екнуло? Все еще думаешь, что ей «не очень нравится»? И это все, на что ты способен? — кричал Гон срывающимся голосом.

— Теперь я думаю, что ей больно. Очень. А не очень нравится — тебе.

— Да, мне это совсем не нравится. Если уж убивать, то с горячим сердцем, когда кровь кипит. А вот так — не спеша, растягивая удовольствие — это омерзительно!

— Тогда зачем все это? Я все равно не смогу сделать так, как тебе хочется.

— Заткнись, дебил! — Лицо Гона было все перекошено. Мы как будто вернулись в тот день, когда он избивал меня ногами у котельной. Гон задумался, что бы еще такое сотворить с насекомым, но вариантов особо не оставалось: бескрылый обрубок, вертящийся на игле, уже и бабочкой нельзя было назвать. Все ее истерзанное тело словно кричало об испытываемых мучениях. Оно металось во все стороны — вперед, назад, вбок, дергаясь в предсмертной агонии. Что значил этот беззвучный вопль? «Не надо!»? Или: «Я же так хочу жить!»? В действительности это был просто рефлекс. Не эмоция, просто рефлекс, запускаемый восприятием внешних раздражителей.

— Блин, черт с тобой, я сдаюсь!

Тум. Тум. Тум. Гон сбросил бабочку на пол, несколько раз изо всех сил наступил на нее ботинком, а потом растер по полу.

45

От бабочки осталось лишь небольшое пятно на полу. Мне хочется верить, что она попала в лучший мир, чем этот. Жаль, что ей пришлось столько вынести, а я не смог избавить ее от страданий.

Когда я вспоминаю этот случай, то понимаю, что для меня это было чем-то вроде игры в гляделки. Правила в ней просты: кто первый моргнет, тот и проиграл. В таких играх мне равных не было: людям приходилось напрягать все силы, чтобы держать глаза открытыми, я же просто не понимал, что их нужно закрывать.

Гон перестал заходить ко мне. Почему он так разозлился на меня после этой истории? Потому что я никак не реагировал? Потому что я его не остановил? Или это он злился на себя за то, что ему все-таки пришлось сделать то, что сделал? У меня был только один человек, с которым я мог поделиться этими мыслями.

Доктор Сим всегда старался максимально подробно отвечать на вопросы, которыми я его забрасывал. Кроме него, не было никого, кто бы мог без предвзятости относиться к моим специфическим отношениям с Гоном.

— И что ж, мне теперь с этим всю жизнь жить? Ничего не ощущая? — спросил я, с хлюпаньем втягивая лапшу из удона. Доктор Сим иногда угощал меня в ресторане. И чаще всего это было какое-нибудь блюдо из лапши. Похоже, он был любитель мучного: если не сдоба, так лапша. Доктор дожевал закуску из маринованной редьки, аккуратно вытер рот и сказал:

— Вопрос непростой. Скажу так: то, что ты такой вопрос задаешь, — это само по себе уже большой шаг вперед. Поэтому мы можем попытаться что-то сделать в этом направлении.

— Попытаться сделать что? Если проблема с головой у меня врожденная… Мама заставляла меня каждый день есть миндаль, но это что-то не помогало.

— Хм, насчет миндаля не скажу, а вот какой-то внешний раздражитель, запускающий импульс, может дать положительный эффект. Наш мозг — он ведь на самом деле довольно тупая штука.

Доктор Сим считал, что, хотя у меня и недостаточно развитые миндалины, если я буду постоянно упражняться в проявлении эмоций, пусть даже искусственных, то существует вероятность, что мозгом они будут восприниматься как настоящие. Есть шанс, что это поможет восстановить размер и функцию амигдал, и тогда будет немного проще распознавать эмоции других людей.

— Так у меня шестнадцать лет мозги в простое были, с чего вдруг они сейчас заработают?

— Ну смотри, приведу такой пример. Вот, допустим, человек совсем не умеет кататься на коньках. За пару месяцев он, конечно, чемпионом не станет, даже если будет тренироваться каждый день. Или же если у человека с рождения нет музыкального слуха, то вряд ли он сможет вызывать восторг публики виртуозным исполнением оперных арий. Но! Если тренироваться, ты, по крайней мере, научишься стоять на коньках и сможешь хоть и неуклюже, но ездить. Точно так же и с пением: пусть и фальшиво, но хоть один куплет ты споешь. Вот именно это и дают нам тренировки — чудо, но в ограниченных пределах.

Я осторожно кивнул. Все звучало логично, но не до конца убедительно. Неужели со мной такое сработает?

— А скажи, давно тебя стал беспокоить этот вопрос?

— Недавно.

— Что-то послужило поводом или причиной?

— Ну-у, как сказать… Это, типа, как фильм, который уже все посмотрели и только я один — нет. Вроде ничего страшного, можно и без этого прожить. Хотя, если посмотришь, будет что обсудить с другими.

— Твой прогресс просто удивителен! Ведь из твоих слов вытекает, что ты хочешь общаться с другими людьми.

— Наверное, это из-за пубертатного периода…

Доктор Сим усмехнулся:

— Ну коли так, тогда и эмоции отрабатывай на чем-то веселом и красивом. Лучше наполнять себя позитивом, чем негативом.

— Я попробую. Не знаю, правда, как, но это все равно лучше, чем просто сидеть и ничего не делать.

— Только знай, что испытывать эмоции, которые раньше были тебе недоступны, — это не всегда хорошо и приятно. Человеческие чувства — вещь коварная. Привычный тебе мир может предстать совсем в другом свете. Те мелочи, которые ты сейчас просто не замечаешь, могут ранить словно острый меч. Чье-то выражение лица или даже обычное слово будут больно задевать. Вот представь, к примеру, камушек на дороге. Да, он ничего не чувствует, но и от душевных травм не страдает. Камень не осознает, что люди пинают его ногами. Но как ты думаешь, каково ему будет, если он станет понимать, что люди десятки раз на дню на него наступают, бьют, катают по земле и пытаются расколоть? Не знаю, насколько доходчивый это пример, я просто имел в виду…

— Я понял. Мама тоже мне часто что-то подобное говорила. Хотя немного для другого — чтобы утешить. Она же такая умная.

— Большинство мам такие, — улыбнулся доктор.

Я чуть подождал, потом снова заговорил:

— Можно еще кое о чем спросить?

— Конечно. О чем?

— Об отношениях между людьми.

Сим залился смехом. Потом придвинул стул поближе, положил руки на стол и стал внимательно слушать. Я выложил ему историю с бабочкой.

Руки у него по ходу рассказа несколько раз сжимались в кулаки. Но когда я закончил, его лицо просветлело, стало не таким напряженным, и он даже улыбнулся.

— Так, и что конкретно тебе хотелось бы узнать? Зачем Гону понадобилось устраивать для тебя все это? Или же что он при этом чувствовал?

— И то, и другое.

Доктор Сим кивнул:

— Похоже, что Гон хочет стать твоим другом.

— Другом… — эхом повторил я. — То есть, когда хотят стать другом, отрывают крылья бабочке?

Доктор сцепил пальцы в замок.

— Нет, конечно. То, что он чувствовал после того, как у тебя на глазах убил бабочку, — это уязвленное самолюбие.

— А почему его самолюбие было уязвлено?

Сим глубоко вздохнул. Я поспешил извиниться:

— Я знаю, что это, наверное, сложно объяснить, особенно мне.

— Да нет, я как раз сейчас думаю, как это можно понятнее растолковать, простыми словами. Ладно, если вкратце, то ты ему интересен. Очень. Он хочет узнать о тебе побольше, хочет понять, что ты чувствуешь. И, судя по твоему рассказу, именно он всегда первым идет на контакт. Может, ты как-нибудь сам попробуешь проявить инициативу?

— А как?

— Как говорится, добро пожаловать в наш мир: задай один вопрос — получишь сто разных ответов. Вот и мне сложно тебе что-то конкретное порекомендовать. Понятно, что для тебя жизнь представляется сплошной головоломкой, тем более ты пока подросток, с вами всегда так. Но ответ на эту головоломку ты уже должен найти сам. Если же ты все-таки хочешь получить совет, то позволь спросить: как чаще всего у вас происходил контакт с Гоном?

— Он меня бил.

Доктор передернул плечами.

— Как я мог забыть… Ладно, давай это пропустим. Как еще?

Я задумался.

— Он меня навещал.

Доктор кивнул и слегка стукнул пальцем по столу.

— Похоже, один способ ты уже нашел.

46

Я сидел на кухне профессорского дома и ждал Гона. На столе лежали очищенные яблоки, их дала мне домработница — полная улыбчивая тетушка. То ли из-за мягких складок вокруг рта, то ли из-за формы глаз казалось, что она всегда улыбается, даже если она просто спокойно молчала. Чистить кожуру у нее получалось очень ловко, одной непрерывной спиралью, словно снимая стружку. Ждать Гона пришлось долго — к его приходу чищеные яблоки уже потемнели. Завидев меня, он застыл на пороге, но домработница, предупреждая неловкость, заговорила первой:

— О, наш школьник вернулся! Твой друг тебя уже полчаса как ждет. Отец сказал, что придет сегодня поздно. Есть будешь?

— Благодарю вас, не беспокойтесь.

Я никогда прежде не слышал, чтоб Гон говорил таким тоном и такими выражениями: спокойным тихим голосом, очень вежливо… Но как только женщина вышла, он снова будто занырнул в свой привычный мир и заговорил, как обычно, грубо и резко:

— Чё пришел?

— Просто. Увидеться хотел.

Гон скривился. В этот момент на кухню снова зашла домработница, на этот раз с двумя порциями горячего куксу[37]. Было видно, что на самом деле Гон очень голоден: едва перед ним поставили тарелку, как он начал шумно, с прихлюпываньем втягивать длинные нити лапши.

— Женщина эта к нам два раза в неделю приходит. Классная. По-любому с ней лучше, чем с этим папашей самозваным, — пробурчал Гон.

Выходит, он по-прежнему не в ладах с отцом. Дом профессора Юна был очень далеко от школы. Это был роскошный пентхаус с видом на реку Ханган и прочие узнаваемые места — главные символы Сеула. Квартира располагалась очень высоко, на самом верху небоскреба, но Гон говорил, что высота здесь особо не ощущается.

Они уже давно не разговаривали друг с другом, Гон и профессор Юн. Поначалу профессор изо всех сил пытался наладить общение с сыном, но теперь полностью оставил эти попытки. Он постоянно пропадал либо на лекциях, либо на заседаниях, да и вообще старался пореже бывать дома, так что разрыв между ними не сокращался.

— Знаешь, он… — Гон запнулся. — …Он ведь даже ни разу не спросил, как мне жилось все это время без них. Как в приюте было, с кем дружил, о чем мечтал, от чего впадал в отчаяние. Знаешь, что он первым делом сделал, как только меня встретил? Тут же запихнул в какую-то пафосную школу на Каннаме[38]. Думал, наверное, что там я стану образцово-показательным учеником, потом в хороший университет поступлю… Но мне с первого же дня стало понятно, что такой рыбехе, как я, в их золотом пруду не плескаться, своим я для них никогда не стану. Там у каждого это просто во взглядах читалось, так они на меня смотрели. В общем, я там им все на уши поставил. Понятно, они терпеть такое не стали — через пару дней меня оттуда вышвырнули, без вариантов. — Гон фыркнул. — В общем, меня с трудом удалось перевести в другую школу — в вашу. Это тоже гимназия, так что ему, по крайней мере, удалось сохранить лицо. Он же хочет всю мою жизнь просто взять и залить цементом, а сверху новое здание построить — по своему собственному проекту, ясное дело. Но со мной такое не прокатит…

Гон опустил взгляд, уставился в пол.

— Я ему не сын. Я для него просто куча хлама, которая попалась ему на дороге. Потому-то он и не дал ей перед смертью увидеться со мной…

Мама. Всякий раз, когда Гону встречалось это слово, он сразу умолкал. Неважно, где он его видел или слышал — в книге, в фильме или просто от прохожего на улице, — Гон резко переходил в беззвучный режим, будто на нем какую-то кнопку нажимали.

От матери у него осталось только одно воспоминание — ее руки. Он уже не помнил, как выглядело ее лицо, оно стерлось из его памяти, но прикосновение ее теплых, мягких, немного влажных от пота рук он забыть не мог. Он помнил, как его ладонь была в ее ладони и как они устраивали театр теней, изображая различные фигурки под теплым солнечным светом.

Всякий раз, когда судьба разыгрывала с ним злую шутку, Гон думал о том, что жизнь — это, по сути, мамины руки, которые только что держали тебя, а потом вдруг неожиданно куда-то исчезли. И как ты ни старайся за них ухватиться, тебя все равно бросят.

— Я вот думаю, кому из нас больше не повезло? Тебе, у которого мама сначала была, а потом не стало? Или мне, который про мать и думать забыл, а она вдруг появилась откуда ни возьмись и тут же умерла?

Я не знал ответа. Гон долго сидел, опустив голову, прежде чем спросить:

— Знаешь, почему я к тебе ходил все это время?

— Нет.

— По двум причинам. Во-первых, ты не стал с ходу осуждать меня, как другие. Это потому, что у тебя мозги набекрень. Хотя именно из-за них и бабочку напрасно убить пришлось, да и остальное тоже напрасно было. А во-вторых… — Гон чуть улыбнулся. — На самом деле я вообще-то хотел спросить тебя кой о чем. Но, бляха, решиться никак не мог, язык как-то не поворачивался…

Между нами повисла тишина, можно было слышать, как тикает секундная стрелка на часах. Я ждал продолжения. Наконец Гон медленно прошептал:

— Какой она была?

Я не сразу понял вопрос.

— Ты с ней встречался. Всего раз.

Я отмотал воспоминания назад: палата, заваленная цветами, пепельного цвета лицо. И на этом лице — явные черты Гона, хотя тогда я этого еще не знал.

— Вы с ней похожи.

— Я видел ее фотографии, особого сходства что-то не заметил. — Гон презрительно фыркнул. Но все же спросил: — Чем похожи?

На этот раз я пристально уставился прямо ему в лицо, мысленно наложив на него образ матери.

— Глаза. Контуры лица. Улыбаетесь похоже: чуть прищуриваетесь, и на щеках появляются ямочки.

— Вот же блядство… — Гон отвернулся в сторону. — Но как же она тебя за меня приняла?

— В таком состоянии любой мог спутать.

— Она что, не пыталась в тебе знакомые черты отыскать?

— Все, что она говорила, было адресовано тебе, не мне.

— Что она говорила? Что она в конце, в самом конце сказала?

— В самом конце она просто меня обняла. Крепко.

Гон покачал головой, потом едва слышно прошептал:

— Ее руки… были теплые?

— Да. Очень.

Напряженные плечи Гона немного расслабились, колени подогнулись, а застывшее лицо обмякло и сморщилось, как спущенный воздушный шарик. Он опустил голову, смотрел вниз, не поднимая глаз. Его трясло. Не было ни единого звука, но я понял, что он плачет. Я тоже молчал и смотрел на него сверху вниз. Откуда-то появилось ощущение, словно я почему-то стал как-то больше. Непонятно только — зачем.

47

Все каникулы мы провели вместе. То лето выдалось очень жарким и влажным, даже по вечерам кожа оставалась липкой. Гон ложился на скамеечку возле моей лавки и рассказывал разные истории. Историй было много, я, правда, не знаю, имеет ли смысл помещать их сюда. Ведь это были просто истории, накопившиеся за шестнадцать лет у всеми покинутого, побитого жизнью подростка, в которых было полно всякой мерзости. Я хотел сказать ему какую-то банальность, мол, судьба играет с нами в кости и никогда не знаешь, что выпадет. Но потом передумал, ведь это были просто слова, вычитанные мной где-то в книжках.

Гон был самым простым и самым открытым человеком из всех, кого я когда-либо встречал. Настолько простым и открытым, что даже такому чурбану, как я, было понятно, что творится у него на душе. Он любил повторять: «Раз мир жесток, то нужно стать сильнее». Это был вывод, к которому его подтолкнула собственная жизнь.

Сложно было найти более непохожих друг на друга людей, чем мы. Я — сильно приторможенный в эмоциональном плане, а Гон — очень ранимый, хотя он ни за что бы в этом не признался, потому всегда и изображал из себя крутого. Люди часто говорили про него: «Да что ж это за ребенок такой? Его невозможно понять!» Я с этим согласиться не могу. Просто никто и не пытался разобраться, что он за человек.

Я помню, что, когда мы с мамой шли куда-нибудь гулять, она всегда крепко брала меня за руку. Что бы ни случилось, она никогда не выпускала мою руку из своей. Иногда она сжимала мою ладонь так сильно, что было больно, и я украдкой пытался высвободиться. Но тогда мама укоризненно смотрела на меня и строго говорила: «А ну-ка быстренько хватайся обратно. Мы же одна семья, поэтому всегда должны держаться вместе и идти рука об руку». За вторую руку меня придерживала бабуля, так что никогда в жизни меня бы не бросили и не потеряли. И хотя в голове у меня был бардак, но зато на душе — полное спокойствие и порядок, потому что с обеих сторон меня грело тепло родных рук.

48

Время от времени мне вспоминались песни, которые напевала мама. Вообще у нее был чистый и звонкий голос, но когда она начинала петь, откуда-то появлялся низкий и глубокий тембр. Он напоминал мне звуки, которые издают киты (я видел их в передаче про животных), или гудение ветра, или шум морских волн, плещущихся где-то вдалеке. С течением времени ее звонкий голос, наполнявший меня, постепенно тускнел, угасал и становился все глуше. Похоже, я скоро совсем забуду, как он звучит. Да и вообще, все, что я знал до этого, начало постепенно удаляться от меня.

Часть 3

49

Дора… Она была полной противоположностью Гона. Гон хотел, чтобы я научился чувствовать боль, вину и страдание. А Дора учила наслаждаться ветром, мечтами и ароматом цветов. То, что они мне давали, было словно песня, которую слышишь впервые. Только у Доры еще имелся талант исполнить старую, давно известную песню так, чтобы та зазвучала по-новому.

50

Закончились каникулы, и снова начались занятия. Внешне в школе все выглядело так, как и прежде, но все-таки что-то неуловимо изменилось. Изменения происходили неспешно и незаметно, подобно тому как меняется цвет листвы на деревьях. А вот запах — он поменялся резко и точно был другой. По мере того как каждое время года входит в пору зрелости и наливается соками, так и у детей запах менялся, становясь более густым. Лето уже уходило, растратив все свои силы: бабочки начали пропадать из виду, а улицы были засыпаны мертвыми цикадами.

Осень в тот год наступила рано, и с ее приходом в моей жизни тоже произошли удивительные перемены. Какие именно — так сразу и не объяснишь. Да собственно, и переменами их тоже сложно назвать. Просто на давно привычные вещи стал смотреть как-то по-другому, а слова, легко слетавшие с губ, теперь занозой цеплялись за кончик языка.

В то воскресенье я, как обычно, смотрел телевизор: на экране шла церемония награждения участниц очередной герл-группы — пять девчонок примерно моего возраста, в мини-юбках и топиках, едва прикрывающих грудь. С их дебютного выхода на сцену прошло три года, они наконец заняли первое место в хит-параде и теперь обнимались и прыгали от радости. Ведущая солистка срывающимся голосом и чуть не плача со скоростью пулемета оттараторила заученную речь, в которой благодарила менеджера, продюсера, стилистов, весь коллектив своего музыкального агентства, а также всех членов их фан-клуба. Под конец тоже не обошлось без штампов:

— Сегодня был просто потрясающий вечер! Спасибо, что любите нас! Мы тоже вас всех очень любим!

Мама была большая любительница таких шоу, мы постоянно смотрели их вместе, так что я уже со счета сбился, сколько раз видел подобные сцены. Но вопросы у меня стали появляться только сейчас. Можно ли вот так легко бросаться такими словами, как «любовь»?

Мне вспомнилось, как у Гёте или Шекспира герои ради любви были готовы пойти на смерть. Или же как в сюжетах новостей передавали, что люди сходили с ума оттого, что их разлюбили, или же, наоборот, преследовали своих бывших возлюбленных. Или истории о том, как люди были готовы простить все, лишь только услышав три заветных слова «я тебя люблю».

Из всего этого я сделал вывод, что любовь — это какое-то потрясающее, запредельное чувство. То, что едва ли можно выразить словами или загнать в предписанные рамки. А про него говорят на каждом шагу, все кому не лень. Просто от хорошего настроения или в знак благодарности.

Я поделился этими мыслями с Гоном, но тот лишь хмыкнул и небрежно отмахнулся:

— Это ты у меня про любовь спрашиваешь?

— Ну я ж не прошу давать строгое определение, просто скажи, как ты это понимаешь.

— Типа, я такой знаток. Я сам без понятия. Хоть в этом мы с тобой похожи.

Гон хихикнул, а я воспользовался моментом и посмотрел на него: меня всегда удивляло, как быстро меняется у него выражение лица — в долю секунды.

— Хотя нет, у тебя ж были мама и бабушка. Они тебя любили, так что тебе лучше знать, меня-то чё дергать? — Теперь его голос звучал резко.

Гон взъерошил волосы на затылке:

— Откуда мне про любовь знать? Хотя попробовать я не прочь. Ну ты понял, это я про любовь между мужчиной и женщиной. — Он взял ручку и начал снимать-надевать колпачок, для пущей ясности несколько раз погоняв его туда-сюда.

— Так ты и так каждую ночь этим занимаешься, нет?

— Смотри-ка, наш тормоз, оказывается, еще и шутить умеет! Какой прогресс! Только я сказал «любовь мужчины и женщины», а не когда сам с собой. — Гон выдал мне легкий подзатыльник и вплотную придвинул свое лицо к моему: — А ты-то хоть в курсе, что это такое?

— Ну концепция в общих чертах понятна.

— Да? И какая же? — В его глазах затаилась усмешка.

— Процесс размножения. Эгоистичный ген[39] стимулирует инстинкт…

Я не успел закончить, как Гон снова дал мне затрещину — на этот раз посильнее и побольнее.

— Эх ты, бестолочь. Слишком много книжек читал, вот дурачком и остался. Теперь послушай, что тебе старшие скажут.

— Вообще-то, я раньше тебя родился.

— Завязывай уже со своими шутками плоскими.

— Я не шутил. Просто констатация факта.

— Бля, да заткнись ты!

Гон снова выдал мне леща, но я успел увернуться.

— О, ништяк! Нормально!

— Так на чем ты остановился?

— Кхм-кхм… — Гон прочистил горло. — Я думаю, что любовь — это чушь собачья. Только и разговоров про нее, типа «любовь прекрасна», «любовь вечна» и все такое. Пургу просто метут. Мне больше по душе вещи крутые, мощные, а не эта слякоть.

— Мощные?

— Да, мощные, жесткие. Лучше буду бить я, чем меня. Как Стальной Жгут.

Стальной Жгут… Гон уже несколько раз упоминал о нем, но я все никак не мог привыкнуть к этому прозвищу. От него веяло чем-то неприятным. Я поежился. Отчего-то появилось предчувствие, что история, которая за этим последует, мне вовсе не понравится и вряд ли мне захочется послушать ее еще.

— Он реально крут. Хочу стать таким, как он. — Когда Гон это говорил, что-то промелькнуло в его глазах, какой-то непонятный блеск.

Понятно, что рассчитывать на Гона в такого рода делах было опрометчиво. Я думал спросить доктора Сима, но было как-то неловко ни с того ни с сего огорошивать его таким вопросом.

Помню, как-то раз мама спросила у бабули, в очередной раз старательно выводившей иероглиф «любовь» — 愛:

— Мам, а ты знаешь, что он означает?

Бабуля подняла на мать возмущенный взгляд: — А то!

И тихо, с чувством добавила:

— Любовь.

— А любовь тогда что такое? — ехидно спросила мать.

— Разглядеть красоту.

Нарисовав верхнюю часть иероглифа, бабуля перешла к центральному элементу, 心 — «сердце», — и неспешно продолжила:

— Вот здесь, к примеру, есть три маленьких точки. Это мы: одна — я, вторая — ты, а третья — он.

Три удара кисти — и иероглиф 愛 — «любовь», символизирующий нашу семью, был завершен.

Тогда мне было непонятно, что означает «разглядеть красоту». Но с недавнего времени я начал присматриваться к одному лицу, которое не выходило у меня из головы.

51

Дора Ли. Это ее я все время вспоминал. И представлял ее бегущей. Как газель. Или зебра. Хотя нет, это все не то, никакие сравнения к ней не подходят. Она просто была Дорой. И бежала она как Дора. Вот ее очки в серебристой оправе валяются на земле. Вот, рассекая воздух, мелькают худощавые руки и ноги, размашистыми движениями уносящие ее вперед. Позади остаются лишь следы и разлетающаяся из-под ног пыль. Вот солнце бликует на стеклах ее очков. Все, забег окончен, и она прямо с разгона тут же водружает их на нос. Я успеваю заметить белизну ее пальцев. И это все, что я знал о Доре Ли.

52

Я увидел ее год назад, в первый день школы. В актовом зале шло торжественное собрание, за которым я наблюдал из последнего ряда. Нудная церемония быстро наскучила, я по-тихому открыл дверь и незаметно вышел в коридор. Там раздавался какой-то шум. Повертев головой, я увидел в конце коридора девушку.

У нее были длинные волосы до плеч, которые она убрала за уши, чтоб не мешали. Девушка легко постукивала носками кроссовок по полу. Судя по всему, она делала что-то вроде спортивной разминки, полагая, что никого рядом нет и ее никто не видит: растягивала руки, ноги, вращала корпусом, несколько раз попрыгала на месте, после чего стремительно понеслась по коридору. Увидев меня, запыхавшаяся бегунья остановилась как вкопанная, еще тяжело дыша. Наши взгляды встретились, мы не отводили глаза долго — может, секунд пять. Этой девушкой была Дора.

Очки у нее были с массивной оправой матово-серебристого цвета и тонкими круглыми линзами, на которых было столько царапин, что в них постоянно отражалось солнце, из-за чего трудно было разглядеть глаза. Дора была непохожей на остальных. Ее не раздражали всякие пустяки, как остальных школьников. Она была такой тихой и спокойной, что порой напоминала старушку. Не потому, что она физически или психологически слишком рано повзрослела. Просто она была другая.

Весь март и в начале апреля Дора часто пропускала школу, а если и приходила, то никогда не оставалась на дополнительные уроки или самостоятельные занятия по вечерам, а сразу шла домой. Поэтому она не видела стычку между мной и Гоном в начале учебного года. Да и по большому счету ее не очень интересовало, что происходит вокруг. Она всегда садилась где-нибудь в уголке и тут же вставляла наушники. Я слышал, она как-то говорила, что собирается переводиться в другую школу, где есть секция легкой атлетики, но в итоге так и не перевелась, осталась в нашей. После этого я почти не видел, чтобы она вообще с кем-то разговаривала. На уроках она лишь смотрела на спортплощадку за окном. Как тигр из клетки — на волю.

За все время я единственный раз видел Дору без очков. Это было весной, Дора выступала за наш класс на соревнованиях, бежала спринт, двести метров. Как-то так получилось, что я стоял вблизи от беговых дорожек и мог хорошо ее разглядеть: маленькая и щуплая, она не очень походила на спортсменку.

«На старт!» — быстрым движением Дора сняла очки и положила их на землю.

«Внимание!» — в этот момент я и увидел ее глаза. Уголки чуть задраны вверх. Густые ресницы. Зрачки словно излучали мягкий карамельный свет.

«Марш!» — и она сорвалась с места. Девушка быстро удалялась, стуча по земле худыми, но крепкими ногами, оставляя позади себя облачка пыли. И всех остальных тоже. Она летела как ветер — невесомый, но сильный. В мгновение ока Дора пробежала круг и вернулась на исходную позицию. Пересекая финишную черту, она на бегу подняла с земли брошенные очки и надела на нос. Ее загадочные глаза снова исчезли за поцарапанными стеклами.

Дора всегда была в окружении приятелей. Ела тоже всегда в компании. Но компания эта не была постоянной, люди все время менялись. Дора не была одинока, но и особо близких друзей у нее тоже не было. Похоже, ее не слишком волновало, с кем она обедает или возвращается домой. Да, случались моменты, когда рядом с ней никого не было. Но точно не потому, что она не могла ужиться с коллективом, была изгоем или чувствовала себя не в своей тарелке. Просто Дора была человеком, который мог обходиться без других и существовать сам по себе.

53

Спустя девять месяцев комы мама начала моргать. Тем не менее в больнице сказали, что сильно радоваться этому не стоит. По их словам, тот факт, что она может открывать глаза, еще не значит, что к ней вернулось сознание. Это просто рефлекс, по сути такой же, как мочеиспускание. Которое, кстати, по-прежнему шло через катетер. И от пролежней ее по-прежнему нужно было регулярно переворачивать. Пробуждение от комы означало, что она просто открывала-закрывала глаза и смотрела в потолок, почти не двигая зрачками.

Мама была такой человек, который даже в узорах аляповатых обоев мог разглядеть созвездия. Я живо представил, как она говорит: «Смотри, вон тот рисунок на ковш похож — чем не Большая Медведица? О, да тут и Кассиопея есть. Давай теперь Малую Медведицу найдем!» Тут бы и бабуля встряла: «Ишь, специалистка выискалась! Раз тебе так звезды нравятся, то и про Луну не забудь! Давай, еще и ей начни поклоны бить». Я уже давно не ходил проведывать бабулю, так что ее могила вся заросла сорняками. А их смех или ругань начинали звучать как далекое эхо.

Покупатели уже давно перестали заходить ко мне в лавку. Каждый день после школы я сразу становился за прилавок, но вести торговлю дальше смысла уже не было. Да и жить исключительно за счет доброго расположения доктора Сима тоже было нельзя. Но главное, без мамы и бабули книжная лавка напоминала мне гробницу. Гробницу с книгами. Гробницу забытых текстов. Когда я это понял, решил закрыть лавку. Пришло время свернуть это пространство.

Я зашел к доктору Симу предупредить, что буду освобождать помещение: соберу нужные вещи, избавлюсь от ненужных и перееду в съемную комнату-косивон[40]. Доктор Сим долго молчал. Но потом просто кивнул, даже не расспрашивая о причинах.

Книги из нашей лавки я решил отдать в школьную библиотеку. За нее отвечал учитель корейского языка и литературы, который параллельно был еще и классным руководителем у выпускного класса. Его подопечные написали пробный тест хуже всех, и теперь он стоял согнувшись в поклоне перед завучем, а тот распекал его за плохие оценки. Получив нагоняй, учитель, весь красный, вернулся к себе за стол. И на мой вопрос, могу ли я передать свои книги в библиотеку, он механически качнул головой, мол, хорошо, давай.

Я вышел из учительской. В коридоре стояла мертвая тишина — на носу были промежуточные экзамены, так что все оставались на дополнительные вечерние занятия. Я взял ящик с книгами, который утром оставил в углу спортзала, и понес в библиотеку.

Дверь легко открылась, и мне по перепонкам тут же ударил звук энергичных выдохов:

— Ха! Ха! Ха! Ха!

Я заглянул между стеллажей и увидел женский силуэт: девушка разминалась, стояла в разножке — одна нога впереди, другая сзади. Потом прыжок — и смена ног. Хотя она и прыгала на месте, выпады были амплитудные, глубокие. Ее волосы прыгали вместе с ней, по носу стекали капельки пота. Девушка подняла на меня глаза. Это была Дора.

— Привет. — Я знал, что это типичный способ завязать разговор в такой ситуации.

Дора прекратила прыгать.

— Это для библиотеки, хочу в дар передать. — Я раскрыл коробку с книгами, словно отвечая на вопрос, который она не задавала.

— Оставь здесь. Библиотекари потом разберутся и расставят что куда надо.

— А ты разве не из секции книголюбов? Им тут не помогаешь?

— Нет, я из секции легкой атлетики.

— У нас и такая есть?

— Есть. Только тренера нет. И в команде лишь я одна.

— А… — протянул я и аккуратно поставил приоткрытую коробку на пол.

— А откуда у тебя столько книг?

Я рассказал ей про книжную лавку. В библиотеку я передавал главным образом справочные пособия и дополнительные материалы к учебе. На них тоже существовала мода, и когда она проходила, продавалась такая литература за малым исключением очень плохо. Ну только если это не было каким-то популярным пособием для подготовки к экзаменам.

— Кстати, а ты это… — Я тоже решился задать ей вопрос. — Почему здесь тренируешься, а не в спортзале?

Дора поставила руки на поясницу, немного походила начала разминать шею.

— Да там ты у всех на виду, как на выставке. А здесь хорошо, тихо. Сам видишь, сюда сейчас особо и не ходит никто. А мне, чтоб быстро бегать, форму надо поддерживать.

С улыбкой и блеском в глазах люди, как правило, говорят лишь о том, что действительно любят. И у Доры сейчас было именно так.

— А бег — он тебе зачем?

Я спросил без всякой задней мысли, но блеск в глазах у нее погас.

— Ты что, специально? Ненавижу этот вопрос! От родителей наслушалась, тошнит уже.

— Извини. Я не в плане критики, просто хотел узнать, какие цели ты себе ставишь. Ну, типа, цель бега.

Дора вздохнула.

— Хм, для меня это все равно как спросить: «Вот ты живешь, а для чего оно?» У тебя есть цель, ради которой ты живешь? Просто живешь — и все, правильно? Когда происходит что-то радостное — смеешься, плохое — плачешь. Вот и у меня с бегом точно так же: побеждаю — радуюсь, проигрываю — расстраиваюсь. Если что-то не получается, злюсь на себя или жалею, что вообще начала заниматься. Но все равно потом продолжаю бегать. Просто так, без всякой причины. Точно так же, как живу.

Поначалу она говорила тихо, но в конце почти перешла на крик. Чтобы она успокоилась, я покивал.

— А что родители? Их это не убедило?

— Нет. Они только смеются в ответ. Говорят: «Толку в твоем беге… Как это в жизни пригодится? Только если через дорогу на красный перебегать». Вот прям до ужаса смешно, да? Говорят: «Ты ж не Усэйн Болт[41], зачем тебе это?» — Уголки ее рта печально опустились.

— А они хотят, чтоб ты кем стала?

— Понятия не имею. Поначалу говорили, если тебе спорт так нравится, лучше гольфом займись, там хоть денег можно заработать. Но сейчас даже так не говорят. Просто хотят, чтоб им за меня перед людьми не было стыдно. Да, они меня родили, но это не значит, что я должна стремиться лишь к тем целям, которые они передо мной ставят. Пугают меня все время, что еще пожалею о своем выборе. Ну и пусть, зато это будет мое решение. Да мне ничего другого и не остается: они ж мне даже имя такое подобрали — Дора. Почти как «дура». Вот и буду соответствовать.

Вывалив все, что было на душе, она улыбнулась: ей, похоже, полегчало. Прежде чем уйти из библиотеки, Дора спросила, где находится моя книжная лавка. Я сказал ей адрес и лишь потом уточнил, зачем он ей.

— У тебя буду тренироваться, если отсюда выгонят.

54

Пробные тесты я всегда сдавал средне. Лучше всего обстояло дело с математикой. С общественными науками и естествознанием тоже более-менее как-то справлялся. Проблемы были с литературой — там же столько скрытых смыслов и разнообразных значений! И зачем авторы так старательно маскируют то, что хотят сказать? Я никогда не мог правильно угадать смысл того, что пряталось между строк.

Наверное, понимание литературы чем-то сродни физиогномике, когда по выражению лица догадываешься о переживаниях. И, возможно, именно поэтому считается, что атрофия миндалевидного тела, как правило, сопровождается понижением интеллекта: если тебе трудно разобраться в элементарном контексте, то и логических связей ты не видишь, что, соответственно, отражается на интеллектуальных способностях. Так или иначе, но мне было нелегко мириться с низкими оценками по литературе в табеле. Потому что не получалось именно то, в чем больше всего хотелось разобраться.

Разбор вещей в лавке шел медленно. По сути, мне надо было лишь избавиться от книг, но это оказалось далеко не простой задачей. Чтобы разместить их на букинистических сайтах, каждую нужно было достать с полки, оценить товарный вид и сфотографировать. Я даже не представлял, как их у нас много — расставленных по всем углам мыслей, рассказов, исследований. Я вытаскивал книги на свет, и перед моими глазами вдалеке проплывали человеческие фигуры — толпа авторов, которых я никогда не читал. И то, что они были где-то далеко, впервые показалось мне удивительным. Раньше я думал, что они где-то поблизости, в пределах прямой досягаемости, ну как мыло или полотенце: протяни руку и бери. Но оказалось, что они живут в совершенно другом мире, отличном от моего. До которого мне точно никогда не дотянуться.

— Привет! — раздалось у меня за плечом. От одного слова меня бросило в дрожь, будто холодной водой окатили. Это был голос Доры.

— Вот, решила зайти. Можно?

— Ну, наверное. Любому можно. Клиенты обычно не спрашивают, можно ли им зайти. Ну только если в известных ресторанах по записи пропускают. Хотя у меня тут, сама видишь, не то чтобы очень популярное заведение.

Уже закрыв рот, я понял, что только что сморозил глупость — признался, что у меня захудалая лавчонка, в которую никто не ходит. Но Дора лишь расхохоталась — и как будто сотни маленьких льдинок рассыпались по полу. Еще улыбаясь уголками рта, она начала рассеянно листать страницы.

— А что у тебя книги повсюду валяются? Только недавно открылись, еще не все разобрал?

— Нет, наоборот, начинаю подготовку к закрытию. Хотя «начинать» и «закрываться» как-то не очень по смыслу друг с другом сочетаются.

— Жаль. А я вот постоянным клиентом хотела стать.

Поначалу Дора говорила мало, но зато у нее было много всяких разных фишек. Например, закончив фразу, она надувала щеки и выдыхала с громким «пуф-ф-ф». Еще она любила постукивать носком кроссовка по полу, всегда три раза — тук-тук-тук.

Как-то раз, улучив момент, она решилась задать тот же вопрос, что и Гон до нее:

— Это правда, что ты никаких чувств не испытываешь?

— Не совсем. Но если смотреть с точки зрения общепринятых стандартов, то да, пожалуй.

— Прикольно. А я думала, таких только в программах показывают, когда деньги на благотворительность надонатить хотят. Ой, извини, я не хотела тебя обидеть.

— Да ладно, неважно.

Дора задержала дыхание, потом коротко вздохнула.

— Помнишь, ты спросил меня, зачем я бегаю? Я тогда разозлилась, вот поэтому и пришла извиниться. Вообще-то ты первый, кто меня об этом спросил. Ну, кроме родителей, конечно. Я тоже хотела о тебе кое-что узнать. Так, чисто из любопытства. Ты сам кем хочешь стать, когда вырастешь?

Я некоторое время молчал, обдумывая ответ. Насколько помню, мне тоже этот вопрос раньше никто не задавал. Поэтому решил ответить как есть:

— Не знаю. Меня раньше об этом никто не спрашивал.

— А что, обязательно спрашивать должны? Сам-то что думаешь?

— Сложно сказать, — замялся я.

Она не стала на меня давить — наоборот, вместо этого нашла между нами что-то общее:

— У меня похожая ситуация. Такое ощущение, что все мечты куда-то испарились. Думала про легкую атлетику, но родители против. Такое вот грустное сходство…

Дора снова начала приседать и растягиваться. Казалось, что от постоянного желания бегать у нее начинается зуд, который не дает ей спокойно стоять на месте. От активных движений ее школьная юбка немного задралась. Я отвел взгляд и снова принялся за работу.

— Ты с книгами так бережно обращаешься. Так их любишь?

— Ага. Скоро расставаться, хоть попрощаюсь с ними напоследок.

Дора снова раздула щеки и сделала «пуф-ф-ф».

— Я-то сама их не очень. Не люблю всякую писанину. Мне движение больше нравится, а буквы — неподвижные, как гвоздями к месту приколочены, скуку навевает.

Тук-тук-тук. Она быстро провела пальцем по книжным корешкам — будто капли дождя застучали по крыше.

— Хотя старые книги еще ничего. У них хотя бы запах свой есть: реально прожитой жизни, насыщенный, как у опавших листьев. — Она легко улыбнулась своим словам. И добавила: — Ладно, я пошла.

Потом исчезла так быстро, что я ничего не успел ответить.

55

Ясным днем я возвращаюсь из школы. Воздух холодный, длинные лучи солнца дотягиваются до земли откуда-то очень издалека. Хотя, возможно, я путаю и солнце как раз палило нещадно, а на улице стояла невыносимая духота. Неважно, помню только, что иду вдоль серой школьной ограды и сворачиваю за угол. Неожиданный порыв ветра. Сильный — ветви трясутся, листва шумит.

Опять же, если только мне не почудилось, звук шел не такой, как от раскачивающихся на ветру деревьев. Это был шум волн. Секунда — и листья всех расцветок разметало по земле. Конец лета, в небе светит солнце, но я вижу вокруг лишь листопад. Деревья словно протягивают к небу ладони-листья, которые желто-оранжевым ливнем обрушиваются на мои плечи и голову.

Там, впереди, стоит Дора. От ветра ее волосы длинными толстыми нитями взмывают вверх. Она замедляет шаг. Я же продолжаю идти с той же скоростью, и расстояние между нами начинает сокращаться. Раньше нам доводилось перебрасываться парой-другой слов, но так близко от нее я никогда не оказывался — сейчас можно было разглядеть веснушки на ее белом лице. От ветра она зажмуривается, и я замечаю, что у нее двойные веки[42]. Заметив меня, она чуть приоткрывает их от удивления.

Волосы Доры перелетают на другую сторону — ветер неожиданно сменил направление и донес ее аромат до моих ноздрей. Я впервые чувствую, как она пахнет: одновременно и осенними листьями, и распускающимися по весне бутонами. В ней каким-то непостижимым образом сочетаются абсолютно противоположные вещи.

Я подхожу к ней еще ближе: теперь мы стоим практически нос к носу. Ее разлетевшиеся волосы хлестанули меня по лицу.

— Ай! — Меня словно обжигает, и на душу обрушивается тяжеленный камень. И от его тяжести мне больно.

— Ой, прости.

— Ничего. — Мой голос скрежещет, как железо, наполовину застревая в горле.

Ветер дует мне в спину, подталкивая к ней. Сопротивляясь этому импульсу, я шагаю еще быстрее, чем раньше.

В ту ночь я не мог уснуть. В голове мелькали образы, похожие на навязчивые галлюцинации, повторяясь как в режиме повтора: деревья гнутся, разлетается яркая листва. И Дора, открытая всем ветрам.

Я резко встал, зачем-то стал бродить вдаль стеллажей, снял с полки толковый словарь, принялся его листать, сам не понимая, что хочу найти. Меня бросило в жар. Пульс бился в висках, за ушами, по всему телу, доходя до кончиков пальцев. Ощущение было не очень приятное: будто под кожу забрались какие-то насекомые и теперь ползают по мне вверх-вниз. Голова болела, перед глазами все плыло. Но тот момент снова и снова всплывал в памяти: момент, когда ее волосы задели мое лицо. Я чувствовал их прикосновение, их запах, тепло между нашими лицами. Заснуть получилось только на рассвете, когда небо из черного уже стало голубым.

56

Утром жар спал, но его сменили другие, ранее неведомые мне симптомы. Придя в школу, я тут же распознал в толпе затылок Доры, он словно был подсвечен, выделяясь среди других. Я отвел взгляд. Целый день в груди жгло, будто туда засадили иглу.

Солнце уже садилось, когда ко мне в лавку заглянул Гон. Я был с ним не особо разговорчив. Да и слушал, честно говоря, тоже вполуха.

— Что с тобой такое? На тебе лица нет!

— Болею.

— А что болит?

— Не знаю. Все.

Гон предложил сходить поесть, но я отказался. Недовольно причмокнув губами, он ушел. Я чувствовал себя совершенно разбитым, меня шатало из стороны в сторону. Я не понимал, что со мной происходит. Едва выйдя из лавки, я столкнулся с доктором Симом.

— Ты ужинал? — спросил он.

Я покачал головой. Уже почти наступила ночь.

Мы снова заказали лапшу, на этот раз — из гречневой муки. Доктор сказал, что молодым нужно больше калорий, и вдобавок к лапше заказал для меня еще порцию обжаренных королевских креветок. Но я к ним не притронулся. Пока он неспешно жевал лапшу, я рассказал ему о своем странном недуге. Расписывать там особо было нечего, но поскольку речь моя буксовала, я запинался и подбирал слова, то на мои довольно краткие объяснения потребовалось в несколько раз больше времени, чем обычно.

— Думаю, это была простуда. Так что я на всякий случай лекарство принял, — завершил я свой скудный на детали рассказ.

Доктор Сим поправил очки. Его взгляд устремился на мои подрагивающие ноги.

— Что ж, а сейчас давай поговорим об этом более подробно.

— Еще подробнее? Это как?

Мое недоумение вызвало у доктора Сима легкую улыбку:

— Хм… Ну, возможно, тебе кажется, что добавить больше нечего, потому что ты не можешь подобрать точные слова. Поэтому давай спокойно, по порядку еще раз пройдемся по симптомам: когда они впервые стали проявляться? Или другими словами, что запустило этот процесс, стало его отправной точкой?

Прикрыв глаза, я начал вспоминать, с чего все началось.

— Ветер.

— Ветер? — Доктор тоже чуть прищурился, явно копируя меня.

— Это трудно выразить. Вы точно будете слушать?

— Конечно!

Я глубоко вздохнул и постарался как можно более подробно описать события вчерашнего дня. Вот только из моих уст эта история звучала как сухое перечисление фактов: ветер подул — листья упали — волосы взметнулись — по щеке ударили — в горле ком — дыхание перехватило. Примерно так я и говорил: ни сюжета, ни контекста, чисто набор тезисов, который даже связным рассказом назвать было трудно. Тем не менее, пока я мямлил, лицо доктора все больше расслаблялось, становилось мягче и к концу моей косноязычной исповеди наконец превратилось в широкую улыбку. Он протянул мне руку, я в замешательстве протянул свою. Доктор схватил ее и несколько раз с энтузиазмом встряхнул:

— Поздравляю, это великолепные новости! Ты постепенно взрослеешь, — сказал он, не прекращая улыбаться. — Ты сильно вырос за этот год?

— На девять сантиметров.

— Вот видишь! Растешь со страшной скоростью! А если тело растет, то и мозг тоже увеличивается. Я думаю, ландшафт в твоей голове тоже меняется разительным образом. Если бы я был нейрохирургом, предложил бы еще раз пройти МРТ, чтобы в этом убедиться.

Я покачал головой: эта процедура еще в прошлый раз не доставила мне никакого удовольствия.

— Пока не планирую. Подождем, пусть миндалины еще подрастут, разбухнут как следует. И, кстати, я не уверен, нужно ли с этим поздравлять. Если из-за этого я хожу сам не свой, спать не могу.

— Когда просыпается интерес к противоположному полу, всегда так.

— То есть получается, я ее люблю? — спросил я и тут же про себя подумал: «А, черт, зачем спросил?» Доктор Сим по-прежнему улыбался.

— Ну, об этом тебе нужно у своего сердца спросить, оно лучше знает.

— Может, не у сердца, а у головы? За знания же голова отвечает. А мы лишь следуем ее командам.

— Можно и так сказать, да. Но мы все равно говорим, что это идет от сердца.

Доктор Сим был прав, я потихоньку менялся. Мне многое хотелось узнать, но, странное дело, мне больше не хотелось удовлетворять свое любопытство у доктора Сима, как это случалось прежде. Речь моя была сбивчивой, а язык заплетался даже на самых простых вопросах. Я пробовал что-то черкать на бумаге, полагая, что это приведет в порядок мои мысли. Но связные предложения никак не составлялись, у меня все время получались отдельные слова. Когда я замечал, что выходит у меня из-под пера, я вскакивал с места, комкая листы.

Мои непонятные симптомы никуда не исчезли, наоборот, только усиливались со временем. Всякий раз при виде Доры у меня начинало бешено стучать в висках. Когда я слышал звук ее голоса, даже издалека, даже в толпе среди других голосов, я тут же весь превращался в слух.

Сам не пойму как, но мое тело оттесняло разум на второй план, и для меня это ощущение было таким же неуместным и тягостным, как летом ходить в зимнем пальто, — хотелось побыстрее от него избавиться. Будь у меня такая возможность.

57

Дора стала чаще заходить ко мне в книжный. Какого-то четкого графика не было: она могла прийти и на выходных, и в будний день вечером. Но всякий раз перед ее приходом у меня по позвоночнику прокатывалась колющая дрожь. Как звери чувствуют приближение землетрясения или черви вылезают на поверхность перед бурей, так и у меня в теле появлялся какой-то зуд, и можно было не сомневаться, что она где-то поблизости: я выходил на улицу, а на горизонте уже маячила ее макушка. После чего я стремительно, будто увидев что-то зловещее, возвращался в лавку и продолжал работать, делая вид, что все идет как обычно.

Дора сказала, что будет помогать мне приводить в порядок лавку, но когда она натыкалась на какую-нибудь понравившуюся книгу, тут же усаживалась и начинала ее листать, подолгу рассматривая каждую страницу. Больше всего ее интересовали иллюстрированные издания о природе, зверях или насекомых. Она во всем могла разглядеть красоту. И в узорах панциря черепахи, и в кладке яиц аиста, и в тростнике на осеннем болоте — Дора всюду могла отыскать поразительную симметрию, созданную мастерской рукой природы. Она очень часто говорила слово «красиво». Я, конечно, умом понимал его смысл, но ощутить во всем великолепии не мог.

Осень уже полностью вошла в свои права. И за то время, пока мы с Дорой разбирали книги, мы успели поговорить о всякой всячине: о космосе — насколько он большой; о цветах — что они могут ловить и переваривать насекомых; о природе — зачем рыбам плавать на спине.

— А ты знал, что динозавры были не только огромными, как мы их сейчас себе представляем, но и маленькие, размером с контрабас? Компсогнаты — так они называются. Такие миленькие! — На коленях у Доры лежала раскрытая яркая детская книжка.

— Я знаю эту книгу. Мне ее мама в детстве часто читала.

— И ты это запомнил?

Я кивнул. Гипсилофодон был не больше обычной ванны, микроцератопс — размером с собаку, рост микропахицефалозавра — сантиметров пятьдесят, а мусзавр — где-то с плюшевого мишку. Все эти длинные и странные названия я знал наизусть.

Уголки ее губ чуть приподнялись в улыбке.

— Ты маму часто навещаешь?

— Угу. Каждый день.

Дора чуть замялась.

— А можно мне с тобой пойти?

— Да! — Ответ выскочил прежде, чем я успел обдумать эту неожиданную просьбу.

У мамы в палате на подоконнике появилась маленькая фигурка динозавра. Это Дора купила его по дороге в больницу. Впервые я приходил проведать маму не один. Я знал, что доктор Сим тоже периодически ее навещает. Но ни он, ни я никогда не предлагали друг другу навестить ее вместе. Дора с улыбкой на лице подошла к маме, склонилась над ней и осторожно погладила руку.

— Здравствуйте! Меня зовут Дора, я подружка Юн Чжэ. Вы очень красивая. У Юн Чжэ все в порядке, он здоров, в школе тоже все нормально. Вы сами все это обязательно увидите. Поправляйтесь быстрее.

Дора отошла от кровати, ее улыбка начала постепенно угасать.

— Теперь ты давай, — прошептала она мне.

— А что нужно делать?

— То же, что и я.

— Она ж все равно ничего не слышит.

В отличие от Доры я говорил не шепотом, а как обычно — своим нормальным голосом.

— А тебе что, трудно? Просто подойди и поздоровайся. — Она легонько подтолкнула меня в спину.

Я медленно приблизился к матери. Она выглядела точно так же, никаких изменений за эти месяцы не произошло. Мне с непривычки сложно было подобрать какие-то слова.

— Я тебе не мешаю? Может, мне лучше выйти?

— Не надо.

— Я не давлю на тебя, если не хочешь…

Именно в этот момент я обронил:

— Мама…

И тут из меня полилось. Я тихим голосом рассказывал ей обо всем, что случилось со мной за это время. Оказалось, что много чего накопилось и много о чем можно было рассказать. Оно и понятно, если раньше я с ней вообще не общался.

Я говорил медленно, не торопясь. Рассказал о том, что бабули больше нет и что я остался один. Что продолжаю ходить в школу, теперь уже в старшие классы. Что зима, весна и лето прошли и наступила осень. Что как я ни старался, но книжную лавку придется закрыть. Но об этом не жалею и извиняться за это не буду.

Закончив рассказ, я тоже чуть отступил назад. Дора улыбнулась мне. Глаза у мамы по-прежнему безучастно смотрели в потолок. Но, поговорив с ней, я понял, что, возможно, это не было так уж бессмысленно. Мне подумалось, что в этом я чем-то схож с доктором Симом, который пек булочки ради своей умершей жены.

58

Чем сильнее я сближался с Дорой, тем больше у меня росло чувство странной неловкости за то, что у меня есть секреты от Гона. Может, и совпадение, но они всегда приходили в разное время и никогда не пересекались в лавке. Тем более что и Гон стал появляться у меня заметно реже — видимо, сам был занят какими-то другими делами. Но если приходил, все время как-то странно принюхивался:

— Что-то запах у тебя тут подозрительный какой-то.

— Что за запах?

— Да какой-то непонятный. — Он пристально посмотрел на меня: — Скрываешь что-то?

— Ну… Не знаю даже, что на это сказать…

Если бы он продолжил допытываться, я бы признался ему во всем и рассказал про Дору, но он почему-то ответил лишь:

— А, ну ладно тогда. — И все дальнейшие расспросы прекратил.

Примерно тогда же у него появились приятели из других школ. В округе их знали, это была местная шпана, многие сидели в той же колонии, что и Гон: кто-то вместе с ним, кто-то раньше или позже. Среди них особо выделялся один, по кличке Колобок, он был у них за главного. Я как-то видел его, они разговаривали с Гоном после школы. Несмотря на свое прозвище, Колобок был тощий как жердь — такой же высокий и сухощавый. Да вдобавок и руки-ноги у него тоже ветки деревьев напоминали. И только на концах этих веток выделялись пухлые колобки кулаков: словно к деревянной кукле с руками из прутиков прилепили комки сдобного теста. Но Колобком его называли не только за это. Я слышал, что, если ему что-то или кто-то не нравился, он своими огромными кулачищами отбивал противника словно тесто, превращая его лицо в кровавое месиво.

— Мне с ними по кайфу тусоваться, сразу общий язык нашли. А знаешь почему? Потому что они на меня ярлыки не навешивают, как другие. И не говорят: «Раз на тебе такой ярлык, то и поступать должен так-то и так-то».

Гон рассказывал мне о подвигах Колобка и его корешей. Он считал эти истории прикольными, мне же они такими совсем не казались, так что Гон один хохотал над ними и продолжал нести свою околесицу дальше. А мне больше ничего не оставалось, как просто молча его слушать.

В школе к Гону по-прежнему относились настороженно. Обеспокоенные родители других учеников продолжали названивать учителям, и я понимал, что, если Гон даст еще хоть один малейший повод, его немедленно исключат.

Но он больше никаких безобразий не устраивал и ни в какие истории не попадал, просто спал на всех уроках, положив голову на руки. Тем не менее его репутация с каждым днем становилась хуже и хуже. Я часто слышал, как дети тайком бросали ему вслед всякие ругательства.

— Может, мне им реально веселую жизнь устроить? Все равно ведь ничего другого от меня никто не ждет, — размышлял Гон, нарочито громко чавкая жвачкой, словно давая понять, что это его нисколько не задевает.

Тогда я подумал, что это он, как обычно, просто для красного словца ляпнул — Гон любил побахвалиться. Но оказалось, что это была не пустая угроза. Где-то в середине второго семестра[43] Гон действительно стал вести себя по-другому. Он сам старательно закапывал себя глубже и глубже, все словно вернулось в начало учебного года. Стоило кому-то посмотреть ему в глаза, как Гон тут же разражался потоками отборной брани. На уроках он сидел откинувшись на спинку стула, закинув ногу за ногу. Учителей он не слушал и демонстративно занимался своими делами. Если кто-то из преподавателей делал ему замечание, он поднимал взгляд и, всем видом показывая: «ладно уж, так и быть», нехотя садился нормально. В конце концов учителя вообще перестали ему что-то говорить, чтобы не тратить время и не прерывать спокойное течение урока.

Всякий раз, когда Гон устраивал такие номера, у меня внутри сердце словно придавливало камнем. Почти так же, как тогда с Дорой, когда ее волосы коснулись моего лица. Только теперь камень оказался еще более тяжелый и еще непонятнее было, откуда он взялся и что с ним делать.

59

Это произошло в начале ноября. Зарядили дожди, и было ощущение, что уже действительно поздняя осень. Я почти полностью освободил лавку. Все, что можно было продать, было продано, прочее оставалось просто выкинуть. Совсем скоро я съеду отсюда. Я уже подыскал себе косивон, и мы договорились с доктором Симом, что до переезда я поживу у него. Глядя на пустые полки, я ощущал, что какой-то этап моей жизни завершен и меня ждет следующий.

Я выключил свет и глубоко вдохнул, чтобы еще раз почувствовать привычный книжный запах, неразрывно связанный с этим местом. Но сейчас к нему примешивался какой-то посторонний аромат. Внезапно у меня в груди словно вспыхнул тлевший уголек. Мне захотелось научиться читать между строк. Стать тем, кто может понять истинный замысел автора. Мне захотелось получше узнать людей, обсуждать с ними глубокие темы и понять, что же такое человек на самом деле.

В лавку кто-то зашел. Это была Дора. Я так торопился, что даже здороваться с ней не стал. Мне нужно было скорее с ней этим поделиться: пока не забыл, пока не угас огонек в душе.

— Скажи, я когда-нибудь смогу заниматься литературой? Смогу описать, что со мной происходит и что я за человек, если и сам этого не понимаю?

Ее ресницы коснулись моей щеки.

— Зато я понимаю, — тихо сказала она, полностью развернувшись ко мне. Ее лицо вдруг оказалось над моим плечом, дыхание коснулось шеи, и мое сердце тут же бешено заколотилось.

— Как у тебя сердце быстро бьется! — прошептала мне на ухо Дора.

Ее пухлые губы произносили эти слова, и те, вылетая, щекотали мой подбородок. У меня перехватило в горле, я судорожно втянул воздух — и вместо него мои легкие заполнились ее дыханием.

— А знаешь почему?

— Нет.

— Оно радуется и бьет в ладоши. Потому что я от тебя так близко.

Мы посмотрели друг на друга и уже не отводили взгляд. Не закрывая глаз, Дора медленно приблизила свое лицо. Не успел я опомниться, как наши губы соприкоснулись. Я как будто провалился в мягкую теплую подушку. Ее рот был влажный, она легонько прижала его к моим губам. Три вдоха мы не отрывались друг от друга. Три раза грудь поднималась и опускалась. А потом мы одновременно опустили головы: наши лбы столкнулись, губы разошлись.

— Думаю, мне сейчас стало чуть понятнее, что ты за человек, — сказала она, глядя в пол.

Я тоже смотрел вниз. Шнурки ее кроссовок развязались, я стоял на их кончиках.

— Ты добрый. А еще ты нормальный. И в то же время особенный. Это то, что я про тебя понимаю. — Дора подняла голову, ее щеки пунцовели. — Пока все. Этого хватит, чтобы быть упомянутой в твоих произведениях?

— Возможно.

— Очень обнадеживающе! — Она улыбнулась и выскочила за дверь.

У меня подкашивались колени, я медленно осел. В голове было пусто, только пульс гулко бился в висках: бух-бух-бух. Казалось, я весь превратился в огромный барабан. «Да уймись ты уже! Уймись! Я и так знаю, что пока жив», — но все было без толку, собственное тело не переубедишь. Я встряхнул головой. Оказывается, чем дольше ты живешь, тем больше становится непонятного. Мне резко стало не по себе — я почувствовал чей-то взгляд. Подняв голову, я увидел за окном Гона. Несколько секунд мы просто не отрываясь смотрели друг другу в глаза. По его лицу пробежала тусклая улыбка. Он медленно повернулся спиной и исчез из виду.

60

В этом году было решено поехать всей школой на Чечжудо[44]. Ехать туда хотелось не всем, но просто отказаться было нельзя, требовалась уважительная причина. Со всей школы не поехало всего три человека, включая меня: двое участвовали в олимпиадах, я же должен был ухаживать за матерью.

Эти три дня все равно нужно было приходить в пустую школу и для проформы отмечаться у дежурного учителя. Я приходил, отмечался и целый день читал книги. Три дня прошли, и когда все вернулись, настроение у них было встревоженное.

В последний день экскурсии произошло ЧП. В ночь перед отъездом, когда все спали, пропали общие деньги, которые были отложены на еду. Начали проверять личные вещи, конверт с деньгами обнаружился в сумке у Гона, но от общей суммы осталась только половина. Гон сказал, что ничего не брал. И действительно, у него было алиби: он не ночевал вместе со всеми, а шатался по городу и вернулся назад только под утро. У него и свидетель оказался — хозяин интернет-кафе, в котором Гон провел всю ночь за пивом и компьютерными играми.

Но все равно все как один говорили, что деньги украл Гон. Может, и не сам лично, а кого-то подбил на это или же заранее с кем-то договорился, и они распределили роли. В общем, все считали, что он каким-то боком здесь замешан.

Так или иначе, но после возвращения с Чечжудо Гон как ни в чем не бывало продолжал спать на уроках. После обеда в школу вызвали профессора Юна, он вроде возместил недостающие деньги. А дети весь день сидели уткнувшись носом в телефон и обменивались сообщениями: звуки уведомлений в KakaoTalk[45] не смолкали ни на секунду. Их переписку и читать не требовалось — и так было понятно, что они обсуждают.

61

Через несколько дней случился очередной инцидент. Шел четвертый урок, Гон, как всегда, спал, потом проснулся, встал и, весь взъерошенный и еще полусонный, вразвалочку направился в самый конец класса. Пожилой учитель литературы, которому до пенсии оставалось совсем немного, на это никак не отреагировал и продолжил вести урок. Но тут послышалось громкое чавканье, это Гон начал жевать резинку.

— Выплюнь ее! — приказал учитель. — Выплюнь немедленно!

Гон не удостоил его ответом, лишь ритмичное чавканье продолжало разрезать сгустившуюся атмосферу в классе.

— Либо выплюнь, либо вон отсюда!

Посреди этой тирады раздалось громкое «тьфу!» — жвачка, описав большую дугу, приземлилась кому-то под ноги. Учитель в сердцах захлопнул учебник.

— А ну пошли со мной!

— Не-а, не пойду. И чё ты мне сделаешь? — Гон привалился к стене, вольготно закинув руки за голову. — Ну в учительскую отведешь, ну погрозишься там. Или папашке моему самозваному позвонишь, в школу вызовешь. Вот и все. Чё, не так, что ли? Ударить хочешь — бей, хочешь ругаться — ругайся. Чего сдерживаться? Блядь, хоть кто-то из вас всех может хоть раз в жизни открыто свои чувства проявить?

Учитель на это даже бровью не повел. Он был старый, опытный, за десятки лет работы в школе у него, судя по всему, уже выработался такой навык; у него не дернулся ни один мускул, он просто стоял и несколько секунд молча смотрел на Гона, после чего вышел за дверь. По классу прокатилась волна смятения. Смятение было беззвучным: все, опустив голову, уткнулись в учебники.

Гон осклабился и обратился к одноклассникам:

— Ну чё, козлы, кто из вас хочет чутка бабла поднять? Давай, выходи по одному. Пару раз отгребете, зато заработаете. Ах да, все будет по четкому тарифу. Обычный удар по ебалу — сто тысяч вон. Если кровь пойдет — довеском еще пятьсот тысяч забашляю. Ну а если кость ненароком сломаю — два лимона вам обломится. Ну чё, есть желающие?

Прерывистое дыхание Гона заполнило класс.

— Вы же, чтоб в кафешки свои ебучие сходить, над каждой монеткой трясетесь! Так чё сейчас на жопу присели и такие застенчивые стали, а? Мир жесток, и как такие трусливые твари, как вы, в нем жить собираются? Сборище тупорылых ебланов!

Последние слова он уже практически проорал во всю глотку, крик был слышен по всем коридорам. Гона трясло, рот перекосило в какой-то дикой ухмылке. По правде говоря, казалось, что он сейчас заплачет. Я сказал ему:

— Прекрати!

Глаза у него тут же вспыхнули.

— Прекратить? — Он медленно поднялся с места. — И чё потом? Может, извиниться еще? Тебе как, устно с поклонами или лучше в письменной форме? А хочешь, сразу на карачки встану и буду прощения просить! Давай, придурок, поучи меня, что и как мне нужно делать!

Ответить я ему не смог, потому что Гон тут же начал хватать и швырять все, что подворачивалось под руку. Девчонки начали визжать «Ой!», парни глухо вторили «Эй!», и это многоголосие чем-то напоминало смешанный хор, в котором певцы разделены по высоким и низким регистрам. Буквально за несколько секунд Гон непонятным образом ухитрился устроить в помещении настоящий разгром: столы и стулья были перевернуты вверх ногами, висевшее на стене расписание сорвано, картины, плакаты и таблички перекошены. Создавалось ощущение, будто Гон схватил класс за края и все перетряхнул в нем вверх тормашками. Дети, как при землетрясении, жались по стенам, боясь пошевелиться. И тут я услышал негромкое «Ах ты дрянь!». Эти слова были сказаны тихо, почти шепотом, но врезались в уши сильнее крика. Гон повернулся к говорящему. Это была Дора.

— Убирайся отсюда. Катись к таким же отбросам, как и ты, тебе там самое место.

У нее на лице… Хм, я даже не знаю, как описать это выражение. Оно не было цельным, глаза, нос, рот — все словно существовало само по себе. Брови задраны, ноздри расширены, а губы как-то странно искривлены: будто улыбались одним краешком, но при это почему-то подрагивали.

В этот момент в дверь влетела классная, вслед за ней — остальные учителя. Но еще до того, как они успели что-то сказать или сделать, Гон выскочил через заднюю дверь в конце класса. Никто не стал его окликать или ловить. Даже я.

62

Тем же вечером Гон как ни в чем не бывало зашел ко мне в лавку. Он беспечно постучал по пустым стеллажам и разразился тирадой:

— А ты у нас, оказывается, талант! Сам робот роботом, а как любовь крутить — так четко разбирается. Подружка у него появилась, заступается за него. Так меня послала — я аж охуел. Сука, ну почему везет тем, кто этого даже оценить не сможет, ты ж все равно ничего не чувствуешь.

Я растерялся, не знал, что ему ответить. Гон снисходительно помахал рукой, давая понять, мол, «ерунда, не напрягайся, это ж между нами».

— Тут это… Спросить тебя хотел. — Гон посмотрел мне прямо в лицо. — Ты тоже считаешь, что это я деньги подрезал? — Он наконец перешел к главному.

— Ну меня ж с вами не было.

— Ты давай не увиливай. Думаешь, это я?

— Имеешь в виду, мог ли ты это сделать?

— Пусть будет так.

— Ну любой, кто там был, мог это сделать.

— И я, конечно же, самая подходящая для этого кандидатура, — с улыбкой покивал Гон.

— По правде говоря, — я медленно подбирал слова, — нет ничего странного, что все подумали на тебя. Поводов для этого ты давал достаточно. Сложно представить, чтобы это сделал кто-то еще. Им, наверное, просто никого другого в голову не пришло.

— Ага, похоже на то. Вот потому я особо и не возражал. Сказал раз, что это не я, да только все без толку, чё напрасно порожняки гонять? Клоун этот, что отцом моим зовется, так он меня вообще ни о чем не спросил, сразу побежал мошной трясти и деньги возмещать. А там солидно было, где-то с полмиллиона. Гордость прямо берет, что у меня такой папка!

Я ничего на это не сказал. Гон тоже довольно долго молчал. Потом коротко обронил:

— Вот только я этого не делал. — Он закончил фразу, чуть повысив тон, а затем снова замолчал.

— Знаешь, я решил дальше не разочаровывать людей. Буду делать то, что они от меня ждут. Уж в этом-то я большой специалист.

— Ты о чем?

— Я тебе уже говорил: мне больше по нраву крутость, сила. Я много думал, как мне таким стать. Обычно это делают либо через учебу, либо через физические тренировки. Но ни то, ни другое мне не подходит — я для этого слишком старый.

— Ты — старый?! — Услышав это слово, я еще раз внимательно взглянул на Гона. И в тот момент мне показалось, что он, возможно, прав.

— Да, уже состарился. Настолько, что обратной дороги нет.

— И что дальше?

— А дальше вот что: я найду источник силы. Такой, которая подходит конкретно мне. И той жизни, которой я жил до этого. Я хочу быть победителем. И если уж у меня не получается защищаться от боли, я буду причинять ее сам.

— Это как?

— Не знаю. Но не думаю, что это будет очень трудно. Ведь я знаком с этим миром. И он мне ближе.

На его лице появилась холодная усмешка. Я захотел отговорить его, но Гон уже направился к выходу. Уже в дверях он резко обернулся и напоследок сказал:

— Возможно, мы больше с тобой не увидимся. Вот, держи. Это тебе вместо прощального поцелуя.

Подмигнув, он начал медленно приподнимать средний палец. На его лице была мягкая добрая улыбка. Больше такой улыбки я у него не видел никогда. А потом он ушел.

И с этого момента все стремительно понеслось к трагической развязке.

Часть 4

63

А тем временем выяснилось, кто действительно украл общественные деньги. Это был тот самый паренек, который в начале учебного года при всех спрашивал меня о том, что я чувствовал, когда у меня на глазах убивали бабушку. Он сам пошел к классной и признался, что все специально подстроил. Деньги его не интересовали, ему просто хотелось подставить кого-то и посмотреть, как люди будут реагировать и осуждать невиновного. На вопрос классной: «А зачем тебе это понадобилось?» — тот ответил: «Просто по приколу».

Но, несмотря на это, никто не чувствовал себя виноватым перед Гоном, никого не волновала его судьба. «Да пофиг, если не в этот раз, то следующий», «Рано или поздно он все равно бы сорвался» — я постоянно видел такие сообщения в общих чатах, мимоходом бросая взгляд на экраны телефонов одноклассников.

Профессор Юн выглядел изможденным: щеки его запали так, будто он не ел несколько дней. Устало прислонившись к стене и едва шевеля сухими, потрескавшимися губами, профессор произнес:

— Я за всю свою жизнь, сколько себя помню, никогда никого не ударил. Я даже представить себе не мог, что сочту для себя возможным применить физическое насилие по отношению к человеку. Но тем не менее, тем не менее… Я поднял руку на Ли Су. Дважды. Я просто не знал, как по-другому можно его остановить.

— Один раз — тогда в пиццерии? Я видел через окно.

Профессор кивнул:

— Я смог уговорить хозяина ресторана. К счастью, обошлось без травм, из посетителей никто особо не пострадал, так что дело удалось кое-как замять. После этого я силой запихнул его в машину и повез домой. По дороге мы не проронили ни слова, и когда приехали, я тут же ушел к себе в комнату. — Его голос задрожал. — После того как Ли Су нашелся, многое изменилось. У меня даже не было времени на скорбь после смерти жены. А ведь она так мечтала о том дне, когда мы все снова будем вместе. Вот только в действительности мне стало очень трудно уживаться с ним в одном доме. Что бы я ни делал: читал ли книгу, ложился ли спать — меня каждую секунду грызут мысли: почему он стал таким? И чья в том вина?

Профессор немного отдышался, потом глубоко вздохнул и продолжил:

— Это все от досады и горечи. Когда в душе их накапливается слишком много, а точного ответа, как с ними быть, нет, человека поневоле посещают нехорошие мысли. Вот и со мной так. Я часто начал представлять, а как бы сложилась наша жизнь, если бы он не нашелся. — Теперь дрожал не только его голос, но и плечи. — И знаешь, что самое ужасное? Я недавно подумал, а не было бы всем лучше, если бы он вообще не рождался на свет? Да, я знаю, что родной отец не может так думать про сына. Поверить не могу, что сейчас тебе в этом признался…

Юн заплакал. Слезы скатывались по его щекам, горлу и затекали под свитер. Он продолжал что-то говорить, но из-за плача слов было уже не разобрать. Я приготовил горячее какао и поставил перед ним чашку.

— Ты же с Ли Су много общался, близко его знал. Я слышал, даже домой к нам заходил. И это после всего, что он с тобой сделал. Скажи, как у тебя получалось нормально к нему относиться?

Он пристально посмотрел на меня, и я выдал самый примитивный ответ, который только возможен:

— Потому что Гон добрый.

— Ты и вправду так думаешь?

Да, я был в этом уверен. Гон — добрый. Но если бы я начал подробно объяснять, то получился бы рассказ о том, как он бил меня, мучил бабочку, хамил учителям и во все стороны расшвыривал вещи одноклассников. Со словами всегда так — трудно в них не запутаться. Это как доказать, что Гон и Ли Су — один и тот же человек. Поэтому я и ответил:

— Я просто знаю, что Гон хороший.

Профессор Юн улыбнулся в ответ. Эта улыбка секунды три не сходила с его губ, но потом словно куда-то внезапно провалилась, и он снова разразился рыданиями.

— Спасибо тебе. Спасибо, что так о нем думаешь.

— А почему вы плачете?

— Потому что мне стыдно за то, что я сам так о нем не думал. И потому что растерян и растроган из-за того, что могу поблагодарить кого-то за такие слова и за доброе отношение к сыну, — пробормотал он запинаясь и глотая слезы.

Уже собравшись уходить, он нерешительно добавил:

— Если вдруг Ли Су как-то с тобой свяжется, передай ему, пожалуйста, чтобы он обязательно возвращался домой.

— А почему вы хотите, чтобы это я ему сказал?

— Может, потому что взрослому человеку такие слова произносить неловко. Ну и за это время много событий произошло, все как-то навалилось скопом. Я не смог спокойно во всем разобраться. Поэтому хотел бы получить шанс еще раз все начать заново.

— Хорошо, передам, — пообещал я.

В моей голове мелькали самые разные мысли. Если бы время можно было повернуть вспять, предпочел бы профессор Юн, чтобы Гон не рождался? Тогда бы их сын не потерялся, жену профессора не мучило бы чувство вины, она бы не слегла с болезнью и не умерла, терзаясь угрызениями совести. Не было бы всех тех безобразных выходок, которые устраивал Гон. И если смотреть на вещи под таким углом, то да, пожалуй, ему действительно лучше было не появляться на свет. Потому что (и это главное) ему тогда самому не пришлось бы испытать столько мучений и пережить столько потерь.

Но с другой стороны, если так думать, то тогда вообще все теряет смысл. Остается только цель. Сухая и бесплотная. Как скелет.

Уже начало светать, а сна не было ни в одном глазу. Мне нужно найти Гона. Мне нужно много чего ему сказать и за многое извиниться. За то, что пришел к его матери в больницу и выдавал себя за него. За то, что не рассказал, что у меня появилась подружка. А еще за то, что сразу не сказал: «Я верю тебе, ты не крал тех денег».

64

Теперь оставалось найти Гона. Для этого нужно было сначала разыскать Колобка — того парня, с которым стал тусоваться Гон. Колобок учился в другой школе, она почему-то располагалась в самом центре веселого квартала: с притонами, кабаками и улицей красных фонарей. Непонятно, кому пришла в голову странная идея построить школу в таком злачном месте. Или же сначала школу построили, а потом уже район стал таким, не знаю. Так или иначе, но школа находилась именно там. Лучи полуденного солнца заливали спортплощадку, возле которой стояли и курили дети, не очень похожие на школьников.

У школьных ворот слонялась еще одна компания подростков. Когда я проходил мимо них, они тут же принялись задирать меня, толкать и спрашивать, чё я сюда пришел. Я сказал, что мне нужно увидеться с Колобком. Больше спросить о Гоне было не у кого. А Колобок мог знать, куда тот направился и где его могли принять как своего.

Я увидел его издалека. Он подошел неспешно, никуда не торопясь. Тень от его худощавого тела была длинной и острой, как шампур. Когда он приблизился, можно было хорошо разглядеть, что его голова, кисти рук и ступни непропорционально большие: как будто с тонкой ветки свисают огромные плоды. Колобок качнул головой, и его дружки тут же бросились шарить у меня по карманам, попутно не забывая отвешивать тычки по ребрам. Убедившись, что ничем ценным у меня разжиться не получится, Колобок спросил:

— Ну и какие могут быть ко мне дела у такого скромняжки, как ты?

— Гон пропал. А ты можешь знать, где он. Не переживай, взрослым я ничего не скажу.

Я сам не ожидал, но Колобок ответил на мой вопрос сразу и прямо:

— Стальной Жгут. — Парень повел плечами, покачал головой вправо-влево, пару раз громко хрустнув шеей: — Гон твой, похоже, к Стальному Жгуту подался. Сразу говорю, я тут не при делах. Куда мне со Жгутом тягаться: как ни крути, я ж пока еще школьник. — Словно в доказательство своих слов Колобок скинул с плеча рюкзак и похлопал по нему для пущей убедительности.

— И где он?

Мне по-прежнему почему-то не хотелось произносить прозвище Стальной Жгут вслух. У Колобка рефлекторно дернулась щека.

— Что, найти его хочешь? Я бы не советовал.

— Да, хочу, — коротко ответил я. Мне не хотелось тратить время на разговоры.

Колобок замялся, поцвиркал языком, но наконец назвал небольшой портовый город неподалеку на побережье.

— В общем, там на рынке где-то есть старая обувная лавка. Не на виду, по закоулкам искать надо. Я сам там не был, слышал только, что бальная обувь там вроде продается. Ну которую надевают, когда танцуют. Больше ничего не знаю. Все, желаю удачи. Хотя тебе она вряд ли поможет.

Колобок сложил пальцы пистолетом, приставил к моей голове, вроде как стрельнул, издав: «Бам! Бам!» — и вразвалочку пошел восвояси.

65

Дора успела застать меня дома, куда я заскочил перед тем, как отправиться на поиски Гона. Она некоторое время сидела молча, пока наконец не произнесла:

— Извини, если б я знала, что вы с ним друзья, я бы так на него не накинулась. Хотя, знаешь, его все равно кто-то должен был остановить, по-любому! — Поначалу она говорила тихо, но потом ее голос обрел силу. — А вот что я действительно понять не могу, так это как ты подружился с таким типом, как он!

«С таким типом, как он». Да, «таким типом» его считали все. Более того, я сам тоже так считал. Я повторил Доре те же слова, которые до этого говорил доктору Симу.

— Я думал, что если лучше узнаю Гона, то, возможно, сумею понять, что случилось с мамой и бабулей. И тогда в мире для меня станет на одну тайну меньше.

— Ну и как, сумел понять?

Я покачал головой:

— Нет. Но я получил кое-что взамен.

— И что же?

— Гона.

Дора недоуменно пожала плечами:

— Допустим, но почему его должен искать именно ты?

— Потому что он мой друг.

Это был ее последний вопрос. И мой последний ответ.

66

Ветер с моря был соленый и доносил запах рыбы. Это был запах, стирающий пространство и время. Он спутывал времена года и направление движения. Ветер словно подталкивал меня к рынку, и я растворился в нем, проскользнув мимо людей, выстроившихся в очередь перед популярным рестораном, где готовили курицу в кляре.

Из Колобка вряд ли бы получился хороший гид: его объяснения мало чем помогали. Кого бы я ни спрашивал, никто не знал, где находится лавка, торгующая бальными туфлями. Я все бродил и бродил по рынку, пока не заблудился в лабиринте закоулков. У меня голова шла кругом от растерянности, я не знал, куда идти, поэтому просто двинулся, куда глядят глаза и несут ноги.

Зимой темнеет быстро: казалось, что только начало смеркаться, а уже наступила непроглядная темень, как в полночь. В этой темноте до меня донесся какой-то странный звук — то ли визг, то ли скулеж новорожденного щенка. Несколько раз к этому звуку примешивались чьи-то голоса и смех. Я повернул голову в ту сторону и увидел вход в темное здание.

Источником звука оказались обшарпанные металлические двери, болтавшиеся и дребезжащие на ветру. Снова послышался смех и звук разговоров. Внезапно по мне волной прокатилось какое-то странное чувство. Я попытался для себя сформулировать его сущность или хотя бы подобрать название. Это чувство было мне знакомо, я точно сталкивался с ним раньше. Но слова к нему я подобрать не мог.

В этот момент двери со скрежетом распахнулись и из них со смехом, криком и гиканьем выбежала шумная толпа подростков: кто-то был моего возраста, кто-то на два-три года старше. Я быстро прижался к стене, и они пронеслись мимо, растворившись в ночной темноте. Меня снова накрыло какое-то подозрительно знакомое ощущение.

Мой взгляд наткнулся на пару блестящих туфель, валявшихся на полу возле входа. Это были роскошные шпильки, все усыпанные золотистыми блестками. Подойдя поближе, я перевернул их и потрогал: подошва была из очень мягкой кожи. Похоже на туфли для латины. И они словно дали мне знак и указали путь: рядом оказалась лестница, ведущая куда-то вниз. Я стал осторожно спускаться по темным ступенькам, пока не уткнулся в кучу старых коробок, наваленных чуть ли не до потолка. За ними оказалась еще одна массивная железная дверь, запиравшаяся на огромный засов, тоже железный. То есть с этой стороны открыть было можно, но пришлось долго возиться с заржавевшим замком, пока дверь с трудом не поддалась.

Передо мной развернулась картина ужасного бардака: в запущенной комнате повсюду были грязь, мусор и какой-то хлам, как на свалке. Понятно, что это какое-то тайное укрытие, но чем они тут занимаются, определить было сложно.

В углу что-то зашуршало и зашевелилось. Через миг наши глаза встретились — это был Гон. Маленький и потрепанный Гон. Одинокий, напуганный и несчастный, он сидел на полу, обхватив руками колени. «Дежавю» — я наконец вспомнил это слово. «Семейная викторина». Вопли дядьки-лавочника. Заблудившийся я. Мама, обнимающая меня в полицейском участке. Потом скачок во времени — и на моих глазах падают на землю две женщины… Я помотал головой: не время вспоминать о них. Потому что сейчас у моих ног лежал не мертвый сын лавочника, а еще живой Гон.

67

Гон смотрел на меня во все глаза. Понятно, он никак не ожидал меня здесь увидеть.

— Ты зачем сюда пришел? Черт, как ты вообще про это место узнал? — Он едва говорил, голос был хриплый. На его бледном лице не осталось живого места, оно все было покрыто синяками, ссадинами и следами побоев.

— От Колобка. Не переживай, я больше никому не говорил. Даже твоему отцу.

Едва заслышав слово «отец», Гон схватил валявшуюся рядом жестяную банку и кинул в меня. Пролетев по воздуху, банка упала на пыльный пал и откатилась в сторону.

— Сейчас о тебе речь. Что с тобой произошло? Нужно немедленно сообщить в полицию, обо всем рассказать.

— В полицию? Ну ты юморист! А пропас меня не хуже легавого, просто охуеть какой настырный.

Выпалив это, Гон рассмеялся каким-то нездоровым смехом: чересчур громко, запрокинув голову и положив руку на живот. Продолжая при этом приговаривать:

— А ты чё думал, я тебе в ноги брошусь, спасибо скажу?

Я прервал его смех:

— Не делай так, тебе это не идет. Это даже на смех не похоже.

— Ты еще будешь указывать, как мне смеяться? Я буду делать, что хочу. Жить там, где хочу. Ты чё сюда приперся, чтоб в мою жизнь влазить, дебил ты тупой? Ты что о себе возомнил? Кого в себе увидел, а?

Его крик постепенно сходил на нет. Я молча наблюдал за тем, как его трясет мелкой дрожью. За каких-то пару дней лицо Гона стало совсем другим: на него легли черные тени, кожа огрубела. Да и в нем самом что-то сильно изменилось.

— Пошли уже домой.

— Ты издеваешься? Или охуенно крутого корчишь? Говорю тебе по-хорошему, без байды: вали отсюда, пока не поздно, — прорычал Гон.

— Для чего тебе все это? Думаешь, вытерпишь эти унижения и это сделает тебя сильнее? Не сделает, будешь просто притворяться сильным.

— А ты не притворяйся, что в этом разбираешься, придурок. Что вообще такой на башку ебанутый знать может? — снова заорал Гон, но внезапно его взгляд словно начал стекленеть.

Я услышал глухой стук приближающихся шагов. Шаги слышались все ближе и ближе, пока наконец не остановились у самых дверей.

— Говорил же тебе, что нужно сваливать! — Лицо Гона перекосила мучительная гримаса.

И в комнату вошел ОН.

68

Казалось, что это не человек вошел, а вплыла гигантская тень. Это и был Стальной Жгут. На вид ему можно было дать хоть двадцать, хоть тридцать лет. Одет он был в сильно потертую плотную куртку, вельветовые штаны песочного цвета и натянутую по самые глаза панаму. Рот его закрывала маска, так что лица практически не было видно. В общем, его одежда оставляла очень странное впечатление.

— Кто такой? — спросил Жгут у Гона. Если бы змеи могли говорить, у них, наверное, был бы такой же голос.

Гон молча кусал губы, так что за него ответил я:

— Его друг.

Стальной Жгут приподнял брови, на лбу появилось несколько продольных морщин.

— И как друг узнал про это место? Хотя нет, зачем друг сюда пришел?

— Забрать Гона.

Жгут медленно опустился в скрипучее кресло. Его огромная тень тоже словно сложилась надвое.

— А ты, часом, ничего не перепутал? Ну, например, себя с героем? — спросил он тихо и насмешливо.

Интонации его были очень мягкие, манера говорить могла бы даже сойти за благожелательную, если бы не смысл произносимых им слов.

— Гону нужно домой. Его отец ждет.

— Заткнись! — Гон взвился и что-то прошептал на ухо Жгуту.

Тот покивал.

— А, так это ты. Гон рассказывал про тебя и твою болезнь. Есть такая или нет — не знаю, но в лице ты и впрямь не переменился, когда я вошел. Другие обычно не так реагируют, как меня завидят.

— Я уйду с Гоном. Отпустите его, — повторил я снова.

— Гон, как тебе идея? Пойдешь с кентом своим?

Тот перестал кусать губы и ощерился:

— Я что, рехнулся, с этим придурком идти?

— Окей. А еще говорят, дружба крепкая не сломается. Оказывается, это просто пустые слова. На свете вообще много бессмысленных слов.

Стальной Жгут поднялся с кресла, чуть ссутулился и достал что-то из-за пазухи. Это оказался узкий, остро заточенный нож. Всякий раз, когда на него падал свет, серебристый блеск лезвия резал глаза.

— Помнишь, я тебе показывал, как это делается? Еще сказал, что в жизни пригодится. — Жгут наставил нож на Гона. — Ну-ка, давай теперь сам попробуй.

Гон с трудом сглотнул слюну. Его грудь заходила ходуном, как будто ему не хватало дыхания.

— Ай-ай-ай, смотри как на измену подсел. Ладно, не менжуйся, в первый раз до конца доводить не придется. Просто чутка покошмарь его для смеху.

Жгут ухмыльнулся и медленно стащил с головы панаму. В тот момент его лицо показалось мне очень знакомым, как будто я видел его много раз. Я начал вспоминать, где мог его видеть. Много времени на это не потребовалось: это было лицо Давида работы Микеланджело. Или, может, не Давид, а любой другой шедевр изобразительного искусства из учебника по мировой культуре. В чертах Стального Жгута была такая же утонченная красота: белоснежная кожа, розовые губы, светло-каштановые волосы, глубокий и ясный взгляд из-под длинных изящных ресниц. Боги порой странным образом раздают ангельскую внешность.

69

Стальной Жгут сидел в той же колонии, что и Гон. Они даже виделись там пару раз, правда издалека. О Жгуте и его похождениях ходили легенды, но даже в них он представал настолько суровым и опасным беспредельщиком, что в открытую их не рассказывали.

Ходили слухи, что свое прозвище он получил за то, что в одном деле пустил в ход стальной трос. Время от времени Гон делился со мной историями про Жгута, которые ему довелось услышать еще в колонии. Гон рассказывал про него, как пишут биографии великих людей — красочно, многословно, вплоть до мельчайших деталей.

Жгута совсем не грела мысль учиться у кого-то ремеслу, без следа растворяясь в социуме. Он построил свой мир, по собственному проекту. Единственный в своем роде. Как альпинист, покоривший вершину, на которой никто не бывал. Меня такое не особенно трогало, но других этот странный мир вдохновлял и очаровывал. Подростки собирались под его началом, и Гон был одним из них.

— Стальной Жгут говорит, что нам нужно легализовать огнестрельное оружие. Тогда можно было бы время от времени устраивать массовые бойни, как в США или Норвегии. От стольких бесполезных людей избавились бы одним махом. Круто, нет? Вот за кем реальная сила.

— Ты называешь это силой?

— Само собой. Он никого и ничего не боится. Прямо как ты. Я тоже так хочу.

Об этом мы беседовали с Гоном однажды в разгар лета. И в тот летний день, когда он открылся мне, я понял про него все.

70

И вот теперь Гон стоит передо мной с ножом в руке. Я мог слышать его дыхание. Оно было таким громким, как будто дышали прямо в ухо. Что и кому он сейчас захочет доказать? Его дрожащие зрачки мерцали, как огромные черные бусины.

— Один вопрос тебе только задам. Ты правда этого хочешь? Искренне? — спросил я тихо. Забыв, что фишкой Гона было обрывать на полуслове. Не успел я закончить, как тут же получил от него ногой в бок. От сильного удара я отлетел к окну и упал. Стоявшие на подоконнике стаканы тоже попадали на пол.

У шпаны принято хвастаться разным: во сколько лет начал воровать, когда — развлекаться с девушками, по какой статье попал в колонию… Такие героические истории для них как медаль за подвиг: нужны, чтобы добиться авторитета в коллективе. И для Гона все эти побои и унижения были чем-то вроде обряда посвящения, который нужно достойно пройти. Вот только для меня это стало лишь подтверждением его слабости. Потому что так стремиться к силе может лишь тот, у кого ее нет.

Тот Гон, которого знал я, был просто несмышленым семнадцатилетним мальчишкой. Слабым и мягким пацаненком, так старавшимся казаться сильным.

— Так я спросил, ты искренне этого хочешь? Мне так не кажется.

— Заткнись! — Гон тяжело хватал ртом воздух.

— Я говорю, что мне так не кажется.

— А я говорю — заткнись!

— Это же не твое. Ты на самом деле не такой.

— Сука! — закричал Гон. В его голосе уже были слышны слезы.

У меня из ноги шла кровь: видимо, когда я падал, зацепился за какой-то гвоздь. От ее вида Гон захныкал, как маленький ребенок. Да, настоящий Гон был именно таким: чужую боль ощущал как свою, и от одной-единственной капли крови его бросало в слезы.

— Я же говорил, это не твое. А вот это — ты. Настоящий.

Гон отвернулся, прикрыл глаза локтем и затрясся всем телом.

— Везет тебе… ни хуя не чувствуешь. Я бы тоже так хотел, — промямлил он, уже плача в открытую.

— Пошли. — Я протянул ему руку. — Не нужно тебе здесь оставаться, пошли!

— Сам иди, сука! Знать тебя не желаю! — Он наконец прекратил плакать и набросился на меня с руганью так отчаянно, будто это был единственный путь к спасению. Его брань походила на бешеный лай.

— Хватит. — Стальной Жгут поднял руку, давая знак Гону остановиться. — Пора сворачивать этот сопливый театр. — Он повернулся ко мне: — Забирай его, раз так хочешь. Но не задаром. Коль у вас такая замечательная дружба, покажи, на что ты готов пойти ради нее. — Жгут в задумчивости потер подбородок. — Итак, что ты готов совершить ради Гона?

Какой мягкий у него голос… И манеры: в конце вопроса тон повысил очень деликатно. И даже приятная улыбка на лице. Меня всегда учили, что это признак доброжелательности. Вот только я точно знал, что доброжелательностью тут и не пахнет. Но все равно ответил:

— Все, что захочешь.

— Ого! — Глаза у Жгута расширились, он как будто не ожидал такого ответа. — Вот прямо все?

— Да.

— Даже если придется умереть?

— Блядь, — снова ругнулся Гон, на этот раз очень тихо.

А Стальной Жгут от воодушевления даже выпрямился в своем кресле:

— Ну что ж, давай попробуем. Раз этот сломался, ты теперь за него. Очень мне хочется посмотреть, как долго ты протянешь. — Жгут улыбнулся. — Ты уж не вини себя, если не выдержишь. Зато тогда точно будешь знать, что ты тоже обычный человек.

Стальной Жгут медленно приближался ко мне. Гон крепко зажмурился. Я — нет. За надвигающейся реальностью я наблюдал с открытыми глазами.

71

Меня потом спрашивали, зачем я вел себя так, почему стоял до конца и не убегал. Я отвечал, что для меня так было проще всего. Стоять на месте — это, пожалуй, единственная простая вещь для человека, который не может чувствовать страх.

Подобно испорченной люминесцентной лампе, мое сознание то включалось, то отключалось. Когда оно возвращалось, я ощущал, насколько пронзительной может быть боль. И что она становится все сильнее и сильнее. Боль была настолько острой, что в голову полезли всякие нелепые мысли: почему человеческое тело устроено так, что может выдерживать такие мучения, и почему сознание наконец не отключится.

Иногда в поле зрения попадал и Гон. Я видел его то четко, то мутно: видимо, мозг под конец начал выдавать сбои. Я видел его испуг. При виде Гона до меня понемногу доходил смысл выражения «быть объятым ужасом». Он смотрел на меня так, будто оказался в помещении, откуда выкачали весь кислород: судорожно пытался вздохнуть, но тщетно.

Лицо Гона стало расплываться. Я подумал, что это поплыло мое сознание, но оказалось, что это по его щекам ручьями текли слезы.

— Хватит! Пожалуйста, хватит! Лучше меня, чем его! — как заведенный подвывал Гон.

Я хотел покачать головой, мол, нет, не надо, но сил на это уже не осталось.

72

У меня в голове смутно всплыла сцена, произошедшая пару месяцев назад. Это было в тот же день, когда Гон так неудачно пытался научить меня эмпатии, отрывая бабочке крылья. Уже вечером он оттирал с пола то, что он нее осталось, и плакал навзрыд.

— Не хочу! Не хочу ощущать страх, боль, вину, вообще ничего! — говорил он сквозь слезы.

Я немного подумал и сказал:

— Ну это тоже не всем дано: настолько переполняться эмоциями, как ты. Я думаю, из тебя бы получился хороший художник или музыкант.

Он улыбнулся мне еще влажными глазами.

Это было в разгар лета. А сейчас с каждым криком боли из моего рта вылетали облачка белого пара. Тот день… Лето на пике… Да и было ли оно, то лето и тот день? Когда вокруг все было пышным, зеленым, полным жизни и сил? Все, что с нами тогда было, — оно действительно случилось?

Гон постоянно спрашивал у меня, как это — не чувствовать страха, да и вообще всего. Я прямо наизнанку выворачивался, подбирал слова, чтобы это объяснить, а он приходил в следующий раз и снова задавал тот же вопрос.

У меня тоже имелись вопросы, на которые я не знал ответа. Для начала мне хотелось узнать, что было на душе у человека, который пырнул ножом бабулю. Но потом стало больше занимать другое: зачем притворяться, что ничего не происходит, когда на самом деле ты про это знаешь? Такие люди для меня были абсолютной загадкой.

Как-то раз я зашел к доктору Симу, он смотрел телевизор: в новостях показывали какую-то страну, где происходил военный конфликт. На экране плакал мальчишка, которому во время бомбежки оторвало обе ноги и ухо. Лицо доктора при этом было безучастным. Заметив мое присутствие, он повернулся и поприветствовал меня дружеской улыбкой. А мой взгляд был прикован к парню позади его улыбающегося лица. Даже такой дубине, как я, было понятно, какие несчастья принесла ему эта ужасная беда.

Но все же я сдержался и не спросил доктора, почему он улыбается. И как вообще можно улыбаться, повернувшись спиной к чужим страданиям.

И ведь доктор был не один такой. Мама и бабуля точно так же безразлично переключались на другой канал. «Далекую беду не держат на виду», — говорила мама.

Хорошо, допустим. Но как же тогда те люди, которые просто стояли и смотрели, как убивают ее и бабулю? Ведь все происходило прямо у них на глазах, в непосредственной близости, тут уже отговорками про далекую беду не отделаешься. Я помнил, как один свидетель из хора Армии спасения говорил в интервью, что убийца был одержим такой яростью, что к нему просто боялись подойти.

Получается, если беда где-то далеко, на нее можно закрыть глаза, потому что все равно ничего нельзя сделать. А если близко, то никто ничего не делает, потому что страшно. У большинства людей именно так: переживают, но ничего не делают; могут посочувствовать, но тут же об этом забывают.

Вывод, который я сделал, — это все не по-настоящему.

И я так жить не хотел.

Гон издавал странные звуки — глубокие и утробные, доносившиеся откуда-то из-за грудины. Похожие то ли на звериный вой, то ли на скрежет ржавой шестеренки. «Почему он все время пытается делать именно то, к чему вообще не предрасположен?» Слово «бедолага» так и вертелось у меня на языке.

Стальной Жгут в упор смотрел на Гона:

— Не на многое ж ты оказался способен. Ладно, ты сам выбрал. Смотри не пожалей потом.

Он подцепил что-то, валявшееся под ногами. Тот самый нож, который недавно протягивал Гону. И прежде чем кто-то из нас успел дернуться, Жгут приставил нож к его горлу. Но с Гоном ничего плохого не случилось. Потому что удар, предназначенный для него, принял на себя я. Потому что я умер вместо него.

73

В тот миг, когда я оттолкнул Гона, нож Жгута безжалостно вонзился в мою грудь.

— Сволочь! — заорал Гон.

Жгут вытащил нож. Ярко-красная теплая липкая жидкость, квинтэссенция телесной сущности, быстро вытекала из моего тела. Очень скоро сознание покинуло меня.

Кто-то тряс меня за плечи. Это Гон прижимал меня к себе и кричал сквозь слезы:

— Не умирай, не умирай! Я что хочешь сделаю!

Почему-то он был весь заляпан кровью. Краем глаза я заметил, что Стальной Жгут ничком лежит на полу.

— Извинись перед всеми, кого обидел, кому причинил боль. Искренне извинись. Даже перед бабочкой, которую мучил. Или даже если на кого-то нечаянно наступил, — произнес я, едва шевеля языком.

Сам не знаю почему, у меня вдруг вырвались эти слова. Я ведь пришел сюда, чтоб самому извиниться перед Гоном. А теперь говорю, чтобы он просил прощения. Но Гон лишь кивал:

— Я сделаю, сделаю, все сделаю. Только прошу тебя, пожалуйста…

Тут державший меня Гон почему-то закачался, и его голос стал пропадать. Я медленно закрыл глаза. Мое тело как-то обессилело, обмякло и стало куда-то проваливаться, словно погружаясь глубоко в воду. Вот я и отправляюсь туда, где жил предначально, еще до рождения. У меня в голове словно начал прокручиваться фильм, в котором сцена на дальнем плане становилась четче и четче:

День моего рождения. Наконец-то повалил снег. Мама лежит распластанная на земле, снег вокруг уже окрашен кровью. А вот и бабуля. Лицо у нее свирепое, как у дикого зверя. Она кричит мне через стеклянную витрину: «Уходи! Убирайся прочь!» Я знаю, что смысл этой фразы негативный, так говорят, когда ненавидят. Так Дора кричала на Гона: «Вали отсюда!» Но почему же бабуля прогоняет меня?

Брызги крови. Это кровь бабули. Перед глазами все становится красным. Было ли ей больно? Так же, как мне сейчас? Или, несмотря на боль, бабуле было важнее, что больно ей, а не мне?

Тук — мне на лицо упала слеза. Такая горячая, что можно обжечься. И в этот момент что-то взорвалось в самом центре груди. Нахлынуло какое-то странное чувство. Точнее, даже не нахлынуло, а наоборот — хлынуло из меня, будто прорвало какую-то дамбу. Хрусть! — внутри меня словно что-то окончательно сломалось и вырвалось наружу.

— Я могу чувствовать, — прошептал я. Что конкретно я ощущал — грусть, счастье, одиночество, боль, страх или же радость, — не знаю, подобрать название я так и не смог. Просто я был способен что-то чувствовать. Меня начало мутить, к горлу подкатила такая отвратительная тошнота, что меня чуть не вывернуло наизнанку. И это было потрясающее ощущение! Внезапно меня охватила невыносимая сонливость. Глаза стали слипаться, лицо Гона, мокрое от слез, исчезло из поля зрения.

Вот я и стал нормальным человеком. И в этот самый момент человеческий мир стал стремительно удаляться от меня.

И это, собственно, конец моей истории.

74

Ну вот, а сейчас что-то типа постскриптума про то, что случилось после.

Моя душа, освободившись от тела, откуда-то сверху смотрела на обхватившего меня Гона. На макушке у него была проплешина в виде звезды. Глядя на нее, я вдруг понял, что никогда над ней не смеялся. И неожиданно расхохотался: ха-ха-ха. И это последнее, что я помнил.

Очнувшись, я снова оказался в реальности. Реальность предстала в виде больничной палаты. Потом я снова несколько раз отключался и приходил в себя. В общем, на то, чтобы окончательно восстановиться и начать ходить, потребовалось где-то несколько месяцев.

Пока я лежал в больнице, мне часто снился один и тот же сон. Школьный стадион, на нем идут соревнования по легкой атлетике. Солнечный день в самом разгаре, ужасная жара, рядом со мной Гон, вокруг нас клубится пыль. Где-то перед нами начинается забег. Гон озорно улыбается и что-то сует мне в руку. Я раскрываю ладонь, на ней лежит матовый шарик с красной прожилкой посредине — шарик словно улыбается. Я начинаю катать его по ладони, красная прожилка тоже вращается, и кажется, что шарик то грустит, то снова смеется.

Этот шарик — сливовое драже.

Я кладу его в рот. Вкус у конфеты кисло-сладкий. Рот наполняется слюной. Я языком перекатываю драже во рту. Время от времени оно со звуком ударяется о зубы: цак, цак. Внезапно язык начинает щипать. От соленого и кислого, острого и горького. А тут еще до умопомрачения приторный запах шибает по ноздрям. Я начинаю бешено отфыркиваться.

Бах! — в воздухе раздается выстрел стартового пистолета. Мы резко срываемся с места и несемся вперед. Мы не участвуем в забеге, и это не соревнование на результат: мы бежим сами для себя. Нам нужно просто ощущать, что наши тела рассекают воздух.

Когда я открыл глаза, передо мной стоял доктор Сим. Он рассказал мне, что случилось за то время, что я валялся в больнице.

Сразу после того, как я потерял сознание, на месте событий появился профессор Юн с полицией. Конечно, было бы гораздо круче, если бы всю ситуацию мы разрулили сами, но в глазах взрослых мы были просто детьми. Дора связалась с классной, кто-то из ребят рассказал, что Гон общается с Колобком, полиция разыскала его, после чего уже не составляло труда выйти на Стального Жгута.

Жгута уложил Гон — пырнул ножом. Рана оказалась не смертельной, угрозы для жизни не было. Его выписали из больницы даже раньше, чем меня, и теперь он ждал суда.

За Жгутом числилось такое и столько, что перечислять здесь все нет никакой возможности. Как потом рассказывали, весь судебный процесс у него с лица не сходила улыбка, даже во время вынесения приговора (более строгого, чем ожидалось). Я думал, как же у него были мозги устроены… хотя нет, как в принципе устроен человек. В целом. Надеюсь, когда-нибудь в его жизни наступит день, когда у него получится сменить это выражение на своем лице.

То, что Гон ударил Жгута ножом, скорее всего, будет признано вынужденной самообороной. Доктор Сим сказал, что Гон сейчас проходит психологическую реабилитацию и пока навещать его нельзя. Профессор Юн решил изменить свою жизнь: ушел в академический отпуск, чтобы все время уделять исключительно сыну. Гон пока не очень много с ним общался, но профессор пообещал приложить все усилия, чтобы это исправить.

Доктор Сим также рассказал, что в мое отсутствие в книжную лавку несколько раз заходила Дора. Она передала для меня открытку. «Всякую писанину» она по-прежнему не любила, поэтому чисто в своем стиле вместо записки вставила в открытку фото. На снимке она бежала, обе ноги не касались земли, словно взмывая в небо. Дора все-таки перевелась в школу, где была секция легкой атлетики. После этого она сразу же заняла второе место на районных соревнованиях. Выходит, она вновь обрела свою «испарившуюся» мечту. Родители, наверное, по-прежнему зовут ее дурашкой, но теперь уже просто в шутку, для подначки.

— Смотри-ка, да у тебя мимика стала гораздо богаче! — внезапно отметил доктор Сим.

Я рассказал ему об удивительных событиях той страшной ночи и о загадочных изменениях, которые произошли с моей душой и телом.

— Когда ты полностью восстановишься, давай сделаем МРТ. Ну и клинические тесты тоже нужно будет все по новой пройти. Думаю, пришла пора разобраться, что изменилось у тебя в голове. Знаешь, я, по правде говоря, всегда сомневался в том, что тебе тогда поставили правильный диагноз. Я сам когда-то был доктором и знаю, что у врачей есть предвзятость восприятия: они любят навешивать привычные ярлыки, когда сталкиваются с необычным явлением или пациентом. Да, ярлыки понятны и определенны, полезными они тоже могут быть. Но видишь ли в чем дело, человеческий мозг — штука весьма специфическая. И я по-прежнему верю, что сердце все-таки управляет головой. В общем, я хочу сказать, что ты нормально рос и взрослел, просто немного не так, как другие люди.

— Расти означает меняться?

— Да, пожалуй, так. Либо в худшую сторону, либо в лучшую.

Я вспомнил те несколько месяцев, что провел с Гоном и Дорой. Мне хочется верить, что Гон за это время изменился к лучшему. Хотя, конечно, следует сначала разобраться с тем, что значит «к лучшему».

Доктор Сим сказал:

— Подожди немного, я сейчас приду, — и направился к выходу, но на пороге остановился в нерешительности и изрек: — Я не люблю убивать интригу и портить сюрпризы, но иногда бывают такие моменты, когда просто невозможно удержаться, так язык чешется сказать. Так что только намекну: ты сейчас увидишься с одним человеком. Думаю, это очень тебя удивит. — А еще напоследок он передал письмо от Гона.

— Вы идите, я потом прочту.

Доктор ушел, и я открыл конверт. Белый лист был сложен квадратом. Я медленно развернул бумагу. На ней мелким жирным шрифтом с сильным нажимом было от руки написано лишь несколько слов:

Прости.

И спасибо.

Искренне.

Я долго рассматривал точку после «Искренне». Я надеялся, что после нее жизнь Гона уже не будет прежней. Увидимся ли мы с ним снова? Я надеюсь. Искренне. На это.

75

Дверь раскрылась. Это был доктор Сим. Впереди себя он толкал кресло-каталку. Оттуда сияла широкая ясная улыбка. До боли знакомая. Потому что мне так улыбались с самого рождения.

— Мама. — Как только я произнес это слово, у нее из глаз хлынули слезы.

Мама гладила меня по щеке, приглаживала волосы и плакала без остановки. В отличие от меня. Возможно, прогресс в моей эмоциональной сфере пока не достиг такого уровня. Или же наоборот, в мозге все выросло настолько, что я уже не решался плакать в мамином присутствии.

Я вытер ей слезы, обнял ее. Странно, но от этого она расплакалась еще сильнее.

Можете не верить, но когда я попал в больницу, к маме тут же вернулось сознание. У нее получилось то, что все вокруг считали невозможным. Но мама считала иначе и говорила, что это у меня получилось то, что все вокруг считали невозможным.

Я помотал головой, чтоб встряхнуться. Мне захотелось ей все объяснить, рассказать в подробностях о том, что произошло за это время. Вот только с чего начать? Внезапно моим щекам стало горячо. Мама что-то с них стерла. Слезы… Я сам не заметил, в какой момент они потекли у меня из глаз. Я плакал. И одновременно смеялся. Точь-в-точь как мама напротив меня.

Эпилог

Наступила моя двадцатая весна. Я окончил школу — стал, что называется, взрослым.

В салоне автобуса играла музыка, нагонявшая сон. Пассажиры вокруг клевали носом. За окном — весна в полном разгаре. «Вот она я, весна, вот она!» — кричат распускающиеся цветы. Я же еду мимо этих цветов. Я еду к Гону. Сам не знаю, зачем еду и что ему скажу. Хочу просто увидеться с другом, которого все называли чудовищем.

Но тут начинается совсем другая история. Новая и непонятная.

Я сам не знаю, какой она получится. Как и говорил в самом начале, ни я, ни вы, да и вообще никто не сможет сказать, обернется она трагедией или фарсом. Между которыми, возможно, изначально и не было такого уж строгого деления. Жизнь просто течет, а ты пробуешь ее на вкус, который может быть разным.

И я готов к этому. Готов, как и прежде, встретить все, что принесет мне жизнь. Испытав все в той степени, на которую только способен.

От автора

Четыре года назад, весной, у меня родился ребенок. Процесс оказался не таким уж волнительным: было несколько забавных моментов, но в целом роды прошли легко, без особых переживаний. Просто все было в новинку, а потому непривычно и странно. Однако прошло всего несколько дней, и всякий раз, когда я смотрела на карапуза, барахтающегося в своей кроватке, меня непроизвольно бросало в слезы. Слезы, которые нельзя объяснить никакими эмоциями, абсолютно неожиданные. Даже сейчас не могу понять, откуда они взялись.

Этот человечек, он ведь такой маленький! А что, если он вывалится на пол из своей кроватки, пусть и невысокой? Или останется без присмотра, пусть даже и на несколько часов? Он же не сумеет сам о себе позаботиться! Что сможет сделать это крохотное существо, сучащее ножками и ручками по воздуху, если его бросят в этом мире одного? Кроме того, если сейчас даже я сама не вполне осознаю, что я — его мать, то что будет, если он вдруг потеряется, а потом найдется? Не уверена, что смогу признать в нем своего ребенка.

И тогда я спросила себя: «А сможешь ли ты любить его так же, если он изменится до неузнаваемости? Если он вырастет совсем не таким, каким тебе хочется?»

Из этих сомнений и возникли два основных персонажа — Юн Чжэ и Гон. А вопрос: «Если бы это и вправду коснулось меня, смогла бы я искренне их полюбить?» — стал отправной точкой этой истории.

Каждый день на свет появляется огромное количество детей. Каждый из них достоин того, чтобы быть счастливым и чтобы перед ним открывались самые разные возможности. Но ведь все равно кто-то из них не найдет свое место в обществе и станет для него изгоем, а кто-то станет начальником, будет управлять и раздавать приказы, но внутри так и останется порочным человеком. Пусть редко, но все же бывает и так, что вопреки всему ребенок вырастает тем, кто способен достучаться до сердец других людей.

Не знаю, возможно, это уже набившая оскомину банальщина, но я думаю, что именно любовь делает человека либо человеком, либо монстром. Вот об этом я и хотела рассказать.

На черновик этого романа ушел месяц — я набросала его в августе 2013 года, то есть через четыре месяца после родов. Еще два месяца ушло на основательную правку текста: один месяц в конце 2014 года и еще один — в начале 2015-го. Но все время история этих двух мальчишек не отпускала меня, поэтому можно сказать, что над романом я непрерывно работала больше трех лет, если считать от замысла до того, как поставила последнюю точку.

Я хочу поблагодарить моих родителей и всех родных, которые своей щедрой любовью наполняли мой внутренний мир. Были периоды в моей жизни, когда я даже стеснялась того, что росла в нормальной семье, не зная горестей и не испытывая душевных страданий. Тогда я считала, что это помешает мне стать писательницей. Прошли годы, и мое мнение изменилось. Я поняла, что любовь и поддержка, что я получала в своем спокойном и счастливом детстве, как раз и стали для меня бесценным и редким даром, верной опорой, на которую я всегда могла рассчитывать, мощным оружием и той силой, что позволяет человеку без страха смотреть на мир во всем его многообразии. Я поняла это, лишь когда сама стала матерью.

Также я хотела бы выразить свою благодарность уважаемому жюри конкурса детско-юношеской литературы издательства «Чханби». Особенно приятно, что в состав жюри входили одиннадцать подростков — их оценка тронула меня до глубины души.

Я благодарю моего читателя Н, уникального тем, что он запоем читал кучу моих неопубликованных текстов, добавляя их в свой список литературы, как если бы они были солидными, общепризнанными произведениями. Если бы не он, с неизменной доброжелательностью вселявший в меня уверенность всякий раз, когда я впадала в отчаяние, мне было бы трудно справляться со всеми вызовами, которые я постоянно ставила перед собой.

И в заключение я хочу передать слова благодарности еще двум людям — редакторам отдела детско-юношеской литературы издательства «Чханби» Чон Со Ён и Ким Ён Сон. Вы стали для меня первыми друзьями в этом прежде незнакомом мне мире. Простите, если понапрасну терзала вас, для меня было честью работать с вами. Благодарю вас не без смущения за доставленные хлопоты.

Я не причисляю себя к тому типу людей, которые ставят социальные вопросы и активно участвуют в их решении. Я просто, словно воду из колодца, достаю и изливаю на бумагу те истории, которые черпаю где-то внутри себя. Мне бы хотелось, чтобы благодаря этой книге пострадавшим людям, и особенно детям, у которых не все шансы потеряны и не все возможности закрыты, чаще протягивали руку помощи. Я понимаю, что очень широко размахнулась и питаю слишком много надежд, но все равно уповаю на это. Дети не могут без любви: они нуждаются в ней и одновременно отдают ее больше, чем кто-либо другой. И вы, и я когда-то тоже были такими. Поэтому имя человека, которого я люблю больше всего и который отвечал мне еще большей любовью, я и указала на первой странице книги.

Весна, 2017

Сон Вон Пхён

Примечания

1

Название книги на английском — «The Littlest Dinosaurs». — Здесь и далее примеч. пер.

2

Здесь и далее возраст людей приводится по корейской системе счисления лет.

3

Подобные надписи наносят красным спреем на стены или окна зданий, идущих под снос. Традиционно в Корее не вывешивали таблички с названиями улиц и номерами домов, поэтому цифры означают точный номер дома в реестре квартала.

4

Корейская телеигра (1984–2009), в которой участники делились на женскую и мужскую команды.

5

От лат. amygdala — миндаль.

6

Синдром Аспергера — нарушение психического развития, выражается в отсутствии способностей к невербальной коммуникации и эмпатии.

7

Структура головного мозга, отвечающая за эмоции, обоняние, память, сон и т. д.

8

Тток-покки — колбаски из рисового теста, тушенные в остром соусе. Распространенное блюдо для быстрого перекуса (в т. ч. на улице).

9

Сую-дон — квартал (дон) на северной окраине Сеула.

10

Сочжу — традиционный корейский алкогольный напиток — слабая, обычно 20-градусная, водка.

11

Большие круглые глаза считаются у корейцев признаком красоты.

12

День рождения Будды — официальный праздник в Южной Корее, отмечается в мае (в 8-й день 4-го месяца по лунному календарю). Этот день часто называют праздником фонарей, что связано с обычаем вывешивать на улице яркие бумажные фонарики.

13

Нэнмён — блюдо корейской кухни, холодная лапша.

14

Манты или манду — блюдо корейской кухни, разновидность пельменей.

15

Чхонге-чхон — название ручья в Сеуле, вдаль которого обустроена дорожка для прогулок и отдыха.

16

Пхеньян — столица Северной Кореи. Традиционно считается, что холодную лапшу лучше готовят на севере, поэтому часто даже на юге страны нэнмён готовят на северный манер.

17

Зимние каникулы в корейских школах начинаются в конце декабря — начале января и длятся около двух месяцев — до конца февраля.

18

На Дальнем Востоке вместо хлеба традиционно ели рис, поэтому под хлебом там обычно понимается сдоба западного образца.

19

Государственная служба считается в Корее одной из самых престижных профессий. Стать госслужащим можно, лишь сдав соответствующий экзамен на государственный чин.

20

Выпуск из школы проходит в Корее в конце зимних каникул, непосредственно перед началом следующего учебного года.

21

В Корее обучение учащихся начального (1–6 классы), среднего (7–9 классы) и старшего уровней (10–12 классы) ведется в отдельных школах.

22

Чачжанмён — популярное в Корее блюдо китайской кухни, длинная лапша с кусочками свинины и овощей, политая черным соевым соусом.

23

«Демиан» — роман немецкого писателя Генриха Гессе.

24

«Завтрашний Джо» (Ashita-no Joe) — популярная японская манга о подростке-боксере.

25

Юккэчжан — острый суп из говядины.

26

Чон — разновидность оладий. Готовят из тонко нарезанных овощей, мяса, рыбы или морепродуктов, обжаренных в кляре из яиц и муки.

27

Тток — корейские традиционные сладости из отбитого рисового теста.

28

Тэрим-дон — квартал (дон) на южной окраине Сеула.

29

Удон — разновидность бульона с лапшой.

30

Имеется в виду роман Дж. Д. Сэлинджера «Над пропастью во ржи».

31

Чосон — название корейского государства до 1897 г.; янбан — корейское дворянское сословие; кисэн — куртизанки, девушки для развлечений в традиционной Корее.

32

Ханбок — традиционная корейская одежда.

33

Ким Хон До — знаменитый корейский художник XVIII в.

34

Раньше напротив вокзала Ёнсан располагался квартал красных фонарей.

35

«Искусство любить» (The Art of Loving) — работа немецкого психоаналитика Эриха Фромма.

36

В Корее вместо личной подписи чаще используют небольшие личные печати; оттиск обычно делается красной тушью.

37

Куксу — корейская лапша, обычно подается в горячем бульоне с гарниром из овощей, грибов, яиц, мяса или морепродуктов.

38

Каннам — один из самых престижных районов в Сеуле.

39

Отсылка к книге британского биолога Ричарда Докинза «Эгоистичный ген» (The Selfish Gene), в которой размножение особей рассматривается прежде всего как копирование гена.

40

Косивон — небольшая комната, как правило — в общежитии. Традиционно в косивон переезжали из дома в период подготовки к экзамену на государственную должность (коси), чтобы полностью сосредоточиться на учебе. Сейчас часто используется просто как дешевое съемное жилье для студентов и малоимущих.

41

Усэйн Болт — знаменитый ямайский легкоатлет, многократный чемпион и рекордсмен мира и Олимпийских игр в беге на 100 м и 200 м.

42

Двойные веки (образующие складку) и белая кожа лица считаются признаком красоты у азиатов.

43

Школьный год в Корее разбит не на четверти, а на семестры: первый семестр длится с марта по июль, второй — с августа по декабрь.

44

Чечжудо — крупный остров у южного побережья Кореи.

45

KakaoTalk — популярное корейское мобильное приложение мессенджер.

Content

Сон Вон Пхён
МИНДАЛЬ

Пролог

Часть 1

Часть 2

Часть 3

Часть 4

Эпилог

От автора

Примечания