Ирина Югансон

Тайна Мёртвого озера

Предыстория

Край северный, глушь заповедная. Сплошь — ельники непролазные да сосны вершинами в небо, да заросли малины по глухим оврагам. Куда ни глянь — леса, леса, леса. Но не спешите решать, что мир этот заброшен и безлюден. Прорублена сквозь чащу широкая просека и бежит по ней хорошо наезженная дорога от деревеньки к деревеньке, от хутора к хутору. И в каждой деревеньке, на каждом хуторе — люди. Сеют хлеб, сады растят, за скотиной ходят, пироги пекут, пиво варят, ездят на ярмарки в соседние городки, а то и подальше — в большие города, и не чувствуют себя оторванными от всего мира. Дома по усадьбам всё крепкие, вокруг домов лепятся хлева, амбары, конюшни, сараи, курятники, сеновалы. Огороды прополоты, сады ухожены, поленницы дров высятся круглыми башенками, сено сохнет на высоких козлах — хозяйственный живёт здесь народ. Неленивый.

Только странно — самый разгар лета, в прежние годы в каждом дворе вишни были бы усыпаны спелыми ягодами, ветви груш и яблонь пришлось бы подпирать, чтоб не обломились под тяжестью плодов, а тут как заговорили — ни слив, ни вишен. Редко в какой кроне мелькнёт зелёное, кислое, как дичок, яблочко или твёрдая, как камень, вся скукоженная груша. Вот уж второй год, как всё изменилось, всё пошло наперекосяк. Сколько ни вкалывай, хоть костьми ляг, что-нибудь да сведёт все труды на нет — то засуха иссушит хлеба, то зарядят дожди без просвета, то неведомый мор нападёт на скотину. В реке рыба перевелась, в лес хоть не ходи — ни ягод, ни грибов — даже мухоморы и те как сгинули.

Кое-кто не выдержал подобной жизни, заколотил окна-двери и подался в город.

Но большинство надеется пережить трудную полосу и, сжав зубы, упрямо цепляется за свою землю. Ну не могут, не могут невзгоды длиться вечно, надо лишь перетерпеть и настанут хорошие времена. Лица у людей посуровели и нечасто теперь озаряются улыбками, — не дай бог — голод, как тогда выжить? Как поднять детей? А что если, тьфу-тьфу, чтоб не накликать, и у нас начнётся то, что было в южных землях?! И шёпотом повторяется страшное слово — «Нихель».

Впрочем, босоногой детворы взрослые заботы мало касаются — оттрубил своё в огороде или в хлеву и носись, задравши хвост, допоздна, пока мать домой не загонит.

Глава 1. Вороны. Ссора

Вообще-то, залесские пацаны неплохо меж собой ладили. Но, стоило завязаться ссоре, — всё, стайка раскалывалась на два непримиримых лагеря: одни признавали своим вожаком Йена по кличке Дылда, переростка на два года старше и на две головы выше остальных, за что получили от противников прозвище «дылдиных подлипал». Другие сплотились вокруг худощавого, не по-здешнему смуглого Гийома и прозывались «недомерками».

На этот раз, казалось, ничто не предвещало бучи. Дело шло к вечеру. Ребятня слонялась неподалёку от деревни, не зная чем ещё себя занять — старые игры надоели, нового ничего в голову не приходило. И тут Йен подобрал с земли увесистую каменюку, подкинул на ладони, примериваясь, и, с криком: «Ага, попалась! Получай!» — запустил ею в ворон, дремлющих на заборе. Промазал. Вороны дружно присели, недовольно каркнули, но с насиженного места не сдвинулись.

Приглушённые, больше похожие на кашель, смешки — на явные кто бы отважился? — раззадорили Йена:

— Это камень дурной подвернулся. Да, захоти я, от любой из этой горластой своры мокрого места не осталось бы. Вот на спор! Эх, чем бы в них запульнуть?

Тотчас пара-другая услужливых рук потянулась к булыжникам. И тотчас же раздался крик: «Не смей! Не смей их трогать!» Потревоженная этим воплем благородная семейка взметнулась в небо.

— Очумел?! Всех ворон мне распугал!

— Они тебя не трогали? И ты их не смей!

— Это ты мне? Мне? Да я из тебя сейчас не знаю что сделаю! Котлету отбивную!

— Оставь ворон в покое!

— Слушай, Ги, ты меня достал!.

И тут же дружный хор подпевал загалдел не хуже вороньей стаи:

— Проучи его наконец, Йен! Всыпь ему!

— Что он тут из себя строит?!

И вот уже кто-то сделал шаг и встал за спиной Гийома, кто-то сбился в кучку вокруг Дылды.

На шум назревающей ссоры с любопытством взирали позабытые вороны. Они нагалделись вволю, накружили над пустырём и вдруг, разом, точно сговорились, ринулись к старому вязу. Ветки спружинили, тяжёлая крона заходила ходуном. Одна из разбойниц, не поделив места с нахальной соседкой, гаркнула возмущённо на весь пустырь и долбанула подругу тяжёлым клювом. Колким дождём на головы ребят посыпалась всякая древесная дребедень.

— О! — словно только этого и ждал, обрадовался Йен, — вы, голубушки, ещё здесь? Ну, защитничек, гляди! И вы все глядите! — Вон там, во-он на той ветке дерёт горло птичка. Невеличка. — У-у, бандюга, разоралась! — Сейчас я эту птичку-невеличку одним ударом… — В руке он уже подкидывал новый булыжник. — Попридержите-ка этого больного. Да поосторожнее с ним, а то как бы кого не покусал.

Гийом понял, что не успевает, что вот сейчас от этой бестолковой вороны останется комок перьев, и тогда он рванул через голову рубаху и, размахивая ею, словно флагом, заорал:

— Эгей! Эй! Кыш! Кыш отсюда! Да улетайте же вы!

Вороны, наконец сообразив, чего от них хотят, дружно взмахнули чёрными крыльями и, едва не обломив вяз, с истошным граем рванули в вышину, только их и видели.

— У-у!.. — разочарованно загудел народ.

— Да что он здесь раскомандовался?!

— Хозяин нашёлся!

— Ты!.. Ты!.. — Йен от возмущения слов не находил. Наконец его прорвало: — Да кто ты вообще такой? Приехал невесть откуда, и нате!.. Ты к себе, на юг, езжай, там и командуй! А здесь мы хозяева. Потому что всё здесь наше, не твоё! И пустырь этот наш. И вяз наш. И небо над ним наше. И вороны эти тоже наши. И ты не радуйся раньше времени — всё равно дальше деревни они не улетят. — Тут он победно оглядел ребят — Ничего, мне батяня на днях ружьё даст. Охотничье. И патроны. Вот тогда я с ними поговорю. Не будут здесь больше каркать, не будут цыплят со двора таскать. А тебя, недомерок, пора уму-разуму учить. Ну, иди сюда, поговорим.

Дерзко задрав голову Гийом шагнул навстречу. Андерс, Ильзе и Метте, не сговариваясь, встали рядом.

— А вы куда? Нет, если кому не терпится получить пару-другую синяков, мне не жалко.

Ги улыбнулся друзьям:

— Я разберусь. Сам.

Те неохотно отошли в сторону.

— Он ещё лыбится! — Маленький Петер аж из кожи лез. — Задай ему, Йен! Задай!

— А ну брысь, малявка, не жужжи! — Тут Йен сплюнул под ноги, размахнулся и как со всего маху двинет Гийома по уху… Вот только уха почему-то на месте не оказалось. Как он промазать умудрился? Дылда замахнулся снова, и снова рубанул… пустоту.

— Ах так!.. — не долго думая, он выломал из покосившегося забора здоровенную жердину. — Ну, защитничек вороний, штаны ещё сухие?

— Не дождёшься! — Гийом спокойно, даже нарочито медленно, провёл рукой по заборинам, дёрнул ту, что приглянулась, перехватил поудобней, взвесил по руке.

— Ладно, — криво усмехнулся Дылда. — Сам нарываешься.

— Да брось его, Йен, не связывайся с дураком, соплей не оберёшься.

— Отвали! Дураков учить надо. — Взмахнув дубиной он кинулся на Гийома.

Тот как-то странно, по-паучьи спружинил, крутанулся, присел… Грозная палка просвистела над его головой. Ещё раз. И ещё. Это начинало бесить. А Ги уже не только уворачивался, но и наступал. И даже пару раз задел Йена довольно ощутимо. Было не столько больно, сколько обидно. Дылда взревел и пошёл молотить своей дубиной направо-налево. Со все мочи. Гийом едва успевал уворачиваться. Казалось, ещё минута, и всё кончится чем-то непоправимым. Но, неожиданной тычок под колено заставил Дылду оступиться — он покачнулся и растянулся на пузе во весь рост. Дёрнулся, пытаясь встать, да поздно — в спину ему упёрся острый конец гийомовой «шпаги».

— Йен, не сдавайся!

— Вставай, Йен! Докажи ему!..

Но что тот мог доказать, если чувствовал себя сейчас майским жуком на булавке?

— Проси мира!

— Не буду!

— Ну, так и лежи здесь. Отдыхай. А мне не к спеху.

— Уй! Больно ведь! Хорошо, сдаюсь! Сдаюсь! Ты что, шуток не понимаешь? Шутил я. Проверку тебе устроил, знать мне хотелось — крепкий ты мужик или так себе — тюря.

— Ну и как? Проверил?

— Проверил. Кремень. Ладно, пошутили, и будет. Мир?

— Мир.

Гийом отбросил в сторону обе палки и подал бывшему противнику руку. Тот, кряхтя, поднялся, с силой пожал протянутую ладонь: — Ха, славная вышла шутка. Ты что, не веришь? Да если бы я всерьёз за тебя взялся, от тебя бы тут пух и перья летели! Места мокрого бы не осталось! Ха-ха-ха! Ловко я всех разыграл! Нет, если кто тут не верит, кто надо мной смеяться вздумает!..

— Да что ты, Йен! Кто над тобой смеётся?

— Вижу я ваши кривые ухмылочки!

— Так до нас сразу дошло — всё это шутка. А хорошей шутке отчего не посмеяться?

— То-то! Ну а если кто надо мною!.. Пусть только попробует!..

Но ты, Гийом, ты молодчина! Выдержал испытание. На большой палец! Слушай, а кто тебя так драться научил?

— Да есть один человек.

— Ладно, что мы тут глупостями занимаемся? Вот уж стемнеет скоро. Давайте костёр жечь! Ну-ка, лоботрясы, кто больше дров принесёт, тому ближе всех к огню сидеть.

И вот вся большая компания, позабыв ссору, собралась у костра. Пламя притягивало взгляд, завораживало. Одна жуткая история сменяла другую. Чем сильнее сгущалась темнота, тем страшнее становились рассказы. Иногда, увлечённые очередной страшилкой, ребята забывали подбросить хворост, и тогда темнота подступала совсем близко, а огонь прятался в глубине какого-нибудь обугленного полена. Все спохватывались, шевелили пепел палками, подпихивали к пульсирующему голубыми всполохами трепещущему язычку сухую траву и тонкие ветки, а затем наваливали такую кучу валежника, что пламя, гудя и рассыпая искры, взвивалось к чёрному уже небосводу.

Ребята подвигались к костру всё плотнее и теснее, но всё равно, озноб пробирал до костей, а сердца падали в ледяную яму, когда, после хорошо выдержанной паузы, мрачный голос произносил:

— И тут часы во всём доме пробили полночь: «Бум-бум-бум!..» — и едва замер последний удар, дверь, запертая на замки и щеколды, вдруг сама собой распахнулась, и в комнату повалил чёрный-пречёрный дым, встал посреди чёрным-пречёрным столбом — глянь — а это и не дым вовсе, а полчеловека. От макушки до пят как пилой распиленный… А полчеловека всё ближе, ближе, ближе, а рука у него всё длиннее, длиннее, длиннее, и-и-и… хвать купца за горло!..

Или тихо-тихо, почти шёпотом:

— Тут в трубе гул пошёл: у-у-у!.. — А потом как застучит! — тут рассказчик как грохнет во всю глотку, так что все разом вздрогнули: — Трах-тарарах!.. — дальше опять горячий шёпот: — И вываливается из камина чёрная кочерга. Чёрная-пречёрная. Только не кочерга это — рука отрубленная. И начинает эта рука по комнате летать…

Ужас охватывает не только слушателей, но и самого рассказчика.

Вот уж и история закончилась, вот уж все перезадушены, вот уж чёрная рука улетела в камин, но ребята всё не решаются пошевельнуться. Над поляной нависает тишина. И мерещится, что где-то в темноте за спинами притаилось неизвестное, неумолимое, наблюдает за ними, ждёт, на кого бы наброситься.

Чей-то робкий голос решается прервать молчание:

— А я слышал, чёрная рука из чёрного шара появляется. — На что рассказчик, со знанием дела, тут же поясняет: — По-всякому бывает. Бывает, из шара выскочит, бывает кочергой оборотится, а бывает, откроешь сундук или коробку какую незнакомую, а там она. Сидит. Часа дожидается.

— Ха! — усмехнулся третий. — Это всё выдумки пустые, бабкины сказки, а вот я вам про капурёх расскажу… Такое! — волосы дыбом!

— Нашёл о чём рассказывать — «капурёхи»! Эка невидаль! Да этого добра — на каждом шагу. «Капурёхи». Подумаешь. Пузыри и есть пузыри. Ну, противные они, ну, пищат, лезут повсюду.

— Да? А знаешь, что из этих самых капурёх шары с чёрной рукой и вырастают. Ты видел хоть раз как эта пакость появляется?

— Кто ж не видел-то?

— Словно из ничего возникают, — вот их не было, и вот они тут. В любую щель пролезут, хоть с волосок, хоть с паутинку. И сразу давай раздуваться-раздуваться… А исчезают? — раз, и нет их. И где они появляются, там, непременно, несчастье произойдёт. Или ссора. Или просто неприятность какая. Примета точная. Если собрался куда и по дороге капурёх повстречал, всё, можешь домой поворачивать — пути не будет.

— Капурёхи, капурёхи!.. Ты ещё о солёных огурцах расскажи. А я вот такое знаю — вам и не снилось! Мой дядька Юхан — тот самый, что зимой в Виртенбург подался, в матросы…

— Да знаем мы твоего дядьку.

— Так вот, он в прошлом году в мёртвый лес забрёл, чудом жив остался.

— Брешешь!

— С места мне не сойти! Шёл себе привычной дорогой — по просеке через березняк на хутор — и вдруг как поленом по голове — ни берёз, ни просеки — голые ели вокруг торчат, словно кости обглоданные. И небо серое, как неродное. Он назад кинулся — и там мёртвый лес. Он и вправо, он и влево — везде одно. И тут кто-то как завоет, как завоет — жуть: «У-у-у!.. У-у-у!.. Ю-у-ха-ан!..» А за ним целый хор: «У-у-у!.. У-у-у!.. Ю-ху-ху!..» Дядя Юхан как кинется напролом, не разбирая дороги, сам не зная куда. Всю одежду в клочья изодрал, лицо, руки до крови изранил. Сердце от страха чуть не остановилось, а он всё бежал-бежал, пока ноги держали — может час, а может сто лет. Уж и силы напрочь вышли, а вокруг всё те же остяки еловые, словно он ни на шаг с места не сдвинулся. Дядька мой помирать приготовился, всё, решил, конец. И тут у него в ушах зазвенело, голова закружилась, ноги заплелись, упал он, а как голову поднял — берёзы вокруг, листва зелёная, вниз посмотрел — живая трава. И нигде даже помину нет никакого мёртвого леса. Словно привиделось. Только руки в крови, да рубаха лохмами висит, да хвоинки чёрные в волосах застряли.

— А кто ж это выл в лесу то?

— Как кто! Известно кто — мертвяки. Скелеты волчьи. Говорят, они мёртвый лес стерегут. А водит их Белая Волчица.

— А до Мёртвого озера твой дядька Юхан дошёл?

— Мёртвое озеро — это сказки, а я не сочиняю, я, что на самом деле было, рассказываю.

— Ха! Вот и видно, — рассказывать ты мастер, да толком ни шиша не знаешь. «Мёртвый лес!» Мёртвый лес — это так, цветочки. А вот за мёртвым лесом, — это моей матери верный человек по большо-ому секрету говорил, — если его сквозь пройти, озеро лежит. С мёртвой водой. Никто того озера не видел. Ни одна душа живая! И не дай бог увидеть! Потому что, кто видел, того уже на земле в помине нет.

— Это отчего так?

— А оттого, что от воды в том озере смертная тоска исходит — войдёт в сердце иглой и, бац! — разорвётся сердце на тряпочки.

— Бабкины россказни!

— Вот погляжу, про какие ты россказни запоёшь, если сам в том лесу окажешься.

Тем временем хворост прогорел, потому как за новым никто и не подумал сходить. Темнота стала плотной, почти осязаемой. Каждый шорох, казалось, таил угрозу. Пора было расходиться по домам. Но как уходить от тёплого ещё кострища? Как идти через пустырь, мимо высоченных зарослей бурьяна, мимо безлюдных огородов и глухих садов? Хорошо кто живёт неподалёку, ещё лучше, кто до самого дома идёт в дружной компании, а если одному пробираться в темноте?

Первым встал Йен:

— Что, мелюзга, дрожалка напала? Ноги не идут? Ну и оставайтесь тут ночевать, а мне пора. У меня с утра дел невпроворот.

Шагнул в темноту и словно пропал.

— Йен, погоди, и мы с тобой!

— Некогда мне вас дожидаться, сами до дому дойдёте, не заблудитесь. — Переждал немного, и как ухнет утробно, словно филин ночной: — У-гу-гу! Гу-гу! Скелеты из мёртвого леса! — да как завизжит резаным поросёнком: — Кочерга! Спасите! Кочерга!

— Вот дурной!

— Не нашутилась ещё деточка.

Всё стихло и вдруг:

— Ду-ушат!

Гийом не выдержал, ринулся на истошный вопль. Ильзе, Андерс и Метте за ним.

И застыли на месте. — Им навстречу из темноты выплывала тощая длинная лапа с корявыми пальцами. Чёрная рука!

Чёрная рука неумолимо приближалась.

— У-у-у! Задушу-у!..

Вдруг Ильзе фыркнула и ткнула Андерса в бок.

— Ты чего?

— Чёрная-чёрная рука! — перед ними стоял Дылда, ухмылялся во весь рот и размахивал сухой яблоневой веткой. — Ну, ловко я вас разыграл?

И тут уж загоготали все.

— Ладно, недосуг мне с вами попусту болтать, меня отец с братяней ждут. Завтра, чуть свет, едем дальнее поле сторожить, а то кабанов развелось — прорва! Отец берёт с собой ружьё. С особыми патронами! Сам набивать помогал. С такими не то-что на кабана — на медведя можно ходить. Отец обещал, что и мне пострелять даст. Слово дал.

Петер сразу заныл:

— Йен, возьми меня с собой! Ну возьми, а?..

— Ещё чего! Будет у меня там время мелюзге сопливой носы утирать.

— Ну что тебе стоит?

— Да ты хоть раз в жизни кабана живого видел? Нет? Ты хоть знаешь, что это за зверюга? От такая гора! Мчит, не разбирая дороги, и всё на пути сметает. Глазюки у него как у чёрта лютого, клыки из пасти торчат — во! — Дылда размахнул руки во всю ширь. — Такого хлюпика, как ты, на один клык наткнёт, другим прихлопнет! Так что сиди лучше, деточка дома.

Оглядел всех победно, и снова шагнул в темноту.

И сразу все поскучнели, и заторопились по домам. Глазом моргнуть не успели — на пустыре не осталось ни души живой.

Гийом с друзьми уже подходили к заброшенному колодцу, когда чей-то отчаянный крик: «Погодите! Я с вами! Постойте!» заставил их оглянуться. Из темноты, громко топоча, вылетел Маленький Петер. Он тяжело сопел и размазывал слёзы по грязным щекам.

— Ты чего?

— Да-а, вам хорошо. Вы, вон, вместе. Я меня бросили. А мне через всю деревню!.. Одному!.. А там собаки!.. А я!.. А мне!.. — И захлюпал носом.

Гийом вздохнул — не было печали. И так дома ждёт хорошая взбучка. Но вслух произнёс бодрым голосом:

— Ну что, проводим ребятёнка?

Андерс аж захлебнулся от возмущения:

— Ребятёнка? Ничего себе, ребятёночек! Шкура и ябеда!

Положа руку на сердце, каждый был согласен с этими словами. Но Петер гляделся таким несчастным, что Метте оттаяла:

— Не вредничай, Андерс. Он ведь и в самом деле маленький.

И Ильзе, неожиданно для себя, её поддержала:

— Да ладно, есть о чём говорить — на полчаса раньше домой придём, на полчаса позже, шуму всё равно не миновать. Эй, ребятёнок, дай пять — будет десять! — И она протянула Петеру руку.

Петер заулыбался во весь щербатый рот, вытер о штаны мокрую пятерню и буквально вцепился в протянутую ладонь.

— Вы только не думайте, я не трушу. Только у нашего соседа, у Йоргена Хромого, не псина — людоед! Злющая — страсть! Клыки — во! — похлеще, чем у того кабана! А как встанет на задние лапы — башка выше забора! С такой только на медведя или на кабана ходить!

Кабан явно не шёл у Петера из головы. Чуть не полдороги он, не умолкая, трещал о том, как повезло Дылде. Будет он жить в лесу. В самой чащобе. Будет с ружьём ночью огород сторожить, костёр жечь, хищное зверьё отпугивать.

На ехидный вопрос Андерса «откуда в чащобе поля-огороды?» и отвечать не стоило. Сказал бы прямо, что обзавидовался до смерти! Петер и сам завидовал. Ещё бы не завидовать!

— Эх, мне бы туда! Я бы тоже с ружьём! А вдруг на них и в самом деле кабаны нападут? Вот счастье-то!

— Да, — со вздохом согласился Андерс, — счастливчик! — и не поймёшь, то ли язвит он, то ли всерьёз.

— Врёт твой Йен, и не запнётся, — вот уж Ильзе откровенно усмехалась. — Если кто на него нападёт, так это комары да слепни. Зато шуму будет! Нос задерёт и пойдёт заливать: «Сидим мы у костра, репу стережём, и вдруг — кабаны! Дюжины две, не меньше! И у всех клыки с мою руку! И глаза как угли горят! Окружили. Землю копытами роют. В общем — не шутки шутят. Вы бы уж точно в штаны наложили. А я ружьё в руки — бац-бац! — половина наповал, половина драпала впереди своего визга. Больше они к нам не сунутся!»

Отсмеявшись, Гийом вздохнул:

— Всё равно, нам бы туда! Пусть без кабанов. Пусть без ружья. Жить где-нибудь в шалаше. Одним, без взрослых. Словно лесные разбойники.

— И что это за разбойники — без ружья?

— Ну, хорошо, просто, ночевать в лесу, костёр жечь. Хоть грибы собирать.

— Тоже скажешь — грибы! Девчоночье дело! Да и нет их в лесу.

— В конце концов, не в грибах дело, можно просто пожить одним в лесу. Недельку. Или хоть дня три.

Ребята давно подошли к дому Петера. В окнах горел свет. За белыми занавесками вели привычную перебранку два голоса. Мужской тихо оправдывался, женский громко обвинял: «А ты за него не заступайся! Завёл, поганец, моду, с матерью не считаться! Где его до сих пор черти носят? Вот пусть только появится, пусть порог переступит!.. Это он с тебя пример берёт! Дерзить стал, огрызаться, а ты и ухом не ведёшь!» — «Сама парня забаловала, только я на него прикрикну — мамочка грудью на защиту!» — «А ты не кричи без дела, толку от твоего крику! Тряпка ты, а не мужик, не можешь сына разок выпороть хорошенько!»

Наши друзья поспешили попрощаться — похоже, их тоже ждала хорошая головомойка.

Глава 2. Бабушка прилетела!

Прошло несколько дней. Всё это время мысль о походе в лес не покидала ребят, но дома и слышать об этом не хотели. А чего в лесу бояться? Места все хоженые-перехоженые. Даже если заблудятся — ничего страшного, зато интересно. И потом, где заблудиться, если каждый овраг знаешь, как свои пять пальцев? Подумаешь, капурёхи разлетались! Кто их боится, капурёх этих? Но взрослые говорили о каких-то тревожных временах, о чужаках с юга, почему-то — о дождях и неурожае, и шёпотом, оглядываясь, — о каком-то таинственном Эмиссаре. Ну так что ж, что эмиссар, неужели теперь из-за него всю жизнь у мамкиной юбки просидеть? Ко всем огорчениям, зарядили дожди, нудные, холодные, серые тучи нависли над деревней, превращая день в сумрачный вечер, а вечер в позднюю ночь. Деревенские вздыхали, что и в этом году сгниёт урожай, и скотину зимой прокормить нечем будет, и репа как горох, и на кур мор напал, и у пчёл мёд горький, словно полынь, и крыши ни с того ни с сего стали протекать, хотя только вот настелили, и вообще — что-то в мире изменилось.

Каждый вечер был похож на другой — пасмурный, промозглый. Вот и сегодня то сеяло нудной моросью, то лило как из ведра. Элис уже который час, забыв обо всём на свете, сидела, уткнувшись в книгу. Старинную. Толстенную. В потёртом кожаном переплёте. Выписывала что-то скорописью в маленькую тетрадку, чертила пером тонкие замысловатые линии.

Напротив неё, подперев голову рукой, скучал Гийом. Перед ним тоже лежала раскрытая книга. Потоньше. Отнюдь не старинная. Но Ги даже не пытался делать вид, что читает. Он весь извертелся от скуки — то залезет с ногами на стул, то начнёт раскачиваться как на качелях. Чуть не грохнулся. Элис механически произнесла: «Перестань баловаться!», но даже не повернула головы в его сторону, не оторвала глаз от страницы. Тикали часы. За окном заунывно скрипели сосны. А на пожелтевшем пергаменте что-то всё время неуловимо менялось — какие-то слова вдруг исчезали, и на их месте появлялись новые. Крохотное пятнышко разрасталось в яркую картинку на целый разворот. А минут через пять картинка начинала зыбиться, бледнеть и исчезала совсем. Высвечивались золотом или пурпуром руны на полях. Гийом пытался разглядеть хоть что-то, но что увидишь из-под тёткиной руки? Огонёк свечи плясал, словно на ветру. На бревенчатых стенах, на дощатом потолке вытягивались и умалялись тени. В какую-то неприметную щёлочку влетела капурёшка, закружилась вокруг трепещущего огонька, словно мотылёк. Гийом замахал на неё рукой, пытаясь отогнать: «Брысь! Брысь, тебе говорят! Фу!» Огонёк заметался и чуть не погас. Уродливые тени на стенах тоже заметались и сердце как-то неуютно сжалось. Капурёшка обиженно пискнула и пропала.

— Гийом, это свинство!

— Элис! Да оторвись от своей книги! Элис!

— Ну что ты за человек такой, минуты посидеть спокойно не можешь!

— Минуты?! Да ты с самого утра как в неё уткнулась, так словно гвоздями тебя к стулу прибили.

— Ты видишь, я занята? И перестань сейчас же раскачиваться на стуле, ты мне чернильницу перевернёшь!

— Вечно я тебе мешаю. А я тоже, между прочим, живой человек. Элис, а про что там в твоей книге написано?

— Вот это не твоего ума дело.

— А что моего ума дело? Ты за весь день со мной словом не перемолвилась. Вот опять молчишь. Элис, мне скучно.

— Сейчас найму тебе оркестр.

— Элис, ну дай хоть картинку поглядеть!

— Нет здесь никаких картинок — это взрослая книга.

Ну разве можно так! Вот же она — яркая, словно всё не нарисовано, а видится въявь — высокие белые башни на крутом холме, стены, заросшие виноградом, где-то далеко внизу — синее-пресинее море. А если очень-очень постараться и очень-очень сильно напрячь слух, можно услышать, как с тяжким гулом бьются волны о каменистые склоны. Но Элис резко дунула на страницу и картинка исчезла, словно её погасили.

— Ну и вредная же ты! Жалко тебе, что ли? Погоди, вот прилетит бабушка, всё ей расскажу! Ну и ладно! Ну и оставайся тут одна! — Рванул со стула и выскочил из комнаты. Элис даже не обернулась. Гийом постоял в коридоре, потом спустился по узкой крутой лестнице и распахнул входную дверь. Снаружи было так же муторно, как у него на душе. Никому он не нужен, никому не дорог, — вот он сейчас умрёт или уйдёт в дождь, а Элис даже не заметит. Или обрадуется, что никто ей не мешает. Он ощущал себя совершенно забытым и несчастным. Нет, он не позволит не замечать себя! Он всё ей выскажет! Он заставит её оторваться от книги, он припомнит все обиды, все до единой, а потом хлопнет дверью и уйдёт в дождь. Решено! «Тётка!» Скажите пожалуйста, сама ещё девчонка сопливая, а строит из себя невесть что!

Но когда он вернулся в комнату, обижаться расхотелось — а ведь Элис действительно ещё сопливая девчонка. Вот она сидит над этой злосчастной книгой, худющая, вся зелёная, под глазами круги, и пишет-пишет, с утра не разогнулась, кусочка хлеба не съела, глотка воды не выпила. Ладно, так и быть, он её прощает и зла на неё не держит. Но всё равно, он не мебель, и не позволит обращаться с собой как с мебелью! Гийом снова уселся за стол:

— Тебе всегда лишь бы запрещать. Взяла власть надо мной и пошевельнуться не даёшь. Только и слышу: «Нельзя! Не ходи! Не шуми! Не дыши!» Вот объясни, почему ты не пускаешь меня с ребятами по грибы?

— Какие грибы? Скоро деревня в остров превратиться, по лесу в лодках будем плавать.

— Да кончится этот дождь, не завтра, так послезавтра кончится, а после дождей как раз самые грибы и пойдут. Я с тобой разговариваю или с печкой? Андерса отпускают. И Ильзе. Даже Метте. Я один хуже всех!

— Гийом, ты мне мешаешь. Завтра поговорим обо всём.

— Я тебе всегда мешаю. Скоро всё Залесье надо мной смеяться будет. Деревенские ходят в лес сто раз на дню, ночуют у костра, коров там пасут, коз. И никто их не съёл. Никакие капурёхи. Никакие нихели.

— Грибы он выдумал! Нет в лесу никаких грибов. И ягод нет. И орехов. А тебе вот сейчас на орехи достанется!

И как раз в этот момент на полях книги появилась, словно невидимой рукой нарисованная, руническая вязь. Всего пару секунд она была яркой и чёткой, но вот начала дрожать, расплываться, тускнеть и исчезла прежде, чем Элис успела толком разглядеть её.

— Доигрался! Молодец! Ты хоть понимаешь, что натворил? От кого это весточка? Что там было? Теперь не узнать!

Гийом и сам перепугался:

— Ты только не переживай, Элис. Я всё запомнил. Ей-ей запомнил. Каждую закорюку. Честное слово! Дай-ка мне ручку. — Он поспешно кунул перо в чернильницу. — Вот, они точно такие были, я ничего не напутал. Что тут запоминать-то? У меня, знаешь, какая зрительная память!

Элис вздохнула:

— Выпроть тебя некому! Эх, оболтус ты, оболтус! Ну давай-ка, быстренько, беги в спальню! Быстро, а то застудишься, я открываю окно.

Ага, как же, ушёл он! Ждите! Гийом со всех ног кинулся к окну. Оттуда сквозь дождь послышалось хриплое карканье. С воплем: «Ура! Бабушка прилетела!» — Ги распахнул створки. И тотчас в комнату ворвался холодный ветер вперемешку с тяжёлыми злыми струями, чуть не загасил свечи. А вместе с порывом ветра в комнату влетела ворона. Мокрая. Взъерошенная. Взгромоздилась на спинку стула. Отряхнулась так, что брызги полетели на раскрытые страницы. Ещё раз громко каркнула. И хотя парнишка смотрел на неё, не отрывая глаз, он так и не уследил, когда исчезла ворона и когда появилась эта высокая немолодая уже женщина в длинном платье цвета тёмного вина, с распущенными по плечам иссиня-чёрными, чуть тронутыми сединой волосами. Он никогда не мог уследить этого момента. Женщина привычным жестом собрала волосы в строгую причёску, сколола серебряными шпильками, и только тогда произнесла:

— Неплохо бы закрыть окно — ребёнок простудится. Ну, здравствуйте, мои родные! Дайте-ка я вас расцелую.

Элис, перестав наконец-то быть взрослой и строгой, прижалась к ней, уткнулась лицом в тёплый бархат рукава:

— Мамочка, родная, наконец-то!

Гийом повис с другой стороны:

— Бабушка! Бабушка!

Потом удивлённо потрогал платье, дотянулся до волос:

— Сухие! Всё сухое!

— А как ты думал? Невелика радость в мокром ходить. Ну, внучек, понял ты, кто твоя бабка?

— Ведьма! — восторженно завопил внучек.

— Ну, зачем так грубо? Давай скажем иначе, ну, например, «колдунья».

— «Ведьма» лучше.

— Хорошо, пусть будет «ведьма», раз тебе так больше по душе. Но, надеюсь, ты понимаешь, что рассказывать об этом нельзя? Никому. И никогда.

— Да что я, маленький что ли?

— И орать на всю деревню: «Бабушка прилетела!» — тоже не обязательно. Ладно, не расстраивайся, я тебя не ругаю. Ты у меня на самом деле уже достаточно взрослый. Достаточно умный. И, в какой-то мере, осторожный. И всё же, поверь, даже очень взрослый, очень умный, очень опытный и осторожный человек, сам того не желая, может проговориться. В пылу ссоры. В дорожной беседе со случайным встречным. За чаркой вина — хотя, об этом тебе рано. Даже во сне. Впрочем, уберечься от этой беды в нашей власти. — И Элинор поднесла ладонь к губам внука, словно запечатывая их, и произнесла нараспев несколько слов на незнакомом гортанном языке. — Ну вот, теперь никакой силе не вытянуть из тебя то, чего чужим знать не надо, теперь я спокойна.

В ужасе глядел Гийом на Элинор. И это его родная, его любимая бабушка! За что? Что он сделал плохого?

Его язык внезапно одеревенел, словно в него впились тонкие и острые ледяные иголки. Это не было больно, но было очень неприятно. И несправедливо. Иголки почти тотчас растаяли, но говорить он всё равно не смог бы — слёзы обиды подступили к горлу.

— И не надо обижаться на меня, Гийом. Ты же сам сказал, что уже взрослый? А если взрослый, должен понять — сейчас настали времена, когда опасным может стать самое, казалось, безобидное слово.

— А что со мной теперь будет? — пересилив обиду, просипел Гийом.

— Ничего особенного. Просто едва язык твой соберётся произнести неосторожные слова, он станет тяжёлым и неповоротливым, словно деревяшка..

— Навсегда?

— Но ты же вот сейчас разговариваешь? Значит, не навсегда? Ну, иди ко мне, мой глупый, мой большой, мой взрослый телёнок. Дай, вытру нос. Что ты уворачиваешься? Вот характер! Да пройдёт всё, пройдёт, едва переменишь тему разговора. Ну. Ну. Не обижайся и не сердись, я и в самом деле была неправа, такие вещи не делаются грубо и внезапно. Прости.

— Бабушка, а если я захочу спросить о чём-то тебя или Элис?

— Спрашивай смело.

— Ага, и язык сразу отвалится?

— Что, запугала тебя бабка? Когда мы одни, как сейчас, спрашивай о чём угодно. Ну, не смущайся, говори, что тебя так волнует?

— Бабушка, а как ты превращаешься в ворону? Я тоже хочу. Научишь? Ух, здорово! Только лучше в орла. Или хотя бы в ястреба.

— Что, не по нраву тебе ворона?

— Да нет, отчего же…

— Что ж, не самая красивая птица. Не орёл и не павлин. Зато в глаза не бросается. Сколько их, ворон вокруг шастает — счёту нет, одной больше, одной меньше, никто и не заметит. Лучше птицы для меня не найти — и неприметна и за себя постоять сумеет.

— Бабушка, а летать очень трудно? Руки потом не болят?

— Не отнимай у бабушки времени глупыми вопросами.

— Ничего, дочка, пусть спрашивает.

— Сколько же дней лететь отсюда до Месхи? Неделю, не меньше? Разве это не опасно?

— Я же не всю дорогу вороной летела, глупыш. Десять минут назад я сидела у себя дома, в кабинете, в своём любимом кресле. Ну, что тебя ещё тревожит?

— Бабушка, обещай мне никогда не летать над домом Йена Дылды. Пожалуйста, ради меня!

— Что, этот Йен так страшен?

— Не смейся, у него ружьё и он сказал, что всех ворон перестреляет, чтоб цыплят не таскали.

— Успокойся, внучек, я цыплят таскать не буду. И потом, я же против пуль заговорённая. Не веришь? И никакие мальчишки с камнями и рогатками мне не страшны. Что, уже подрался с этим Йеном из-за какой-то вороны?

Элис снова решила проявить строгость:

— Гийом, а не пора ли тебе в кровать? На дворе темным-темно.

— Бабушка, скажи хоть ты ей, чтобы она меня не гнала. Не хочу я спать, не хочу! Утром я встану, а ты уже улетела.

— Видишь, мама, он совсем от рук отбился, не знаю, что с ним делать. Если я говорю «да», он обязательно скажет «нет».

— «Нет» всегда говоришь ты.

— Сейчас же марш в постель, неслух! Нечего тебе слушать взрослые разговоры.

Элинор поглядела на дочь, на внука, помолчала немного и произнесла:

— Вот что, доченька, я подумала, а может быть напротив, очень нужно, чтобы мальчик слушал взрослые разговоры? Кто знает, как жизнь повернётся? Не пора ли ему научиться понимать, что к чему в этом мире? Ты у меня не знала безмятежного детства, боюсь, и ему не придётся. Времена идут непростые. Какие-то мелочи и недоговорённости витают в воздухе, что-то неопределённое и вроде бы незначимое. Но кто знает, чем все эти неопределённости обернутся завтра? И что эти новые времена несут всем нам? Пришла пора Гийому де Корво ди Санчес иль Гуэрро узнать, к какому роду он принадлежит. Кто его отец и мать и почему он растёт без них, словно сирота. Кем был и как погиб его дед. С кем и ради чего ведём мы борьбу. Пора рассказать без утайки о Нихеле и его эмиссарах. Но сам понимаешь, мой мальчик, разговор этот долог и непрост, а дел у нас с Элис невпроворот. К тому же и времени в обрез — на рассвете я должна улететь. Ну, дочка, всё готово?

Теперь уже две головы склонились над книгой. Две женщины вглядываются в пожелтевший от времени пергамент, шепчут непонятные слова. Вот раскрылась на развороте старинная карта, украшенная картушами и виньетками, с фигурами дующих во все щёки ветров по углам.

Гийом сидел не шелохнувшись, чуть ли не дыша.

Вот Элинор поднесла к губам правую ладонь, тихонько дунула на неё и на ладони возникла крохотная серебристая горошина. Элинор дунула чуть сильнее, горошина поднялась в воздух, зависла над картой. Элинор щёлкнула пальцами и горошина стала светиться и расти. Она росла и росла, пока не превратилась в большой, чуть не с человеческую голову, мерцающий мягким светом лёгкий шар. Но свечение этого шара не было ровным — в некоторых местах поверхность словно была покрыта глухой серой коркой, в других её прорезали глубокие чёрные трещины.

Элис достала из кармана своей клетчатой домашней юбки клубок невесомых серебристых нитей, оттуда же вынула крохотные палочки-коклюшки и быстрыми движениями перекидывая палочки из одной руки в другую, стала оплетать чёрные трещины и серые проплешины светящимся кружевом.

Губы Элис были плотно сжаты, и, однако, она пела. Вернее, гудела какую-то завораживающую песню без слов. И под этот гул затягивались, заживали трещины, исчезали с поверхности шара, серая короста осыпалась и таяла. К сожалению, не всюду. Кое-где невидимый огонь пережигал вновь наложенную штопку и из-под неё снова чёрной паутиной проступали уродливые отметины.

Часы тикали и тикали, коклюшки перелетали из руки в руку. Элис была уже вся белая от усталости. Да и Элинор выглядела не лучше — видимо, не сам собой висел странный шар над книгой. Нитей становилось меньше, меньше, меньше и настал момент, когда последняя петелька добавила свой робкий свет к свечению шара.

— Всё, доченька, отдыхай. Больше мы ничего пока сделать не в силах. Остаётся только ждать.

Элинор снова дунула на шар и тот быстро начал уменьшаться, стал не больше горошины и внезапно исчез, втянувшись в ладонь.

Книгу бережно закрыли, застегнули на медные застёжки с изображением грифонов.

Мановение руки, и книга тоже начала сжиматься, сжиматься, сжиматься, и вот уже Элис прячет её в потайной карман своей клетчатой юбки, где минуту назад скрылись коклюшки.

Элинор достала с полки бутыль домашней смородинной наливки, которую так мастерски готовила старая Хильда, налила себе и дочке по капельке в серебряные стопки.

— Ну а теперь, Гийом, пока не рассвело, слушай. Чего я не успею рассказать сейчас, тебе понемногу расскажет Элис.

И Элинор начала свой рассказ:

— Есть вещи, которые трудно объяснить. Даже взрослому человеку. И времени у меня почти не осталось… Наверняка, хоть что-то ты уже и сам знаешь, о чём-то догадываешься по обрывкам наших разговоров…

Знаешь ли ты, что за несколько месяцев до твоего появления на свет, на южные земли нежданно и неумолимо обрушилась война? Кровавая. Грязная. Страшная.

— Ну уж о войне-то я знаю.

— Знаешь? Так кто же с кем воевал?

— Какие-то дикие кочевники вторглись в Месху с востока… Плосколицие и косоглазые. На мохнатых лошадях. Жестокие как звери. С визгом налетали они на деревни, грабили, убивали, жгли…

— Что ж, были и кочевники. Случаются такие времена, когда люди, до сей поры мирно выращивавшие хлеб или разводившие скот, внезапно сбиваются в толпы и превращаются в стихию, равнозначную безумному смерчу или всё пожирающему огню. И никогда такие времена не случаются сами по себе. Они означают, что в наш мир вторгся Нихель.

Так было и в тот раз. Странные вещи стали происходить в нашей Месхе, и в соседнем Махте, и в Иллироде, и в Ист-Говарде, и много где ещё — вдруг, словно их здесь и не было никогда, стали пропадать заброшенные пустыри, глухие овраги, старые городские свалки, лягушачьи болота. Потом люди с удивлением обнаружили, что расстояния между городами и деревушками почему-то стали короче — если раньше путь занимал два дня, и то, если кони быстрые и свежие, то теперь пешком не спеша добирались за день.

Дальше началось такое, от чего в сердцах человеческих поселился страх — вот, например, два дома до того спокойно стоявшие по разные стороны улицы, словно кидались через дорогу и срастались стенами в один несуразный и кривой. Крыши вздыбившейся черепицей наползали друг на друга. Потом стали исчезать люди. В никуда. И никто не мог сказать — живы они, или нет.

Кого-то потом встречали в совершенно чужих незнакомых землях, причём никто из них не мог объяснить, какой силой туда перенёсся.

Погода стала портиться — вроде ерунда, но ливни шли неделями, превращая поля в непролазные топи. Затем дожди как обрезало, и по земле жаркой волной прокатывались засухи и суховеи, да такие, что по всей округе пересыхали колодцы. Или внезапный снегопад среди лета покрывал землю сугробами. Это в южных-то краях, где зимой снег бывает только высоко в горах.

И на людей словно порча нашла — какая-то яростная обозлённость вспыхнула в сердцах, вытеснив оттуда жалость и милосердие.

Вспомнились старые, быльём поросшие распри. Ежедневные пограничные стычки грозили перерасти в кровопролитную войну. Откуда-то появились сухопарые люди с холодными глазами. Они называли себя эмиссарами. Проводниками воли Нихеля.

Нищие духом сбивались в стаи, заводились злобой и вымещали её на невинных. И, словно вторя этому, разыгрались более грозные стихии — извержения, наводнения, пожары, смерчи. Чёрные поветрия, перед которыми врачи были бессильны, выкашивали целые города и сёла. Тёмные кочевники двинулись из диких своих степей, и остановить их было невозможно, как невозможно остановить красную саранчу. И теперь уже не замусоренные пустыри, а огромные куски пространства проваливались в чью-то ненасытную, прожорливую пасть.

Рвались нити и рассыпался привычный мир. А надо всем этим развевалось чёрное знамя Нихеля.

— Так кто же он, этот Нихель? Может, он и есть тот гигантский змей, про которого рассказывала Хильда? Тот самый, что живёт в тёмных морских глубинах, в горных пещерах и заброшенных колодцах? И там грызёт землю изнутри, словно червяк яблоко?

— Нихель — это Ничто. И Никто. Это Пустота, обладающая разрушительной волей. Инфернальная сила, в которой живёт жажда уничтожения. Если люди не сумеют ему противостоять, если поддадутся ему и превратятся в тёмные озлобленные стада, наш мир исчезнет, рассыплется чёрной пылью по вселенной.

— Но ведь пустота — это то, чего нет?

— Не так всё просто. Навряд ли я смогу тебе хоть что-то объяснить. Да и нужно ли? Ты лучше слушай дальше.

Тогда, двенадцать лет назад, мы стояли на самой грани. И мы вступили в борьбу, хотя исход её казался предрешённым, а надежда призрачной. Действительно, с одной стороны — сила космическая, беспощадная, а с другой — обыкновенные люди из плоти и крови. И как бороться, если и ружья, и пушки, и сабли в этой борьбе бесполезны? Никакой меч-кладенец не поможет — этому змею три головы не отрубишь. Бессильны и безоружны.

Но оказалось, что оружие есть, и есть силы, позволяющие противостоять Нихелю. — Испокон веку, из поколения в поколение Хранители передавали друг другу тайные знания — заговоры, заклятия, обереги, умение защищать мир от натиска пустоты. Знающие объединились в Круг. К ним присоединялись те, кто знал ничтожно мало и лишь повиновался внутреннему зову, кто не хотел смириться и стать тенью. Воины ставили щиты и заслоны, Пряхи спрядали порванные нити пространств и времён, и все вместе пытались вытяннуть из провалов, восстановить отторгнутые Нихелем куски этого мира.

То, чем мы пользовались, тёмные называли колдовством, а прослыть колдуном или ведьмой во все времена было опасно. Таких людей боялись и ненавидели, на них взваливали вину за любые напасти и невзгоды. И эмиссары умело разжигали эту ненависть.

К тому же, не забывай — Нихель вошёл в сердца многих, очень многих, взбаламутил души, перепутал смыслы и ценности, сбил людей в толпы, готовые убивать, грабить и жечь.

О, это была страшная, жестокая война. Тайная война. Мы не махали мечами и не стреляли из пушек, но мы теряли друзей, мы хоронили и оплакивали близких. Твой дед, в чью память ты назван, был одним из первых воинов Круга и погиб одним из первых. Мало кто тогда остался в живых…

Казалось бы, Круг должен был ослабнуть и распасться. Но на место павших становились новые борцы — новые воины, пряхи, стеклодувы, гончары… И произошло чудо — Нихель стал терять силу, отступать пядь за пядью.

И наконец мы вытеснили его, мы закрыли, заштопали дыры, по которым он мог бы просочиться в наш мир. Сами собой исчезли куда-то эмиссары. Их приспешники, не моргнув глазом, отреклись от того, что назвали своими заблуждениями. Тёмные толпы распались. Кочевники свернули свои шатры и умчались в ковыльные степи.

Но всех утраченных земель вернуть мы не смогли. Но эмиссары Нихеля бродили где-то рядом, сеяли раздоры и ненависть, обещали золото и власть. Руками тёмных и продажных они вновь обрывали нити и разбивали щиты, готовя новый приход своего хозяина.

— А мои мама и папа? Как они погибли? Когда?

— Не говори так! Я верю, что они живы. Только они очень далеко. Так далеко, что даже весточку оттуда подать невозможно. За гранью.

— Какая может быть грань, чтобы живой человек не мог дать о себе знать?

— Я не знаю, мальчик мой. Этого я не знаю…

В тот день Нихель прорвал нашу защиту сразу в трёх местах. Одна из этих дыр пришлась на базарную площадь небольшого городишки Ош де Флори. Руфь стала наспех закрывать образовавшуюся прорву, Юбер подстраховывал её, поставив временные щиты. Но нитей не хватало, а те, что она успевала наложить, моментально обугливались и рассыпались пеплом, щиты вибрировали и вырывались из рук, помощь не приходила, потому что люди не успевали справляться в других местах… Потом, казалось бы, дело пошло на лад, подоспела ещё одна пряха со свежим запасом нитей, покров креп, шиты встали прочно, ещё немного и они сомкнулись бы… Но вдруг какая-то сила скрутила щиты и сорвала покров, всё закружилось, словно вокруг бушевал смерч, вторую пряху отбросило в сторону и она потеряла сознание. А когда она пришла в себя, ни Руфи, ни Юбера рядом не было, а на месте площади была проплешина, покрытая глубокими трещинами.

Я чуть с ума не сошла от горя. Но надо было жить, надо было продолжать борьбу. Я отослала тебя и Элис, которая тоже была ещё ребёнком, под крыло своей старой кормилицы, Хильды, сюда на север, в относительно безопасные места.

— Ты вправду веришь, что они не погибли?

— Моё сердце говорит мне: «они живы», а материнское сердце не может ошибаться. Часто мне снится сон — выжженная беспощадным солнцем степь, белая юрта, а в юрте на возвышении сидит молодая женщина в чужой одежде. Женщина встаёт и идёт мне навстречу и говорит таким знакомым и родным голосом: «Мамочка! Мама! Неужели ты меня не узнала?» И я её узнаю — это моя Руфь! Я протягиваю к ней руки и просыпаюсь.

Элинор замолкает, не в силах справиться с подступившими воспоминаниями. Потом, словно очнувшись, смотрит на часы:

— О, а времени-то у меня совсем не осталось! Пора!

— Как, уже?

— Уже. Ну, внук, давай обниму тебя на прощанье. Элис, девочка моя, держись. Не хочется уходить от вас, да ничего не поделать. Открывай, Гийом, окошко.

— Дождь не кончился.

— Ну так что? Не сахарная, не растаю.

Элинор вынула заколки из волос, встряхнула головой так, что волосы разлетелись чёрной гривой, щёлкнула пальцами — и вот на месте красивой женщины восседает взъерошенная серая птица. Ворона каркнула, взмахнула крыльями и вылетела в распахнутое окно.

Глава 3. По грибы. Мёртвый лес

Дождь лил ещё два дня кряду, а на третий распогодилось, засияло солнышко, наступили ясные дни. Ребята снова завели старую песню — мол, хорошо бы одним сходить в лес с ночёвкой. «Зачем?» Ну, как «зачем», почему у взрослых всегда должно быть «зачем?» Да хотя бы по грибы. Самая грибная пора начинается. Мало ли, что грибов всё лето никто в лесу не видал, а вчера старый Бьёрн не побоялся в грязи увязнуть, зато полную корзину подберёзовиков приволок. Он и завтра пойдёт. Он сказал, что после таких дождей грибов в лесу пропасть должна повылазить.

Старый Бьёрн, живший одиноко в крохотном домишке на краю села, был величайшим авторитетом во всём, что касалось грибов, ягод, рыб и птиц — того, что растёт, летает и копошится в траве. Каждой былинке, каждой букашке знал он название, не книжное конечно, а простое, деревенское: копытник, мышиный горох, гонзик, козий корень, бабий колпак, кукушкины слёзки, перекаляка, топтыжкина свирель, гусиные лапки, сивая борода, баробыльник… Если уж он говорит, что «грибы должны повылазить», значит, они непременно повылазят.

И взрослые наконец сдались. Конечно, не без оговорок. Не без того, чтобы тридцать раз напомнить — того нельзя, этого нельзя, а уж этого — чтоб и думать не смели! Ребята не спорили, знай, кивали головами, как болванчики. Потом пришлось ждать, пока в лесу станет хоть чуточку посуше. Но солнышко припекало, непролазные лужи без края и берега на глазах превращались в крохотные водяные зеркальца, и, наконец, желанный день настал.

Нагруженные тяжеленными корзинками, в которые до самого верху были утрамбованы свёртки с бутербродами и пирожками, в сотый раз дав обещание в незнакомые места не соваться, воду незнамо откуда не пить, гнёзд не разорять, ребята вышли из деревни.

Едва рассвело. Высокая трава казалась белой от росы. Где-то в бездонном небе звенели невидимые жаворонки. В чьём-то хлеву мычала корова. Далеко-далеко пропел пастуший рожок. Жизнь была прекрасна.

Корзинки с припасами приятно оттягивали руки — где-то в пути устроят привал, а к вечеру доберутся до охотничьего шалаша и там заночуют.

Ребята не заметили, как пересекли скошенное поле, миновали посадки, где тонкими прутиками стояли юные сосёнки, перешли по шаткому мосточку через первую канаву с тёмной стоячей водой, над которой роились злющие комары, перескочили через вторую, узкую словно щель и, наконец, углубились в лес.

Вроде ничего особо не изменилось, но дышалось здесь иначе.

— А куда мы грибы будем класть? Корзины под завязку забиты.

— Разберёмся — были бы грибы.

— Нам до грибных мест ещё ого сколько шагать.

— А что мы так скучно идём? Давайте песни орать!

И Ильзе завопила во всю глотку:

«Я хочу вам рассказать, рассказать, рассказать,

Как три девицы шли гулять, шли гулять, вот!»

И вся компания подхватила:

«Шли они лесочком,

Лесочком тёмным, лесочком тёмным,

И повстречались со стрелочком,

Да со стрелочком молодым, молодым!..»

Они орали песню за песней, пока не охрипли, с этими песнями холм оказался не так высок, овраг не так глубок. И вот, наконец, под ногами запружинил уже успевший подсохнуть мох. Сгрузив корзины в центре заросшей пёстрым разнотравьем поляны, пошли носиться вперегонки, прыгать с деревьев, раскачиваться на сучьях, вопить словно дикари, — уж откуда снова голос прорезался? Наконец так устали, что повалились на землю рядом с корзинами. Тут и пригодились пироги с бутербродами и баклаги с водой.

Когда после привала снова двинулись в путь, корзинки чуть не вдвое полегчали. Да и в баклажках воды поубавилось.

Наконец добрались и до дубовой рощи, что подковой разрослась по широкому и пологому горбу над осыпавшимся оврагом. Столетние великаны стояли каждый особняком и не подпускали к себе молодой поросли. Неохватные стволы были покрыты толстыми наплывами коры. Тяжёлые кроны опирались на могучие корявые ветви. Мощные корни выбирались из-под мха и травы грубыми узлами и снова уходили в самую глубь земли. Здесь сладко пахло земляникой и грибами, но, увы, ни земляники, ни грибов, ни даже жёлудя завалящего ребята не нашли.

К оврагу лес сбегал светлым березняком, а вглубь уходил густым осинником. Но ни в березняке, ни в осиннике, ни в молодых еловых посадках по ту сторону оврага не то, что грибов — духу грибного не было.

Шукали, искали, всё вокруг палками переворошили — увы, ни мокрухи, ни синюхи, ни трухлявой сыроежки.

Поначалу ребята здорово расстроились, носы опустили, а потом присели на пенёчки, умяли ещё по парочке пирогов, подумали немного и сами себе удивились — а чего ради расстраиваться? Они что, ради грибов в лес пошли? На самом-то деле, грибы — это так, чтобы взрослые не цеплялись. Ну, нету грибов, и не надо. И без них в лесу неплохо. Вот до шалаша доберутся, костёр разведут. Каши наварят. Настоящей, с дымком. Зря они что ли мешочек с крупой тащили? На то и расчёт был, чтобы в лесу кашу варить. Вот только ручей найдут и сварят, потому что в баклагах не так много воды, чтоб на кашу изводить. И хватит под каждый куст заглядывать, каждой ёлке кланяться, шут с ними, с грибами.

— Да, шут с ними, с грибами! Будем шишки с ёлок сшибать.

Но тут раздался радостный вопль Метте:

— Грибы! Сюда! Я нашла грибы!

И действительно, выступая плотными шляпками над опавшей хвоей, меж еловыми корнями, словно позеленевшие от времени старинные медяки, лежали ядрёные рыжики. Не один, не два — густой россыпью, хоровод за хороводом.

Глаза у ребят зажглись охотничьим азартом. Какое там — «грибы в лесу не главное»! Попробуй их сейчас от этих грибов оторви! И пошла-поехала работа — только ножи замелькали.

— Вы мои красавцы! Рыжички мои! Настоящие! Сколько вас! А пахнет-то как!

— Не наступи, здесь гриб! Куда тебя несёт!

— Гляди, целых три! Ой, а тут ещё шляпка торчит! И ещё!

— У меня аж с чайное блюдце!

— Зато у меня крохотулечные, как пуговки!

Каждый набрал чуть не полкорзины, аккуратно сдвинув припасы, чтобы ненароком не помять добычи. И никому не пришло в голову жаловаться на тяжесть корзин.

— Здесь, вроде, всё собрали. Дальше пойдём или опять привал устроим?

— Надо бы ещё поискать, удача одна не ходит.

Друзья покружили рядышком, нашли несколько червивых сыроежек и пару красавцев мухоморов и решили перебраться через канаву и пошарить в соседнем ельнике.

И действительно, в сумрачном старом ельнике, у распластанных на земле огромных тёмно-зелёных лап, совершенно не прячась, стояли боровики. Один к одному. Ровненькие, словно нарисованные. А когда ребята приподняли тяжеленные, чуть не вросшие в землю хвойные лапы, то ахнули — под глухими шатрами белые стояли целыми семейками — к пузатому папаше лепились пузанчики-ребятишки в нарядных круглых шапочках.

В азарте ребята всё глубже и глубже забредали под переплетение еловых крон и не заметили, как потеряли тропу.

— А, ничего, подумаешь, не заблудимся. Вот сейчас солнце из-за облаков выйдет, как-нибудь сообразим, где запад, где восток.

Но солнце, как назло, не хотело выходить из-за облаков, и густой бородатый мох одинаково облеплял серые стволы со всех сторон. И муравейника, как ни искали, ни одного поблизости не попалось. А других примет ребята вспомнить не смогли.

— Ну и ладно. Сейчас выберемся из этих зарослей — на открытом месте разберёмся. Это в чужом лесу немудрено заблудиться, а тут всё своё, хоженое-перехоженое — сто раз в этих местах бывали то с Грете, то с Хильдой, то со старым Бьёрном. Уж на какую-никакую знакомую тропиночку да набредём.

И тут вдруг резко потемнело, подул ледяной ветер, всё вокруг закружилось, словно на гигантской карусели, так, что друзьям пришлось крепко уцепиться друг за дружку, чтобы не упасть.

А когда, так же внезапно, всё стихло, зелёный лес исчез, как сквозь землю провалился, — вокруг со всех сторон стояли ржавые ели без единой живой хвоинки. Белые остовы стволов, чёрная паутина голых веток, свернувшиеся трубами ошмётки облетевшей коры, мёртвые иглы, устлавшие землю толстым ковром, и ни единого живого звука, кроме хруста хвои и веток под ногами. Мёртвый лес! Тот самый! Из которого не выбраться!

Ребят охватил нутряной, не поддающийся контролю разума, страх и они кинулись бежать, сами не зная куда, не разбирая дороги.

И лишь Гийом остался стоять на месте:

— Стой! Стойте, я вам говорю! Куда вас несёт?

Подчинившись непривычно жёсткому тону, ребята остановились.

— Поглядите на себя! — вы же сейчас как безголовые курицы! Опомнитесь! Не хватало нам сейчас потерять друг друга. Не сметь поддаваться панике! Не сметь терять головы! Это всего-навсего сухостой. Такое бывает в лесу. Помните — кто струсил, тот пропал. Нам надо взять себя в руки, найти какой-нибудь холм, оглядеться и сообразить, где мы оказались, и в каком направлении надо идти.

— А если это и в самом деле Тот Самый лес? — Слово «мёртвый» никто не решился произнести.

— Так что? Значит мы увидим Тот Самый лес. Почти никто не видел, а мы увидим. Разве это не замечательно? Вот оно, самое настоящее приключение, о котором можно только мечтать! Другие уезжают специально на край света, чтобы что-то подобное испытать, строят корабли, лезут в горы, пересекают океан, а нам само плывёт в руки! Или для вас предел мечтаний — костёр на косогоре? Да когда мы расскажем в деревне обо всём, что здесь видели, все от зависти помрут! Дылда уж точно лопнет вместе со своим ружьём и кабанами!

Слушая Гийома, ребята чуть приободрились, хотя Мёртвый лес не перестал внушать ужас.

Идти решили наугад, туда, где между стволами просвет чуть пошире. Главное, ни в коем случае не паниковать, не бежать и не отходить далеко друг от друга.

Отчего-то сразу же навалилась непомерная усталость, ребятам пришлось буквально заставлять себя передвигать ноги. Но они шли. Шли и шли. Как во сне или наваждении. В полном молчании — на разговоры не хватало сил. Не ощущая ни времени, ни расстояния.

Их не покидало впечатление, что они топчутся на одном месте или бредут по замкнутому кругу, потому что все эти еловые скелеты походили друг на друга как зеркальные отражения.

Но когда уже новая волна отчаяния готова была обрушиться на ребят и лишить их воли к сопротивлению, впереди показалось что-то тёмное и массивное. Холм?

Ещё несколько шагов… И ещё… И ещё… Да, на самом деле — холм. Очень высокий и крутой. Таких в здешних краях сроду не было. И абсолютно лысый, без единого деревца, без единой травинки.

С боем продираясь через бурелом, ребята добрались наконец до подножия лысого холма.

Постояли, примеряясь, с какой стороны удобнее начинать подъём.

— Слушайте, — Андерсу ужасно не хотелось ждать и раздумывать, — а какого рожна нам лезть туда всем вместе? Одной пары глаз вполне достаточно. Вы тут пока чуток отдышитесь, а я слажу, погляжу, что к чему.

Но Гийом покачал головой:

— Нам ни в коем случае нельзя разлучаться, мало ли какую шутку способен выкинуть этот лес. Всё, ребята, привал. Надо немного дать ногам отдохнуть и перекусить не мешало бы. Костра жечь не будем, иначе весь этот сухостой полыхнёт не хуже пороховой бочки!

Нашли поваленный ствол. Молча сели. Молча поели. Запили водой, стараясь не сделать ни одного лишнего глотка. Чем дольше они сидели, тем сильнее овладевала ими апатия. Зачем они полезут на этот холм? Что это даст? Ни к чему всё это.

Гийом понял, что если они не заставят себя встать и идти дальше, то останутся здесь навсегда.

— Что ж, вперёд?

Молча увязали остатки еды и стали карабкаться наверх. Корзины, до верху наполненные грибами, оттягивали руки, цеплялись за сучья и корни, но бросить их не хотели даже не из упрямства — ребята, сцепив зубы, волокли казалось бы ненужный этот груз наперекор мёртвому лесу.

Пить хотелось страшно. Губы обметало горькой пылью. Эта пыль набилась в ноздри, она хрустела на зубах, она сидела в глотке наждачным комом.

Но вот, наконец, и вершина холма. Повсюду, сколько видел глаз, от горизонта до горизонта, простирался мёртвый лес. Ни одного живого деревца. Но это уже было не столь важно, потому что в той стороне, куда неумолимо спускалось закатное солнце, блеклым пятном растеклась то ли река, то ли огромная лужа. Во всяком случае, это была вода!

А когда глазастая Метте разглядела на берегу пологую крышу небольшого домишки, друзья совсем повеселели. Раз кто-то живёт в этих краях, значит, не всё потеряно. Раз человек забрался в такую глушь, значит, знает, как отсюда выбраться. И заночевать всё-таки лучше под кровлей, чем под открытым небом среди мёртвых деревьев.

Теперь можно не жалеть оставшейся воды. И хотя каждому досталось всего-навсего три маленьких глотка, эти живительные глотки, а, главное, надежда, прибавили ребятам сил. Всё уже не так страшно, уж от жажды они теперь не помрут — там, внизу, воды — залейся! — пей сколько влезет. А утром, глядишь, если повезёт, они ещё и рыбу наловят, испекут на огне.

Спускаться с холма оказалось куда трудней, чем карабкаться наверх. Уставшие ноги скользили, подошвы срывались с осыпающегося склона. Когда ребята наконец достигли подножья, их одежда была чуть не в клочья изорвана, руки и лица сплошь в ссадинах. Хоть бы на минутку присесть, отдохнуть. Но сумерки сгущались быстро. Во что бы то ни стало, надо было выйти к воде до темноты. И ребята снова заставили себя идти, идти, идти…

Снова исчезло представление о времени и расстоянии, и друзьям уже стало казаться, что они сбились с пути, когда наконец голые деревья расступились, и перед ними во всю ширь распахнулось лесное озеро.

Ребята рванулись к воде, и… ноги словно приросли к земле — перед ними лежало озеро.

Огромное.

Тёмное.

Мёртвое.

Глава 4. То самое озеро. Заброшенная хижина

От неподвижной маслянистой воды шёл пусть не резкий, но ощутимый запах гнили. Вдоль илистого топкого берега каймой лежала жёлтая пена. Жалкий, полуразвалившийся домишко на берегу казался ловушкой. Крыша прогнулась, дверь висела на одной петле.

Тусклые стёкла маленьких оконец не отражали ни единого блика света.

Подойти поближе? Зачерпнуть эту воду? Пить её? Нет, лучше уж перетерпеть самую сильную, самую невыносимую жажду, лучше умереть от жажды, чем взять в рот эту мерзость!

Что же теперь делать? Что? Бежать, сломя голову, от этих берегов? Но куда? Вокруг всё тот же чёрный лес. А у них ни капли воды. Ни единой капельки! И еды почти не осталось. А главное — совсем не осталось сил.

И друзья решили: будь что будет, всё равно выхода другого нет — никуда они больше не пойдут, а разведут костёр на песке, подальше от вонючего ила, но и от сухостоя подальше, и заночуют под открытым небом. Вот настанет утро, утром что-нибудь, непременно придумается.

Пока ребята пробирались через бурелом, они настолько обвыклись, что уже без малейшего трепета наломали чёрных, похожих на обглоданные рыбьи кости, веток. Костёр получился что надо. Правда, он слегка постреливал искрами и немного чадил, но пламя грело ровно и жарко. Даже весело. Оно вселяло силу и изгоняло из сердец страх. И смолистый дым, как ни странно, пах приятно.

Единственно — очень трудно, просто невозможно, мучительно было терпеть жажду, когда перед тобою такая прорва воды. Пусть гадкой, вонючей, грязной, но всё же воды.

Да ещё старый дом стоял так близко, что всё время казалось — кто-то подглядывает за ребятами из тёмных окошек.

Наконец Гийом не выдержал:

— Вот что, вы оставайтесь здесь, а я прогуляюсь ненадолго к этой развалюхе.

— Мы с тобой! Сам говорил — нам нельзя разлучаться.

— Одного мы тебя не отпустим!

— Не дури, Ги!

— Если что — я вас позову.

С опаской, крадучись, Гийом подошёл к вросшему чуть не по самые окна в песок, пустому дому, заглянул в мутное стекло, но разглядеть в темноте ничего не смог. Тогда он толкнул дверь. Сердце стучало, словно колокол. А вдруг там притаился скелет? Или что-то липкое и неопределённое, словно сгусток страха? Дверь со скрипом отворилась. Внутри единственной комнаты скорее угадывались, чем виднелись стол, шкаф, какие-то полки и лежанка у стены.

Самая обыкновенная комната. И только в правом углу на низком потолке дрожал слабый серебристый свет. Больше всего это было похоже на лунные блики, отражённые водой.

Гийом вернулся к костру и, отмахнувшись от вопросов, бросил:

— Не могу ничего разглядеть. Нужен факел.

Андерс выбрал среди кучи хвороста ровную палку, подождал, пока на неё перекинется пламя костра и протянул другу.

Теперь Ги входил в хижину без особого страха. Пламя выхватило из тьмы всё те же стол, скамью, лежанку, шкаф, какие-то кувшины и бочки, трубы, очаг. В комнате никого не было.

На покрытом толстым слоем пыли столе оказался медный шандал с пятью почти не обгоревшими свечами, а в очаге лежали дрова. Гийом зажёг свечи от факела, а сам факел осторожно положил в очаг. Дрова тотчас занялись, в комнате стало светло и уютно.

Почему-то пришла уверенность, что здесь не может быть никакой лжи и подвоха, мысли о скелетах сами собой выветрились из головы. Этот дом был другом и защитником.

Друзья стояли в дверном проёме и с тревогой ждали, что скажет Гийом.

— Вроде, всё нормально. Давайте сюда!

Костёр решили не трогать — мало ли, вдруг придётся вернуться. Всё равно, если не подкармливать огонь, он скоро погаснет сам собой. Войдя в дом, ребята почувствовали, что устали запредельно. Так устали, что уже не было сил чего-то бояться. В комнате было тепло, широкая лежанка в углу была устлана пусть пыльными, но мягкими шкурами, и не оставалось никаких сил противиться сну. Этих сил едва хватило на то, чтобы добраться до лежанки и скинуть с измученных ног разбитые башмаки.

Едва головы коснулись постели, ребята провалились в сон.

Сон без сновидений и кошмаров.

Проснулись непривычно поздно. За окнами стояло зыбкое марево, заглушающее краски. Где-то далеко-далеко, в беспросветно сером небе, затянутом мглистой пеленой, маячило бледным полуразмытым пятнышком солнце.

Ноги со вчерашнего гудели, ссадины болели, а в горле всё спеклось от жажды. Дрова в очаге за ночь прогорели, превратившись в чёрные, подёрнутые седым пеплом, головешки. Костёр за окном погас. А вот свечи, непонятно почему, продолжали ярко гореть! Но ведь такого быть не может! Они давно должны были расплыться на столе натёками воска! Но свечи не уменьшились ни на волосок.

Ильзе дунула на огонь, язычки пламени затрепетали, но не погасли.

Андерс не мог не подколоть сестру:

— Эх ты, фукалка! Пусти-ка меня! — Он набрал полные лёгкие воздуху и аж со свистом выдохнул, но пламя лишь резко колыхнулось и вновь выровнялось, как ни в чём не бывало.

— Ну и ну! Непростые это свечечки!

Гийом подошёл ближе, какое-то время вглядывался в бледные язычки огня, потом протянул к пламени руку, тихо произнёс какие-то незнакомые слова и щёлкнул пальцами.

Пламя вспыхнуло ярче и тотчас погасло.

— Ого! — только и смогли произнести приятели.

При тусклом свете дня комната показалась не то что маленькой, но тесной. Она была плотно заставлена грубо сколоченными шкафами, полками, табуретками. Дальний угол занимала приземистая тумба, на которой громоздился огромный глиняный кувшин. Таких огромных они ещё не видели. А рядом у стены стоял, совершенно не вяжущийся с остальной мебелью, старинный, работы хорошего мастера, стол. Тёмное полированное дерево. Резные, выполненные в виде грифонов ножки. Причём крылья, клювы и когти грифонов не потеряли яркой позолоты, а глаза светились зелёной эмалью. Всё это было покрыто толстым слоем пыли. Полки, шкафы и выдвижные ящики стола — ребята проверили очень тщательно, — были абсолютно пусты — ни тряпочки, ни ниточки, ни клочка бумаги — ничего, что могло бы рассказать о хозяине этого давно покинутого жилья.

Пить хотелось так, что терпеть не было мочи. А, может, зря они испугались озёрной воды?

Может, не так она и гадка? И её вполне можно пить? Тут уж что сильнее — брезгливость или жажда. Ведь это, всё-таки, не помои. Просто, мутная протухшая вода. Самая обыкновенная, только пополам с песком и илом. Что, если её процедить и прокипятить? Ведь жил же здесь человек. Какую он ещё воду мог пить, если другой нет? Может, стоит набрать немного в котелок? Ну не умирать же от жажды на самом деле!

Но для того, чтобы набрать воды, надо было решиться подойти к озеру. Хорошо, допустим, они себя пересилили — когда стоит вопрос жизни и смерти, на что только не решишься. Допустим, им удалось пройти топким и склизким берегом. Чем зачерпнуть воду — не проблема — вон сколько на полках кувшинов и горшков. На любой вкус — и большие и маленькие. Есть даже огроменный чуть не под потолок кувшинище.

Интересно — для чего он нужен? Ничего себе громадина! Этакую бандуру небось и с места не сдвинешь. Тут Гийом вспомнил, что именно из этого угла исходило вечером слабое и зыбкое свечение. Что могло там светиться? И опять таки, для чего такая зверюга? Из памяти всплыло книжное слово «пифос». Кажется, в чём-то подобном в древние времена хранили запасы вина и воды. А вдруг здесь тоже хранилась вода? Хозяин привозил чистую откуда-нибудь издалека, и заливал в этот кувшин.

А если так, то вполне возможно, что со старых времён там осталось что-нибудь. Пусть даже капелька, на самом донышке. Когда ни о чём, кроме воды, думать не в силах, вода мерещится всюду.

Ильзе нерешительно подошла поближе и легонько хлопнула ладонью о крутой глиняный бок. Удивительно, но кувшин не загудел пустотой, а отозвался глухо, будто был чем-то до краёв полон. Андерс, не долго думая, приволок от противоположной стены тяжеленную лавку, чтобы с неё забраться на тумбу. Но, пытаясь подвинуть лавку ближе, он случайно задел тумбу, соскочил какой-то крючок, и дверцы настежь распахнулись.

Ого! — такого никто не ждал: дно кувшина словно прорезало толстую столешницу и нависало над полом. А в само дно были вмазаны голубоватым варом две толстые трубы из обожжённой глины. Другие концы труб уходили куда-то под пол. Зачем всё это? Очень странное сооружение.

Наконец, Андерсу удалось подтащить лавку и перебраться с неё на тумбу. Широкая горловина кувшина была прикрыта тяжёлой медной крышкой. Может, эта крышка и светилась ночью, отражая пламя костра?

Под испуганные вскрики: «Осторожно! Не разбей!» — Андерс попытался открыть кувшин, но крышка не сдвинулась с места, сколько парнишка ни пыхтел и ни тужился. На волосок не поддалась, словно приросла. Он так увлёкся, что даже не заметил, как Метте вскарабкалась на скамью и встала рядом.

— Ты куда, здесь и так не повернуться! Слезай, всё равно до крышки не дотянешься! Что ты тумбу шатаешь, мы сейчас грохнемся и всё тут перебьём. Слазь, говорю!

Но Метте и не думала подчиняться. Она то подтягивалась на мысочках, то присаживалась на корточки, и всё время во что-то пристально всматривалась.

Вдруг девочка, прошептав: «Ну-ка, подвинься!», схватилась за ручку кувшина и резко нажала на какой-то выступ. И тотчас крышка с громким щелчком стала приподниматься. Медленно-медленно. Словно створка раковины. Пока, наконец, не стала торчком.

Андерс заглянул внутрь и заорал такое «ура!», что стены покачнулись. Кувшин до самого края был полон воды!

Чистейшей! Прозрачнейшей! Самой обыкновенной воды! Откуда она здесь взялась, непонятно. Но вода не мерещилась, она была реальностью. Андерс зачерпнул пригоршню и поднёс к губам.

— Как родниковая! Дайте мне, чем набрать! — Три руки протянули ему баклажки. Увы, хотя горловина была достаточно широкой, баклажки почему-то в неё не пролезали, словно их отталкивала какая-то сила.

И тут запасливая Метте, которая всегда «на всякий случай» таскала в карманах какие-то крючки, ножнички, нитки, иголки, вспомнила о кружке, которую опять же «на всякий случай» уложила в корзину.

Старую оловянную кружку с помятыми боками тотчас же достали из-под грибов, протёрли начисто тряпочкой. Андерс дрожащей рукой зачерпнул воду и торжественно, словно совершая некий священный обряд, первой протянул воду Метте. Метте казалось, что дай её волю, она выпьет залпом не одну, а десять таких кружек, и никакая сила не заставит её оторвать губы от воды. Но усилием воли она заставила себя отпить ровно четверть, ни каплей больше, и, в торжественном молчании, передать кружку Ильзе. Та, отпив свою четверть, Гийому. Круг завершил Андерс. И вкуснее этой воды не было ничего на свете.

Ребята пили и пили кружку за кружкой, и им казалось, они никогда не напьются.

Набрали про запас полные фляги, почистив и покрошив лесную добычу, поставили на огонь котелок с грибной похлёбкой, и даже умылись. На душе стало легко, словно все проблемы уже решились, словно нет теперь ничего проще, чем выбраться из Мёртвого леса.

Гийому всё не давала покоя какая-то неясная ему самому мысль. Он влез на тумбу, подтянулся сколько мог на цыпочках, вытянул шею и весь перегнулся, пытаясь заглянуть в глубь кувшина, и не смог удержать возгласа изумления: ведь сколько они вычерпали воды — ведра три, не меньше! — а кувшин по-прежнему был полон! До краёв!

И опять Гийому померещилось слабое свечение, идущее откуда-то изнутри, чуть не с самого дна.

— Дайте-ка мне табурет, — попросил он.

Андерс тотчас подхватил ближайший и взгромоздил двумя ножками на лавку, двумя на тумбу, качнул, проверяя устойчивость.

— Осторожно! Кувшин разобьёте! — испугалась Ильзе.

— Я осторожно. Я очень-очень-очень осторожно. И не кричи под руку! — Гийом влез на табурет и долго-долго вглядывался в пронизанную какими-то странными бликами воду. — Ага, там, на дне, похоже, серебряные монеты. Старинные. Мелкие-премелкие. Да как их много! Ими всё дно устлано. Жаль, нельзя достать ни одной. Больше ничего не вижу. А, вот — два отверстия на дне. Понятно, через левое вода поступает в кувшин, — точно, вот и пузырёк воздуха втянулся со струёй воды, — а через правое вытекает. Значит, тот, кто здесь жил, не из каких колодцев или ручьёв воду не возил… Слушайте, вы знаете, что это за вода? — это вода из Мёртвого озера!

— Да ну?!

— Вот те и да ну!

Гийом слез с табурета, после чего все по очереди заглядывали в кувшин, пытались разглядеть россыпь монет на дне и поднимающиеся к поверхности редкие пузырьки.

Кто жил в этом доме? Колдун? Чернокнижник? Великий художник и изобретатель странных машин Лиотард Готтенсвальд, о котором ходило столько легенд? Почему он ушёл? И куда? Ответа на эти вопросы не было. Каждый выдвигал какие-то новые, порой совершенно невообразимые идеи, каждый до хрипоты готов был отстаивать своё. И только Гийом не принимал участия в споре.

Он присел на корточки рядом с грифонами, потом зачем-то подёргал их за крылья, за хвосты, потянул за клювы, надавил на глаза. На его странные действия никто не обратил внимания.

Он и сам не знал, для чего это делает. Конечно же, всё это глупости, ничего и не следовало ожидать…

Гийом уселся на стол и глубоко задумался. Его мысли витали где-то очень далеко отсюда. При этом он, сам того не замечая, чертил пальцем на пыльной поверхности стола какие-то узоры, буквы, домики, кораблики, собственное имя и его же, только руническим письмом…

И тут внезапно тяжёлая столешница заскрипела, дрогнула — Ги еле успел соскочить — и стала отходить в сторону.

Под столешницей открылся тайник. В узком углублении лежал туго стянутый лентой и опечатанный красным воском пергамент. А рядом с ним — небольшой плоский диск.

Это был гладкий, словно отполированный морем, кусок голубоватого стекла без каких-либо пустот, и, странным образом, в глубине стекла, словно золотая лодочка, слегка покачивалась тонкая золотая стрелка. Когда Гийом взял диск в руки, стрелка сначала заметалась, закружилась вокруг оси, а потом остановилась, твёрдо указывая в сторону восхода.

Андерс, моментально оказавшийся рядом, заявил, что надо тут же, не сходя с места, сломать печать и изучить рукопись. И странно, золотая стрелка, словно протестуя против этих слов, как безумная, заметалась по кругу.

— Нет, Андерс, это не просто рукопись — это письмо, и предназначено оно не нам, значит, не нам и читать. Мало того — мы все должны дать клятву, что об этом свитке не проговоримся никому. Ни душе единой. Поверьте на слово, это очень серьёзно. Серьёзней не бывает. Я знаю, кому адресован пергамент, знаю, кому следует его отдать. Я узнал печать — это оттиск перстня моего родного деда, наш родовой герб — грифон, сжимающий в лапе шандал с тремя горящими свечами.

— Но откуда ему здесь взяться? Твой дед с дальнего юга, из Месхи. Как бы его занесло в наши края?

— А бабушку мою он где, по-твоему, встретил? Бабушка-то здесь родилась и здесь выросла. И потом — тогда шла война. А на войне человека могло занести в любое, самое неожиданное место.

— Так то на войне, а у нас не было никакой войны.

— Неужели? Не было? Откуда же тогда мёртвый лес? И мёртвое озеро? Ладно, все вопросы потом, а сейчас надо поскорее возвращаться домой.

— Хорошо бы, да в какую сторону идти? У нас ни карты, ни компаса…

— А это что? Это разве не компас? Лучший на свете компас!

— Эта вот стеклянная штуковина? Детская игрушка?

— Эта вот игрушка выведет нас прямо к дому. Неужели кроме меня никто не понял? — Гийом положил стеклянный диск перед собой. — Озеро! — стрелка качнулась и повернулась в сторону окна. — Залесье! — Стрелка снова повернулась и указала на восток.

— Теперь мы не просто должны, теперь мы обязаны вернуться домой.

Гийом спрятал диск в карман, сунул за пазуху пергамент, затем рукавом стёр руну с доски, и доска медленно встала на место.

— Надо бы поесть перед дорогой.

— Кушать подано! — Метте тряпкой смела оставшуюся пыль со стола. Ильзе сняла с огня котелок и, подложив какую-то дощечку, чтобы не прожечь стол, поставила перед ребятами грибную похлёбку, щедро заправленную крупой. Все завопили «Ура-ура-гип-гип-ура!» и, не заставляя себя упрашивать, дружно заработали ложками.

— Вкуснотища! Умереть и не встать! Чур, я первый за добавкой!

— Откуда добавка, чудо в перьях? — всё с одного котла хлебаем.

— А добавка в корзинах — ждёт, когда её почистят, водичкой зальют и на огонь поставят.

— А на этот каравай рот не разевай. Это мы принесём домой. Кровь из носа, а донесём! Понятно? Или ты хочешь в деревне с пустой корзиной показаться?

— Во похлебочка! — Ильзе подняла большой палец. — С присыпочкой! Язык проглотишь! О, а это не мой ли боровичок плавает?

— Как ты, очень мне любопытно, узнала его покрошенным и сваренным? Глянь, а это мой рыжичек!

Уплетая варево за обе щеки, ребята чувствовали себя совершенно счастливыми. Почему-то теперь они были твёрдо уверены, что выберутся, непременно выберутся, и никакие мёртвые леса, никакие озёра им не страшны.

Друзьям даже жалко стало расставаться с приютившим их кровом, жаль уходить, не разведав всех его тайн. Но пора было собираться в дорогу.

И вот, ведомые подрагивающей в глубине стекла стрелкой, они продираются через сухостой и бурелом. Час за часом, упрямо не позволяя себе поддаться усталости и отчаянию.

Короткий привал, глоток воды из баклажки и вперёд. Упорно, вот до того дерева, до того пня, сколько хватит сил — привал, вон до той ёлки, до той кучи валежника — привал…

Солнце снова стало клониться к закату, и уже все смирились с ночёвкой в жутком, неприветливом, явно заколдованном лесу.

И вдруг какая-то неведомая сила сбила ребят с ног, прижала к земле так, что головы не поднять. Всё закружилось перед глазами, сливаясь в чёрные полосы, неслышимым гулом заложило уши. Друзья даже не успели испугаться, как бешеная карусель остановилась.

Вопль восторга вырвался из четырех глоток — над головами тянулся к синему небу зелёный живой ельник, в вышине перекликались и пересвистывались птицы, пряно пахло прогретой солнцем хвоей, какие-то крохотные грибочки высовывались из-под корней, рыжие муравьи шуршали вокруг огромной муравьиной кучи, настырно жужжали комары.

Всё было живым, всё росло, дышало. Комары, естественно, кусались. И пребольно. Но даже это было величайшим счастьем. Потому что даже комары были частью живого мира.

Глава 5. Дома! Записки Гийома ди Корво

Уже совсем стемнело, когда друзья добрались наконец до родной деревни. Ноги у всех заплетались, словно тряпичные; опостылевшие, и, в то же время, драгоценные корзины волочились по самой земле.

Когда соседка, Рыжая Хельга, вышла за околицу, чтобы загнать в хлев свою строптивую козу, и вдруг увидела ребят, оборванных, грязных, в царапинах и кровоподтёках, с ржавой хвоей в нечёсаных шевелюрах, она подняла такой переполох, что чуть не вся деревня сбежалась: «Что? Где? Пожар? Волки?»

Вроде и слов таких не прозвучало: «Мёртвый лес», но народ откуда-то всё уже знал.

Ребят обступили таким плотным кольцом, что едва не задавили. Каждому хотелось их пощупать, подёргать за рукав, набраться смелости и дотронуться до сухих хвоинок в волосах.

— И в самом деле, не такие какие-то хвоинки!

— Да ну, сказки! Розыгрыш! Всыпать шалопаям непутёвым! Всыпать так, чтоб неделю сидеть не могли — это ж надо, всю деревню переполошили! Дураком надо быть, в подобные россказни верить!

Только уж больно измученной глядится ребятня — лица аж чёрные от усталости. Да и хвастать не спешат, напротив, слова из них не вытянешь. И где ж это бродить надо, чтобы так оборваться? Неужели?.. Нет глупости всё это!.. Неужели Мёртвый лес и в самом деле существует?

А в корзинах-то! Батюшки, грибы! Откуда грибы-то?!

Хорошо, что появилась старая Хильда и сразу взяла ребят под своё крыло.

— Вы что, не видите, дети с ног валится от усталости. Им не болтать с вами, бездельниками, им бы выкупаться, да поесть, да отдохнуть. Завтра, завтра все расспросы. Заходите вечерком, до вечера ребятишки вряд ли в себя прийти успеют. Всем рады будем — гостиная в доме большая, здесь и праздники справляли, и свадьбы всей деревней гуляли — так что, кому не лень будет заглянуть на огонёк, все поместятся.

Может, кто и был с этим несогласен, но посмел бы он сказать об этом вслух! Не родился ещё на земле человек, способный перечить Хильде, если уж она что сказала, так тому и быть.

И ещё, Хильда твёрдо заявила: Метте переночует у них, потому что до своего дома у неё вряд ли хватит сил добраться. А если Грете не против, пусть и сама остаётся — места всем хватит.

Спорить с ней опять-таки никто не стал. Попробовал бы поспорить!

Когда до скрипа отмытые, причёсанные и переодетые во всё чистое путешественники уселись за стол, и словно голодные волчата набросились на еду, у взрослых на глаза невольно навернулись слёзы. Гийом никогда бы не подумал, что Элис!.. Элис! способна вот так судорожно прижимать его к себе, шмыгать носом и говорить — ему, кого она всю жизнь только муштрует да распекает! — такие нежные слова.

А Грете, только сейчас осознав, что дети лишь чудом смогли выбраться из страшного Мёртвого леса, побледнела словно мел, губы у неё затряслись от рыданий и слёзы хлынули ручьём.

Метте растерялась, не зная как утешить мать, и сама от бессилия и жалости к ней расплакалась:

— Мамочка, ну не плачь! Ну, зачем же ты плачешь, я же с тобой! Всё хорошо. Мы дома. Всё хорошо. И честное слово — там не так уж и страшно.

Но от этих слов Грете заплакала ещё горше, ещё безутешнее:

— Доченька моя единственная! Никого, кроме тебя, у меня нет! Не пущу тебя больше никуда! Никуда от себя не отпущу! Девочка, родная моя!

Хильда властно прикрикнула на неё:

— Ну-ка, прекрати истерику, возьми себя в руки! Что ты причитаешь по живой словно по мёртвой? Что ты ребёнка пугаешь?

Но Грете никак не могла справиться с охватившим её запоздалым страхом.

Тогда Элис обняла бедную женщину за плечи, зашептала что-то певучим голосом, словно малое дитя убаюкивала, и та потихоньку-потихоньку успокоилась.

А ребята под эту колыбельную уснули тут же за столом, пришлось Юстасу брать их на руки и разносить по постелям.

Назавтра приятели проспали чуть не до вечерних сумерек, никто и не подумал их будить.

Напротив, взрослые говорили шёпотом и ходили на цыпочках, чтобы ненароком не потревожить детей.

Первое, о чём вспомнил Гийом, едва продрал глаза — вчера он так и не сумел хоть словечком перемолвиться с Элис.

Но когда он кинулся искать тётку, оказалось, та ещё засветло, никому и ничего толком не объяснив, умчалась по делам — то ли в соседней деревне кто-то захворал, и срочно потребовалась помощь лекарки, то ли её присутствия ждали иные, тайные нужды.

Когда же она вернулась, давно наступил вечер, в гостиную набилась такая куча народу, что яблоку негде было упасть. Какой уж там разговор!

Зато со всеми остальными наговорились аж до мозолей на языке. Спросы да расспросы посыпались на головы ребят, как горох из мешка. Сельчане то вопили, перебивая друг друга, то замолкали и сидели не дыша, боясь пропустить хоть слово.

Что скажешь, приятно чувствовать себя героем дня, ловить восторженные, завистливые и недоверчивые взгляды всей деревни. Но в сотый раз повторять одно и то же, вспоминать мельчайшие подробности, пытаться объяснить, почему всё получилось так, а не иначе, когда самому ничего не понятно!..

Соседи слушали, затаив дыхание. Со страхом притрагивались к вытрясенным из шевелюр и одежды и выложенным на блюдо в центре стола ржавым еловым иглам, чёрным пластинкам коры. Придирчиво и почтительно, словно добытые в бою шрамы, разглядывали ссадины и cиняки. С удивлением и восторгом брали в руки грибы. Почему-то именно эти грибы казались самым верным доказательством, что всё сказанное — правда — от первого и до последнего слова правда.

Наконец, видя, что у ребят глаза смыкаются от усталости, Хильда хлопнула ладонью о стол:

— Всё! Хватит разговоров. Расходитесь-ка, гости дорогие, по домам. Нечего здесь до утра топтаться. Вставайте-вставайте, отлипайте от лавок, а то, боюсь, придётся наших героев под cтолом укладывать, до кроватей они не доползут.

Поднявшись к себе, Элис наскоро постелила Гийому постель:

— Ну, герой, иди-ка ты баиньки. Давай, лезь под одеяло, ты уже едва на ногах стоишь.

— Подожди, Элис, да подожди же, не уходи, есть ещё одно важное дело. Вот. — И Гийом протянул свёрток.

Элис взглянула на печать и охнула:

— Господи, откуда это у тебя?

— Из дома на берегу Мертвого озера. Мы не всё рассказали. Мы же понимаем, что не всё можно рассказывать. Элис, вызывай бабушку.

И вот Элинор уже сидит в кресле и внимательно слушает рассказ внука. Потом всю ночь они втроём колдовали над свитком, читая и расшифровывая. Гийом держался из последних сил, но усталость оказалась сильнее, и он заснул прямо за столом.

А на следующий день Элис позвала ребят к себе для серьёзного разговора.

— Я буду говорить долго, очень долго, и возможно достаточно скучно о вещах не очень понятных, так что наберитесь терпения.

И она стала рассказывать о вторжении Нихеля, о борьбе с ним. О том, что здесь, на севере, тоже шла война, хотя не все осознали это. — Просто исчезали поля, луга, холмы, высыхали реки и озёра. Это, конечно, тревожит, но разве это война? — Рассказала о незримых энергетических нитях, на которых держится мир, о том, что если нити эти рвутся, мир как бы зависает на грани бытия и небытия. Что малейшей прорехой в ткани мироздания, каждой оборванной нитью готов воспользоваться Нихель, несущий разрушение и гибель живому. Рассказала о Круге, о тех, кто посвятил себя борьбе со злом. Объяснила, что оружием в их руках служит не меч, но тайное знание. Рассказала и о том, что сама природа не сдаётся без сопротивления, что существуют магические силы, кристаллы, узлы сопряжения пространств…

Одним из таких узлов, сильнейшей энергетической линзой было, видимо, и лесное озеро.

— В этой рукописи изложена вся история борьбы и гибели озера. Её написал мой отец. Он был последним из воинов Круга, удерживавшим этот рубеж. Увы, в этом противоборстве Гийому ди Корво не удалось одержать победы, но и Нихелю пришлось убираться отсюда. Для того, чтобы поняли вы, от какой малости порой зависит успех или неудача, я хочу показать вам вот эту страницу:

«Непосвящённому человеку это покажется наивным, словно детская сказка, но лесное озеро невозможно было уничтожить, пока обитали в нём странные рыбки по прозванию «золотое перо». Крохотные рыбёшки, не больше моего мизинца.

Несмотря на ничтожную свою малость, они были мощнейшими магическим стимуляторами.

Пока хоть одна рыбёшка плавала в этих водах, озеро сопротивлялось. Но эмиссары растянули от берега до берега чёрную сеть, или, как они это называли, «произвели небольшую дистилляцию», — воды озера словно вскипели, и всё живое в них погибло».

— А если найти таких рыбок и вновь пустить их в озеро? — прервал рассказ Андерс.

— На это мало надежды, вряд ли где ещё на земле можно встретить что-то подобное. Ведь даже в Большом словаре, изданным Пяргентским университетом, об этих рыбках не сказано ни слова.

— Ну а если? — не унимался Андерс.

— Не знаю. Возможно, не произойдёт ничего, мёртвые воды мертвого озера попросту убьют рыбок. Но может быть и наоборот — озеро возродится, а с ним вместе начнёт возрождаться и мертвый лес. Наверняка ничего знать невозможно.

— А как они выглядят, рыбёшки эти? Там написано?

— Вот, глядите, — Элис перевернула страницу. — Здесь отец — тут голос её дрогнул, — попытался зарисовать их. А под рисунком коротенькая подпись: «Узенькие. Юркие, словно плотвички. Поглядеть днём — ничего особенного, только верхний плавничок слишком уж длинный, в самом деле, похож на тонкое пёрышко и отливает чистым золотом. Но кто видел их ночью, не забудет никогда, в темноте рыбки начинают светиться, да так ярко, так весело, что кажется, будто в воде мелькают живые фонарики. Вот бы мои девочки хоть разок увидали!»

— Это о тебе и маме, да? — Гийом обнял Элис, словно она нуждалась сейчас в его защите.

— Да.

— А если хорошенечко поискать, если порасспросить знающих людей, да хоть бы таких, как дед Бьёрн? — Андерс так увлёкся, что, казалось, вот сейчас сорвётся со стула и побежит на поиски. — Книги старые полистать? Что, если где-то рядом с Мёртвым озером есть другое — живое, а там эти рыбки стаями снуют — только лови? Всё ведь может быть. Надо бы непременно в те края ещё разок наведаться и всё облазить. А вдруг повезёт, вдруг мы отыщем рыбок — золотое перо?

— Вот что, ребята, — Элис оглядела всю компанию оценивающим взглядом, — вижу, удержать вас от новых приключений мне вряд ли удастся. Что ж, значит, придётся кое-чему научить. Пригодится. Может когда-нибудь кто-то из вас станет одним из воинов Круга.

— Ух-ты! — не удержался Андерс. — Здорово!

— А пока, чтобы не проговориться вам случайно об услышанном… — Элис протянула руку и зашептала странные слова. Ребята с ужасом ощутили, как в горло им впились ледяные иглы, а языки одеревенели. — Не пугаться! Сейчас всё пройдёт. Вот теперь я спокойна, чужие уши не услышат того, чего им слышать не полагается.

— Госпожа Элис, — ещё деревянным голосом спросила Ильзе, едва обрела способность говорить, — а что это был за кувшин? Отчего вода в нём такая чистая и отчего не убывает, сколько бы её не вычерпывали? Это волшебство? Настоящее волшебство?

— Ваш кувшин — это, на самом деле, довольно сложный прибор, и создан он не только для того, чтобы иметь возможность пить чистую воду. Вернее — не столько для того. Главное — он не даёт озеру высохнуть, оставляя какую-то надежду. Вы ведь видели трубки, уходящие из кувшина под пол? Так вот, они уходят куда дальше, они тянутся в глубь озера. По одной из них мёртвая вода поступает в сосуд, а по другой назад возвращается уже очищенная и живая. И этой капли оказывается достаточно, чтобы не дать озеру погибнуть окончательно.

— А монеты? Зачем там серебряные монеты?

— В монетах вся суть, без них ничего бы не происходило. Это не простое серебро. Сотни лет назад они были отчеканены хранителями из ещё более древней серебряной круговой чаши. Каждая из этих монеток обладает особой магической силой, но осталось их очень мало и разбросаны они по всему свету.

— То есть, они играют ту же роль, что и рыбки?

— Не совсем, у них другие задачи. Но, в главном, вы правы.

— Ах, если бы мы могли отыскать этих рыбок!

— А наш компас? Он не может помочь? — Гийом вынул из кармана стеклянный диск: — Где рыбки — золотое перо? Подскажи!

Увы, стрелка компаса даже не шелохнулась.

— Элис, попробуй ты!

— Я не знаю секрета этого прибора. Боюсь, кроме Стеклодува, никто не скажет толком, как им пользоваться. Возможно, он настроен только на то, чтобы суметь попасть к Озеру, — стрелка компаса резко отклонилась. — И выйти из Мёртвого леса, — стрелка вернулась в исходное положение. — Возможно, он выполняет ещё какие-то задачи, но самим нам этого не узнать.

— А кто такой этот Стеклодув?

— Стеклодув — один из Круга. Больше пока ничего сказать вам не могу.

Во время всего разговора Метте чувствовала на себе пристрастный и пристальный взгляд Элис. Девочка смущалась и краснела. Она была уверенна, что сидящая перед ней аккуратная женщина в добротном и хорошо сидящем платье осуждает её латаную-перелатаную, штопаную-перештопаную одежку, стоптанные старые башмаки с чужой ноги.

Она не удивилась, когда Элис, ткнув пальцем в аккуратную, почти незаметную заплатку, спросила:

— Скажи мне, девочка, чья это работа?

Метте покраснела ещё гуще:

— Моя, сударыня.

— Кто же научил тебя вести нитки в штопке так незаметно, словно и не было никакой дыры?

— Нужда, сударыня. — В голосе Метте звучал вызов.

— Меня зовут Элис. Просто Элис. И никакая не сударыня. Ты знаешь, кто я?

— Тётя Гийома.

— Верно, тётя Гийома. А ещё Пряха. Хочешь, я научу тебя своему ремеслу?

— Меня, сударыня?.. То-есть, Элис…

— Тебя, Метте. Я давно искала себе ученицу.

— А мы? — невольно обиделась Ильзе.

— Придёт и ваш час. Когда, я не знаю, но каждый из вас найдёт своего мастера. Обязательно. И, конечно, чему-то важному я постараюсь научить вас всех.

Так для ребят начались тайные уроки Элис. Они учились читать руны, учились защищаться при помощи палки и без всякого оружия, а главное — учились слышать, чувствовать и понимать. Метте же засиживалась в комнате Элис дольше других, и что там происходило, не знал никто, даже Гийом.

И всё это время у ребят из головы не выходили рыбки — золотое перо. Они порасспрашивали соседей, и выяснилось — было не так уж и давно в лесу озерцо! Было! Не то, что совсем крохотное, нет, но и большим не назовёшь, — обыкновенное, каких по всему северу не счесть. Зато там всегда было полно уток с крохотными утятками, серых цапель, белых журавлей — все они гнездились в камышах у дальнего берега. Вода в озере была чистая-пречистая, аж камушки на дне видать. А потом оно вдруг делось куда-то. То ли высохло, то ли травой заросло. Только нет его. А ведь ходили туда купаться. Рыбу ловили — там прорва всякой рыбёшки водилась — правда мелочь всё — пескари да уклейки. Нет, никак не может того быть, чтоб наше лесное озерко и то, Мёртвое, были хоть как меж собой связаны. Разные они совсем. А что исчезло, так чего на свете не случается — вон, сколько раз бывало — уходит вдруг вода из колодца, только сруб и остаётся, видно и наше озеро ушло по какой-нибудь расселине. Мало ли под землёй пустот, и провалов, и пещер всяких. Обрушилась какая перемычка, и хлынула разом вся вода в подземную глубину.

А про рыбу такую, как вы говорите, мы отродясь не слыхали, уж в нашем озере её точно не было. Хотя, надо бы бабку Сельму спросить, может она что скажет. А то — старого Бьёрна. Уж, какой твари он не знает, той, стало быть, и на свет не рождалось.

Но бабка Сельма смогла рассказать лишь про камбалу — рыбу одноглазую, что человечьим голосом говорила и загадки загадывала — кто загадку разгадает, тому клад откроется. А вот Бьёрн… — Бьёрн не только слыхал о рыбке — золотое перо, но и сам её видел однажды.

— Только не на лесном озере это случилось, а на мельничной запруде. Мне тогда лет семь было. Подговорил меня хозяйский сынишка ночью раков ловить. Рака мы так ни одного и не поймали. Зато на странных этих рыбок, что в чёрной воде, словно звёздочки светились, вволю нагляделись.

— А какие они, дедушка?

— Тонюсенькие такие веретёнышки, а на спинке будто флажок или пёрышко длинное, трепещет. И свет от них идёт лёгкий — от самой рыбёшки серебристый, а плавничок золотом отливает. Может и в Лесном они водились, так я ночью там ни разу не был, а днём разве различишь, кто там в воде плавает, карась с уклейкой или рыбка-огонёк?

Глава 6. Пряха. Маленький Петер

В полнолуние, едва наступила ночь, Элис заперла двери на свою половину, потом достала из сундука длинное, похожее на рубаху, белое платье из тонкого льна, не спеша переоделась, распустила волосы. Пепельные. Лёгкие, словно облако.

— Всё, можешь обернуться.

— Элис, дай я тебе волосы расчешу? Ну что тебе, жалко что ли? Какие они у тебя красивые! А у меня голова чёрная, как крыло воронёнка. Даже в зеркало глядеться не хочется. А у мамы, ты помнишь, какие у мамы волосы? — Гийом чуть не оговорился: «были», и недосказанное слово повисло в воздухе.

— У Руфи волосы чуть темнее моих, цвета ржаной соломы.

— А у папы?

— У Огюста тёмно-каштановые. Ты у нас в бабку пошёл.

— А почему так? — Бабушка отсюда, с севера, вы с мамой с юга, должно бы быть наоборот — она светлая, вы тёмные.

— Не болтай глупости. Тихо, ты же мне сейчас все волосы вырвешь! Всё, всё, хватит, угомонись, мне пора.

— А можно, я с тобой?

— Ты же знаешь, что нельзя. Никого не должно быть рядом. Хочешь, подержи мне лестницу.

— Хочу.

— Только осторожно, не шуми на чердаке, — Хильду разбудишь.

Гийом выглянул в окошко:

— Туч-то сколько, небо всё заволокло.

— Ничего, разберёмся. Пора. Дай-ка мне сито.

Гийом протянул Элис небольшое волосяное сито. Оба они забрались по крутой лесенке на чердак, потом Элис уже одна вскарабкалась по узенькой стремянке, и вылезла на крышу из слухового оконца.

На минуту она замерла и стала вслушиваться в тишину. Растопыренной ладонью начертила в воздухе круг. Прошептала что-то непонятное.

— Теперь можно и пошуметь, теперь кому не надо ничего не увидит, ничего не услышит.

Пряха подняла сито над головой:

— Хороший у меня бубен?

Тонкие пальцы стали выбивать сложный ритм. Сначала ничего не происходило. Только пульсировали и гудели в такт ударам невидимые нити. Но очень скоро в плотной пелене облаков, там, где смутная желтизна обозначила луну, появился разрыв. Ритм всё ускорялся, разрыв становился всё шире, всё больше. Последний гулкий удар — и вот уже плывёт в круглой проталине, сияет средь лёгкой облачной дымки полная луна.

Юная «колдунья», не разжимая губ, завела какую-то странную мелодию. Тягучую. Зовущую. Повернула свой «бубен» так, что лунный свет невесомым потоком полился сквозь него, сплетаясь с пепельными невесомыми волосами.

Минута… другая… пять минут… Постепенно мелодия стала слабеть, слабеть, слабеть… И вот совсем затихла… Пряха опустила онемевшие от напряжения руки, и в тот же миг тёмная туча затянула проталину.

Озябшая и усталая, Элис, распахнув полукруглые створки, пролезла в слуховое окошко и, стараясь не шуметь, спустилась по стремянке.

Гийом был уже наготове, ловким движением он накинул тётке на плечи тёплый клетчатый платок и сразу же протянул ей серебряный стаканчик с тёмно-красной густой жидкостью.

— Что это?

— Смородинная наливка. Пей, а то простудишься, вон, как дрожишь.

— Помощник ты мой! Что бы я без тебя делала?

Они спустились в комнату, Гийом зажёг свечи, и тётка сразу уткнулась в книгу, что-то с ней сверяя, что-то выписывая в заветную тетрадку.

Гийом всё это время сидел рядышком, не проронив ни слова.

Наконец Элис оторвала глаза от книги:

— Шёл бы ты спать, Ги, ты устал, вон уже носом клюёшь..

— Не-а, я с тобой.

— Ведь всю ночь сидеть придётся.

— Ты-то вон не спишь.

— Я — это я, взрослый человек.

— А я что, маленький?

— Ну, хорошо, тогда расчеши мне волосы ещё разок, только аккуратнее, не спутай.

Она достала совсем другой, частый серебряный гребень, и Гийом, гордый порученным делом принялся бережно расчёсывать уже почему-то не пепельную, а золотистую, словно впитавшую лунный свет, копну волос.

Когда гребень оказывался сплошь опутан лёгкой светящейся куделью, её снимали, откладывали в сторону и всё начинали снова. И так до тех пор, пока на столе не выросла небольшая пушистая горка. Нет, не волос, а чего-то особенного, чему и названия не найдёшь.

— Всё. Спасибо.

Девушка достала узенькое веретенце, наживила кудель на старую прялку, и вот потекла-побежала из-под ловких пальцев тонкая, как паутинка, золотистая нить.

Плохо ли, хорошо ли, но на наших друзей свалилась слава. Шагу они не могли ступить, чтобы кто-то из соседей не подошёл просто пожать руку, поговорить о важном, словно со взрослыми, порасспросить подробнее о Том лесе и Том озере. И, куда бы они не отправились, всюду за ними хвостом ходил теперь Маленький Петер, заглядывал в рот, ловил каждое слово и весь сиял от счастья. Ему нравилось показывать перед остальными, непосвящёнными и неприближёнными, свою особую осведомлённость. Затевать к делу и без дела разговоры о всяких странных и непонятных вещах, наслаждаться, что тебя, тебя, кого затыкали все, кому ни лень, слушают, не прерывая. Ну и конечно, при всяком удобном случае вставлять: «Вот мы с Гийомом…», «Я Гийому так прямо и сказал…», «Гийом об этом никому не говорил, только мне…»

Единственное, что его задевало, и пребольно задевало, что «гийомовы», хоть и терпели его присутствие, но своим признавать не спешили, встречали без особой радости, если шли куда, с собой не звали. Это он им навязывался, он бежал следом маленькой собачонкой. А порой приходилось глотать совсем обидное: «Петер, уйди, пожалуйста, дай нам поговорить».

Уж он ли не свой в доску? А раз так, какие могут быть от него секреты?

И потом, с чего вдруг вся гийомова компания сдружилась с Дылдой? Враждовали-враждовали, а тут, прям, чуть не родня! На что он им сдался? Они — герои, а Йен — никто!

Можно подумать, он тут в деревне над всеми главный. Взял себе за моду — людьми помыкать, а что ему не так, раз — кулаком в нос! Знает, что с ним никто силой равняться не может. А сколько на него у Петера обид накопилось! Счёту нет! Как только эти дылдоны его ни называли! И «сосунком», и «маменькиным сыночком» — это ещё безобидные прозвища, а то, бывало, такое словечко прилепят, какого и повторить язык не повернётся! Сколько раз, ни с того, ни с сего, давали по шее! «А о вас самих, думаете, этот дуболом мало всяких гадостей наплёл!? Конечно, он не такой дурак, чтобы в глаза, но люди-то слышали. И я слышал. Вот вы перед ним лебезите, шапку ломаете, а хотите знать, что он о вас сказал в тот день, как вы из лесу пришли? Хотите? — Мол, наврали вы всё про Мёртвый лес, а деревенские наши простачки уши-то и развесили». И, помолчав, не дождавшись ожидаемого возмущения, Петер выкладывал в довесок что-нибудь уж такое гадкое и обидное, от чего вся душа вспыхивала. Пойди, проверь, что было, чего не было? Петер клялся, что ни словом не соврал, как ему не верить?

Но прошло несколько дней, и Петер наш задумался — а что ему за радость в этой новой дружбе? Что за выгода? А никакой — если Йен с Гийомом снова рассорятся, кому первому худо будет? — ему самому, Петеру. На него и сейчас-то косо глядят, а тогда сразу всё припомнят. В предатели запишут. Нет уж, лучше сейчас самому исправить ошибку!

И Маленький Петер, как ни в чём не бывало, снова переметнулся в дылдину компанию. И хотя с распростёртыми объятиями его здесь не приняли, но не оттолкнули, и то хорошо.

Как-то вечером Йен с приятелями бездельничали и трепались у сухого колодца, и Метте с ними заодно, словно своя. Подошёл Петер, его почти не заметили., так, кивнули молча. Попытался слово вставить — от него отмахнулись. А девчонка сказала какую-то глупость, и все уже гогочут-заливаются и эта с ними! Ну ничего, сейчас он её поставит на место!

— Она тут врёт, в вы и рады слушать! А что здесь наша «героиня» потеряла? И вообще, кто она такая? Нищенка! В наших обносках ходит и перед нами выставляется! — Метте застыла, словно её внезапно ударили по щеке. — Моя мамочка говорит — они разве что подаяния не просят. Её мать в чужих домах полы моет, одну и ту же юбку годами носит. Да будь у меня такая мамаша, я бы со стыда сгорел!

И тут Дылда с размаху, со всей силы, врезал Петеру по губам:

— А ну, заткнись, крысёныш! Закрой свой поганый рот! Не плачь, Метте! Мало что всякий придурок скажет, никто ж его не слушает! Да пусть эта вонючка попробует ещё хоть слово вякнуть, я его с землёй сровняю.

А в это время Петер верещал, как резаный:

— Кровь! У меня кровь! За что? Я за тебя а ты!.. Из-за этой?.. Из-за какой-то!.. — Докончить фразу ему не удалось, потому что Йен замахнулся снова, и Петер только чудом успел отскочить. — Не тронь меня! Я маленький, меня нельзя обижать! Влюбился! Дылда в Метте-побирушку влюбился! А-а! Всё маме скажу!

— Иди-иди, доноси своей мамочке! Мамочка у него — великая знать из запечья. Вечно у неё губы поджаты, словно уксус во рту держит. Она забыла, как у Метте отец погиб, спасая деревню от пожара? Забыла, где тот пожар начался? А не в вашей ли лавке? Кто-кто, а я эту историю хорошо знаю, и мой отец в том пожаре чуть не сгорел, его старый Бьёрн еле выходил. Мы с братом вот так же могли осиротеть, и ты нам тогда кричал бы: «Нищие!» Наш лавочник, твой папаша, клялся тогда, божился перед всей деревней, мол не оставит вдову, не бросит одну с малым ребёнком на руках, да, видно, только на обноски его благодарности и хватило. А ну, вали отсюда, чтобы я рожи твоей рядом с собой не видел, и только попробуй, вернись!

И тут только Петер осознал, что остался один. Совершенно один. Он запаниковал:

— Да я же совсем не то хотел сказать!.. Я ж без обиды!.. Я так… Я прощения могу попросить!.. Я маленький, я не виноват!.. — он озирался по сторонам, ища поддержки хоть в чьих-нибудь глазах, но все уже смотрели сквозь него, словно он был пустым местом.

— А ты, Метте, — Йен подошёл к девочке, взял её ладони в свои, и крепко сжал их, словно пытаясь придать больше весу своим словам, — плюнь и разотри! Поняла? Плюнь и разотри! Из-за такого как этот глупо расстраиваться. Забудь, мало ли, что всякая шавка вякнет.

Метте, с трудом сдерживая слёзы, прошептала:

— Извини, мне надо идти, мне в самом деле некогда.

Йен долго глядел ей вслед, а потом тихо, словно ни к кому не обращаясь, произнёс:

— Зарубите себе на носу, если кто хоть одним словом, хоть одним звуком её обидит, будет иметь дело со мной!

Метте долго не могла успокоиться, сердце жгла обида, слёзы закипали на глазах. Но она сдерживалась, не показывала виду, боясь расстроить мать.

И вечером, во время урока нельзя было распускаться, но мысли-то крутились в голове, куда от них денешься? Из-за этих мыслей она то отвечала невпопад, то вовсе не слышала вопроса.

И, как назло, видно такой уж день сегодня выдался, Элис, всегда такая мягкая и терпеливая, вдруг глянула на неё чужим жёстким взглядом:

— Я вижу, у тебя сегодня нет настроения заниматься? То, что я говорю, слишком скучно? Конечно, на свете столько всего интересного, а тут зубри непонятно что. Ты не выучила урок. Ты с трудом следишь за моими объяснениями. Ты не просто невнимательна, ты даже не слышишь моих слов. Что ж, если у тебя пропало желание учиться, я тебя не заставляю. Очень жаль, я от тебя ждала иного.

Метте кивнула, молча собралась, молча встала — она была абсолютно спокойна, будто всё сейчас происходило не с ней — во всяком случае, ей так казалось. Ничего особенного не произошло — просто, всё в её жизни вдруг потеряло смысл.

Элис испугалась:

— Ну что ты, что ты! Я же тебя не прогоняю. Господи, ну какой из меня учитель? Довела ребёнка. Я чего-то не поняла, чего-то не знаю? Что случилось, девочка? Что произошло?

С большим трудом удалось ей добиться ответа.

А потом они долго сидели на диване, обнявшись, и Элис рассказывала Метте о своих детских, не заживших до сих пор обидах, о человеческой несправедливости, о войне, причинившей ей столько горя. Рассказывала в первый раз, потому что ей всегда казалось, что пряха не имеет права быть слабой.

Глава 7. На мельнице

В конце недели Юстас засобирался на дальнюю мельницу и позвал с собой всю нашу компанию. Запрягли в небольшой крытый фургончик рыжих коренастых лошадок, втащили мешки с зерном. Все чинно расселись кто на скамейках, кто на мешках, Юстас сел на козлы, взял вожжи в руки, крикнул: «Вьё!», и путешествие началось.

Дорога петляла по лугам, взбиралась на холмы, спускалась с холмов, пахло травами, мёдом и чем-то особенным, вольным, пьянящим. Вначале все болтали без умолку — так просто, неизвестно о чём, пели, хохотали, толкались, каждый поворот дороги, каждую ползущую навстречу телегу встречали восторженными воплями. Но лошадки бежали мерно и неторопливо, фургон поскрипывал и покачивался, и, постепенно, наши путешественники смолкли и стали клевать носами. Даже возница стал подрёмывать и чуть не прозевал нужную развилку. Тогда он предложил всем ребятам по очереди сидеть на козлах и рассказывать что-нибудь или расспрашивать его всё равно о чём, лишь бы разогнать дрёму.

Конечно же, на козлах захотели сидеть все разом, но первой выпало Метте. Вернулась она тихая, задумчивая. На расспросы друзей отвечать ничего не стала:

— Сами спросите, дядя Юстас слово взял, и потом всё равно я лучше него не расскажу.

Когда, наконец, очередь дошла до Гийома, и он после двух-трёх «наводящих» вопросов решился задать главный: не слыхал ли дядя Юстас о рыбках — золотое перо? — тот так фыркнул, аж лошади шарахнулись. Хохотал он долго, от души, всхлипывая, утирая слёзы рукавом.

— Да что ж вы все, сговорились? Одному про рыбок, другому про рыбок, третьему. У меня уже от ваших рыбок мозоль на языке. Вас что, водяной околдовал? Или вы меня разыграть решили? Нет?

Что ж, слыхал я о светящихся рыбёшках, или как их там называют, как не слыхать. И о троллях слыхал. И о русалках. И о колдунах. Давно это было, в детстве. Я тогда любил сказки слушать и свято верил, что так всё и было на самом деле — и сокровища в пещерах, и меч в озере, и змей о трёх головах.

Ну слушай, лет сто назад, а может и все двести — залетела как-то в наши края неведомо откуда птичка с золотыми пёрышками. Махонькая такая птичка, да непростая — днём её не увидеть — может в гнёздышке спит, может в поднебесье кружит, а ночью словно золотой фонарик с ветки на ветку перелетает, а уж поёт так нежно, так ласково, будто крохотные колокольчики звенят.

Поселилась эта птичка на старой мельнице, той самой, между прочим, куда мы с вами направились. И решил тогдашний мельник её поймать, во дворец отнести. Большие деньги ему померещились — за такую-то диковину король никакого золота не пожалеет, полный кошель отвалит!

Только не давалась чудная птичка мельнику в руки. Всё лето он сети по саду раскидывал, силки настораживал — не смотрит златинка, так птичку эту народ прозвал, на приманку. Уж чего-чего мельник не перепробовал — и зерно отборное, и крошки хлебные, и жуков с гусеницами не поленился, наловил. Другой бы отступился, а наш только больше раззадорился.

И вот что пришло ему однажды в голову — насобирал он стекляшек разноцветных, осколочков зеркала, бусинок ярких, выложил на земле, чтобы блестели в лунном свете, да тенёта сверху и натянул. А наутро — вот она — бьётся в сетях певунья ночная.

Осторожно, чтобы пёрышки не помять, вынул он малую кроху, зажал в кулаке, а у той сердчишко тук-тук, тук-тук молоточком, словно на волю просится. А в глазах у птички — вроде, что там разглядеть сможешь — всего-то две бусинки чёрные, — но такая в бусинках этих тоска, такая горечь, что даже у мельника сердце словно обручем сдавило.

И ведь в самом деле жаль мельнику птаху, жаль, да денег того жальче. Засунул он пленницу в клетку, пошёл лошадей запрягать, чтобы во дворец ехать, а в дом вернулся — глядь, лежит на дне клетки тельце бездыханное.

Вытряхнул он со злости то, что было птичкой в запруду, погоревал о потерянных деньгах, да и забыть хотел. Только не забывается ничего — болит сердце, словно кто в кулаке его сжал, и такая тоска на душе, будто засунули душу в клетку, да и дверцу захлопнули. День и ночь златинка мельнику видится — глядит на него с укоризной, звенят тихонько колокольчики, а в звоне том слышится: «Я бы жить могла, людям радость нести, зачем ты убил меня, мельник?» Мельник оправдывается: «Откуда ж мне знать, что ты в неволе жить не сможешь?» А она на это: «Должен был знать. Разве счастье живёт в неволе?»

Продал мельник свою мельницу, да и съехал отсюда в чужие края. Что с ним стало потом — никто не слыхал. А в запруде с той поры странные рыбёшки объявились — днём их не видать, а ночью мелькают, светятся в воде золотые фонарики.

Правда, сколько раз я там был, сам их не видал ни разу. Вот так-то.

Ну да ладно, кончай разговоры. Похоже, погода портится.

К вечеру, как уже подъезжать к мельнице, натянуло откуда-то мрачные тяжёлые тучи, подул сильный ветер. По ветру вместе с пылью и листвой летели странные существа, похожие на тусклые мыльные пузыри — капурёхи. Они издавали жалобный писк и словно просились в повозку. Девочки испугались, Андерс замахал руками, закричал: «Кыш-кыш! А ну пошли отсюда! Вас только здесь не хватало!»

Резкий порыв ветра раскидал капурёх в разные стороны, и они исчезли. Но своё дело сделали — неприятности накликали.

Гигантский всполох с треском и грохотом разорвал небосвод пополам, и разразилась страшная гроза. Молнии сверкали чуть не в двух шагах, гром гремел над самой головой не переставая. Лошади в панике пронзительно ржали, вскидывали головы и скалили зубы. Ещё минута, и они понесут. Как удержать их? Что, если разобьётся фургон!

Юстасу пришлось спрыгнуть с козел и успокаивать коней.

Дорогу напрочь размыло, колёса увязали, фургон кренился и, казалось, вот-вот перевернётся или развалится, оси трещали от натуги. Это ж надо было попасть в такую передрягу! Пропадёт зерно!

И вот тут, к счастью, из-за пелены дождя показалась старая мельница.

Тамошние обитатели, услышав сквозь ливень ржание коней и крики, бросились открывать ворота. И вот уже взмыленные и выбившиеся из сил кони распряжены, насухо вытерты и поставлены в тёплую конюшню.

— Как там зерно? Не вымокло?

— Цело и сухо. Мастерски вы его укутали.

— А то! — Не хуже, чем младенцев новорожденных. Не такое сейчас время — хлебом разбрасываться.

Теперь можно было позаботиться и о людях. Растереть докрасна льняными полотенцами, переодеть в чистую, пусть и не всем по росту, одежду, накормить-напоить горячим. И каждому, — что взрослым, что детям, — не принимая отказов, налить по стаканчику горячей воды с вином, мёдом и корицей. Ах, какое же это великое дело — в ливень и грозу быть под крышей, в сухости, в тепле, среди добрых друзей!

Приветливые лица, жар растопленного очага, мягкий свет восковых свечей — что ещё нужно для счастья?

Гроза продолжала бушевать за ставнями, но о ней уже можно было говорить как о чём-то прошедшем.

— Как же я испугалась, — всё, думала, концы! — фургон сейчас рухнет с обрыва, и мы с ним вместе!

— А я? Я чуть не умерла со страху! Если бы не дядя Юстас!..

— Знаешь, папа, ты у нас настоящий герой!

— Ладно вам, нашли героя. Я сам перепугался не меньше вашего.

— Это ещё что! Однажды в грозу молния в сосну попала — здесь неподалёку, на холме, так сосна факелом вспыхнула — поутру только чёрные головешки остались. И ливень не помог. А то в двух шагах от амбара в землю ухнула, ещё чуток и разгребали бы мы угольки.

— Ты, Густав, мне детей не пугай. Нечего. Этой мельнице никакие молнии не страшны.

— Видно чёрт порушил плотину в поднебесье — куда такая прорва? — льёт да льёт! Один ливень кончился, другой зарядил. Вот, верьте слову, денёчка два-три такого дождика, и развезёт дороги — ни проехать ни пойти. Ни обоза тебе из города, ни телеги из деревни — тишь да благодать.

— Оно б неплохо отдохнуть недельку, — вздохнул Большой Клаус, самый молодой из подмастерьев.

— Обрадовался! — окоротил его рассудительный Гюннар. — А не приведи Господь, вода снесёт запруду? Только-только ведь починили, двух месяцев не прошло. Забыл? Всю плотину по камешку собирать пришлось, створки заново тесать, стену по-новой возводить. Вспомнишь, аж холодом обдаёт!

— Не накаркай!

— Э-э, друзья, разговор-то мимо нас проскакивает. Ну-ка, давайте, выкладывайте, что у вас тут стряслось?

— Что стряслось? — переспросил Густав. — А шут его знает, что стряслось! Тебе объяснять не надо, сам знаешь, строилось здесь всё основательно, на века — дуб морёный, булыжники неподъёмны. Да пусть хоть сорок дней хлобыщет ливень — устоит плотина.

— Да не туда ты разговор уводишь! — перебил хозяина Маленький Клаус. — Вот ты, Юстас, мужик трезвый, толковый, книги разные читал, ответь, есть на самом деле колдуны, или так только — сказки рассказывать да детишек пугать?

— Ты с самого начала ему расскажи! — похоже, здешние подмастерья были с хозяином на равных.

— Если с самого начала, то про капурёх рассказать надо. — Ни с того ни с сего, налетело этих тварей видимо-невидимо. — Носятся над мельницей, в самые уши лезут, будто рассказать о чём хотят, пищат противными голосами. Ну, думаем, не к добру.

И точно — не к добру, в разгар работы стало вдруг большое мельничное колесо — не сломалось, не заело, просто стало, без всякой причины. Как в землю вросло. Выходим — батюшки! Никто сроду такого не видывал — вода над каскадом на лету замёрзла, будто в стекло обратилась, языком ледяным над камнями нависла. А на самом большом камне человек стоит нездешний, незнакомый — сам высокий, тощий, в чёрном длинном, до пят, плаще, с чёрным капюшоном до бровей надвинутым. Стоит и руками вот так делает, а под его руками вода в запруде словно суп в котле кипеть начинает.

Мы, вроде взрослые мужики, силой Бог не обидел, но перепугались так, рассказать совестно! Только Маленький Клаус смелым оказался, кинулся к незваному пришельцу: «Эй, ты что это на нашей мельнице хозяйничаешь!» А тот усмехнулся криво — уж как мы эту усмешку под капюшоном разглядели? — из-под бровей как зыркнет, и ноги у нас намертво к земле приросли. Потом рукой как взмахнёт, злым голосом что-то как гаркнет — и всю воду из запруды аж в небо взметнуло, створки плотины в мелкие щепы изломало, камни из земли напрочь повывернуло, а колдун исчез, словно не было. Чудо ещё, колесо цело осталось.

— Да, нехорошие дела стали твориться. Про южные-то земли много чего рассказывали, мы, дураки, не верили. А вот теперь что-то непонятное и у нас начинается.

— А скажите, — не смог удержаться Андерс, — не водилось ли прежде в вашей запруде рыбок таких маленьких, узеньких, что ночами в воде светятся?

— Как же не водиться, зря что ли народ о нашей мельнице сказки рассказывает? Ещё как водились! На плотвичек похожи, только поменьше. У них ещё плавничок будто пёрышко золотое на спинке трепещет. Такие они по ночам в ручье хороводы водили — залюбуешься, про всякий сон забудешь. Только после того колдуна распроклятого ни рыбёшки не осталось. Да что рыбёшки, лягушки горластые, и те поначалу повымерли. Потом, правда, объявились. Если здесь на денёк-другой останетесь, услышите, какие они песни распевают. Громче наших лягушек ни в одном пруду не найти.

О, а дождь то, глядите, кончается. Славненько. Я, грешным делом, боялся, опять на неделю зарядил. Вон и луна выглянула. Если завтра дорога подсохнет, дела пойдут. Хорошо пойдут дела, потому как без хлебушка никто не живёт. Через денёк-другой должен обоз дворцовый прийти — за мукой для королевской пекарни. А не успеешь это зерно смолоть, глядишь, и другие о нас вспомнят — закрутится колесо, только сам успевай поворачиваться.

Ливень и в самом деле сначала превратился в редкий беззлобный дождик, а там и вовсе иссяк. Где-то у самого горизонта слабо рокотал далёкий гром да посверкивали зарницы, а здесь над головой распахнулось во всю ширь ночное небо. Из-за тяжёлых тополиных крон выплыла огромная луна и наполнила всё вокруг колдовским нездешним сиянием. Запруда, и ручей, и мельница, и громада водяного колеса — всё казалось исполнено какой-то тайны.

Глухо застонала ночная птица и беззвучная серая тень перечеркнула окно. Что-то заскрипело, что-то всхлипнуло…

Разве могли ребята усидеть под крышей, когда тайна звала их, притягивала словно магнит?

Никто не стал их отговаривать, загонять в постель. Мельник усмехнулся в усы и достал с полки огромный стеклянный фонарь, похожий на скворечник, только велел держаться с огнём подальше от амбара.

За порогом вода оказалась повсюду — она чавкала на глинистой тропке под башмаками, стекала холодными струйками с ветвей за шиворот, под ногами хрустели обломанные бурей ветки. Старое узловатое грушевое дерево лежало поперёк тропы, вывороченное с корнем. Пришлось перелезать через него, передавая друг-другу фонарь.

Пока добрались до запруды, вымокли насквозь. По тихой глади разлилась дрожащая лунная дорожка. Теперь рядом с ней заплясало жёлтое пятно фонаря.

Долго вглядывались ребята в тёмную глубину, но ничего, кроме ивовых листьев, сорванных ветром, в воде увидеть не смогли. Ни единый всплеск не нарушил покоя, ни одна рыбёшка не мелькнула — да что там, даже клопика водяного или водомерки не было видно. Хотя, может, они просто спят? На миг всем вспомнилось то, мёртвое озеро, и холодок страха пробежал по спине — вся эта лунная красота увиделась такой уязвимой и зыбкой. Неужели и сюда протянулась цепкая рука Нихеля?

Но тут где-то близко, вначале тихо и нерешительно, а потом громко и призывно заквакала невидимая лягушка. Ей ответила другая. И вдруг грянул такой оглушительный лягушачий хор, что ребята поняли — мельник прав, утверждая, что нет нигде лягушек голосистее, чем здесь.

И тотчас же — Андерс даже голос потерял от волнения — мелькнула в черноте крохотная золотая искорка. На самом деле это что-то живое, или просто колыхнулось отражение фонаря?

— Да погасите же его! Быстрее!

Метте, не раздумывая, скинула с плеч тёплый платок и набросила на фонарь.

— Нет, показалось.

— Да вот же она! Вот! — Ильзе наклонилась так, что чуть не свалилась в воду. — Справа под корягой!

Все дружно вытянули шеи, пытаясь заглянуть под нависший над ручьём толстый корень. И увидели! В узкой щели между вросшими в дно замшелыми булыжниками шевелили прозрачными плавничками три крохотные — не больше мизинца — рыбёшки. И от каждой, словно от язычка пламени, шёл тёплый золотистый свет.

— Ну, теперь дело за малым — поймать, да в банку.

— Нет, Андерс, — качнула головой Метте. — Не всё так просто. А вдруг эти рыбки — единственные, что здесь остались?

— Ну, так что?

— А то. Не зря же рассказывают легенды про мельницу эту, про запруду, про ручей. Не простое это место.

— Магическая линза?

— Почему нет? Вроде Лесного озера. Что, если поймаем мы этих рыбёшек, и вся здешняя красота моментально исчезнет — вода превратится в мёртвую воду, мельница в заброшенную хибару. А всё из-за нас.

Ребята так живо представили себе эту картину, будто снова очутились среди мёртвых елей, и повеяло откуда-то затхлым духом той мёртвой воды.

Андерса невольно передёрнуло от озноба. — Да, об этом я как-то не подумал.

— А ты вообще у нас редко думаешь, — не смогла не поддеть брата Ильзе.

Андерс только отмахнулся от вредной сестры.

— Получается, мы сами, своими руками сделали бы то, чего колдун добивался? Ничего себе! Но ведь может и так получиться, что рыбок этих здесь полным-полно? Отловим мы пару-другую, ни запруде, ни мельнице не убудет?

— Ты что ж, пересчитывать их сейчас будешь? Нет, самим этот вопрос решать нельзя, — подытожил спор Гийом. — Вот вернёмся домой, всё что видели, что слышали, расскажем Элис, а уж она что-нибудь непременно придумает.

На том и порешили, и ещё немного полюбовавшись на резвящиеся в воде золотые искорки, отправились спать.

А утром погода совершенно разгулялась — яркое солнце сияло на голубом, не омрачённым ни единым облачком, небе. Когда ребята продрали глаза, работа уже кипела вовсю. Старая мельница давно простилась с тишиной, всё в её глубине скрипело, сотрясалось, ворочалось, и сыпалась с лотка белоснежная мучица — только успевай мешки завязывать, да подставлять под них спину.

Перебрасываясь весёлыми шутками и пудовыми мешками, трое дюжих молодцов в считанные минуту загрузили фургончик.

— Эй, — окликнул наших друзей Маленький Клаус, — не устали ещё слоняться без дела? Подсобили бы чуток. — Он кивнул на последний оставшийся на траве мешок. — Давай-давай, не тушуйся, навали дружно! А мы поглядим. — Ребята приняли вызов. Но, увы, как они вчетвером ни тянули, ни толкали, ни пихали неподъёмную тяжесть, сдвинули они её разве что на волосок.

— Что, мелкота, мало каши ели? А ну, посторонись! — и Клаус, играючи, одной рукой отправил мешок на самый верх уложенного ряда.

Натянули распорками парусину, превращая телегу в полотняный домик на колёсах.

— Ну вот, славно поработали, можно и отдохнуть.

На пороге в обнимку с тётушкой Линдой стоял Густав весь с головы до ног белый от муки. А из-за их спин выглядывала светловолосая и сероглазая девчушка лет пяти.

— А вот и наша маленькая Мельничиха! — пробасил Густав. — Ну, Труда, не стесняйся, иди, познакомься с ребятами. И зови их к столу.

Но Труда засмущалась и нырнула за бабушкину юбку.

— Балуют здесь все её сверх всякой меры. А кого ещё баловать? — Он подхватил внучку на руки, подкинул высоко, поймал и закружил. Внучка визжала от радости.

— Дети мои выросли и отправились искать счастья в чужих краях, будто здесь нельзя быть счастливыми. Ну да что поделать — не каждому по душе такая ломовая работа.

— Ты не прав, — словно продолжая бесконечный спор, возразила жена, — просто, у каждого человека своё призвание, чужого счастья никому не навяжешь. Вот и она вырастет, захочет жить по-своему.

На столе уже стояли огромные миски с чечевичной похлёбкой, в которой плавали огромные куски копчёной грудинки, а рядом горой лежали огромные ломти свежеиспечённого хлеба. К такому завтраку ребята не привыкли. Неужели возможно человеку столько съесть и не лопнуть? Но, глядя, с каким аппетитом мельничный народ всё это наворачивает, друзья наперегонки заработали ложками. Конечно, куда им было угнаться за Маленьким Клаусом, который два раза хлеб макнёт, два раза куснёт и подставляет пустую миску для добавки. Или за Гюнтером, который ел обстоятельно и неторопливо, да ложкой зачерпывал зараз по полмиски. Ну, да чтобы с ними за столом ровняться, надо было, как они, с рассвета мешки поворочать.

Отдуваясь и пыхтя, ребята выползли из-за стола, и тотчас тётушка Линда отправила их гулять.

— Нечего вам тут в духоте сидеть, вон погода чудная какая! А мы с Юстасом ещё пивка выпьем, поболтаем — в кои-то веки такие гости.

Труда уже успела освоиться с ребятами, а теперь спешила показать им всё, что считала на своей мельнице самым интересным. Вместе они слазили на пыльный чердак, где под стропилами вниз головой висели летучие мыши. Пробежались по мосткам над каскадом, мостки дрожали и пружинили под ногами, а внизу, так глубоко, что сердце замирало от страха, на зелёных камнях бурлила и пенилась вода. Покормили одуванчиками двух пушистых крольчат — белого с чёрными ушками и чёрного с белым пятнышком на лбу. Потом просто бегали наперегонки, хохотали, качали девчушку на качелях и сами взлетали чуть не в самое небо. Ловили крохотных лягушат с малюсенькими хвостиками и выпускали их в лужу за сараем. И сами не заметили, как настало время обеда.

Тётушка Линда пошла звать их к столу. Она, явно была расстроена:

— Сколько всего поломала эта гроза! Вот и столб, на котором аисты гнездились, рухнул. Жаль.

И действительно, старый столб, который «на счастье» врыл в землю ещё дед Густава, валялся в траве, почерневшее колесо рассыпалось трухлявыми щепками, а хворост, из года в год заботливо приносимый в клюве и прилаживаемый поверх кучи веток, разлетелся по ветру.

— А как же аисты? — ужаснулась Ильзе. — Неужели погибли?

— Аисты уж лет пять, как забыли дорогу на нашу мельницу. Только столб для гнезда и оставался. Не хотят они почему-то прилетать сюда. Наша малышка и не видела их ни разу.

— Дедушка говорит, они очень большие, — поспешила просветить друзей Труда. — Даже больше нашего петуха! И больше кошки! А кошки они ни капельки не боятся! А телёнок больше аиста. И собака тоже. Или аист всё-таки больше? Дедушка, кто больше, аист или собака?

— Смотря, какая собака. Султан и не сравнить, насколько больше, его вместо лошади можно в тележку впрягать. А Китси, сама понимаешь, Китси вся у меня в кармане поместится, разве что хвостик торчать будет.

— А если я гнёздышко им совью, они прилетят?

— Знаешь, какое им гнёздышко нужно? Во-от текущее! — Андерс развёл руки во всю ширь.

— Ну и что? Нас вон сколько! Вместе мы даже для Султана гнездо сделать сможем. Бабушка, дай мне потом хлебушка, я его в гнёздышко аистам покрошу, они хлебушек поклюют, и здесь навсегда останутся.

— Аисты, внученька, хлебушек не клюют.

— А что они клюют.

— Лягушек. Рыбок.

Бабушкин ответ расстроил Труду. Лягушек ей было жалко. Но и огромных белых птиц хотелось увидеть.

— Значит, они никогда сюда не вернутся? И я их никогда-никогда не увижу? — Девочка задумалась о чём-то своём, глазёнки её сразу стали грустными.

Разве мог Большой Клаус глядеть на это спокойно? Для того, чтобы утешить свою любимицу он готов был на всё.

— Труда, солнышко, хочешь, я вырежу для тебя игрушечного аиста? Нет? Мы вместе с тобой раскрасим его белой и чёрной красками? А клюв и ноги — красной? А хочешь, мы вместо рухнувшего аистиного столба поставим новый? С тележным колесом для гнезда? На радость нашей малышке? Будущей весной полетят птицы из тёплых краёв, закружат над мельницей, и самая красивая пара, самая-самая красивая! — аист с аистихой опустятся на колесо, поглядят, как здесь уютно, как хорошо, пощёлкают клювами от радости, что нашли такое чудное место, и останутся навсегда.

Маленький Клаус неодобрительно покачал головой:

— Ну что ты ребёнку голову морочишь? Заняться тебе нечем? Так Густав найдёт работу.

— А что тебе не нравится?

— Глупость твоя. То, что ты выдумал — пустая затея. Нет тут нигде никаких аистов. За сорок вёрст нигде нет. Впрочем, за сараем, помнится, лежит с зимы без надобности чуть не целый сосновый ствол.

— Только хотел немного побездельничать, на травке поваляться, нате вам! — проворчал Гюннар. — Ну, где там ваша сосна?

И после обеда закипела работа. Приволокли огромное отёсанное бревно, выкатили рассохшееся, но всё ещё крепкое тележное колесо.

Пока взрослые оттаскивали обломки, пока орудовали топорами и лопатами, дети, пошушукавшись меж собой, занялись своим, не менее важным делом. Они обошли дом и сараи, собирая какие-то пустяковины — пуговки, пёрышки, тряпочки, травинки. Андерс отстриг несколько волосков из хвоста пегой мельниковой кобылы, подумал, и отхватил рыжую прядь из гривы отцовского гнедого. Ильзе отыскала куст чертополоха, над которым кружили бабочки и шмели, и сорвала три самых больших, самых ярких цветка. Труда, поколебавшись немного, убежала к себе и вернулась, неся в ладони разноцветный стеклянный шарик со сквозной дырочкой — видно самое дорогое своё сокровище. Метте, повинуясь наитию и вспоминая уроки Элис, сплела из всего этого оберег и накрепко привязала его к ступице колеса. Гийом же, пока взрослые копали яму, и бревно лежало в траве поперёк двора, вырезал на нём охранные руны.

Гюннар поглядел-поглядел на ребят, и, неизвестно чего ради, всего скорей просто для смеха, притащил ведро воды из запруды и залил в яму, прежде, чем ставить столб.

— Во! Здорово я придумал? Пусть наш столб здесь корни пустит, тогда никакой буре его не выворотить!

Глава 8. К дядюшке Мартину!

В начале августа Хильде пришло письмо от Мартина, старшего её сына. Там на тридцати трёх густо исписанных страницах он горько жаловался, как тоскует по родным и любимым, сетовал, что чуть не каждую ночь снится ему милый старый дом, вздыхал, что всем сердцем хотел бы выбраться в Залесье, но, подневольный он человек, закрутился у дворцовой плиты и не может бросить свои кастрюли даже на один-единственный денёчек. А кончалось письмо коротенькой припиской, что мол, пусть он связан по рукам и ногам, но что мешает им самим, всем скопом от мала до велика нагрянуть в гости в Виртенбург? Или, если уж мать записала себя в старухи, хотя бы брату с невесткой и детьми? Ну, и Гийому, само собой, — как-никак, и он родня. А если есть у детишек ещё друзья-приятели, да хоть бы и чёртова дюжина, можно всех заодно прихватить — дом здесь большой, места хватит. Выбирайтесь, выбирайтесь из своей берлоги, дорогие родичи, а то так всю жизнь в своём Залесье и просидите. Да не раздумывайте сто лет — осенью дороги развезёт, зимой снегом заметёт, а к весне и вовсе обо мне забудете. Никаких отговорок не принимаю, мало ли, что дел в деревне невпроворот, их всегда будет невпроворот. Неужто ради родного брата нельзя выкроить недельку-другую?

Ах, как хотелось ребятам хоть одним глазком поглядеть на Виртенбург — самый главный и самый большой город на свете! Ну, если не на всём свете, то уж на всём Севере — точно. А ещё — увидеть море! Что может быть в жизни важнее, чем увидеть море? Надышаться им, дотронуться до пенистых волн руками! Жить в стране, которую во всём мире называют родиной моряков и корабелов, и знать о бризах и штормах только понаслышке! О суровых капитанах, бесшабашных матросах и жестоких пиратах! О китах, дельфинах, акулах, медузах и морских драконах! — Разве это не обидно?

И была, конечно была, ещё одна немаловажная причина для поездки — где, если не в столице, куда приплывают корабли из чужедальних земель, где в музеях и богатых домах каких только не встретишь диковин, где по улицам бродят тысячи людей, где ещё можно узнать о заветных светящихся рыбках?

Говорят, в Виртенбурге и магазины такие есть, где торгуют всяческим зверьём — черепахами, попугаями, крокодилами, белыми мышами, обезьянами, тиграми и слонами. А уж рыбам всевозможным в стеклянных банках, которые называются аквариумами, и счёту нет.

И потом, с дядей Мартином стоит поговорить, дядя Мартин не последний человек в столице, он главный королевский повар, а значит — свой человек при дворе, всех там знает, все с ним считаются. В конце концов, можно самим пойти к королю и напрямую обо всём ему рассказать. А уж король-то сообразит, кого позвать, кому приказать. Пусть созовёт всех своих министров, всех профессоров и учёных — наверняка, кто-нибудь из них знает, где можно раздобыть рыбок — золотое перо!

Всё это, путаясь и перебивая друг друга, ребята выложили перед своей учительницей.

— Простачки вы мои деревенские! — рассмеялась Элис. — Посмотришь — почти взрослые люди, а рассуждаете как крохи пятилетние. К королю они пойдут! Министры им помогут! Разбежались ваши министры, как же! Других забот у них нет. Ах, если бы эти господа хоть о чём-то подобном вашим рыбкам думать хотели, скольких проблем можно было избежать! Вот что, друзья мои, — Элис посерьёзнела. — Очень вас прошу, не доверяйтесь каждому встречному-поперечному. Даже если это первый королевский министр. Даже если это сам король. Даже если мудрец из мудрецов и рыбкой этой он у вас перед самым носом помашет. Поймите, наконец, здесь идут совсем не в детские игры. Будет лучше, если вы оставите взрослые заботы людям опытным и понимающим. Уверяю, они не сидят сложа руки.

Впрочем, я отлично вижу, что удержать вас от глупостей не в моей власти. Сама была такой же. Ладно, пусть завтра каждый из вас принесёт мне нитки, выдернутые из старой материнской юбки — постараюсь хотя бы обереги для вас сплести — всё какая-никакая защита.

Когда все разошлись, Элис достала из заветной шкатулки свёрнутый колечком золотистый локон, горько вздохнула, отделила от локона тонкую прядку. Из той же шкатулки, перебрав какую-то мелочь и отложив ненужное, вынула шёлковые разноцветные ниточки, блестящие бусинки, серебряные монетки, похожие на рыбьи чешуйки — всё это замелькало в быстрых девичьих пальцах. Узелочек к узелочку стал вывязываться узор — и вот узенький браслет готов.

— Ну-ка, примерь! — Элис надела оберег на правое запястье мальчика. — Как влитой! Носи теперь его не снимая.

— А спрашивать начнут, что, мол, это у тебя?

— Скажешь, у нас, деревенских, мода такая.

— А порвётся?

— Не должен порваться. Но если вдруг такое случится, если оберег порвётся, немедленно, повторяю — немедленно, что бы ни происходило вокруг, возвращайтесь домой. А теперь сядь рядом и внимательно смотри. Дай-ка мне огниво.

Элис зажгла свечу.

— Погоди, не приближайся, пусть пламя разгорится. — Двенадцать серебряных монеток легли на стол. Четыре столбиком справа, четыре слева, и по две впереди и сзади.

Пламя взвилось длинным бледно-жёлтым язычком.

Шепча что-то, напоминающее детскую считалочку, Элис стала перекладывать монетки из одной кучки в другую, и пламя стало тянуться то в одну сторону, то в другую, потом вдруг сменило цвет на зелёный, затем на голубой, на яростно-алый, на почти белый…

Слова шептались всё быстрей, монетки сами перелетали направо-налево, вверх-вниз, словно блестящие искорки кружились в быстром танце…

Внезапно Элис прикрыла свечу ладонью. Отняла руку. Свеча погасла, но огонёк продолжал гореть. Теперь уже прямо на ладони.

— Подставь свою ладонь. Не бойся, не жжётся. Согни пальцы лодочкой. Вот так. — Элис дунула на огонёк, и он перескочил на ладонь к Гийому.

— Сожми пальцы в кулак.

Гийом подчинился. Огонёк погас.

— Снова раскрой ладонь и подуй на неё.

Ги тихонько дунул. И пламя снова весело вспыхнуло, просвечивая сквозь пальцы, словно они фарфоровые.

— Теперь этот огонёк всегда с тобой. Ты можешь вызвать его в любую минуту. Но, очень тебя прошу, не хвастай им попусту, и не пользуйся без особой надобности. Всё понял? Всё запомнил?

— Всё. Не беспокойся за меня, Элис, я действительно всё запомнил. Я не подведу тебя.

Труднее всего оказалось уговорить Грете. Когда она в сотый раз заявила, что ей неловко пользоваться чужой добротой, что она и так всем обязана фру Хильде, Кирстен пришлось прикрикнуть на неё: «Это мы всей деревней обязаны тебе и твоему мужу. А если кто поспешил забыть об этом, что ж, это дело его совести. И хватит об этом! Ты хочешь нас обидеть? Или думаешь, Андерс и Ильзе смогут радоваться поездке, когда лучшая их подружка скучает здесь одна? Ну и мне, поверь, будет спокойнее, если Метте будет с ними, все знают, что в этой шебутной компании она — самая рассудительная. С ней я могу спокойно отпустить своих оболтусов хоть к белым медведям».

И вот снова запряжены в старый фургон рыжие лошадки, собраны и увязаны тяжёлые корзины с едой и гостинцами. Все наобнимались и перецеловались перед дальней дорогой. Кирстен умастилась на козлах рядышком с мужем. Юстас тронул поводья. Зацокали по просохшей колее копыта, и деревенские домики, сады, огороды, тополя и заборы стали убегать куда-то назад, становясь всё меньше и меньше, меньше и меньше, пока совсем не скрылись с глаз…

Замелькали знакомые с прошлой поездки поля, перелески, хутора. Фургон покачивался на ухабах. Пахло прогретой дорожной пылью и спелой сухой полынью.

Солнце упрямо взбиралось на круглую макушку небосвода, туда, где завис, вызванивая незатейливую свою песенку, полдневный жаворонок.

А перекатив за полдень, распрягли лошадей и сварганили на костерке цыганскую похлёбку из куска солонины, луковицы и всякой разности, что понатрясли из корзин — горстки того, щепотки сего, да какой-то пряной травки с обочины.

Потом снова потекла дорога, огибая холмы, пересекая поля и луга.

Дорога в Виртенбург делала крюк у знакомой мельницы, так что ближе к вечеру тёмное от времени и воды мельничное колесо показалось из-за поворота.

И вот тут все увидели парящую в вышине огромную птицу. Широко распластав белые с чёрным крылья, вытянув длиннющую шею, она словно плыла чуть ниже подсвеченных закатным солнцем облаков.

— Ничего себе! — ахнул Андерс. — Это ж аист! Настоящий аист!

Подъехав поближе, ребята убедились, что гордый красавец не скучает здесь в одиночестве. В центре тележного колеса на верхушке высокого столба хозяйничала длинноногая аистиха. Она заботливо перебирала хворостинки и прутики, прилаживала их так и сяк.

Приметив въезжающий во двор фургон, птица с любопытством наклонила голову, что-то одобрительно самой себе проскрипела и неожиданно, выгнув шею невообразимой дугой, громко затрещала красным клювом. Прямо как огородный сторож трещоткой.

На её призыв из поднебесья спланировал муженёк, утвердился рядышком на одной ноге и, церемонно поклонившись, положил перед супругой сухую веточку.

— Что, любуетесь? — ухмыльнулся во весь рот вышедший встречать гостей мельник. — Не зря, выходит, мы с этим столбом возились. Прилетели, красавцы. Чуть не на следующий же день и прилетели. Откуда только узнали? Непонятно, поздновато уже птицам о гнёздах думать. Ещё чуток и птенцам время на крыло становиться. Видно, наши этим летом не смогли себе пристанища найти, или случилось что. Думаю, для того они сейчас отстроиться спешат, чтобы кто другой их по весне не опередил. Загодя себя хозяевами объявляют. А нам с того только радость. А уж как Труда счастлива, и передать нельзя. «Это, — говорит, — мой шарик с дырочкой аистов позвал».

И ещё одна штука любопытная — на днях буквально, пара ласточек на мельнице объявилась. Все постройки облетели, вот под этой стрехой чуть не час кружили, словно примерялись, где им гнездо лепить. Ласточки! Да у нас их, почитай, лет десять никто в глаза не видел! Стрижей — тех сколько хочешь — вон по небу носятся, облака стригут. Но чтобы ласточки!.. Чудеса!

— А где же наша Маленькая Мельничиха?

— Спит без задних ног.

Взрослые проговорили всю ночь до рассвета. Ребята клевали носами, на спать не уходили, да никто и не собирался загонять их в постель.

А чуть забрезжило утро, со двора послышался стук копыт, скрип колёс, натужные крики возниц. Тяжело гружёные телеги въезжали в распахнутые ворота.

— Кого в такую рань нелёгкая принесла? — поднялся из-за стола Густав. — Какому, извиняюсь, умнику, в голову пришло гнать коней в ночь? С факелами, с фонарями, словно королевские гонцы с депешей. Чего ради такая спешка? Ба, похоже, дворцовый обоз. Неужто у Пера на старости лет крыша поехала? Или у них там в кладовых разом вся мука вышла, и несчастные придворные без булок и пирожных с голоду вот-вот помрут? Что ж, ребята, кончай трёп, засучай рукава. Извини, Юстас, не довелось нам вволю наговориться.

— Ничего, не последний раз видимся, да и всё равно, пора в дорогу.

— Надо бы нашу малышку разбудить, а то расстроится, что её друзья здесь были, а с ней даже не повидались.

Во дворе по-хозяйски расположился дворцовый обоз. Сонные возчики глядели сумрачно и недовольно. Навстречу Густаву из закрытого возка по откидной ступеньке на землю сошёл невысокий человечек. Бледногубый и желтоглазый. Преисполненный сознания собственной значимости.

— А где старина Пер?

— А вот это не твоего ума дело, мельник. — Человечек презрительно поджал губы. — Твоё дело — принимать зерно и поскорее приступать к помолу. Надеюсь, ты осознаёшь всю ответственность, возложенную на тебя и твою мельницу? Надеюсь, понимаешь, что если, работая для какого-то там крестьянина или купца, ты мог позволить себе некую небрежность, то здесь любая небрежность может быть расценена как государственное преступление! И взыскано с виновных будет, — здесь он поднял сухой указательный палец, — соответственно!

Может, «старина Пер» и давал вам какие-то поблажки. Со мной этот номер не пройдёт. За каждой мелочью я прослежу самолично.

И запомните, чтобы не было недоразумений, я — младший ключник двора Его Королевского Величества Ханс Эрих Диррксен, — он произнёс это с такой важностью, что даже выпучил глаза и привстал на цыпочки. — Теперь вам придётся иметь дело со мной, ибо теперь мне, в соответствии с занимаемой мною должностью, поручено сопровождать бо́льшую часть кухонных грузов. Надеюсь, вы уже поняли, что никакого панибратства я не потерплю. Всё, разговор окончен!

Возчики многозначительно переглянулись с Густавом. Прежде им уж непременно поднесли бы по кружечке пивка с дороги, за стол усадили… Новостями бы обменялись, просто поболтали по-свойски, да и отправились порожняком обратно, дело-то предстоит не скорое — пойди зараз такую прорву зерна перемели. Но теперь… Что ж, им, выходит, дня три, а то и четыре, голодными при лошадях куковать? И поминали они при этом господина Диркссона словами красочными и не сказать, чтоб добрыми.

Сам же господин Диркссон, не обращая внимания на чьё бы то ни было недовольство, отправился осматривать мельницу, как выразился Гюннар, «на предмет того, что как бы вдруг чего». И надо же, чтобы как раз в это время на двор с шумом и гамом высыпала вся ребятня во главе с Маленькой Мельничихой.

Диркссон аж замер на полдороге.

— Кто такие! Что здесь делают? Почему мне не доложили, что на мельнице посторонние?

— Мы уже уезжаем, так что никаких посторонних на мельнице не будет. — Юстас крепко пожал руку Густаву. — Пора, дружище, ничего не поделать! — и понимающе подмигнул.

Маленький Клаус зашептал громовым шёпотом прямо в ухо Клаусу Большому:

— Слушай, этот гриб сейчас с натуги не лопнет! Любопытно, перед кем он так выставляется?

— Сам перед собой. Глядите, мол, и чувствуйте, перед вами важная государственная персона!

— Великий прыщ на ровном месте. Хотел бы я знать, это не его, случайно, прозвали Клячником? Если так, я о нём наслышан.

— О, выходит, он и впрямь бо-большой человек, раз слава о нём и до наших мест дошла.

— А что вдруг его Клячником прозвали? — вмешался Гюннар.

— Шут его знает. Может от слова «ключник» — всего-то одна буковка поменялась, а может оттого, что он при встрече с любым, хоть в чём-то выше себя по положению, весь трепещет, обожание изображает и глазами, и руками, и губами, аж тает от счастья, а главное — некое место в поклоне так отклячивает, словно из одного этого места и состоит.

Клячник же тем временем входил в азарт:

— Э, нет! Пока я не разберусь в ситуации, никто отсюда шагу не сделает! А ну, запирай ворота!

— И что же Вы, любопытно, предпримете, если я всё же сделаю этот шаг?

— Властью, которой я облечён, я запрещаю кому бы то ни было покидать мельницу! А дурацкие шуточки вы будете шутить у себя в деревне. — Присутствие непроверенных лиц на объекте государственного значения можно расценить как покушение на жизнь и здоровье государя!

— Ого! Даже так? — вмешался Густав. — Не больше и не меньше? Любопытно, каким же образом господину младшему ключнику удалось состряпать подобное обвинение?

— Ваше ёрничание неуместно! При столь безответственном подходе злонамеренному человеку ничего не стоит подмешать в муку что угодно, — тут голос Клячника драматически прервался и перешёл в зловещий шёпот, — вплоть до яда.

— Да, господин младший Диркссон, вы далеко пойдёте. Только просил бы Вас принять к сведению, что в данный момент на мельнице присутствуют исключительно лица проверенные и благонадёжные. Перед Вами младший брат господина Главного — подчеркиваю, не младшего, не среднего, Главного! — Королевского повара, достопочтенная невестка господина Главного Королевского повара, а также родные племянники господина Главного Королевского повара. Не правда ли — очаровательные детки? — «Детки» скорчили кислые мины. Возчики откровенно усмехались.

Клячник сдулся. Он так любовался собой, облечённым пусть невеликой, но всё же властью, и на тебе! Но он быстро сумел взять себя в руки, лицо его расцвело медовый улыбкой:

— Что же мне сразу не сказали? Рад, несказанно рад знакомству! Счастлив необычайно! Уж не извольте гневаться, что переусердствовал немного, но, сами понимаете, положение обязывает. Если бы вы знали, как я уважаю господина Главного Королевского повара! За острый, самостоятельный ум! За великий кулинарный талант! За столь редкую в наши дни порядочность! За благородство души! — почему-то в его устах эти слова становились такими липкими, такими приторными, что хотелось поскорее отмыться. — Сам господин Руперт не раз отмечал, что пока у дворцовой плиты стоит наш Мартин, за здоровье короля можно не опасаться. И я повторю от себя, на таких подвижниках, как господин Главный Королевский повар и держится благополучие государства.

Может быть, мы отпразднуем наше неожиданное знакомство? У меня там, — он кивнул в сторону возка, — и бутылочка для такого случая припасена. Не что-нибудь — настоящее старое грато из Месхи! Куда вам спешить? Мы ведь тоже здесь ночевать не собираемся — мешки выгрузим, и домой, в столицу. А в хорошей компании дорога всегда веселей. Неужели вы всё-таки уезжаете?

— Увы, ничего не могу поделать, нас ждут.

— Что ж, не смею задерживать. Надеюсь, в Виртенбурге мы найдём возможность укрепить наше знакомство?

— Если время позволит.

— Люди говорят, самая крепкая дружба начинается с хорошей ссоры.

— Так мы, вроде, и не ссорились.

— Осмелюсь только спросить… Ваши детишки…

— Что, «детишки»?

— Так, ничего, уж больно они разные, нисколечко не похожи друг на друга. Неужели все — родные? Удивительно!

— Как ни удивительно, но родные.

— И по возрасту вроде все вровень? Всем лет по десять-одиннадцать. Они что — близняшки?

— Так и есть, близняшки — беленькие, чёрненькие — всё близняшки.

— Погодки, — уточнила Кирстен. — А что разные, так уж какие удались. Юстас, хватит кланяться, ехать пора.

Прощание на этот раз вышло коротким. Юстас подобрал вожжи, причмокнул губами: «Вьё!», рыжие лошадки дёрнули повозку и резво побежали вперёд. Старая мельница с серебристым прудом, чёрным водяным колесом и обросшими грачиными гнёздами тополями покатилась назад. И только две огромные птицы долго провожали фургон, паря над ним в поднебесье, чуть не до самых береговых холмов. А там и они отстали.

Дорога сначала вилась у подножия серых гранитных утёсов, потом, словно вгрызаясь в каменные стены, стала круто взбираться вверх. Вверх, вверх! — лошадки с натугой тянули фургон. Поворот. Ещё один поворот. И вдруг ребята словно пересекли невидимую границу и попали в другую страну. Всё здесь было не таким, как внизу — другой воздух, другие облака. Другие птицы кружили в небесах и что-то кричали резкими кошачьими голосами.

Ещё никогда в жизни никто из друзей не видел моря, и вот оно распахнулось перед ними во всю свою неоглядную ширь, одновременно и свинцово-серое, и густо фиолетовое, и бледно-голубое, зарокотало размеренно и глухо, дохнуло запахом йода и смолы, поманило сердца белыми парусами кораблей, мечтой о дальних странах.

Долго-долго, целую вечность ехали заворожённые вдоль берега, и никто не посмел нарушить молчания. А когда дорога неожиданно опять повернула, и поросшие кривыми соснами холмы заслонили водную гладь, всем страшно, неодолимо захотелось вернуться, забраться куда-нибудь на самую верхотуру и смотреть, смотреть, смотреть не отрываясь!..

Ну, ничего, завтра они непременно увидят море снова. И не издалека, а у самых своих ног.

В Виртенбург въехали, когда перевалило за полдень. Усталые колёса загрохотали по неровной брусчатке. Странной показалась в таком огромном городе теснота узеньких улочек. Выкрашенные разной краской дома плотно жались друг к другу. Крутые скаты заострённых крыш были покрыты позеленевшей от времени черепицей, и каждая крыша, словно замшелый пень опятами, обросла гроздьями длинных каминных труб. Улочки были так узки, что появись из-за поворота встречная телега, вряд ли возницам удалось бы разъехаться.

Ещё ребят поразило, как много здесь самого разномастного люду — кто в ярких платьях дорогих тканей, кто в строгих и скромных одеждах, а кто в таком жалком рванье, что у них в деревне на пугало постыдились бы надеть. И все спешат куда-то по своим делам, не обращая друг на друга ни малейшего внимания.

Потом их фургончик пересек широченную улицу, где запросто могли бы разминуться четыре, а то и пять экипажей. Высокие дома красовались здесь друг перед другом сверкающими окнами, резными колоннами, мраморными ступенями.

Потом лошадки нырнули в переплетение узеньких улочек, выбрались, немного поплутав, на широкую, где дома стояли особняком, в глубине огороженных чугунными решётками дворов. Ребята не могли понять, как городские жители не путаются в этом лабиринте, ведь заблудиться здесь легче, чем в лесу. Наконец показалась серая громада королевского дворца, увенчанная зубчатыми башнями, острыми шпилями, и, конечно же, бессчётными каминными трубами.

— Что, нравится городишко? — пророкотал с козел Юстас. — Ничего, не пугайтесь, не столь уж он и велик. Это я, для первого раза, решил покатать вас, показать стольный город Виртенбург во всей красе. А теперь экскурсия окончена. Вьё, лошадки, прямиком к дому Главного Королевского повара!

Дом Главного Королевского повара оказался в каких-то двух-трёх улицах от дворцовой площади. Небольшой жёлтой шкатулочкой прятался он в глубине тенистого садика.

Встретили гостей радостно и шумно. Суетилась прислуга, не давая никому нести даже махонькой корзиночки. Элина, жена Мартина, хрупкая и улыбчивая, показала всем их комнаты, провела по дому и саду, сказав, однако, что кухню Мартин покажет сам. Напоила ароматным кофе с кексами и рогаликами, с маковыми рулетиками, булочками, начинёнными шоколадным кремом, сырными корзиночками и ещё чем-то вкусным до невозможности.

Сам Мартин пришёл поздно вечером. Вернее, он ворвался в дом, сто сорок раз перецеловал и переобнимал каждого, прижимая к необъятному своему животу.

— Ну, наконец-то вспомнили про родню! У-у, как ребятишки-то выросли! — Новые объятия и новые восклицания: — Ну как же так — мама опять не приехала! Что такое годы? Для Хильды не существуют годы, просто она заупрямилась. А как я надеялся, что она поживёт хоть месячишко у меня. Ведь с тех пор, как мои оболтусы выросли, она не приехала сюда ни разу. Не нравится ей город почему-то.

— А ты? Когда у матери последний раз был? И не упомнить.

— Да, ты прав, я — большая свинья. Но сам бы попробовал говорить с Фритти! То ещё сокровище!

— Фритти, это кто? — не понял Андерс.

— Ты что не знаешь, как зовут нашего короля? — удивился Мартин. — Дождёшься у него отпуска, как же. «На носу важнейшие переговоры с Гурденским королевством и неофициальная встреча с представителями Уларских княжеств, — ты что, хочешь подвести своего государя? Потом — пожалуйста, езжай куда пожелаешь, хоть на край света. Если конечно тебе совесть позволит. Потому что не за горами именины государыни. И столетняя годовщина битвы при Долгом Фьорде. А Большой Ежегодный королевский бал? — что перечислить, у Фритьёфа всегда найдётся. — Вот выкроится неделька-другая поспокойней, бери себе отпуск, на здоровье, что я, деспот какой? Ты знаешь, я готов перетерпеть изжогу, несварение желудка, готов грызть непрожаренного крокодила, я неприхотлив. Но речь ведь не обо мне и не о моих маленьких личных прихотях, речь о благополучии государства! — Мартин рассказывает с такими ужимками, что все покатываются со смеху. — Или ты забыл, что произошло на прошлую масленицу?»

А на прошлую масленицу, вернее под конец зимы, я свалился с жесточайшей ангиной и провалялся в постели чуть не месяц. И кое-кто сразу решил, что дворцовая кухня — достаточно тёплое местечко, чтобы за него побороться. Некий добрый мой приятель, даже имени его называть не хочу, пошептал кому надо на ушко пару словечек, поработал острыми локотками, распихав всех моих подмастерьев, и быстренько так, быстренько, пока никто ничего не успел сообразить, захватил власть над моими горшками и поварёшками. В результате, во время важнейших дипломатических переговоров к столу подали жаркое из кавалерийского седла, суфле из стоптанных сапог и, венец кулинарного творчества, — скособоченный и подгорелый торт. Естественно, послы приняли это за намеренное оскорбление, переговоры были сорваны, и Фритьёфу пришлось пустить в ход всё своё обаяние, пришлось даже пойти на какие-то политические уступки, чтобы хоть немного сгладить конфуз, и вновь усадить послов за стол переговоров. Хорошо, что блюда, подаваемые на этот стол, стряпают дипломаты и политики, а не повара, иначе снова бы вышел афронт.

— Мартин, ты заговоришь гостей, — вмешалась Элина. — А они ведь ещё ничего не ели, ждали тебя.

— Нет-нет, мы не голодны, Элина напоила нас чудным кофе с рогаликами.

— И с рулетиками.

— И с печенюшками.

— Кофе! Ах, я старый осёл! Люди с утра ничего, кроме кофе во рту не держали, а я кормлю их баснями! К столу, дорогие мои! К столу!

Ужин затянулся, одни вкусности сменялись другими, а детские воспоминания перемежались рассказами о последних деревенских новостях и забавными историями о жизни в Виртенбурге.

Но вот, наконец, все едва дыша, с набитыми, словно барабаны, животами, встали из-за стола, и Мартин повёл гостей показывать свою кухню.

— Увы, друзья, на собственной кухне царствую не я. Когда я добираюсь до родного порога, то уже ни на какие сковородки смотреть не могу, ведь пока во дворце очаги и плиты не погасят, я свой пост покинуть не вправе. А встаю ни свет ни заря. Но есть, есть здесь одна вещица, к которой не прикасаются ничьи руки, кроме моих. — Вот оно — моё сокровище!

На специально отведённом столике, застеленном накрахмаленной до хруста белоснежной скатертью, стояла обыкновенная медная кастрюлька, каких полно в любом доме. Единственное, что отличало её от прочих — нестерпимый блеск отполированных боков.

— Вот она — самая дорогая в моём доме вещь! Не правда ли, сияет, словно слиток чистого золота? Каждый вечер, а иногда и ночью, когда бы я ни вернулся, как бы ни устал, я прихожу сюда и чищу, тру, надраиваю мою красавицу до зеркального, до парадного блеска. «Почему?» — спросите вы. «Потому, — отвечу я, — что эту кастрюльку дала мне когда-то милая моя матушка. Потому, что в этой кастрюльке много лет назад сварил я свой самый-самый первый суп. Потому, что эта кастрюлька напоминает мне о трудных и счастливых днях моей юности», — Мартин вытер огромным платком набежавшие слёзы, громко хлюпнул носом. — И вот какой совет хочу я дать вам, ребята — придёт пора, каждый из вас выберет свой путь, найдёт дело себе по душе. Так вот, не забывайте каждый день чистить и драить свою заветную кастрюльку, или что у вас там вместо неё будет. Эта кастрюлька непременно принесёт вам счастье.

Глава 9. Виртенбург и Гавань. Встречи

Семи ещё не пробило, когда ребята вскочили с постелей — так им не терпелось поскорей увидеть город. Они старались поменьше шуметь, боясь разбудить кого-нибудь, но оказалось, весь дом давно на ногах, а дядюшки Мартина вообще и след простыл — он ещё час назад наскоро перекусил и умчался к своим котлам и поварёшкам. А на столе их дожидалась аккуратно сложенная бумага. Это был план города, может быть, не очень подробный, зато собственной дядюшкиной рукой нарисованный.

Цветными полосками на нём были обозначены главные улицы, жёлтым кружком — дворцовая площадь, узеньким чёрным прямоугольничком — дворец, а маленьким квадратиком с указывающей на него стрелочкой — дом самого Мартина. Всё было расписано, всё указано — и море, и порт, и базар, и рыбный рынок. Мелкими печатными буквами были выведены названия. Крестиками помечены памятники, а конный памятник Витольду Храброму перед Домским собором аж двумя крестиками. Звёздочками — городской зверинец, большие королевские оранжереи, публичная библиотека и обзорная площадка, с которой как на ладони виден весь город. Видно, не один вечер дядюшка трудился над этим листком, стараясь вместить сюда всё, что может быть ребятам интересно.

Ещё одной приятной неожиданностью было то, что взрослые на ночном своём совете решили дать ребятне полную волю — пусть шляются куда ноги заведут, только чтоб к ужину непременно были дома! Обо всех приключениях доложить. С сомнительными людьми не заговаривать. В драки не встревать. И, если что, объявлять себя племянниками Главного Королевского повара.

Каждому дали, на всякий случай, карманные деньги и велели тратить их, не смущаясь, иначе дядя Мартин может очень обидеться.

И вот наши приятели окунулись в водоворот большого незнакомого города. Всё было здесь странным и непривычным. Пестрота, толчея, шум, запахи, роскошные кареты, яркие витрины магазинов… Ребята чуть не на каждом шагу задирали головы и разевали рты. Город понравился. Очень. А вот виртенбуржцы… Виртенбуржцы на поверку оказались не слишком вежливыми и не слишком гостеприимными людьми: когда ребята, запутавшись в бесчисленных тупиках и поворотах, окликали прохожих, большинство даже не замедляло шаг, кто-то делал вид, что не слышит вопроса, кто-то бурчал, что «понаехало тут всякой деревенщины, объясняй им, что и дураку понятно», кто-то махал рукой в непонятном направлении. В конце концов, друзья решили, что проще плюнуть и разбираться во всём самим. Компас у них есть, карта есть, так что, если они пойдут куда указывает золотая стрелочка, то непременно выйдут к морю.

Это было явно не самое лучшее решение.

Они сворачивали в какие-то переулки-закоулки, закоулки-переулки, как какой называется, куда ведёт, не сразу поймёшь. Ноги устали, в глазах уже рябило от впечатлений, и есть хотелось страшно.

Зайти в какой-нибудь подвальчик, перекусить? А вдруг что не так сделают, и их опять обзовут деревенщиной? Не очень-то это приятно. И тут, на их удачу, на узенькой малолюдной улочке им встретился мальчишка, щупленький, шустренький, с выгоревшими белесыми лохмами и синими плутовскими глазами. Через шею у него был перекинут широкий ремень, а на ремне подвешен огромный лоток, укрытый белой салфеткой.

Мальчишка весело подмигнул им: «В нашем переулке пирожки да булки, жуть как горячи — только из печи, с повидлом, с маком и с просто-таком! Налетай веселей, медных денег не жалей!»

Пирожки так аппетитно пахли, а дарёные монеты чесались в руках и просились на волю. Конечно же, ребята скупили чуть не пол-лотка. Сели тут же на корточки и, не обращая ни на кого внимания, устроили пир. Ивар — так звали маленького продавца? — уселся рядом — пока ещё дождёшься других покупателей! — тоже взял пирожок. То да сё, разговорились.

— А что, пойду-ка и я с вами, глядишь, ближе к порту и продам весь товар.

— Запоминайте дорогу! — И он повёл своих новых знакомцев какими-то подворотнями, захламлёнными узкими дворами. Они перелезали через завалы камней, ныряли в калитки и дыры в заборах. Внезапно запахло рыбой и смолой. — Ну вот, мы и пришли, это и есть порт, то есть рыбный рынок.

Никакого моря они не увидели, зато увидели большую площадь, сплошь заставленную корзинами и тазами, в которых шевелилась и плескала хвостами всякая морская живность — сардины, камбалы, угри, кефаль и даже осьминоги. А между корзинами ходили покупатели — приценивались, торговались, заглядывали рыбе в жабры, подносили её к носу.

Ребята не раз бывали на деревенских ярмарках, но такого они и представить себе не могли.

— Да разве это толпа? Народ-то почти весь разошёлся, — рассмеялся Ивар. — Ну, вам, ребята, вон по тому спуску — пара шагов и вы у моря, а мне не мешало бы пирожки продать. — И он завопил на весь базар: — У кого с голодухи слиплись кишки? Налетай на горячие пирожки! Бери какой хошь за дырявый грош! Всего за полушку медовую плюшку!..

Место, называемое Гаванью, оказалось как бы городом в городе. И именно рыбный базар был границей, разделяющей порт и обыкновенный мир. Здесь кипела своя жизнь, и к пришельцам из-за холма относились с некоторой долей насмешливого пренебрежения.

Моряки со всех земель чувствовали себя в Гавани как дома. Зато горожане с соседней улицы ощущали себя чужаками. Воздух был насыщен запахом моря, соли, рыбы, гниющих водорослей, смолы, крепкого табака и дальних странствий. Морские волки бродили по узеньким улочкам, словно самые обыкновенные смертные. Грузчики небрежно швыряли мешки с драгоценными восточными пряностями. Здесь клялись дохлыми китами, акулами и морскими чертями. Даже мальчишки на этой особенной земле были не похожи на прочих, они ходили вразвалочку и пересыпали речь непонятными, явно заморскими словечками: «камбуз», «найтовы», «шкот», «ванты». Они знали наизусть названия всех кораблей, стоящих на рейде, их оснастку, количество пушек и груз в трюме, имена всех капитанов, штурманов, бомбардиров и лоцманов, а уж самомнение у юных пиратов было такое, словно каждый, по меньшей мере, восемь раз сходил в кругосветку.

К счастью, Ивар был здесь за своего, заодно и нашу компанию посчитали своими и поспешили показать всё, что с точки зрения портовых представляло хоть какой интерес.

Вместе с новыми друзьями Гийом, Метте, Ильзе и Андерс карабкались по едва приметной тропинке куда-то на вершину крутого холма, чтобы кидать гальку в подвешенный между каменными опорами огромный колокол и слушать его низкий, словно из иного времени идущий, голос. Потом спускались в старые погреба и бродили с самодельными факелами по подземным переходам. Трогали крутые бока полусгнивших рассохшихся бочек, и спорили до хрипоты, что там прежде хранили — вино или порох? Слушали истории о бродящем в этих коридорах Белом Гансе. О том, как тысячу лет назад совсем сопливым парнишкой он украл у хозяина погребов медную монету, и тот, поймав вора за руку, приказал в назидание другим замуровать беднягу в каменной нише. С тех самых пор и поныне привидение Ганса пугает людей, по делу или случайно забредших в эти подземелья, вырастает внезапно из стены, гасит факела и громко, протяжно стонет, так что кровь леденеет в жилах. Зато, счастье тому, кто придётся призраку по душе. Правда, сначала нужно будет доказать на деле свою храбрость — не верещать, не визжать, не хлопаться в обморок, когда на тебя выплывет белое колеблющееся облако и ты почувствуешь идущий от него потусторонний холод. А если ты и вправду не трус, то первым делом Ганс отвесит тебе подзатыльник, нехилый такой подзатыльничек, так что искры из глаз посыпятся, а потом сунет в руку ту самую медную монету и исчезнет. Монета старинная, тяжёлая и, конечно же — все в Гавани это знают — не простая, кто ей владеет, тот в огне не сгорит, в воде не утонет и из самого опасного плавания невредим к родным берегам вернётся.

— А если монету украдут? Или, скажем, потеряется она — это ж запросто — в дыру провалится, в щель закатится? Как тогда?

— Эта монета своего хозяина знает, она к нему и со дна морского вернется.

— Хорошо, не потерять её, не украсть, но монета ведь одна! Сколько раз её твой Ганс дарить может? Или у него целый мешок таких медяков в запасе?

— Монета, конечно, одна, единственная, да человек вечно не живёт. И когда хозяин умирает, ну, допустим, через сто лет, монета опять к Гансу возвращается, и он может снова ею распоряжаться. Эх, не надо нам никакой монеты, повезло бы привидение хоть издали увидеть!

Но, проплутав по погребам, ребята так ни разу и не встретили Белого Ганса.

Наконец друзья выбрались на свет божий и долго-долго, свесив ноги с высокого обрыва, ловили на длинные лески какую-то мелкую, юркую и колючую серебристую рыбёшку, потом ловко чистили её похожими на кортики ножами, пекли на остывающих углях и ели прямо с хрустящими на зубах косточками и плавниками, пачкая руки и лица в саже.

— А скажите нам такую штуку, — решил прощупать ребят Гийом, — вы народ бывалый, всё здесь облазили, всё, до последнего камушка, знаете, — не встречалась ли кому рыбка светящаяся, махонькая такая, узенькая, с длинным плавничком на спине?

— Светящаяся? Не! — ответил за всех Олуф, самый рассудительный и медлительный в компании. — Не, здесь таких и быть не может. Вот в тёплых краях, у самого экватора, матросы рассказывают, ночами море аж до самого горизонта от этих рыбок светится. Или пройдёт корабль, а за ним в кильватере полосы яркие расходятся, будто вода горит. А то ещё из волн перед бурей рыбины выпрыгивают и летят по небу над самыми мачтами, словно птицы. А кто за жемчугом нырял, тот встречал в глубинах, среди коралловых кустов, чудищ уродливых, всех в шипах, в бугристых наростах, а на концах тех шипов красные огоньки светятся. Страсть жуткая — сама зверюга не больше печного горшка, а пасть зубастую разинет, зубы крючьями в три ряда — гам! — и человека нету!

— Ну да! Куда ж там человеку поместиться?

— Так у этого гада пузо сплюснутое, словно мешок пустой, сложи-ка мешок — много он места займёт? А растянется — чёрт в сапогах влезет! Ловцы жемчуга всегда с ножом в руке ныряют, потому, если у тебя ножа с собой нет, брюхо этой твари распороть нечем, считай, всё, пропал! Зато и на охоту уродина выходит раз в три года, а остальное время пищу переваривает да спит, пока снова не проголодается.

— Ты им про кальмаров лучше расскажи, — вмешался Эрик. — Про кальмаров гигантских! Слыхали о таких? А про осьминогов? Осьминогов да каракатиц ели хоть разок? Нет? Ну, ещё успеете. А кальмар вроде того же осьминога, только размером с хорошее китобойное судно! И щупальца как брёвна, все в присосках, и каждая присоска с мой кулак.

Обычно — он зверюга мирная. Только сердить его никому не советую. Ох, если его рассердить, у-у-у!.. — Он сначала весь посинеет, потом побелеет, а потом корабль щупальцами своими как схватит со всех сторон, как сожмёт, и каюк тому кораблю, одни щепки от него останутся! А не раздавит, так клювом долбанёт ниже ватерлинии — у этой заразы клюв, как у попугая, только величиной клювик с большой якорь, — и ку-ку, поплыла посудина килем кверху! А жрут эти громадины, не поверишь, китов! Вот ей-ей, не вру, раздери меня черти, не вру! А киты — кальмаров. Встретят друг друга на глубине, и пошла потеха дня на два, кто кого, — аж море кипит! Эх, прокантуюсь ещё годик с вами здесь на суше, и пойду юнгой на «Синюю звезду» — страсть как охота мне этого кальмара живьём увидеть!

— Да, в дальних краях чего только не встретится, а у нас чудес нет, здесь рыба всё простая — треска да салака.

Внизу размеренно и гулко дышало море, обрушивало на камни тяжёлые пологие волны, уходило свинцово-серой неоглядностью куда-то за горизонт. Холодное. Суровое. Северное море. Над головами на распахнутых крыльях, пронзительно мяуча, проносились белоснежные чайки. Век бы отсюда не уходить, но прогудела рында на невидимом за скалами корабле, и напомнила о времени. Пора было прощаться.

Новые приятели, наперебой, бросились объяснять, какой дорогой проще и быстрей добраться до Города. Гавань для них не имела с Городом ничего общего:

— Дойдёте вон того камня, повернёте направо, потом чешите напрямик между изгородями, пока не упрётесь носом в кирпичную кладку, — стена так себе, чуть выше подбородка, — сиганёте через неё, увидите дровяные сараи, между сараями и дальней стеной — зазор чуть шире локтя — вы-то уж точно протиснетесь, не застрянете, — дальше кладка осыпалась — в эту дыру ещё наши деды пацанами лазили, — там, правда, лопухов — дремучий лес, но народ сквозь них дорожку протоптал, не заблудитесь, а как вынырнете из дыры — вот она, Главная площадь, в двух шагах.

Вроде бы наши друзья всё хорошо запомнили, да свернули не туда и оказались на кривой неуютной и довольно грязной улочке, застроенной покосившимися, словно вросшими в землю домами. Улочка эта пересекалась совершенно такой же — узкой, длинной, сумрачной.

Как отсюда выбраться, в какую сторону идти? И спросить некого — как назло, кругом ни души.

Внезапно и непонятно откуда на дороге возник некто в чёрном плаще с откинутым капюшоном. Ему явно, нечего было делать на нищей улочке среди убогих развалюх. Тощий. Высокий. С надменно поднятой головой, с осанкой человека, привыкшего повелевать. Бледное до зелени лицо, тонкие презрительно поджатые губы, прямой нос, высокий лоб с залысинами, русые, чуть тронутые сединой коротко стриженые волосы.

Внешность аристократическая. Благородная внешность. И всё же, несмотря на утончённый аристократизм, было в нём что-то неуловимо отталкивающее. Незнакомец зыркнул по сторонам острыми как у крысы глазами, на минуту задержал взгляд на нашей четвёрке. От этого взгляда у ребят взмокли спины и пропала всякая охота спрашивать дорогу. Видимо решив, что эта встреча не стоит его внимания, человек в чёрном решительным шагом прошествовал мимо.

И только когда он скрылся за поворотом, ребята обрели дар речи:

— Слушайте, а ведь это тот самый тип! — голос Андерса срывался от волнения. — Голову на отсечение — тот самый, что колдовал на мельнице.

— С чего ты взял? Вот, только заявились в столицу, и бац — «тот самый»! — Ильзе в душе была полностью согласна с братом, но разве могла она оставить за ним последнее слово? — Мы того самого колдуна хоть раз видели? — Нет! Мало ли народу в чёрных плащах по городу ходит? Так можно каждого встречного заподозрить невесть в чём. Да, наверняка, это обыкновенный аптекарь или учитель.

— Аптекарь?! Да? А ты видела, какие у этого аптекаря глаза?

— Неприятные глаза. Крысиные. Но ведь это не довод. Может, у него зубы болят? Может просто не самый хороший человек?

— Всё равно, — Гийом поддержал друга, — стоит проследить, куда этот в чёрном направляется. Мало ли…

— А вы не забыли, что нас давно ждут дома?

Но Андерс только махнул на сестру рукой.

И ребята, таясь и прячась за заборы, поспешили по следам «аптекаря». Чёрная спина маячила уже далеко впереди. Незнакомец шёл быстро, не оглядываясь, наши самозваные сыщики едва за ним поспевали. Вот он свернул в очередной проулок, затем ещё в один … И пропал.

Исчез, как сквозь землю провалился.

А наши друзья оказались одни в лабиринте ветхих покосившихся заборов. Куда идти? У кого спросить дорогу? Всё словно вымерло. И стрелка компаса, как назло, заметалась, закружилась, словно не было отсюда пути!

Но когда друзья уже отчаялись выбраться из этого заговорённого места, из-за поворота, весело насвистывая, вышел человек. Странно, но он тоже был в чёрном. Только какой из него колдун? Колдунов с таким веснушчатым лицом, с такой ехидной улыбкой попросту не бывает. Через плечо у него были перекинуты свитые кольцом толстые верёвки, в руках он держал длинные щётки, железные метёлки и лёгкую узенькую лестницу. Опережая его на шаг, гордо подняв хвосты, шествовали две зеленоглазые кошки — одна пушистая и рыжая, словно белка, другая гладкая и чёрная как смоль. Но, если не обращать внимания на кошек и странную амуницию, парень как парень.

Парень понимающе оглядел ребят:

— Что, господа хорошие, заблудились? В нашем городишке это запросто. Ну, докладывайте, куда вас провожать? Нет, объяснять я ничего не буду, всё равно вы что-нибудь да перепутаете. В здешних местах сами улочки порой не знают, куда выведут.

Что вы на меня так смотрите? Неужто трубочиста никогда не видели? Ну, не отставайте. Вы умудрились забраться в такую забытую Богом глушь, что придётся почти бежать, если не хотите получить нагоняй от родителей. Так какая улица вам нужна?

В ответ ребята протянули ему дядюшкин план.

— Вот сюда.

— Ого! — Трубочист снова присвистнул. — Выходит, вы у нас знатные господа? По одёжке не скажешь. Постойте-ка, постойте! Так вам не во дворец? Не к министру на приём?

— Не, нам вот куда. Знаете где это?

— Как же мне и не знать — мы с Мартином вашим давние друзья-приятели. Кем вы ему доводитесь? Племянниками? Похоже, не соскучится он с такими племянниками.

Ильзе всё это время глаз не сводила с кошек.

— Какие красавицы! Маленькие вы мои! Кис-кис-кис! Можно, я их поглажу? — она присела на корточки и протянула руку, но «красавицы» только фыркнули недовольно и от ласк увернулись.

— Мои кошки — дамы строгие, — усмехнулся Трубочист. — На «кис-кис» их не приманишь, и ластятся они не ко всякому. Их расположение надо сначала заслужить. «И тогда звери сказали Дукс!» Знаете эту сказочку?[1]

Трубочист шёл лёгкой быстрой походкой, ребята еле поспевали за ним. Кошки же вышагивали степенно и важно, не спеша, не теряя собственного достоинства, подняв хвосты, словно флаги, но, странное дело, как бы Трубочист с ребятами не убыстрял шаг, кошки всё равно оказывались впереди.

По дороге Йохан, или, как ему больше нравилось, Йошка, успевал рассказывать какие-то занятные истории об улочках, по которым они проходили, о домах, стоящих на этих улочках, о людях, живущих в этих домах. Казалось, он знает о Виртенбурге и его жителях всё.

— Как же мне не знать мой город? Я исходил его вдоль и поперёк, и по мостовой, и по крышам. Нет такого дома, где мне хоть раз не пришлось бы прочищать каминные или печные трубы. К тому же я человек весёлого нрава, легко схожусь с людьми, у меня куча всяких разных знакомых и во дворце, и в трущобах — с тем пивца разопьёшь, с этим трубочку раскуришь, поболтаешь о том о сём.

Ребята засыпали Йошку самыми разными вопросами, и на все он отвечал, не скупясь на шуточки-прибауточки. И лишь на один не захотел ответить — о том переулке, где им повстречался «аптекарь».

— Переулок как переулок, таких здесь пруд пруди.

Когда же друзья стали выспрашивать, знает ли он что-то про незнакомца в чёрном, Йошка лишь усмехнулся:

— Так я сам — незнакомец в чёрном.

— Нет, тот на самом деле весь чёрный, словно чёрная тень, и глаза у него крысиные.

— Да мало ли разных людей по городу разгуливает — одни белые, другие чёрные, третьи пёстрые как попугаи. — Трубочист поглядел на ребят серьёзно, — И не со всеми из них стоит заводить знакомство. От некоторых, напротив, надо держаться подальше. Похоже, друзья, чёрный человек вас интересует не из простого любопытства? Я прав? Ну, молчите, я в чужие дела не лезу. Одно хочу вам сказать — не суйтесь этому «аптекарю» на глаза. Судя по всему, он человек опасный. Весьма опасный.

Вот что, господа хорошие, а приходите-ка вы ко мне и моим кошечкам завтра к вечерку в гости. Продолжим знакомство, поболтаем о том о сём. А я к вашему приходу постараюсь разузнать, что могу, об этом с крысиными глазами. «Голубятню» мою найдете просто — вам дорогу каждый встречный покажет. Договорились?

Ну, мы пришли, вон он — дом вашего дядюшки. Передайте ему от меня привет. А нам пора домой.

Он церемонно поклонился, кошки — нет, ребятам это не померещилось, — взмахнули на прощание хвостами, и удивительная троица растворилась в сумерках.

Калитка оказалась незаперта. В кронах яблонь шебуршились какие-то птицы, устраиваясь на ночлег. Сладко пахла маттиола и ещё какие-то ночные цветы, потому что пришло их время. Над входной дверью затеплился стеклянный фонарь. Вокруг него призрачной сетью толклись невесомые комарики. Из-под золотистых штор на траву падали лёгкие прямоугольники света, и тени рядом с этими прямоугольниками наполнились густой синевой. — Наступил вечер. Как поздно ни темнеет летом в северных краях, но солнце давно уже завалилось за гребни черепичных крыш.

Андерс взялся за дверное кольцо и тихонько, нерешительно постучал в дверь. Ни звука в ответ.

Он забарабанил сильнее. Тишина.

— Ох, будет нам нахлобучка, чует моё сердце!..

Но сердце чуяло напрасно. В прихожую, мурлыча себе под нос какую-то песенку, вышел дядюшка Мартин.

— А, вот и мои бродяги! Грязные и усталые, как и полагается истинным открывателям новых земель. Ну, рассказывайте, где вас, чертенят, носило? Ноги, небось, гудят с непривычки? И в глазах рябит? Но зато, надеюсь, аппетит нагуляли? Впрочем, если скажете «нет», я не поверю. Вы не обидитесь, если я всех вас до кучи буду называть племянниками? Вот и славно. Всё, племяннички, мыться, переодеваться и к столу!

За ужином никто и не заикнулся о том, что они опоздали — у взрослых шли свои разговоры, похоже, в эту ночь они спать и не собирались. Спросили только, как погуляли, что повидали? И ребята наперебой стали рассказывать о своих впечатлениях. Единственно, они словом не обмолвились о колдуне. Зато о Трубочисте и его кошках — взахлёб.

— Это вам, друзья, здорово повезло, в первый же день с Йошкой встретиться.

— А что он за человек, Иошка этот?

— По мне, так мировой, а что другие думают, шут знает — человек не далер, чтоб все ему радовались. Одно скажу — городишко этот Иошка знает не хуже, чем я дворцовую кухню — каждый переулочек, каждый закоулочек, каждую крышу и каждую трубу на этой крыше. Если он умудрится выкроить денёк и показать вам Виртенбург, лучшего проводника и искать не надо. Это, конечно, если вы ему приглянетесь.

— А, между прочим, он нас в гости звал.

— О! Так лучше и выдумать нельзя! Вот, не откладывая, завтра же вечерком к нему и заявитесь, ну а послезавтра милости прошу ко мне на работу. Покажу вам свои владения.

— Дворец?

— Дворец, да только с изнанки.

— А правда, что у короля есть комната с тысячью стеклянных коробов, где живут рыбы заморские и всякие твари диковинные со всех рек, озёр и морей?

— Тысяча, да ещё сто двенадцать. Это если считать только стеклянные аквариумы. И две дубовые бочки. В аквариумах плавают всякие там мурены, акулы и прочая мелочь пузатая, ну а в бочках!.. — в той, что справа сидит водяной из Дохлого болота, а в той, что слева — русалка из чужедальнего моря. Рыб своих король кормит самым отборным мотылём и, конечно же, только из собственных своих рук, никому не доверяет. Акул время от времени, чтоб на мотыле не отощали, угощает проштрафившимися министрами. Водяному сам подносит пиво в оловянной кружке — серебро водяные недолюбливают. А русалку потчует горячим шоколадом с миндальными пирожными. Уж что другое, а это я точно знаю, каждый день эти пирожные для неё пеку. — И, увидев, как в удивлении раскрылись у ребят рты, Мартин громко расхохотался своей шутке.

— Вот бы посмотреть!

— Русалку с водяным?

— Да ну! Рыбок!

— И как же вы себе это представляете? Прихожу я к королю, хлопаю его дружески по плечу: «Слушай, Фритти, тут ко мне племяннички пожаловали, очень рыбок твоих увидеть хотят. Я их к тебе подошлю, а ты им все банки-склянки свои покажи, не поленись!» Вы уж, дорогие, поймите, при самых наилучших отношениях, король — это король, а повар — это повар. Вот аквариум купить вам могу. С какими-нибудь меченосцами или скаляриями. Обернёте его сеном, чтоб не разбился, и повезёте к себе в Залесье. И обижаться на меня незачем.

— Мы и не обижаемся, просто мы мечтали… Выходит, зря…

— Мечтали они!.. Я такой мечте не помощник! А вот… Поделитесь-ка своей мечтой с Йошкой, может, он что и придумает.

Глава 10. Кукольники. Трубочист и его кошки

На второй день ребята решили с утра прогуляться по всевозможным лавчонкам и магазинчикам, где продают рыб, зверей, диковины заморские. На что только не нагляделись они, ныряя во всевозможные подвальчики! Чего только не было на полках и витринах! Огромные рогатые кораллы. Закрученные спиралью раковины. Крохотные модели кораблей, неведомым образом втиснутые в бутыли из-под рома. Статуэтки толстогубых и пучеглазых дикарей из чёрного дерева. Лаковые и резные шкатулки, ларчики и сундучки, зеркала в серебряной оправе, бумажные веера и веера из страусовых перьев. Кубки из страусиных яиц в серебре и пёстрой эмали. Часы с выходящими из махонькой дверцы фигурками. Восковые цветы, чучела райских птиц, толстопузые божки, облепленные смеющимися карапузами, рогатые жуки величиной со здоровенный кулак, хрупкие тропические бабочки никак не меньше доброй суповой миски, фарфоровые куклы, табакерки, медали, монеты, картины, старинные книги и много-много-много чего ещё…

В одних лавчонках царил таинственный полумрак, а духота, насыщенная ароматами восточных курений, доводила до головной боли. Дверной проём здесь был завешен стекляшками на цветных ниточках вперемешку с бронзовыми бубенчиками, которые звенели от малейшего прикосновения.

В других, похожих на тёмные норы, застоялся затхлый запах позабытого хлама, по углам было свалено кучами не разобранное старьё — тебе нужно, вот сам и ройся, перетряхивай, авось, когда вволю надышишься пылью и переворошишь все многовековые слои, отыщешь старый башмак Зелёного скорохода, или оловянную пуговицу с камзола Витольда Первородного, или, уж на худой конец, рассохшуюся липовую бадью, в которой перемешивала пойло для поросят собственная твоя прабабка.

Магазинчики, где торговали живностью, были посветлей и попросторнее. Там рыжие белки без устали бежали в колесе, жёлтые канарейки пронзительно свиристели в тесных сетчатых клетках, пёстрые попугайчики любовались собой в круглые зеркальца и что-то одобрительно чирикали собственному отражению, в тихом уголке меланхолическая черепаха на слоновьих ногах невозмутимо обкусывала капустный лист, в пузатых аквариумах среди тёмно-зелёных перистых водорослей кружили разноцветные рыбки.

Ребята переходили от одного стеклянного шара к другому — оттуда, не мигая, глядели на них самые немыслимые водные создания. Они беззвучно разевали рты, словно пытаясь поверить людям некую тайну, потом вдруг одумывались, резко взмахивали пёстрыми хвостами и ныряли в глубь ракушечных гротов.

Были здесь рыбки усатые, рыбки носатые, рыбки пятнистые и полосатые, тонкие, словно змеи, крылатые, словно птицы, плоские, наподобие блина и надутые, будто крашенные бычьи пузыри. Представить себе было невозможно, что столько разных рыб существует на свете. И только рыбки — золотое перо не было среди них.

В конце концов ребята устали от тесноты и духоты, им захотелось на солнышко, на свежий воздух! А на свежем воздухе сразу вспомнилось, что в карманах бренчит кой-какая мелочишка, а в животах урчит и копошится голодный червячок, которого пора бы и заморить. А тут, как раз наудачу, подвернулась небольшая, уютная харчевня с жёлтыми, пахнущими воском и мёдом скамьями, с клетчатыми крахмальными скатёрками и бумажными салфеточками, торчащими из глиняного петушка, словно пышный хвост.

— Что будем заказывать, молодые люди? — улыбнулась им круглолицая хозяйка в кружевном фартуке и с кружевной белоснежной короной на голове. Молодые люди заказали «что-нибудь вкусное и побольше». И им тотчас же принесли маринованную селёдочку с крошеным зелёным лучком и ломтиками ржаного хлеба. А следом — густой ароматный рыбный суп с тминными сухариками. А немного погодя — холодную треску в сырном соусе. И напоследок — сладкий черничный компот в огромных глиняных кружках.

— Уф! Всё, дышать уже некуда! — похлопал себя по поджарому животу Андерс.

— Сейчас я лопну! — прошептал Гийом.

— Жуть как обожаю тминные сухарики! — вздохнула Ильзе. — Но сейчас даже глядеть на них не могу!

— А я — черничный компот! — эхом отозвалась Метте. — Обожаю. Но не лезет.

Едва ребята вышли на улицу, их оглушило бомканье барабана, пиликанье скрипки, странные — то пищащие фальцетом, то хрипящие утробным басом — голоса. Что-то интересное происходило на площади за углом.

Друзья ускорили шаг. Но когда они выбрались наконец из переулка, то лишь упёрлись носами в чужие спины, за которыми нечего было и надеяться хоть что-то разглядеть. Пришлось где ужом проскользнуть, где поработать локтями, чтобы пробраться поближе.

Посреди забитой праздной толпой площади, на раскрашенной в яркие цвета тележке высилась пёстрая тряпичная ширма. А над ширмой размахивали руками грубо размалёванные куклы. Кто-то, спрятанный за слегка колышащейся занавеской, вопил и шепелявил на разные голоса.

Куклы показывали знакомую всем с детства сказку о том, как мужик в город ходил.

Представление было в самом разгаре — деревянный лупоглазый трактирщик, уперев руки в боки, орал на незадачливого героя, что никто его тут даром кормить не собирается, а если он, простота деревенская, не хочет с голоду помереть, так пусть сначала с хозяином честь по чести расплатится. Пусть выложит чистоганом три далера за постой, два далера за ночлег, да в придачу далер за постель — общим счётом выходит десять далеров, и ни скиллингом меньше.

Тут какой-то шкет, давясь от смеха, ткнул Гийома острым локтем в бок:

— Ой, не могу! Ну и гусь! Три шкуры с простофили содрать норовит! — и снова локтем в бок.

— Ты чего?

— Как чего? Так ведь что постой, что ночлег, что кровать с периной вместе — одна холера!

— А кроме тебя этого не понять никому, ты один здесь умный?! А ну, убери свои локти!

— Ладно тебе, ты считай лучше — три, да два да один — это с каких пор десять выходит?

— Слушай, отцепись от меня!

Как ни странно, шкет действительно отцепился и исчез где-то в толпе, шпынять других локтями.

А трактирщик за это время совсем обнаглел и шарил своей лапищей за пазухой у мужика:

— Отдавай деньги, болван, не то стражу кликну!

Тот и не противился, и только живот у него ходуном ходил от смеха:

— Хи-хо-хо! Ой, щекотки боюсь! Ой, хи-хи-котно! Не пойму, что ж ты сердишься? Разве я платить отказывался? Я ж со всей радостью, сколько скажешь, столько и заплачу. Дай хоть кошель достать.

— Ну, так выворачивай скорей карманы!

— Больно ты прыткий! Какой же осёл деньги по карманам прячет? Мы, деревенские, знаем вас, городских, и поэтому кошельки прячем поглубже. Отвернись-ка!

— Да никто за тобой не подглядывает, вот я глаза рукой прикрыл.

— Нет, давай-ка я их тебе лучше платком завяжу.

— Ну и дурелом же ты, мужик! Ну кой шут мне на тебя смотреть? Ладно, так и быть, завязывай. Только учти, я и с завязанными глазами отличу далер от скиллинга.

— Дурелом я или нет, — мужик накрепко завязал трактирщику глаза, — но расчёт всегда веду честь по чести, и долги за мной никогда не пропадут. Ну-ка, кошелёчек, вылезай на божий свет! — Из-под ширмы появляется увесистая дубина.

— Бах! — мужик обрушивает её на голову хозяина. — Вот тебе первый далер за пыльный чулан без окон!

Трактирщик охнул и присел.

— Бум! — Дубина взметнулась снова, и трактирщик упал на четвереньки. — Вот тебе второй далер за клопов кусачих!

— Бац! Вот тебе третий за солому трухлявую, за простыни драные! Ты куда?

Не дожидаясь очередного «далера», трактирщик нырнул под ширму.

— Я ж тебе ещё семь далеров должен!

— Мы в расчёте! В расчёте! Ты уж за всё уплатил сполна! — донеслось из-под ширмы.

— А коль в расчёте, тащи сюда супу наваристого да пирожков горячих с требухой! Проголодался я.

— Слушаюсь, господин мужик! Сей момент, молнией обернусь! — трактирщик по пояс высунулся и пропал, а вместо него из-под ширмы вдруг выскочили два богато разодетых франта и уставились на мужика, словно на диковину.

— А правда ли, ваше вашество, — говорит один другому, — что вот это самое, перед нами представшее, и есть мужикус деревенскус обыкновенникус?

— Да, ваше вавашество, — отвечает ему второй. — Он самый и есть, от сохи и от навоза.

— А верно ли говорят, ваше вашество, будто глупее мужика деревенского на всём белом свете никого не сыскать?

— Истинную правду говорят, ваше вавашество, как есть — олух, неуч и болван.

— А если так, то отчего бы нам, людям тонким и образованным, не посмеяться над этим олухом, ваше вашество? А то на меня от безделья и скуки такая зевота напала, аж все скулы разворотила.

— И в самом деле, ваше вавашество, отчего умным людям над дураком не подшутить? У меня как раз и мыслишка на этот счёт появилась. — Он что-то шепнул на ухо приятелю, и оба расхохотались.

— Эй ты, мужичонка! Ты, ты, поди-ка поближе! Слышал я, будто ты заказал трактирщику пирожки с требухою?

— Ну, так и заказал, что в том дурного?

— Кто ж тебя винит? С требухою, так с требухою. А скажи мне на милость, сколько этих самых пирожков мог бы ты осилить за один присест?

— Это смотря кто платить будет.

— Мы заплатим.

— Тогда сколько поднесёте, столько и осилю.

— Ну, а если все в животе не поместятся?

— Задарма и не поместятся? Быть того не может.

— А вдруг мы от широты душевной целую сотню поднесём?

— Сотню? — Мужик поскрёб пятернёй в затылке. — Что ж, утрамбуем как-нибудь. Тащите сюда свою сотню.

— Погоди. Одно маленькое условие. Если ты оставишь на блюде хоть один несъеденный пирожок, живодёр, то есть, я хотел сказать, зубодёр, прямо здесь, не сходя с места, вырвет у тебя один зуб. Два пирожка — два зуба, десять пирожков — десять зубов. Чем больше пирожков останется на блюде, тем меньше зубов останется у тебя во рту. Ну, как, согласен?

Мужик снова поскрёб пятернёй в зарослях на макушке:

— Э, где наша не пропадала! По рукам!

— Эй, трактирщик!

Из-под ширмы донеслось:

— Чего изволите?

— Тащи сюда сотню пирожков с требухой.

— Да помягче! — уточнил мужик.

— Да помягче, — согласился франт. — И гляди у меня, если хоть одного не досчитаюсь, три шкуры спущу! Самолично всё проверю!

— Не извольте беспокоиться, ваше рассиятельное сиятельство! Сколько будет уплочено, столько будет настрочено. Получайте вашу сотню! — Из-под ширмы выскочило огромное блюдо, на котором горой высились румяные пирожки.

— Гляди! — Ильзе потянула брата за рукав. — А пирожки-то точь-в-точь, как у Ивара.

Андерс только шикнул на сестру, чтобы не отвлекала.

Отвлекать, действительно, не стоило, потому что в этот самый момент деревянный мужик широко разинул рот, и в это широко распахнутый рот, словно в прорву, один за другим полетели пирожки. Гоп — и нету! Гоп — и нету! У господ аж глаза от изумления на лоб полезли, а один так чуть сам в рот мужику не отправился, следом за пирожком. Спасибо, второй успел его за ноги ухватить.

И только когда на блюде остался один-единственный распоследний пирожок, мужик вдруг икнул, и рука, потянувшаяся за пирожком, зависла в воздухе. Тогда мужик протянул вторую руку, но снова икнул, и вторая бессильно опустилась, не дотянувшись до добычи. Последний пирог остался лежать на блюде. Мужик поглядел на него с сожалением и захлопнул рот.

— Всё! Больше не могу, сейчас лопну!

— Ага, проиграл! Проиграл!

— Прощайся, мужик, со своим зубом!

— Что ж, — вздохнул мужик, понурив голову, — я своему слову хозяин. Тащите сюда вашего живодёра!

— Айн момент! — один из господ нырнул под ширму и тотчас вынырнул с похожим на чёрта зубодёром. — А вот и наш стоматолог.

— Щипцы! — первый франт вручил лекарю преогромные щипцы.

— Молоток! — второй живо протянул молот, больше похожий на кузнечный.

— Анестезирующее! Ну, что застряли, бестолочи? Рому! — и сам влил мужику в глотку что-то из зелёной бутыли. Жидкость с бульканьем отправилось вслед за пирожками.

«Стоматолог» щёлкнул клещами и завораживающим басом пропел:

— Раскройте рот! — И все, кто стоял перед ним, словно загипнотизированные, раскрыли рты.

— Шире! — все раскрыли рты так, что челюсти затрещали.

— Ещё шире! — и когда все раззявили рты до невозможного, вдруг произнёс: — Не дышите! — и кинулся мужику прямо в пасть. Покопался там, подрыгал ногами и — ап! — выскочил, ликуя, с кривым чёрным зубом, зажатым в клещах.

— Гонорар! — выхватил у одного из господинчиков туго набитый кошелёк, и — ап! — провалился, словно в преисподнюю.

— Ну, деревенщина, — отсмеявшись вволю, спросили господа, — неужто не жаль тебе зуба?

— Нет, ваши вашивашества, ничуточки не жаль. Потому как я и в город подался — злосчастный тот зуб выдрать, уж больно он, проклятущий, меня замучил, так замучил — свету божьего с ним не видал: ночью на крик кричал, днём на стенку лез, ой, извёл, зверюга! А теперь, благодать — зуба нет и боли нет. Зуба нет, а денежки целы — не из моего кармана лекарю плачено, нашлись такие умники, заплатили за меня, раскошелились, да в придачу ещё и накормили вволю.

Было у меня в городе ещё одно дельце, это уж не забота, правда, а так, блажь — страсть как хотелось мне на учёных господ поглядеть, что это за птицы такие? В каких перьях щеголяют? Разное у нас о них болтают, да пока своими глазами не увидишь, разве поверишь? А вот теперь я и сам нагляделся, и старухе будет о чём рассказать.

Ну что, вволю посмеялись над глупым мужиком? Вот и славно. Вот и смейтесь дальше, коли заняться больше нечем, а у меня дома дел невпроворот, так что доброго вам всем здоровьица, не поминайте лихом!

С этими словами он провалился под ширму, а из-за раздвинутых занавесок вышел сухощавый паренёк лет пятнадцати. В руках паренька, высоко поднятый на деревянной крестовине, усердно кланялся деревянный мужик. Ещё один парнишка, очень похожий на первого, только ростом чуть пониже, еле удерживал в руках зубодёра. Зубодёр грозно вращал глазами и потрясал клещами:

— Ну, кому ещё зуб вырвать?

Толпа хохотала и хлопала, не жалея ладоней. Маленькая девочка в воздушном платьице обходила народ с блюдом из-под пирожков, и на блюдо со всех сторон со звоном летели медяки.

И тут вдруг какая-то женщина завопила истошно:

— Вор! Держи вора! Люди добрые, как же это? Что же это? Кошелёк украли! Средь бела дня! При честном народе! Как же мне теперь хозяйке на глаза показаться? Люди, хозяйка меня на базар за поросёнком послала! За молочным! Чтоб на именины! С хреном! С яблоками! А теперь ни поросёнка, ни денег, ни именин!.. Она ж меня убьёт!

— И поделом! Нечего рот разевать, гусыня бестолковая!

— Жалко бабу-то!

— А чё её жалеть? Сама виновата. Пока такие недотёпы по городу ходят, ворьё у нас с голодухи не пропадёт.

Толпа гудела, баба рыдала, вора, конечно, и след простыл.

Ребят удивило, как мало сочувствия выпало на долю незадачливой служанки.

Народ, правда, лишь после того, как перетряхнул собственные карманы и убедился, что кошельки никуда не делись, принял всё случившееся за ещё одно потешное представление.

Девочка в воздушном платьице попыталась напомнить о себе, она подняла блюдо над головой, монетки призывно зазвенели. Но все, кто только что восторженно хлопал в ладоши и восхищался проделками деревянного мужика, вдруг разом вспомнили о каких-то неотложных делах и стали поспешно расходиться. На девочку они почему-то старались не смотреть. Правда, несколько человек всё же бросили по паре медяков. Наши друзья, жалея, что потратили все деньги неизвестно на что, выгребли последнее, что оставалось в карманах. Девочка поблагодарила их грустной улыбкой и скрылась за ширмой.

Её средний брат уже запрягал в тележку мохнатого длинноухого ослика. А старший укладывал «актёров» в дорожные сундуки. Вот ширма покачнулась, легла на бок и сложилась гармошкой на дно тележки. Сверху посадили сестрёнку. Сами же братья, жалея ослика, соскочили на землю. Старший хлопнул ушастого товарища по серой спине, тот вздохнул, совсем как человек, и тележка покатилась. Девочка ещё успела на прощание махнуть ребятам рукой, и кукольный театр с находчивым мужиком, зубодёром и трактирщиком скрылся за поворотом.

— Ладно, — очнулся Гийом. — Теперь куда?

— Посидеть бы. Ноги гудят со вчерашнего.

— А пошли к Трубочисту?

— Не рановато ли? Наверняка его ещё нет дома.

— Велика беда! Где-нибудь перекантуемся.

«Голубятню» долго искать не пришлось, — чуток поплутав, друзья вышли на площадь Трёх Фонтанов. От этой площади лучами расходились улочки с тесно прижатыми друг к другу домами. На одной из этих улочек, в доме, увенчанном круглой башенкой под черепичным колпаком, а точнее, в самой этой башенке, и жил Трубочист. Только дверь была закрыта, а на вопрос «Скоро ли господин Йохан вернётся?» хозяйка развела руками.

— Ну что, на лавочке посидим, на фонтаны поглядим?

— Может, погуляем ещё?

— Ты ещё не нагулялась? У меня ноги сейчас отвалятся.

— Ладно тебе, полчасика погуляем и вернёмся.

— Что же ты, Ильзе, такая неугомонная? Хорошо-хорошо, сдаюсь. Выбирайте, куда идём — направо или налево?

— Кинем монетку?

— А монеток-то и не осталось.

— Монеток не осталось, зато компас есть. Пусть он за нас решит. Куда стрелка повернёт, туда нам и дорога.

— Точно! Эй, Ги, доставай диск. Ну, чего ты там копаешься?

Но Гийом лишь растеряно хлопал себя по карманам. Он точно помнил, как утром положил компас именно в нагрудный карман, но на всякий случай проверил и боковые, и потайные, и карманы штанов. Потом стал судорожно шарить за пазухой.

— Потерял? — ахнул Андерс. — Да нет, быть того не может. Небось, дома оставил.

Гийом едва не взвыл:

— Нет, я положил его сюда. Ещё зачем-то завернул в платок. Всё, ребята, компаса у нас больше нет. Его украли. Я даже знаю кто — тот самый шкет, что шпынял меня локтем. Что я наделал! Зачем потащил диск с собой? Почему не отдал бабушке?

Да, грустно — это была память о Мёртвом озере, обо всём, что довелось пережить. Друзья стояли, опустив головы, и не знали, что делать дальше.

Вдруг раздался знакомый голос:

— Ба, похоже, у меня гости! — ребята кинулись к Йошке. — Нет-нет, обниматься со мной не советую — я ещё чёрный как… — он замолчал, усмехнулся, — как трубочист. Я только-только вылез из печной трубы. Эй, друзья, что это вы носы повесили? Что опять у вас стряслось? Учтите, от меня молчанками не отделаетесь. Ну-ка, выкладывайте, в чём дело?

— Да так, потеряли одну вещицу…

— Очень вразумительно. Что хоть за вещица? Когда её потеряли? Где?

— Шут знает где… — Андерс отвёл глаза, потому что врать было неловко, а говорить о таких вещах почти незнакомому человеку… Нет, с этим он спешить не станет. — Да ничего особенного и не произошло. Подумаешь, посеяли безделушку. Жаль, конечно, забавная была…

— «Посеяли?!» — сорвался Гийом, и хотя Андерс чуть не отдавил ему ногу, пытаясь призвать к осторожности, — «Посеяли?!» Да её у меня этот поганец вытащил прямо из кармана! А я то никак понять не мог, что он всё трётся возле меня, трётся, мелет языком!.. Ну, встреться мне это ворьё на узкой дорожке!

— Развоевался, Витольд Воитель! — Ильзе не столько расстроилась из-за потери, сколько была сердита на приятеля, что он оказался таким растяпой. — А ты его за руку поймал? Нет. Значит, теперь ничего никому не докажешь. Сам видел — здесь не вора винят, ротозея.

— А мне никаких доказательств и не надо, кроме глаз его нахальных. Я весь этот город дурацкий наизнанку выверну, я этого урода из-под земли достану!

— И что ты ему сделаешь? Накостыляешь? Рожу начистишь?

— Уж кулаков беречь не стану.

— И что? Назад-то он ничего тебе не вернёт. Хотя и я бы ему от щедрот добавила.

— А где же ваши кошки? — Метте попыталась перевести разговор. Она и вправду удивилась, не увидев вечных спутниц Трубочиста.

— Да вот же они. — Кошки действительно сидели у ног Трубочиста, хотя, ребята могли поклясться чем угодно, только что их здесь не было.

Кошки не мигая глядели на наших друзей зелёными прозрачными глазами, потом, видимо, решив нечто важное для себя, переглянулись и подошли поближе.

Не теряя царственного вида, чёрная милостиво позволила Ильзе погладить себя по спине, а рыжая сама потёрлась головой о ладонь Метте.

— Интересная история — мои красавицы признали вас за своих! Эта награда стоит иного ордена! Ну что, потопали наверх, в «Голубятню»?

Квартирка Трубочиста и в самом деле чем-то напоминала голубятню — из широкого, забранного мелкими, но сияющее прозрачными стёклышками окна было видно море черепичных крыш и высокое бледно-голубое небо.

Пока Йошка за стеной мылся и переодевался в домашнее, ребята успели разглядеть комнату во всех подробностях — потёртый коврик на полу, несколько плетёных стульев с гнутыми спинками, тяжёлый круглый сосновый стол, покрытый льняной, вышитой голубыми цветами, скатертью, узенький буфет, с вырезанными на дверцах виноградными листьями, полки вдоль стены, сплошь заставленные читанными-перечитанными книгами и крохотными глиняными кувшинчиками, а между кувшинчиками — щербатую тарелочку с россыпью чёрных пуговиц, клубочком чёрных ниток и торчащей из клубка иголкой.

— Я не слишком долго? — свежеотдраенный и пахнущий земляничным мылом Йошка в белоснежной рубахе уже доставал из буфета пять разномастных чашек. — Ну, кому из большой, кому из маленькой? — Потом он поставил на стол плетёную корзиночку с поджаристыми ароматными булочками с маком. — Угощайтесь. Лучше, чем моя хозяйка, такие булочки никто не печёт. А я сейчас. — Он снова вышел в обнимку с большим оловянным кофейником, и через пять минут кофейник уютно запел и забулькал на плите. Не теряя зря ни минуты, Трубочист налил в маленькие мисочки подогретое молоко, в другие покрошил мелкими кусочками колбаску и, поставив всё это в угол у двери, позвал кошек. — Ну-ка, сударыни, к столу! Кушать подано!

— Угостил бы и вас, друзья, колбаской, да, к сожалению, больше в доме ни крошки.

— Да мы не голодны ничуть.

— Люди в вашем возрасте не могут быть не голодны, особенно после того, как обойдут весь город вдоль и поперёк. О, как же я забыл, у меня же есть коптюшки! Знаете, что такое «коптюшки»?

— Копчёная салака?

— Она самая. Правда, она хороша под пиво, а вам пиво вроде бы ни к чему… Ну, да ничего, и с кофе сойдёт.

Йохан принёс откуда-то лубяную плетёную коробочку, доверху набитую золотистыми коптюшками. Кошки, унюхав рыбёшек, укоризненно поглядели на сидящих за столом: неужели о них, самых больших знатоках и любителях рыбы, забыли? Но мог ли Трубочист забыть о своих любимицах? Естественно, по паре салачек и им перепало.

— Ну, а теперь продолжим наш разговор.

— О чём?

— О том. Так что у вас пропало?

— Да ерунда, безделушка, говорить не о чем. — В словах Андерса ясно слышалось: «Ну что пристал? Нечего нос в чужие дела совать!»

Йошка усмехнулся:

— Ну что ж, не о чем, так и не о чем. Что я, в самом деле, больше вашего должен переживать?

И Гийом решился, ведь всё равно язык не позволит ему сказать лишнего:

— Что это такое, мы не знаем, потому что у нас эта штука случайно оказалось… Круглая такая стекляшка. Тяжёленькая. Как чечевица выпуклая. А в ней стрелочка золотая подрагивает. Больше всего это похоже на компас. Только стрелочка эта не под стеклянной крышечкой, а в самом стекле, в самой его толще.

— Та-ак… — Трубочист присвистнул и как-то по особому, пристально глянул на ребят. — И стрелочка эта показывает не на север, не на юг, а точнёхонько туда, куда вам нужно до зарезу? Я не спрашиваю, откуда у вас эта вещь…

— Мы нашли её в одном опустевшем доме…

— Я не спрашиваю, откуда у вас эта вещь. Это меня не касается. А вот то, что она исчезла и может попасть в руки кому угодно, в том числе и в очень опасные руки, меня касается. Всё это намного серьёзнее, чем вы думаете.

Ребята замолчали, подавленные сказанным.

— А, ладно, — Йошка стряхнул с себя угрюмое наваждение, — где наша не пропадала! Прорвёмся! Никогда не стоит заранее настраиваться на плохое. Всё, больше к этому возвращаться не будем, а будем есть булочки, благо фру Нильссен напекла их целую гору, и запивать их сладким кофе. Ну, нос утёрли, хвост трубой! Унывать — последнее дело. Кто бы знал, сколько раз бывало — такое жизнь накрутит! — всё, хана! — ни единого лучика надежды, одно тебе осталось — сложить лапки да ждать, когда крышка захлопнется. И вдруг, в самый нежданный миг, может быть, только в награду за то, что не позволил себе сдаться, невесть какое колёсико поворачивается… Всё будет хорошо, ребята. Верьте мне, всё будет хорошо.

— А скажите, пожалуйста, если это, конечно можно, — решилась спросить Метте, — кому может понадобиться наш компас и что из-за этого может произойти?

— На вторую часть вопроса я и сам не знаю ответа. А кому компас может понадобиться?.. Ты разве ещё не догадалась? Да хотя бы тому чёрному человеку, которого вы встретили в грязных закоулках Гавани. Вот что я хочу сказать вам, ребята: если он ещё раз встретится на вашем пути, сверните с дороги. Игры кончены, прекращайте воображать себя сыщиками. Этот человек, если его ещё можно называть человеком, очень опасен. И если он только заподозрит, что какие-то дети наступают ему на пятки!.. Жалости Эмиссар не знает.

— Эмиссар?! Вот так спокойно по улицам разгуливает Эмиссар?

— Он, видимо, выдаёт себя за кого-то другого? Живёт под чужим именем? Надо про него рассказать кому-нибудь… Страже. Министрам. Королю, наконец.

— Кому рассказать? Все всё и так знают. Эмиссар и не думает таиться. Он вхож здесь во многие дома. Одних он ссужает деньгами, другим помогает выкрутиться из неприятностей, для третьих выполняет какие-то негласные поручения, четвёртые сами выполняют то, что он велит. Не имея никакого официального статуса, он свободно бывает при дворе. Король с радостью захлопнул бы перед ним двери, но даже он не смеет этого сделать.

— Но так ведь не должно быть!

— Много чего не должно быть… О, глядите, а мои королевны-то уже успели сдружиться с нашей Метте. Ничего себе! Ну, скажу я вам, это просто чудеса! Мои любимицы — дамы весьма независимого нрава и редко кого удостаивают своим вниманием. А уж о том, чтобы к кому чужому приластиться или дать себя за ушком почесать, и речи быть не может.

— Метте у нас такая, к ней даже капурёхи ластятся.

— Ну, девочка, у тебя врождённый дар. Похоже, выйдет из тебя настоящая пряха.

Слово прозвучало. И от него у всех потеплело на сердце.

— Знаете ли вы, что кошки и сами сродни пряхам? Кошкам дано понимать сокрытое. Они способны почувствовать самую ничтожную прореху в защитном поле и каким-то непонятным человеку образом соединить разорванные нити. Никогда не сгоняйте дремлющую кошку. Откуда вам знать, где бродит она и каким важным делом занята, пока её пушистое тельце покоится в уютном кресле.

— А как же зовут ваших кошек?

— Очень просто зовут: рыжую — Фруська, а чёрную — Джуська.

— Но где же вы раздобыли таких красавиц?

— На помойке. Именно там я подобрал их крохотными голодными котятами. Вот такусенькими — не больше моего мизинца. Обе помещались на одной ладони, обе дрожали от холода и страха и пищали так жалобно, что сердце моё растаяло, я сунул их за пазуху и принёс домой. Выходил, выкормил, и глядите, какие умницы выросли!

— Никогда бы не поверил, что вот это — обыкновенные кошки.

— В чём-то ты, Андерс, прав, они и в самом деле необыкновенные. Да только обыкновенных кошек на свете попросту не бывает.

— А зачем они вам?

— То есть как «зачем»? Для тепла, для уюта.

— Нет, зачем вы их с собой берёте? Зачем они вам там, на крышах?

— Затем, что они — моя гвардия, моя личная охрана. Мне на крышах без них никак нельзя. Почему-то именно в каминных дымоходах любит гнездиться всякая мелкая нечисть — ты их ещё и заметить то не успел, а они тебе уже какую-то подлянку сотворили. Из-за них и гробануться с крыши можно, и руку подвернуть, и в дымоходе застрять. А когда мои кошечки впереди идут, они сразу чуют, где эта пакость затаилась, хвать её когтями — от той только пыль по ветру: «Всё, иди, хозяин, делай спокойно своё дело».

— И неужели вам их не жаль ни чуточки?

— Это кого? Уж не нечисть ли? Так это ж не зверушки, не гномы, не домовые, это просто примитивные сгустки злобы — мало ли люди злобы-то из себя выплескивают? — да сажи каминной. Но не будем сейчас портить себе настроение разговорами о всякой ерунде. А вот кошки — это важно. Это очень важно.

И хочу вам повторить, если вы всё ещё не поняли, кошки — особые существа. Они способны чувствовать то, что людям не дано ощущать. Дело даже не в том, что слух у них тоньше и в темноте видят они превосходно. Кошки умеют видеть иное. И кое-кому это очень не нравится. — Трубочист снова задумался о чём-то своём, видно, немало было забот у этого, казалось бы, лёгкого и беспечного человека.

— А я бы всё-таки завёл себе собаку! — у Андерса это была давнишняя мечта. — Собака — штука серьёзная, а кошки — так, баловство.

— Кто ж от хорошей собаки откажется? Вот была бы у нас ищейка, она вашего воришку под землёй бы отыскала и сюда за шкирку приволокла. А так мне самому след искать придётся.

Глава 11. У дяди в «преисподней». Капурёшки

Перед сном дядя Мартин во всеуслышание объявил, что завтра, вместо того чтобы шляться задрамши хвост по городским задворкам, вся компания отправится с ним — наконец-то он может показать ребятам свои владения — дворцовую кухню.

И вот рано утром, едва продрав глаза и наскоро перекусив, друзья вышли на безлюдную ещё улицу. Город спал. Все были уверены, что у крыльца их ждёт пузатая карета, обитая лаковой коричневой кожей — эту карету каждое утро присылали за дядюшкой, в этой карете каждый вечер его привозили домой. Но никакой кареты и в помине не было.

— А вы что думали? Пешочком, дорогие мои, пешочком! Тут недалеко, а мне, с моей комплекцией, пешие прогулки полезны.

Поёживаясь на утреннем ветерке, ребята молча семенили за Мартином. Изредка им навстречу попадались спешащие по своим делам прохожие. Прохожие с почтением кланялись дяде, и тот, остановившись на секунду, почтительно кланялся в ответ.

Фонарщики, взбираясь на приставные лесенки, гасили фонари.

К огромному зданию дворца подошли не с парадного входа, где навытяжку стояли рослые гвардейцы в пышных плюмажах и с золотым шитьём на мундирах, а с бокового фасада. Конечно, и здесь стояла стража, правда, без плюмажей и золотого шитья.

Дядя провёл ребят через неприметную дверцу, чередой длинных коридоров и полутёмных зал. Последняя дверь, перед которой дядя остановился и приосанился, была намного шире и выше прочих, и друзья даже подумали — не ведёт ли она в тронный зал?

Но вот Мартин широким жестом распахнул её, и ребята оказались… на пороге чистилища. Нет, скорее преисподней. Самой настоящей — с огнём под огромными сковородками, шумом, лязгом и суетящимися повсюду бесенятами. Бесенята были выряжены в сверкающие парадной белизной крахмальные фартуки, на голове каждого, видимо, прикрывая рожки, высился белоснежный колпак. Всюду что-то кипело, булькало и скворчало, мелькали в воздухе ножи и поварёшки.

— Ну, вот и моя епархия! — Их добрейший дядюшка, переступив порог кухни, преобразился до неузнаваемости. Взгляд его стал пронзителен и строг. Спина выпрямилась, живот подобрался, шаг стал пружинист и размашист, голос строг и требователен. Более всего он походил сейчас на генерала на поле битвы.

— Вот что, племяннички, вы пока потыркайтесь здесь без меня, сами понимаете, экскурсии водить мне некогда. Покрутитесь, поспрашивайте что к чему, только под ногами у народа не путайтесь — зашибут и не заметят. Да не робейте — вы здесь быстро освоитесь.

И, оставив ребят, он отправился командовать своим «войском».

А вокруг кипел яростный бой: кто-то бежал с подносом и вопил: «Иду-иду! Я уже здесь!», кто-то, надрываясь, тащил связку ощипанных кур, кто-то орал во всю глотку, требуя розмарин и лакрицу. А у огромных столов десятки проворных рук безостановочно что-то резали, кромсали, шинковали. Время от времени кто-то поднимал над кастрюлями похожие на воинские щиты крышки, и на волю вырывались густые клубы дурманящего и кружащего головы пара.

Зрелище ввергло наших друзей в состояние священного ужаса. Они так и простояли бы в столбняке, с разинутыми ртами до вечера, если бы их не вывел из оцепенения громовой дядюшкин рёв:

— Бездельники! Лоботрясы! Чья это работа? — и со всего маху пятернёй по столу! Огромная фаянсовая миска подскочила с перепугу, колечки лука брызнули во все стороны. — Твоя? — цепкие пальцы, словно клещи, ухватили ухо первого подвернувшегося поварёнка. Тот с жаром замотал головой, рискуя оставить ухо в лапищах мэтра. — Ага, значит, твоя? — другой зазевавшийся парнишка был схвачен за шкирку и завис над полом, беспомощно дрыгая ногами.

— Самая завалящая кухарка из придорожного трактира, которая и слыхом не слыхивала ни о консоме, ни о фондю, не положит в свою стряпню вот это! Бродяга в свой грязный котелок не накромсает лук такими ошмётками! Сколько раз я должен повторять, чтобы в ваших чугунных башках наконец отложилась истина? Чтобы лучок — не лук, а именно лучок! — хорошенько обжарился и не потерял ни вида, ни вкуса, ни аромата, резать его надо тоню-у-у-сенькими кружочками! Вот так! Вот так! — Он схватил нож, и из-под мелькающего с поразительной быстротой лезвия заструилось тончайшее розоватое кружево. — Когда я вас, бестолочей, хоть чему-то выучу? А ты, горе моё луковое, что тут забыл? Уши развесил, сказки слушаешь? — Звонкий подзатыльник достался третьему поварёнку. — А ну марш сковородки драить! Набрал себе помощников — распустёх да неумёшников! За какие грехи свалились вы на мою голову?!

Запомните раз и навсегда — если кто не научился резать лук и чистить кастрюли, не выйдет из того в жизни никакого толку! А кто не умеет нож держать в руках, тому на моей кухне делать нечего! Всё, лекция окончена. Живо за работу!

С удвоенной яростью завертелись на вертелах бараньи туши, засверкали в отблесках пламени лезвия ножей.

— Вот это да! — оторопело прошептал Андерс. — Ничего себе разборочки!

— Что, салаги, сдрейфили? То-то, знай наших! — на ребят, прищурив насмешливый птичий глаз, в упор глядел нахальный чертёнок в поварском колпаке.

— И часто он так бушует?

— Бушует? Это ещё штиль. Лёгкая зыбь. А уж коли начнёт штормить! — их собеседник так и не решился сказать, какие ужасы падут на головы провинившихся, но своей покачал весьма многозначительно.

И всё это время его руки, ни на секунду не прерываясь, шинковали капусту — левая небрежно придерживала огромный вилок и поворачивала его то одним, то другим боком, правая орудовала устрашающего размера ножом. Раз-раз-раз! — и на месте вилка высится гора тончайшей зелёной соломки. Р-раз! — широким и точным взмахом ножа вся эта гора отправляется в необъятных размеров таз. А нож уже пляшет над новым кочаном.

— Вы что, новенькие? Да не боись, наш — человек мирный, все живы останутся, кого в капусту не порубят. — И, словно придавая своим словам обратный смысл, поварёнок ещё яростней заработал ножом.

— А сам, что ли, его не боишься? — Андерс кивнул на распекающего кого-то в дальнем углу Мартина.

— Я-то? — Левая рука оценивающе подкинула очередную капустную голову и приладила её поудобнее. — Как не бояться? Я здесь кто? Поварёнок. По морским понятиям это считай что юнга. А он? Ка-пи-тан! А может, и адмирал! Главный повар на кухне — это Бог и царь, и господарь, и слово его — закон!

— И часто он пинки раздаёт и уши выкручивает?

— Да он букашки зря не обидит! Мы все у него как у наседки под крылом.

— Ага, видели.

— Что вы видели? Что видели? Это, по-вашему, буря? Да если нашего на самом деле рассердить — ого-го! — сковородки по воздуху летают! Огонь в плите от одного только взгляда вспыхивает! Министры навытяжку становятся! Вас как зовут?

— Андерс — Метте — Ильзе — Гийом. — Андерс ткнул пальцем в сторону каждого.

— Скюле. — Поварёнок поклонился, и, о чудо! — высокий белый колпак, державшийся невесть какими силами на самой макушке, не свалился, а остался торчать на голове, словно пришитый.

— Неужели король столько капусты съедает? — Метте не могла отвести глаз от капустных гор.

— Ха! Скажешь тоже — король! Да ты хоть знаешь, какая прорва бездельников при дворе толчётся? Счёту нет! И всех пои-корми.

Скюле сунул каждому по очищенной кочерыжке:

— Угощайтесь! — И сам с удовольствием захрумтел. — Можно минуточку и передохнуть.

— Занесло тут как-то к нам в пекло… — это мы так меж собой наше тёпленькое местечко называем…

— А ведь и мы меж собой его точно так прозвали. А вас — бесенятами.

Скюле сравнение явно пришлось по душе.

— Так вот, занесло к нам — уж не знаю, что за блажь ему в голову взбрела, Ульриха…

Ребята недоумевающе переглянулись.

— Вы что, Ульриха не знаете? Во даёте!

— А кто это?

— Ульрих? Мурена в рафинаде. Сколопендра в собственном соку. Тайный советник невесть кого.

В общем, вздумалось господину тайному советнику сунуть свой острый нос на наш камбуз. И всё-то его сиятельству здесь не пришлось по нраву. И глядим мы слишком нахально и кланяться не обучены. Стало начальство искать, к чему бы придраться, и, конечно, нашло: «Тут кастрюли стоят не по рангу! В этом супе морковь, а не манго! Срочно во избежание отсутствия прилежания представить мне рецептуру на утверждение и цензуру! Ишь распустились, бездельники! Я живо вашу вольницу в порядок приведу!»

Наш слушал-слушал, да тихонько так, вроде шёпотом, а всем слыхать: «Это что ж, теперь у меня на кухне каждый лакей станет командовать?»

«Да как ты осмелился!.. Да я!.. Да тебя!.. В порошок сотру, в тюрьме сгною! Ты не понял, кто перед тобой?»

«Ах-ах, как же я, старый пень, сразу не догадался? Это ж сам господин тайный советник! Что же теперь будет?! — Наш Мартин снял колпак, повертел в руках, да снова напялил. — А будет вот что: вы, господин советник, сейчас выйдете из вверенной мне кухни и закроете дверь с той стороны! — и как рявкнет: — А ну, брысь отсюда!»

Скюле догрыз свою кочерыжку, притянул поближе корзину с чищенной морковкой, и завертелась под ножом оранжевая стружка, посыпались на доску аккуратные морковные звёздочки и кружочки.

— Ульрих чуть не лопнул от злости, а мы чуть не лопнули от смеха.

— А дальше?

— А что дальше? Если наш скинет фартук и уйдёт с камбуза, мало всем этим министрам не покажется. Фритьёф им таких кренделей навешает — сами в отставку запросятся.

Ну, что, новенькие, так и будем стоять, раскрымши рты, сказки слушать? Фартуки вон в том шкафу, колпаки на верхней полке. Вас к кому определили? К какому делу приставили?

— А к какому должны?

— Поначалу, к чему попроще — мыть, скрести, поднести, унести. Или вы грязной работы чураетесь?

— Никакой работы мы не чураемся. Да только не работать мы сюда пришли, а так просто, поглазеть.

— Ни фига себе! Поглазеть! Да как вам это только в голову взбрело? Как же вы на кухню-то проскочить умудрились?

— Обыкновенно умудрились — нас дядя привёл.

— Вы что, обалдели? Какой дядя? Это ж не проходной двор, это дворцовая кухня! Какой здесь может быть дядя?

— Наш дядя. Собственный. Родной. Дядя Мартин.

Скюле от изумления выронил нож.

Вечером, поужинав и наговорившись вволю, гости и хозяева сидели в столовой, наслаждаясь тишиной и прохладой, ароматом левкоев и маттиолы, росших в маленьком садике.

В раскрытое окно влетела крохотная капурёшка, закружилась над столом. Кирстен замахнулась на неё полотенцем: «Кыш!» — и капурёшка, обиженно пискнув, юркнула под буфет. Тут же, за ней следом, с улицы залетела другая, чуть побольше, и, не помешкав ни секунды, направилась к буфету. Погудела, поскрипела. Словно поддавшись на её уговоры, первая выплыла из щели и запищала-запищала, жалуясь подруге. Потом обе зависли перед зеркалом, печально что-то проскрипели друг дружке, и вдруг, прикоснувшись к собственному отражению, слились с ним и исчезли.

Дядя Мартин с интересом наблюдавший за этой сценой, чуть не покатился со смеху:

— Ну, Кирстен, ты у нас — гроза капурёх!

— Не вижу ничего смешного — понаразвели в городе всякой нечисти!

— Так это ж не вошки-блошки, их никакой заразой не вывести.

— А вы, гляжу, и рады. Эта дрянь над самыми головами роится, чуть не в лицо лезет, и ни один из вас пальцем не шевельнёт.

— Что ж зря себе нервы мотать? Маши полотенцем, не маши, никуда от них не денешься.

— Грязные, противные, настырные, путаются в волосах, пищат пронзительно прямо в уши. А ведь, помнится, раньше о них и слыхом не слыхивали.

— Скажешь, у вас в Залесье ничего похожего нет?

— И у нас этих тварей хватает. Но такой прорвы я и представить себе не могла!

— Ох уж эти противные капурёхи, — согласилась с невесткой тётушка Линда. — Заполонили весь Виртенбург. Нет чердака, где не угнездились бы серые пузыри. Носятся над площадями огромными стаями, норовят сесть людям на руки, на головы. Влетают в распахнутые окна. Дошло до того, что многие стали бояться открывать форточки даже в жару! И кисейная сетка от них не спасает. Мало того, они умудряются залетать в комнаты даже при наглухо закрытых окнах — найдут неприметную щёлочку и просочатся. И никто не знает, как сладить с этой напастью.

— Да полно, — отмахнулся Мартин, — бабьи всё это сплетни. Глупы и назойливы — это так, но я ещё не слыхал, если отбросить выдумки досужих бездельников, чтобы хоть кому причинили они вред. Вот и ко мне на кухню сколько раз залетали, чуть не в самые кастрюли ныряли — и ни одно блюдо от этого не испортилось, никто не порезался, не ошпарился.

— Они маленькие и беззащитные, — неожиданно для всех тихим, но твёрдым голосом возразила взрослым Метте. — Всякий норовит обидеть капурёшек, а за что, и сами не знают.

На девочку глянули удивлённо, покачали головами, но не сказали ничего.

На улице ещё не стемнело, но золотистые гардины были задёрнуты, в столовой уютно горели свечи.

Тётушка Линда что-то вязала. Дядя Мартин посасывал трубочку. Юстас и Кирстен откровенно бездельничали, наслаждаясь столь редко выпадающей возможностью дать рукам отдых. Ильзе читала старинную книгу о травах с гравюрами и рецептами. Гийом и Андерс рассматривали запаянную в бутылке модель корабля, где каждая деталь от носа до кормы, от якоря до паутинок бегущего такелажа, как бы крохотна она ни была, в точности повторяла настоящую. Для Метте тётушка Линда достала с полки маципусенькие глиняные горшочки с краской, пару кисточек — узенькую круглую и плоскую широкую, и целую стопку чуть сероватой, шершавой на ощупь бумаги.

Таких чудесных красок девочка не держала в руках никогда. Если честно, у Метте никогда и не было красок, даже самых плохоньких, самых дешёвых, и теперь она с удивлением глядела, как под её рукой на чистом листе бумаги вырастают деревья с густой зелёной листвой и толстыми шоколадными стволами, возникают жёлтые домики под красными остроконечными крышами, идут куда-то нарядные человечки в разноцветных одёжках, пасутся пятнистые коровы, скачут рыжие лошади, взлетают пёстрые длиннохвостые птицы и плывут в синем небе белые облака. И пусть всё это выходило коряво и не слишком похоже, всё равно, рисовать было так интересно — целый день сидела бы за столом и водила кисточкой по бумаге!

Вдруг в комнату снова влетели капурёхи. Целая стайка. Одна из капурёшек стала тыкаться Метте в свободную руку. Девочка разжала пальцы, и капурёшка, довольно проскрипев что-то, умостилась поуютнее у неё на ладони. Метте ласково погладила серый шарик, тот чирикнул, словно воробей.

— Гони эту дрянь скорее! — зашумел Андерс. — Ты что, беды захотела?

— Ерунда!

— Сбрось её сейчас же! Сбрось и вымой руки, дура! Вдруг от них зараза? Или прыщи и бородавки, как от противных жаб?

— И жабы не противные. Не надо зря повторять чужие глупости.

— Конечно, они прекрасны и обаятельны! Заодно с клопами и тараканами. Змеями и пауками. Только, если эти обаяшки не хотят, чтобы от них осталось мокрое место, пусть летают где-нибудь подальше! Что они здесь вынюхивают? На кого шпионят? Да раздави ты эту гадость!

— Попробуй. Ещё никому пока это не удалось, хотя пытались многие. Ну что ты злишься? Что плохого сделал тебе маленький безобидный пузырик? Он такой забавный!

— Ничего себе! Урод!

— Не тронь, он хороший! — Метте макнула тонкую кисточку в синюю краску и нарисовала капурёшке весёлые плутовские глазёнки. Ополоснула кисточку в воде и красной краской вывела смеющийся рот до ушей. Ушки она нарисовала тоже. Кошачьи.

Капурёшка благодарно защебетала и закружилась под потолком.

— Ой, и в самом деле забавный!

Наглядеться на танцующую капурёшку не удалось, потому что в ладонь уже тыкалась другая, пришлось раскрасить и её. В ярко-жёлтый цвет. А глазки вышли зелёными, хотя рисовала их Метте синей краской. А ротик колечком вышел отчего-то не красным, а оранжевым.

— И мы! И мы хотим! — ребята сразу забыли, что капурёшки противные и назойливые, и тётушке Линде пришлось срочно искать кисточки и чашки для воды. От капурёшек не было отбоя. Они возбуждённо верещали и чуть сами не ныряли в краску.

Наконец, все пузырьки стали походить на весёлые карнавальные маски.

Благодарно щебеча, они закувыркались, закружили по комнате и вдруг исчезли, как испарились. Без них в столовой стало как-то пусто. Но тут над столом кто-то пронзительно чирикнул — это пёстрые капурёшки вернулись и привели с собой серых — «диких», как тотчас прозвали их ребята.

Теперь уже и взрослые взялись за дело — пузырьки заполонили всю столовую. Когда уж тут рожицы выводить, махали кисточками наугад — кого в полосочку, кого в горошек. Капурёшки сталкивались в воздухе, оставляя друг на дружке цветные отпечатки, отчего становились ещё забавнее. Но этого мало — вдруг три капурёшки сблизились и превратились в одну — большую и радужно переливающуюся. А она покружилась волчком и внезапно рассыпалась на сотню крошечных ярких бусинок. При этом в комнате стоял нежный мелодичный звон, словно от хрустальных бубенчиков, и, конечно же, писк и щебет.

Новые капурёшки больше не появлялись, видимо, на соседних чердаках не осталось ни одной нераскрашенной.

Разом огромная пёстрая стая выпорхнула в окно, покружилась над домом, над садом, над соседскими крышами и умчалась в вышину.

— Никогда теперь слова плохого о них не скажу, — тётушке Линде было неловко, что она столько всего наговорила на бедных капурёшек. — Какие же они злыдни? Метте права — они маленькие, добрые и беззащитные.

— И ничуточки не противные. Хватает же у людей совести врать. — Андерс совершенно забыл, что только что был готов прихлопнуть всех этих капурёх, словно тараканов.

— А я знаю, как их по-настоящему зовут, — улыбнулась Метте. — Их зовут дилибомчиками.

— Откуда ты знаешь?

Метте пожала плечами:

— Просто знаю.

— Жаль, вся эта красота до первого дождя.

— Ничего, дядя Юстас. Важно, что люди узнают, какие они на самом деле — ласковые и весёлые, словно маленькие щенки или котята.

Но люди так и не узнали, какие капурёшки на самом деле. Утром в городе был весёлый переполох — налетели откуда-то разноцветные лёгкие шарики, чирикали, пищали, звенели, никого не боялись, позволяли брать себя в руки. И никто не признал в них вчерашних капурёх. Зато сколько радости было у ребятни! Да и у взрослых не меньше. А к вечеру прошёл дождь, и чудесные шарики исчезли куда-то.

Глава 12. Горелая башня. Тени на крыше

Три дня, не давая ногам роздыху, мотались четверо друзей по городу, и вряд ли кто отличил бы их теперь от коренных виртенбуржцев. Так же уверенно чувствовали они себя в толпе на многолюдной площади, так же, не задумываясь, сворачивали в нужный переулок среди лабиринта кривых улочек, ныряли в одну подворотню и выныривали из другой.

На четвёртый день Юстас и Линда засобирались домой. Ничего не поделаешь, лето — самая напряжённая пора в деревне, надолго хозяйство на чужие руки не бросишь.

А ребятишки? Что ж, пусть погостят ещё пару недель, если Мартину надоесть не успели, а там кто-нибудь из соседей будет в городе по своим делам, может заодно, на обратном пути и наших оболтусов прихватит.

Прощание затягивать не стали, взрослые спешили по своим делам, а ребятня по своим.

Они ещё с вечера сговорились прогуляться в песках за Гаванью, где за аптечными огородами, по рассказам портовых мальчишек, стояла полуразрушенная башня, построенная сотни лет назад легендарным алхимиком и чародеем Николусом Грааббе, по прозвищу Николас Чернокнижник, для наблюдения текучих звёзд и хвостатых комет. Рассказывали, что однажды чародей вызвал из адовых глубин столь могущественных духов, что никакими заклинаниями не сумел с ними совладать. И, в отместку за то, что какая-то мошка дерзнула их потревожить, смела говорить с ними тоном господина и повелителя, разъярённые духи разнесли и спалили башню, а самого колдуна уволокли в ад.

По другой версии, престарелый алхимик что-то напутал во время опытов, огромная реторта, где он выращивал то ли гомункула, то ли вурдалака, рванула с диким грохотом, и начался пожар. Пламя мгновенно взвилось выше крыши, и погасить его было невозможно — вода, вместо того, чтобы загасить огонь, бессильно шипела и испарялась. А уж воды чернокнижник не жалел — вёдра и лохани так и мелькали в воздухе! А ещё, там, в клубах зловещего дыма, носились чёрные перепончатокрылые твари, чем-то похожие на людей, но вместо лиц у них были узкие зубастые пасти.

Пожар бушевал несколько дней, хотя внутри, казалось бы, уже нечему было гореть. Когда же огонь, пожрав сам себя, угас, от башни не осталось ничего, кроме голых прокопчённых стен. Сам же Николас то ли сгорел в том пожаре, то ли уехал, нанявшись к чужеземному королю составлять гороскопы и добывать золото из морского песка. Во всяком случае, с той поры никто его в здешних краях не видал.

А Горелую башню народ обходил стороной. Даже местный сброд не решался ночевать не то что в самой башне, но даже в тени её стен. Лихие гаванские мальчишки, которым, казалось, сам чёрт не брат, не отваживались залезать сюда. Слишком страшные легенды ходили об этом месте. Рассказывали, например, что там, за прокопчёнными стенами, до сих пор блуждают духи, вызванные Николасом, потому что никто так и не произнёс заклинания, возвращающего их в ад. И горе смертному, вставшему у них на пути — что они с этим смертным сделают, знать никто не мог, и от этой неизвестности было всего страшнее.

Рассказывали также, что там, за стенами, до сих пор бушует адское пламя, только снаружи его нельзя увидеть. И лишь в самые тёмные, самые пасмурные ночи, если набраться смелости и подойти поближе, можно увидеть бледно-фиолетовые всполохи над чёрными зубцами бывшей смотровой площадки.

Так что единственными, кто обжил Горелую башню за прошедшие века, были летучие мыши, а не так давно к ним присоединились и капурёхи. Развесёлое это население, вылетающее внезапно пронзительно-пищащей заполошной тучей из узких окон и проносящееся над аптечными огородами, ввергая в смертный страх случайных прохожих, не прибавляло здешним местам доброй славы.

Вот к этой самой башне и отправилась наша неутомимая четвёрка. Особо далеко и идти не пришлось — вот кончились загаванские переулки и одиночные вросшие в землю нищие домишки, и потянулись, плотно заполнив небольшую низину меж холмами, путаные заросли одичавших целебных трав, что некогда выращивались здесь для аптечных нужд по указу Витольда Первородного. А за бывшими аптечными огородами, превратившимися в поросший бурьяном пустырь встала грозной развалиной сама Горелая башня — серые, сложенные из дикого камня стены, прорезанные окнами, напоминающими бойницы, неровные зубцы над смотровой площадкой.

От пахучих трав у всех засвербило в носу. За огородами пришлось продираться через заросли высоченного бурьяна, сквозь череду и пустырник, цепляющиеся за одежду — здесь не было не то что хоженой дорожки, но даже козьей тропы.

Но могла ли такая безделица остановить наших друзей? Нет тропинки? — сами её протопчем! Вперёд! Палки вместо мечей — рубанули с правого плеча! Рубанули с левого плеча! Бурьян и лебеда клочьями полетели под ноги! Главное — друг друга не задеть. Прорвёмся!

И вот наша компания, разгорячённая боем с гигантскими сорняками, стоит у самого подножия башни. Вряд ли кто из гаванских решился бы на подобный поступок, и друзьям в самом деле было чем гордиться. Правда, не отступал и страх.

Вокруг стояла умиротворённая тишина, только стрекотали невидимые кузнечики да трещали прозрачными крыльями синие стрекозы, словно где-нибудь на деревенском лугу.

Ребята несколько раз обошли вокруг башни, задрав головы. Ничего не произошло. Никто не набросился на них, ничей глаз не следил за ними изнутри, ничья тень не мелькнула за обломанными зубцами, никакой шорох не выдал чужого присутствия.

Друзья трогали шершавые, прогретые солнцем камни, потом решились заглянуть в провал входной двери, но ничего, кроме прокопчённых сводов и каменной лестницы без перил узким винтом уходящей вверх, не увидели.

Странно, но никто из ребят не ощущал здесь ни малейшего искажения пространства. Метте долго вслушивалась, растопырив пальцы поднятых рук — нет, ничего.

Однако войти внутрь ребята так и не осмелились. Эх, был бы у них компас! С компасом они, может, и до самых чёрных зубцов добрались!

Потом друзья посидели в высокой траве, разложив большой клетчатый платок, выпрошенный у тётушки Линды. Съели хлеб с маслом. Выпили черничного компоту из баклаги.

Набраться, что ли, смелости — взять, да как в омут головой, шагнуть в эту чёртову башню? Но это говорить легко, а сделать, честно признаться, духу не хватило.

На обратном пути, уже у самого рыбного рынка, их путь пересекла странная процессия — девочки, не старше Метте, с распущенными нечёсаными волосами, в белых, заляпанных грязью балахонах, шли гуськом сквозь неохотно расступающуюся толпу и пели чистыми слаженными голосами что-то заунывное. Впереди выступала кроха лет пяти, не больше, с отрешённым, словно у восковой куклы лицом. Она время от времени звонила в треснувший бронзовый колокольчик, и тот издавал неприятный дребезжащий звук. Толпа молчала, лишь пару раз чей-то неуверенный голос выкрикнул вслед девочкам что-то оскорбительное.

Никто не улюлюкал и рукам воли не давал, но чувствовалось, что люди раздражены.

— Кто это? — ни к кому не обращаясь, прошептала Ильзе.

— А, это? — раздался рядом знакомый звонкий голос. — Это фонарки. Они дуры, но не кусаются.

Перед ребятами стоял Ивар, собственной персоной.

— А я повсюду ищу вас. Йошка велел срочно топать к нему — что-то у него есть для вас интересное. Так что бросайте всё и бегом на «Голубятню».

— А ты? С нами?

— Не, у меня своих дел невпроворот. Как-нибудь ещё встретимся. — Ивар шагнул в толпу и исчез.

И вот ребята снова на «Голубятне». Йошка недоумённо глянул на них, словно не понял, с чего вдруг они сюда заявились:

— Ну, проходите, рассказывайте, что у вас нового?

Может, Ивар их просто разыграл? Или что напутал?

— Садитесь, коли пришли, вы как раз к кофе поспели.

Это ж надо, как неловко вышло, что о них Трубочист подумает? Что невоспитанные, что нахалы, что не знают, что люди после работы отдохнуть хотят, а не развлекать беседами случайных знакомых. Ну, попадись им этот любитель розыгрышей! Посмотрим, кто будет громче смеяться!

Они хотели извиниться и уйти, но Йошка никуда их не отпустил, достал из шкафчика блюдце с сухими рогаликами. Он молчал, и они молчали. Вдруг Йошка вспомнил о кипящем кофейнике, выскочил из комнаты.

— Всё, раскланиваемся и уходим!

— Это кто тут уходить собрался? Зря я, что ли кофе принёс?

— А где же кошки? — только сейчас ребята заметили, что в комнате нет верных спутниц Трубочиста. — Или они опять здесь, только мы их не видим?

— Кошки делом заняты. Им и без меня работы хватает. Ну, кому сколько сахара? Ах да, чуть не забыл — узнаёте свою игрушку? — И жестом фокусника выудил из кармана что-то круглое и блестящее. Компас! Их компас! Если бы из кармана Трубочиста выскочил кролик или вылетел феникс, это меньше бы потрясло ребят.

Трубочист наслаждался произведённым эффектом.

— Любуйтесь-любуйтесь. Только уж постарайтесь не быть больше такими растяпами.

— Но каким чудом?..

— Никакого чуда. Достаточно было громко произнести «Абра-кадабра-вуаля!» и взмахнуть белым платочком. Да будет вам известно, если вещь исчезает в одном конце города, она непременно объявится в другом. Надо только обойти все места, где подобные события происходят. Кой с кем пошептаться, кой с кем перемигнуться, а главное — вовремя подставить ладонь, и сразу же, не мешкая, упрятать добычу поглубже в карман, чтоб ненароком снова не исчезла.

— Погодите, но что же тогда получается? Получается, что Вы говорите о местах, где воры сбывают краденное?

— Вы очень догадливы, молодой человек. Не означает ли благородный пафос, прозвучавший в Вашем голосе, что в подобном случае Вы не можете себе позволить принять от меня «голубой диск» и отказываетесь от него?

Гийома смущала насмешливая искорка в глазах Трубочиста, но то, что он сейчас узнал, переворачивало его представление об этом человеке.

— Но как же так?.. Мы думали что… А Вы водите дружбу со всяким ворьем?..

— Общаться и водить дружбу — отнюдь не одно и то же, о кипящий негодованием юноша. Я общаюсь с самыми разными людьми — министрами и сапожниками, танцорами и извозчиками, учёными и торговцами, вельможами и бродягами без роду-племени. И не всегда те, с кем мне приходиться иметь дело, благородны, порядочны и просто чисты на руку. Хотя, поверьте мне на слово, бывает, что самый закоренелый вор оказывается на поверку способен на бескорыстный и благородный поступок, а всеми уважаемый колбасник продаст за пятак родного брата. Для вас же во всей этой истории важно одно — мне повезло — я сумел отыскать и выкупить «голубой диск».

— Выкупить? Но тогда мы и в самом деле не вправе взять его у Вас, пока не вернём эти деньги. Мало того, что Вы обегали из-за нас весь город, мало того, что ради нас общались с опасными людьми, Вы ещё и платить за нас должны?

— Пусть эти мелочи Вас не беспокоят.

— Нет, я во всём виноват, значит мне и платить.

— Ладно, Гийом, пусть будет так — ты покупаешь в галантерейной лавке дюжину больших чёрных пуговиц и катушку чёрных ниток, и мы в расчёте. Потому что сменял я вашу «игрушку» на большую пуговицу от своей куртки.

— Пуговицу?

— Ты что, с луны свалился? Неужели не знаешь, что пуговицы трубочиста приносят удачу? А кому же не хочется держать удачу в кулаке? Из-за этой дурацкой приметы мне приходится каждый день пришивать новые пуговицы к куртке и штанам. Все пальцы иголкой исколол.

— Господин Йохан!

— Йошка. И на ты. Я ещё не так стар, чтобы называть меня господином Йоханом.

— Йошка, а нам можно разочек с тобой на крышу?

— Ну, может быть… Когда-нибудь…

— А сейчас?

— Андерс, ты совсем обнаглел!

— А ты, Ильзе, не шипи, я и сам шипеть умею.

— Ты что, не понимаешь, что господин Йохан устал?

— Да, Андерс, твоя сестра совершенно права, господин Йохан устал, он имеет право отдохнуть и выпить чашечку сладкого кофе с рогаликом. — Он откусил кусочек и поморщился. — С чёрствым рогаликом.

— А завтра? Если надо рано встать — это ерунда, если надо, мы можем вообще не ложиться.

— Нет, завтра никак не получится. Завтра у меня совсем другие дела.

— Йошка, ну что тебе стоит? Скоро нам придётся в Залесье возвращаться, а мы так ни в одной трубе и не побываем!

— Большинство людей живут себе и ни в какие трубы не суются.

— Значит, уговорили, идём?

— Интересно, когда это вы меня уговорить успели? И вообще — время уже довольно позднее, все кухарки Виртенбурга давно принялись за стряпню.

— Причём здесь кухарки?

— Притом, что я не свиной окорок, у меня нет никакого желания дочерна прокоптиться над горящими поленьями. И ужин портить честным людям я тоже не собираюсь. Только представьте себе: садится за стол семья, стелют на стол чистую скатерть, вносят кастрюлю с гороховой похлёбкой, открывают крышку, а в похлёбке вместо шкварок плавают хлопья сажи и грязь с моих подмёток.

Да и переоделся я уже. Руки вымыл, нос оттёр… Э, ладно, будь по-вашему! Вам повезло, пристал тут ко мне сосед: выручи, мол, шалит у меня труба в камине — то воет, то хрюкает. А тяги нет. Может, сажей забило, может, птица какая гнездо свила. Такое часто бывает, тем более, что камин чуть не с самой весны не топили. Высоты-то вы, надеюсь, не боитесь?

Ильзе презрительно хмыкнула.

— И чтоб слушаться меня, как командира в бою! Сказал «прыгайте!» — прыгать не мешкая, как бы высоко ни забрались, велел «слезайте!» — никаких «ещё минуточку!», горохом вниз скатились! Согласны? Вот и замечательно. Теперь — одёжка. В этой вам, конечно, на крышу никак нельзя — так угваздаете, в семи корытах не отстирать. Есть у меня для такого случая кой-какое старьё, сейчас принесу. Ждите! О, а вот и мои красотки заявились! Почуяли, что хозяин без них по крышам гулять намылился.

Посреди комнаты, там, где секунду назад и следу их в помине не было, сидели кошки. Откуда они взялись?

— Ласточки вы мои! Фрусенька! Джусенька! Идите ко мне, я вам тёплого молочка налью! Устали? Ну, пошли, пошли на кухню!

Кошки, важно подняв хвосты, прошествовали за Трубочистом.

Очень скоро Йошка вернулся, таща ворох какого-то тряпья.

— Разбирайте. Да долго перед зеркалом не возитесь, а то стемнеет, и тогда точно никаких крыш! Девочки останутся здесь, а мальчики пойдут переодеваться на кухню.

Ровно через пять минут в кухонную дверь постучались два худеньких пацана в подвёрнутых полотняных штанах, в подвязанных рубахах с закатанными по локоть рукавами. Их белобрысые макушки были по-пиратски повязаны чёрными платками. Трубочист внимательно осмотрел их и в знак одобрения поднял большой палец.

Мальчишки оказались не столь проворны. Они всё ещё копались, не умея справиться с не по росту длинной одеждой — то у них рубаха выбивалась из-под ремня, то рукава норовили сползти ниже колен.

— А, ладно, сойдёт, не на свадьбу!

— Ты, братец, и на свадьбу так заявишься. А ну, повернись! — Ильзе дёрнула брата за подол, что-то подтянула, что-то подвернула, Метте проделала то же самое с Гийомом, и через миг то, что висело мешком, сидело как влитое.

Сам Йошка давно был одет в чёрную свою спецовку и обвешан мотками верёвок.

— Ну, готовы? Пошли!

Ребята шли по улице рядом с Трубочистом, а впереди важно шествовали кошки.

Впрочем, далеко идти не пришлось — друзья нырнули в подворотню, а вынырнув, оказались перед приземистым неказистым сооружением. Старым и обветшалым. Его стены огрузли, словно на них давили все прожитые века, и вросли в землю чуть не по самые окна. Черепица так позеленела и выкрошилась от времени, что снизу напоминала шкуру какого-нибудь древнего облезлого дракона.

Когда же друзья через чердачную лестницу выбрались на крышу, оказалось, что черепица эта неприятно хрустит под ногами, и надо быть очень внимательным, чтобы не угодить башмаком в какую-нибудь выбоину и не полететь на булыжник мостовой.

Йошка крепко-накрепко обвязал всех верёвкой.

— Ну вот, хотели на крышу — любуйтесь и радуйтесь, только с того места, где стоите, ни ногой! А я пока инструмент приготовлю. Что, вид не слишком впечатляет? Ничего не поделаешь — не во всякой кубышке звенит золотишко, а наш-то брат и медяку рад.

Он выбирал щётки и отвесы, распускал и затягивал узлы, не переставая балагурить:

— У кого терема да дворцы-хоромы, у кого не дома, а снопы соломы. У кого крыши по-над тучи и выше, у кого стропила к земле придавило. Конечно, здесь не больно-то высоко, зато второй такой трубы вы нигде больше не увидите.

Труба и в самом деле была необычной — слишком уж массивной и высокой для такого невзрачного домишки.

Йошка прислонил к трубе лесенку и заглянул внутрь. Покачал головой, поцокал языком и многозначительно процедил: «М-да!..»

Потом слез и сделал широкий жест рукой, приглашая ребят по очереди заглянуть в трубу. Ребята взбирались на лесенку, перегибались над краем трубы, пытаясь заглянуть внутрь.

Но там, внутри, нельзя было разглядеть ничего, кроме темноты, и ощутить ничего, кроме застоявшейся духоты и тяжёлого запаха копоти.

— Ну, а теперь отойдите-ка все в сторонку.

Все отступили на пару шагов, и на край трубы вспрыгнули кошки. Насторожили уши. Напружинили хвосты. Нависнув в полтуловища над провалом, всматривались круглыми зелёными глазами в черноту.

— А потом вы их что, верёвками обвяжете и опустите туда, внутрь? — не смогла сдержать любопытства Ильзе. Ах, как бы ей самой хотелось, обвязавшись верёвками, спуститься в тёмное жерло трубы!

— Нет, для таких дел есть у меня щётки да отвесы. Не хватало моим королевнам в печной саже шубки марать.

Так она и поверила! Пусть рассказывает эти сказки кому другому, а Ильзе твёрдо знает, что при надобности и кошки лезут в трубу, и сам Трубочист, закрепившись крючками, орудует изнутри скребками да щётками.

— Похоже, копотью забило. — Йошка достал грузило и стал потихоньку опускать его вглубь, покачивая и время от времени резко дёргая тонкую верёвку. Что-то зашуршало, хрустнуло и обрушилось вниз.

И тут они возникли: пять полупрозрачных карикатурно вытянутых существ. Одно намного выше других. Рядом с полупрозрачной разрушенной трубой, которой прежде на этой крыше не было. Пришельцы были абсолютно плоскими и, словно бельё, вывешенное для просушки, колыхались на ветру…

Друзья непроизвольно отступили на шаг. Удивительные существа покачались немного, словно раздумывая, и тоже подались назад.

Трубочист попытался загородить собой детей. И, поколебавшись немного, долговязый призрак взмахнул рукавами и угрожающе двинулся навстречу.

— Да это же тени! Собственные наши тени! — сообразила Ильзе.

— Скорее отражения из кривого зеркала, — прошептал Андерс.

— Если это отражения или тени, то очень уж странные, — не спешил согласиться с друзьями Гийом. — Почему они не сразу, почему путаясь и перевирая, повторяют наши движения? Даже кривое-пораскривое зеркало малейший жест отразило бы моментально. А эти?.. — Он взмахнул правой рукой. Одна из теней не сразу решив, как ей поступить, подняла над головой обе руки, немного помедлила, потом опустила левую. Правая же стала вдруг ужиматься, пока не превратилась в куцый обрубок.

— Здорово! — развеселился Андерс. — Дай-ка я теперь попробую!

— А ну, прекратить! — Трубочисту пришлось прикрикнуть на расшалившихся друзей. — Вы что, не видите, они наплывают всё ближе и ближе.

— Но что в этом такого уж страшного? — Ильзе не хотелось верить, что эти забавные кривляки способны причинить им малейший вред. — Это же наши тени. Что плохого могут сделать тени своим хозяевам?

— Не знаю. Но меня очень смущает, что среди них нет ни одной кошачьей.

Действительно, как это они не задумались над такой несуразицей? Да и сами кошки, к удивлению ребят, глядели на пришельцев отнюдь не доброжелательно — шерсть у них стояла дыбом, глаза яростно сверкали.

Тем временем тени стали темнеть, сгущаясь. Сквозь них уже не просвечивала, как раньше, черепица, не видны были соседние дома. До сих пор фигуры двигались бесшумно и безмолвно, теперь же тишину прорезал тонкий пронзительный свист. Он шёл на такой невозможно высокой ноте, что от него закладывало уши. Вот тут-то друзьям стало страшно.

— Все сюда! Живо! Хватайтесь за руки! Как в детском хороводе. Круг! Встаём в круг! Сожмите пальцы крепче! Замком! Чтобы сцепку нельзя было разорвать!

Тени, поколебавшись, тоже схватились за руки. И тотчас задёргались, словно в конвульсиях. Они изо всех сил пытались разорвать свой призрачный круг. А удары сыпались на ребят. Словно невидимый зверь метался в клетке, бил тяжёлыми лапами в грудь, в плечи, в сцепленные до белизны пальцы.

Ну уж нет! Костяшки пальцев выворачивало от боли и напряжения, но разорвать круг друзья не дали.

— Королевны, ваш выход! — шепнул Трубочист.

Фруська и Джуська не заставили себя просить дважды. Казалось, ничего особого они не делали — просто молча наступали на пришельцев. Те сжимались, корчились, но сдаваться не собирались. И тогда кошки, издав боевой мяв, рубанули когтями по черепице. И ещё раз. И ещё. И… мерзкий свист оборвался. Тени стремительно стали терять форму, выцветать до мутной прозрачности пока, наконец, не обернулись зыбкими клочьями тумана. Налетел ветер, унёс куда-то последние рваные пряди. Кошки отряхнулись презрительно и отошли в сторону.

А вот ребята долго не могли решиться разомкнуть руки.

— Что это было?

— Сам не знаю. С подобным мне до сих пор не приходилось сталкиваться.

— Надо бы в трубу заглянуть, может, там всему причина?

— Никаких труб! На сегодня все трубы отменяются. Вот что, друзья, погуляли, и хватит. Все отправляются домой!

— А ты? — Андерс не мог стерпеть, что что-то интересное произойдёт без него.

— А я с вами. Провожу до самого дядюшкиного порога и передам с рук на руки.

— Мы что, маленькие? Сами не дойдём?

— Откуда мне знать, куда вы дойдёте? Нет уж, я должен убедиться, что вы сидите за крепкой дверью в дядиной столовой и пьёте кофе со сливками. Или компот — это без разницы. И что ночевать вы будете в собственных постелях.

— Ну, Йошка!

— Никаких «ну, Йошка!» Если что случится, мне твоя бабушка голову оторвёт.

— Ты что, знаешь мою бабушку?

— А как ты думаешь, стал бы я откровенничать со случайными людьми?

Глава 13. Голубой диск. Элинор

Вечер вступил в свои законные права. Все давно собрались в столовой, и оттуда доносился дядюшкин рокочущий бас. Иногда кто-нибудь во всю глотку орал: «Эй, Ги, хватит дурью маяться, спускайся!», на что Гийом бурчал: «Да-да, сейчас!» — и не двигался с места.

Он всё глядел и наглядеться не мог на «чечевичку». Только сейчас до Гийома дошло, чего он по собственной небрежности едва не лишился и как много эта маленькая стекляшка для него значила. Ведь когда-то она помогала в опасных и очень важных делах родному его деду. Дед вглядывался в неё. Задавал вопросы. Ждал ответа. Просто вертел кругляш в пальцах в часы раздумья… Деда давно нет, но эта штуковина, похожая на хорошо обкатанную морскую гальку, хранит тепло его ладони, связывает с ним неразрывной нитью.

И не только с ним. Ведь, может быть, очень может быть, мама тоже держала её в руках… или отец… А он даже не помнит их лиц!.. Живы ли они?.. И где сейчас, если живы?..

И вдруг, — нет, такого быть не может, ему показалось! — золотая стрелка дрогнула!.. И вновь застыла.

Сердце больно стукнуло о рёбра. Гийом сжал компас так, что будь стекло хрупким, разлетелось бы на сотни осколков, и почти беззвучно, одними губами, потому что голос от волнения куда-то пропал, произнёс: «Где мои папа и мама?» Стрелка билась, словно бабочка, рвущаяся с булавки, но какая-то сила не давала ей сдвинуться с места. В глубине стекла кружили и смешивались белые, оранжевые, синие всполохи.

— Где мои мама и папа? Ответь!

И стрелка будто сорвалась с привязи и завертелась вокруг оси с такой бешеной скоростью, что стала казаться размытым золотым кругом. Диск так разогрелся, что обжигал пальцы, его больно было держать. Теперь в нём метались красные и чёрные вихри.

Гийом всерьёз испугался:

— Тихо! Тихо! Стой! Ну пожалуйста! Извини, что я так. Я не хотел!

Он шептал ещё что-то, обращаясь к «чечевичке» как к живому существу. Нехотя, не сразу стрелка стала замедлять бешеное вращение, наконец остановилась, но долго ещё дрожала, словно не могла успокоиться. Стекло медленно остывало, вновь обретая опаловую голубизну.

В сердце Гийома тоже что-то билось и металось, колотилось где-то у горла, словно птица.

Мальчик с затаённым вздохом спрятал компас в карман. Идти сейчас в столовую, слушать весёлые истории, смеяться вместе со всеми не было ни сил, ни желания. Он подошёл к окну.

В глубине сада что-то шуршало и шелестело, дневная жара всё не хотела спадать, снизу доносились обрывки разговора и звон посуды. Надо всё же спускаться, а то неловко перед друзьями…

Гийом уже подходил к двери, когда что-то заставило его оглянуться. Ничего особого там, за окном не произошло. Разве что на яблоневую ветку тяжело опустилась ворона.

Гийом непроизвольно вздрогнул и сразу же рассердился на себя — хватит обманываться, сколько можно! Нельзя же замирать при виде каждой дурацкой птицы! Вот развелось серых разбойниц! И тут ворона каркнула предупреждающе, глянула насмешливым взглядом и произнесла отчётливо:

— Ну, здравствуй, внучек! Открывай-ка окошко пошире, что ты в такую жару закупоренный сидишь? Мне в эту щёлку никак не протиснуться.

— Бабушка, как ты меня нашла?! — Гийом распахнул окно во всю ширь, ворона, чуть не коснувшись чёрным крылом его щеки, влетела в комнату.

Когда же мальчик обернулся, у стола, собирая чёрные волосы в строгую причёску, стояла Элинор.

— Не знала, что у меня такой бестолковый внук. Неужели ты думаешь, что я ни разу не гостила у своего брата? Или ты забыл, что Мартин — мой молочный брат? Ну, что стоишь, как вкопанный? Иди ко мне, оболтус, дай, обниму. И рассказывай, что вы тут успели натворить?

— Ты специально прилетела, чтобы со мной увидеться?

— Нет, Ги, я себе такой роскоши позволить не могу. Встреча у меня сегодня. С одним старинным знакомым. И предстоит мне, может, не очень долгий, зато очень нелёгкий разговор.

— Сегодня? Но день почти кончился!

— Для кого кончился, для кого только начинается. Ну, давай, рассказывай о своих похождениях, рассказывай-рассказывай, не томи, я ведь всё равно не поверю, что вы все эти дни были паиньками, что всё здесь шло тихо да гладко. Знаю я за моим внуком поразительную способность непременно во что-нибудь вляпываться.

— Так ведь и на самом деле ничего такого особого не произошло.

— Искренне верю. Милые детки чинно и благородно гуляли по городу, декламировали стишки и рассматривали памятники и фонтаны. Нет у меня времени на болтовню. Рассказывай. Шалости и проказы можешь оставить при себе, они меня не волнуют, а что меня волнует, ты и сам знаешь.

Глава 14. Элинор и Фритьёф: трудный разговор

В тёмно-зелёном августовском небе давно уже густой сетью лепились друг к другу зелёные августовские звёзды. За рабочим столом, в маленьком кабинете, так непохожем на торжественные дворцовые залы, друг против друга сидели Элионор де Корво ди Санчес иль Гуэрро, вице-канцлер и высокий уполномоченный посол Стефана Четвёртого, короля Месхи, одного из самых могучих государств Южной Федерации, и Фритьёф Седьмой, государь Нордланда, великий герцог Ютрельда и Долгих островов.

Разговор был строго конфиденциальным. И хотя длился он уже многим более часа, дело не продвинулось ни на йоту.

— Фритьёф, не надо напускать на себя многозначительный вид и изрекать нечто о «государственных интересах» и «сложностях политики». Мы слишком хорошо друг друга знаем, чтобы не заниматься словесной эквилибристикой. Я вижу, чужой урок для тебя ничего не значит, ты хочешь сам расшибить голову?

— То, из-за чего ты беспокоишься, мелочи. Они не значат буквально ничего.

— Что ж, — Элинор встала. — Я уже устала от переливания из пустого в порожнее. Не этого я ждала от нашей встречи, Ваше величество.

— Послушайте, Элинор, почему вы всё время нападаете на меня?

— Потому что вместо того чтобы попытаться понять и услышать собеседника, вы делаете всё, чтобы тот не посягал на ваше право быть глухим и слепым.

— Не понимаю, почему я весь вечер смиренно выслушиваю оскорбления?

— Вместо того, чтобы послать меня со всеми моими претензиями подальше?

— Фи, даму?!

— Тогда мне следует пожалеть, что я дама. С мужчиной Вы были бы менее церемонны, но зато более откровенны.

— Элинор, вы знаете, что в отношении вас я никогда не смогу допустить даже малейшую грубость. Вы, то есть ты, для меня всегда будешь фрейлиной моей матушки, в которую я, тогда бледный и застенчивый мальчишка, был тайно и безнадёжно влюблён.

— Фритти, неужели вы уже исчерпали все доводы, способные усмирить меня, что вспомнили об этом?

— «Ты!», Элинор, «ты!» Мы сто лет уже на «ты». Так что же беспокоит не вице-канцлера Месхи — я же понимаю, этот наш разговор не имеет ни малейшего отношения ни к государственным, ни к торговым интересам — что беспокоит частное лицо Элинор Неприступную? И чем опять не угодил ей неуклюжий Фритти?

— Меня беспокоит тот, кто именует себя Эмиссаром. Он обрёл при дворе Вашего величества фактически официальное положение. Его открыто принимают близкие власти лица. Он, не таясь, ходит по коридорам этого дворца, тогда как вице-канцлер связанной союзническими договорами Месхи должен искать тайной встречи.

— Никто ещё не доказал связи Эмиссара с Нихелем. Потом, здесь, в Виртенбурге, он тоже всего лишь частное лицо. Не произошло ни одного визита на официальном уровне, а если этот господин с кем и встречался, то, опять-таки, не с министрами и не с советниками, но с частными лицами, вольными в своих частных домах принимать кого им заблагорассудится. Что же касается дворцовых коридоров, то, мне думается, в коридорах дворца Стефана Четвёртого тоже можно встретить всякой твари по паре.

— Фритьёф, что ты пыжишься мне доказать? Боюсь, ты даже не понял, о чём я говорю. Ты не понял, какая беда нависла уже не над Южными землями, а над здешними, казалось, такими удалёнными от страшных и непонятных событий недавних лет. Ты даже не подозреваешь, с какой силой заигрываешь.

— Я не заигрываю ни с какими силами.

— Значит, я ошиблась, и это они заигрывают с тобой. Как кошка с мышью.

— Элинор, всё это несерьёзно. И вообще, что годится для юга, бесполезно на севере. Ты не привела ни одного существенного довода.

— Какие я должна привести доводы, чтобы ты понял — беда на пороге? Ведь если я заговорю с тобой о рвущихся нитях мироздания и отторгаемых пространствах, ты заявишь, что это метафизическая чушь.

— Это и есть метафизическая чушь. Дай мне пощупать эти нити, и я, так и быть, поверю в их существование. А пока не надо мне морочить голову, пытаясь представить обыкновенного, правда не слишком приятного, человека, чуть не носителем инфернального зла.

— Бедная Сигрид, как же тяжко ей с тобой! Что ж, дозвольте мне откланяться, Ваше величество, боюсь моя аудиенция слишком затянулась.

— Как, разве Вы… разве ты не останешься на ужин?

— Нет, государь. Мне хотелось бы избежать лишнего шума.

Тут кто-то тихонько постучал в маленькую боковую дверь, полускрытую тяжёлой портьерой, и в кабинет вошла высокая стройная женщина, чем-то отдалённо напоминающая Элинор, только лет на двадцать моложе. Тёмные её волосы слегка отдавали рыжиной, а лучистые глаза были точно того же цвета, что северные августовские звёзды. На руках у королевы — а это была Сигрид, королева Нортландская — лениво разлёгся пушистый белый кот.

— А вот и мы с Митусем. Не помешаем?

— Какой красавец!

— Это мой Митуська. Ну, котяра, слезай, ты мне все руки отсидел, иди, погуляй немного.

Элинор нагнулась почесать кота за ухом, провела рукой по шелковистому боку.

— Хорош зверюга!

Кот, явно понимая, что им восхищаются, заурчал утробно, потянулся прямо к лицу гостьи, боднул тяжёлой головой в подбородок и, в довершение церемонии, лизнул в щёку шершавым узеньким языком.

— Ну, сударь, вы подлиза! — Митусь с укоризной глянул на хозяйку огромными янтарными глазами. Затем важно поднял хвост и пошёл обследовать углы.

— Рада была увидеть Ваши величества в добром здравии. А теперь дозвольте мне откланяться.

— Как, Вы уже уходите?

— Увы, Ваше величество.

— Фритьёф?

— Не связывать же мне её верёвкой! А иного способа удержать эту упрямицу я не знаю.

— Тут что-то не так. Фритти, что произошло?

— Ничего, дорогая. Ничего, о чём стоило бы говорить. Элинор за что-то обиделась на меня, а за что, мне так и не удалось понять.

— Детские игры в обиды здесь совершенно ни при чём. Просто наш разговор ни к чему не привёл. Можно бы, конечно, посидеть за чашечкой кофе, поговорить о пустяках, поулыбаться друг другу, повспоминать что-нибудь приятное. Но увы, на всё это у меня нет времени.

— Может быть, вы оба мне всё-таки объясните, в чём дело?

— Ты же знаешь, родная, как я отношусь к Элинор? Но то, чего она от меня требует — заметь, не просит, а именно требует, — иначе как вздорными претензиями назвать нельзя. Вот послушай, и суди сама.

Живёт здесь в Виртенбурге некий субьёкт, именует себя несколько претенциозно — Эмиссаром — это, конечно, странно, может быть, даже глупо, но не более того, — ни в чём предосудительном не замешан, в государственные дела не вмешивается, с кем-то ведёт торговлю, к кому-то ходит в гости, никого не убил, никого не ограбил.

И вот является прекрасная дама, бездоказательно обвиняет этого Эмиссара в связях с Нихелем и требует немедленной его экстрадиции из страны. Хорошо не четвертования, не колесования или сожжения на костре. При этом прекрасная дама не хочет понять, каким самодуром король будет выглядеть в глазах своих подданных, если издаст подобный указ. Не хочет знать, что король не может единолично принимать решений по столь щекотливым вопросам, что многие из его министров прекрасно относятся к этому самому Эмиссару, нередко прибегают к его помощи и его связям. Ты видишь, Сигрид, насколько я откровенен?

Это нужный человек. Нужный очень и очень многим, и я не могу сбрасывать этих нужд со счёта. Человек достаточно состоятельный, пользующийся влиянием в самых разных кругах — дипломатических, торговых, финансовых, причём далеко за пределами Нортланда. Да, вероятнее всего, он авантюрист, но, к сожалению, в политике бывают моменты, когда невозможно обойтись без авантюристов.

При всём моём желании угодить Элинор я не могу пойти ей навстречу. Уверяю, мне и самому хотелось бы, чтобы этот тип кружил где-нибудь подальше от наших границ, но как государственное лицо, я не вправе не учитывать расклада политических сил, вплоть до мелких интересов и амбиций собственных моих министров. Уверяю, моя абсолютная власть не столь абсолютна, как кажется со стороны. Я даже не могу запретить этому Эмиссару бывать здесь, во дворце. И если он попросит аудиенции, я его приму и внимательно выслушаю, и ничем не покажу своей неприязни. У меня связаны руки.

Конечно, исходя из буквы международных договоров, этого типа следовало бы объявить персоной нон грата и выслать из страны. Но в данный момент подобный шаг был бы ошибочным. Он привёл бы к необратимым последствиям. В конце концов, мои министры не едят хлеб даром, они всё просчитали, взвесили, сопоставили и убедили меня в правильности своей линии…

— Вздор! Уж мне бы ты этого не говорил! От меня ты не спрячешься за своих министров и нуждами государства не отговоришься. Ну-ка, взгляни мне в глаза! Нет, ты не отводи взгляда. И не вздыхай. Вот такой у меня муж, Элинор. Вот такой у нас король. Он, кажется, забыл, что означает в наши дни слово «эмиссар», он не понимает, что если Эмиссар даже не считает нужным укрыться за выдуманным именем, а открыто ходит по городу, значит, он уже набрал достаточную силу. Какие нужны доказательства его связи с Нихелем, если одно то, что кто-то назвал себя Эмиссаром, означает эту связь? Что ж, если наш государь, при всех своих министрах, чиновниках и войсках, в состоянии лишь бездействовать и вздыхать, если у него, бедного, руки связаны, я обещаю тебе свою помощь. Я сделаю всё, что в моих силах.

Не успела Элионор покинуть королевский дворец, а некий Ханс Эрих Диррксен по прозвищу Клячник, весь изогнувшись в поклоне, преданно заглядывая в глаза, уже докладывал тайному советнику Ульриху фан Виштельгу:

— Неизвестно, откуда взялась эта женщина и куда потом делась. Как с неба свалилась. Достоверно, что мимо внешнего караула она не проходила. И это более чем подозрительно! Государь принял её тайно в малом кабинете, даже стража от дверей была отослана. Принял как старую знакомую, отбросив этикет. Сам затворил за ней двери, предварительно убедившись, что никого за этими дверьми нет. Подойти ближе я не решился. Я лишь укрылся за портьерой и ждал. Разговор продолжался больше часа. Потом в кабинет через дверь, ведущую из королевской опочивальни, вошла королева. Впрочем, это лишь мои догадки, потому что через дверь, за которой я вел наблюдение, она не входила. О чём шла речь, выяснить мне не удалось. Потом эта женщина вышла, и я бросился за ней, но, опять-таки, преследовать её открыто я не мог, а она свернула за угол и словно в воздухе растворилась.

У меня был выбор — бегать по всему дворцу, пытаясь найти незнакомку, или вернуться к дверям малого кабинета. Я выбрал последнее. И, думается, был прав, потому что их величества изволили говорить на повышенных тонах, и мне удалось расслышать слова государыни: «Ты делаешь вещи недопустимые, и когда-нибудь нам всем придётся расплачиваться за твою бесхребетность!», «Какая, к чёрту, может быть вежливость, если речь идёт об Эмиссаре. Или твоя подпись на договоре уже ничего не значит?» и «Ты хочешь, чтобы эти прохиндеи манипулировали тобой, словно марионеткой? Его необходимо выслать, если уж больше ничего с ним поделать нельзя».

— Ты мог бы описать эту незнакомку?

— К сожалению, я видел её лишь издали и мельком. Высокая. Стройная. Не очень молодая. В платье цвета тёмного вина.

— Немного от тебя толку. Ладно, иди.

Через полчаса Ульрих фан Виштельг, вытянувшись в струнку, докладывал Руперту фан Юттенсваху, первому министру двора их величества Фритьёфа Нортландского. А ещё через час Руперт фан Юттенсвах стоял перед Эмиссаром:

— Так ты говоришь, Сигрид распекала муженька? Ай-ай, какая резвая женушка у вашего монарха! Всё-то ей неймётся! Всё-то она суёт свой милый носик, куда не следует. Что ж, придётся этот носик слегка прищемить.

Глава 15. Вислоусый

Как-то, переходя от одного магазинчика к другому, ребята набрели на занюханную грязную лавчонку под покосившейся вывеской. На вывеске облезлыми, некогда золочёными буквами было выведено: «Заморские диковины». Кривые щербатые ступени, скрипучая дверь, подслеповатые окна, в которые почти не проникает солнечный свет. Вдоль дальней стены на грубо сколоченных полках впритык наставлены позеленевшие, сроду не чищенные аквариумы. Там в мутной, дурно пахнущей воде мелькали силуэты каких-то очень уж выносливых тварей.

Зал был пуст — ни продавца, ни посетителей. Но едва наши друзья подошли к аквариумам поближе, невесть откуда обрушился грубый окрик: «Что вам тут понадобилось, бездельники?! — и из подсобки выскочил длинноусый мужичонка в грязном фартуке. — А ну, марш отсюда! Прочь от моих рыбок, иначе я вам все уши пообрываю!»

— Да что мы вам такого сделали? — попробовала возмутиться Ильзе. — Или в вашу лавку людям заходить нельзя?

— Ах ты дерзкая девчонка! Вон отсюда! Вон!

— Но послушайте, мы всего-навсего хотели купить корм для рыбок, — робко попыталась перебить странного продавца Метте.

Напрасно, того было не унять, он продолжал верещать, перейдя на бабий визг:

— Вон! Убирайтесь вон! Будете тут подглядывать, я из вас самих корм для рыбок сделаю!

— Ненормальный какой-то! — Андерс покрутил пальцем у виска. — Пошли лучше отсюда, пока он всех не покусал!

— Всё, магазин закрыт! — И странный продавец вытолкал ребят чуть не взашей.

— Что вдруг он на нас окрысился? Чем мы ему помешали?

— Не по душе мне этот магазинчик, — как-то слишком уж задумчиво произнёс Гийом. — Очень не по душе…

— Можно подумать, мы от него в восторге!

— И этот вислоусый господинчик… Значит, не подглядывать за ним? Ну-ка, схоронимся за тем кустом. Неспроста он нас выгнал. Кого-то он ждёт. И нервничает.

— Ну, это уж его дела, — не одобрила друга Ильзе. И тут вдруг сама насторожилась. — Тс-с!..

К магазинчику приближался чудной оборванец в трухлявой соломенной шляпе и в стоптанных башмаках на босу ногу. Чудной этот тип с головы до пят был обвешан закупоренными склянками и пузырьками, в которых копошилась всякая мелкая водяная живность. Обеими руками он вцепился в плетёную корзину, битком набитую банками потяжелее. Не выпуская корзины из рук, тип постучал в дверь ногой:

— Эй, Корявый! Открывай скорее!

Дверь приоткрылась, из-за неё высунулся толстый нос и вислый ус, потом два буравчика-глаза уставились на пришедшего. Дверь распахнулась: «Проходи!» Оборванец юркнул внутрь, дверь спешно захлопнулась, проскрипел ключ, туго поворачиваясь в ржавом замке, и всё снова затихло.

Придорожный куст, укрывший ребят от сторонних глаз, был густым и высоким. Если не шевелиться и громко не чихать, никто тебя и не заметит. Да как не шевелиться, если с пыльных веток норовят заползти за шиворот какие-то щекотные и кусачие букашки?

— Может пойдём отсюда? — Метте надоело изображать из себя сыщика. — Что нам до них?

В ответ Андерс только хмыкнул.

Но вот снова заскрипел ключ, приотворилась дверь, выпуская на белый свет диковинного посетителя уже без гирлянд из склянок и пузырьков, с пустой корзиной. Вид у поставщика дафний и циклопов был недовольный. Он бормотал себе под нос что-то неразборчивое, но весьма энергичное.

Когда он, шаркая сваливающимися с грязных пяток башмаками, проходил мимо куста, ребята расслышали: «Бу-бу-бу, жмотина усатая! Даром всё тебе отдай! Один ты в Виртенбурге рыбками торгуешь! Да я, бу-бу-бу, к любому тут за углом подойду, мой товар с руками оторвут! Мотыль ему мелковат, бу-бу! Поползал бы сам по болоту, да половил этого мотыля!

Рыбки ему не те! А какие же те? Самые что ни на есть, с мельничной запруды, бу-бу-бу! Будто я не видел, как у него глаза загорелись, когда я тех рыбок достал! Я, можно сказать, жизнью рисковал! Да попадись я мельничным, убили бы на месте! Уж кости бы переломали — точно! Волок на себе всю эту тяжесть! И всё за полдалера! Бу-бу-бу!»

О чём оборванец бубнил дальше, ребята не расслышали, так как он скрылся за поворотом.

— Пойдём за ним?

— К чему? Он уже своё дело сделал.

Тут дверь снова приотворилась, и за порог, озираясь, выскользнул хозяин лавчонки. К груди он прижимал что-то круглое, завёрнутое в платок. Ребята перестали дышать, боясь, что он их заметит. Но едва он повернул за угол, не сговариваясь, двинулись следом.

Так и шли гуськом, при малейшем шорохе вжимаясь в заборы, от дома к дому, от переулка к переулку. Только вдруг, дойдя до какой-то глухой высокой стены, вислоусый исчез. Как сквозь землю провалился. М-да, такой фокус они уже однажды видели.

Глава 16. Лучшая в городе коллекция

Прошло ещё несколько дней. И тут, неожиданно, ни о чём заранее не объявляя, Йошка заговорщицки подмигнул друзьям:

— Обещал я показать вам лучшую в городе коллекцию рыбок? Обещал. Вот сегодня и покажу. Правда, идти нам придётся не в самое гостеприимное место — в королевский дворец.

— А мы там уже были. У дяди Мартина на кухне.

— Вот и отлично, значит, не заблудимся. Не боитесь во дворец-то идти?

— А чего там бояться?

— Как чего? Там стража при саблях и пистолетах, лакеи в мундирах и эполетах, там на каждом шагу по вельможе, там не любят случайных прохожих. Там король на высоком троне в алой мантии и короне. Во дворцы не ходят без спроса, на незваных там смотрят косо: «Это что за чужак в терему? Ну-ка, живо его в тюрьму!» Не страшно?

— Не-а.

— А как мы во дворец попадём?

— Есть у меня там один приятель, он где надо мигнёт, кому надо кивнёт, вот нас и пропустят. Ну что, пошли?

— Пошли, конечно, о чём разговор!

Трубочист привёл ребят во дворец чуть пораньше оговорённого времени, чтобы смогли они полюбоваться на пышное зрелище — большой королевский приём. Нынешнее торжество, как объяснил им Йошка, устраивали по случаю приезда важных лиц из чужих столиц. Налетело народу — полна колода! К послам в придачу — ловцы удачи. У всех, без изъятья, в золоте платье, не узнаешь по роже, где лакей, где вельможи.

Площадь перед дворцом запрудили кареты с гербами, а следом подъезжали и подъезжали новые, запряжённые шестернёй, а то и в восьмерик.

По распоряжению всё того же таинственного Йошкиного приятеля ребят провели служебными помещениями и пристроили за широкой бархатной портьерой так, что они не мешали никому, а сами могли хоть что-нибудь увидеть.

В длинных коридорах дым стоял коромыслом — слуги, лакеи, пажи сновали туда-сюда, туда-сюда, что-то уносили, что-то подносили, ловко, будто играючи, управлялись с тяжеленными подносами — акробатам впору позавидовать.

Зато в огромном зале под лепным золочёным потолком, на наборном паркете, натёртом до зеркального блеска, все двигались плавно и торжественно, словно каждая поза и каждый жест были исполнены высокого смысла. Чопорные кавалеры с застывшими лицами, напудренные дамы в пышных нарядах больше походили на заводных кукол, чем на живых людей. И ребятам приходила странная мысль, что вот кончится у них завод или сломается пружина, и все застынут в самых нелепых позах.

Потом по коридорам прокатилось громкое: «Их королевское величество Фритьёф, государь Нордланда, великий герцог Ютрельда и Долгих островов и Их королевское величество Сигрид Истерглендская!»

Тяжёлой медью вступил невидимый оркестр, разряженная толпа расступилась, образуя широкий коридор, и в зал вышли король с королевой. Дамы присели в глубоком реверансе, кавалеры склонились в низком поклоне.

Потом вперёд выдвинулся высокий старик с тяжёлым посохом в руке. Мерно ударяя посохом об пол, он громко называл длинные витиеватые титулы и имена, и названные подходили к королю, снова низко кланялись, иногда протягивали какую-то бумагу, иногда произносили, словно с театральных подмостков, пару слов и, после благосклонного кивка государя, отходили в сторону. Конца этой веренице не было видно.

Словно почувствовав, что ребятам наскучило затянувшееся зрелище, за портьерой появился Трубочист, приложил палец к губам и увёл их подальше от торжественных приседаний. Куда? Конечно же, на дворцовую крышу.

Оттуда они разглядывали кареты, запрудившие площадь, тонконогих коней, запряженных цугом. Йошка достал откуда-то из-за каминной трубы спрятанный там заранее узелок.

— Пока они там кланяются, не мешало бы нам перекусить. Парочка-другая пирожков с сыром и глоток топлёного молока нам не повредят.

Но вот, наконец, кончился казавшийся нескончаемым приём, кончились поклоны и речи. Увидев, что кареты потихонечку начинают разъезжаться, Трубочист через чердачное окошко по каким-то узким лесенкам повёл ребят вниз.

Парадная зала и коридоры опустели, король мог позволить себе уединиться с любимыми своими аквариумами, отвлечься от государственных забот и почувствовать себя обыкновенным человеком. Ребята, конечно же, давно поняли, чью коллекцию хочет показать им Йошка.

К своим рыбкам Фритьёф не подпускал ни челяди, ни министров. Он сам кормил их, сам пересаживал, вылавливая маленьким сачком на длинной ручке, сам переливал воду и даже сам чистил аквариумы специальными щёточками и тряпочками.

Здесь, в освещённой мягким приглушённым светом комнате, сплошь заставленной стеклянными кубами, шарами и цилиндрами, на дне которых рос диковинный лес, здесь, где между перистыми водорослями и рогатыми ракушками сновали лёгкие рыбёшки всех цветов радуги, он чувствовал себя счастливым.

Сегодня, словно мальчишка, которому не терпится похвастать своими сокровищами, король ждал деревенских ребятишек. Он заранее предвкушал, что расскажет им вот про тех рыбок и вот про этих, заранее посмеивался, предвидя, какие у ребят будут удивлённые глаза.

Удивляться здесь и в самом деле было чему — особенной подсветке при помощи масляных ламп и зеркал, создающей впечатление сказочного, таинственного мира. Заросшими ракушками и красноватыми водорослями сумрачными подводными гротами. Настоящим кораллам, поднятым со дна далёких тропических морей и полураскрытым перламутровым раковинам с огромными розовыми жемчужинами.

С чего же начать? Наверное, сначала он покажет им бойцовых рыбок, которые дерутся друг с другом, совсем как рыцари на старинном турнире, только вместо мечей крушат соперника острыми и колючими плавниками. Потом расскажет, как нежно эти рыбки относятся к своим малышам, как пасут их на подводных лугах, словно деревенский пастух овечек. Как в случае опасности мальки бросаются прямо в раскрытый папашин рот, а потом целыми и невредимыми выплывают оттуда. Он даст им полюбоваться на стеклянных рыбок из подземного озера. Этих удивительных рыб и в аквариуме разглядеть не просто. Их плоские тельца прозрачны, почти как вода, в которой они плавают, словно каждая из них надела крохотную шапку-невидимку. К сожалению, эти существа слепы с рождения, у них белые заросшие тонкой кожицей наросты вместо глаз — в темноте подземного мира глаза никому не нужны. Потом вспомнит о летающих океанских рыбах, которых, как это ни печально, в неволе держать невозможно. Зато можно представить себе, как стаи этих рыб выскакивают из воды и на распахнутых плавниках проносятся над зелёными пенящимися волнами. А потом… Потом он просто будет водить ребят от аквариума к аквариуму. Он даже позволит им бросить извивающихся красных мотылей под приподнятое верхнее стекло — пусть и детишки почувствуют ту радость, которую он испытывает каждый день.

И вот зрители на месте. Они на удивление быстро освоились с тем, что запросто разговаривают с королём. Они слушают загодя приготовленный рассказ как зачарованные. Они смотрят на прозрачные шары и кубы, а видят морские глубины, глухие заросли кораллов, опоясывающие покрытые пальмами острова и не дающие даже самым опытным мореходам подойти к заветным берегам. Видят обломки утонувших кораблей, стремительный силуэт акулы, врезающейся в косяк макрели. Они восторгаются, они прижимаются носами к стёклам аквариумов, они полны ощущения важности происходящего, когда кидают в воду корм с поданного королём блюда, они смеются от радости, когда, взметая хвостами песок со дна и широко разевая рты, рыбки кидаются на красных червячков.

В этот вечер король был счастлив. Счастливы были и ребята. Одно печально — рыбок — золотое перо и здесь не было. Король даже не слышал о таких.

— Неужели подобное чудо существует на самом деле? И это не сказка? Не выдумка? Если так, я семь шкур спущу со своих поставщиков, я потребую, чтобы они достали этих рыб хоть со дна морского! Пусть все пруды, все реки, все озёра перероют, пусть на край земли заберутся, а чудесных рыбок для меня раздобудут! Ну, а если удача мне улыбнётся, я, непременно, подарю вам парочку мальков. Ладно, ребятишки, погуляйте-ка пока здесь сами, а мы покалякаем о том о сём.

И ребята разбрелись по заколдованному рыбьему царству, меж выпуклых стеклянных миров, наполненных отражённым светом масляных ламп. А король и трубочист сели друг против друга в уютные низкие кресла, затянулись трубочками и повели свой разговор, который не сегодня начался, которому не сегодня закончится.

— Не понимаю, — проронил король после глубокой затяжки, — как умудрился ты так взбеленить Руперта, что он! — он, кто хвастается, что никогда не теряет лица и умеет ровно и благожелательно разговаривать хоть с придворной дамой, хоть с беглым каторжником, — услыша, что надо чистить каминные трубы, топал ногами и визжал хуже базарной бабы? Ты не представляешь, какое доставил мне удовольствие. Это надо было видеть и это надо было слышать — мой любимый министр, с такой охотой рассуждающий о внутреннем благородстве и воспитанности, стоит весь красный, как рак, шипит, как гусь, и плюётся, как жаба.

— Жабы не плюются.

— Жабы плюются. Не все, конечно. В тропиках водятся такие, что плевком попадают прямо в глаз. Причём слюна у них смертельно ядовита.

— Тогда это точно про твоего Руперта.

— Я был бы счастлив отдать его кому угодно. Хоть чёрту с рогами. Зачем ты его дразнишь?

— Я? Но чем же? Где я, бедный, умудрился перейти ему дорогу? Он разъезжает в каретах, я брожу пешком, и то чаще по крышам, чем по земле.

— Где-то умудрился. Ты это умеешь. Ну вот, например, заявляешься к нему со всей своей нахальной свитой, хотя отлично знаешь, что он кошек на дух не переносит. Да, между прочим, а почему ты сейчас без них?

— Зачем я буду травмировать бедных зверей видом проплывающей мимо носа добычи? Или рисковать, что инстинкт пересилит «внутреннее благородство и воспитанность», и они запустят лапы в какой-нибудь очень уж соблазнительный аквариум?

— Ты не ответил на мой вопрос.

— О Руперте? Так кто ж просит его вызывать трубочиста? Мало ли есть умельцев браться не за своё дело? Таких, что считают мою работу забавой для бездельников — разгуливай себе по крышам да в трубы ныряй. Ну, метёлкой там разок-другой помашешь смеха ради, и все дела. В конце концов, не нравлюсь я и моя команда — пусть сам прочищает дымоходы. И потом, из-за чего такие страсти, что я — единственный трубочист в городе?

— Говорят, в том, что у господина фан Юттенсваха сорвалась афера с серебряными приисками, есть и твоя заслуга?

— Моя? Интересно, как может какой-то там замухрышка, без титула, без денег, без связей влиять на дела подобного масштаба?

— Вот этого никто не знает. Но слух идёт упорный.

— Фритти, не королевское это дело слухи собирать. А вот скажи мне на милость, ты же сам собственного первого, главного и самого-распресамого министра терпеть не можешь? Любой его промашке рад? Так гони его и поставь на это место другого — и дело с концом.

— «Многие считают мою работу забавой для бездельников» — сиди себе на троне да указы подписывай. Не могу я по личному своему желанию ни снимать министров, ни назначать. Надо ещё и о благополучии государства думать. Интересы увязывать. Последствия предвидеть.

— А я бы выгнал. Калёной метлой — есть у меня такая. И последствия бы увязались, и интересы не пострадали.

— Ты у нас — другое дело, ты — парень рисковый, все это знают, но стоит ли всё время ходить по краю?

— Ладно ворчать. Надеюсь, если что, ты приютишь бедного трубочиста?

— И не подумаю. Выпутывайся сам как знаешь.

— Слушай, Фритти, тебе не кажется, что слишком уж часто некая чёрная хламида стала мелькать в твоём дворце?

— Слушай, Йошка, не лез бы ты не в своё дело.

— Вот тут, Фритьёф, ты не прав, когда звучит слово «Нихель», никто не может оставаться в стороне. Это моё дело. Это дело любого честного человека. Это дело каждого, кто умеет видеть чуть дальше своего носа. Почему ты не вышлешь Эмиссара из страны?

— «Почему-почему?..» Потому что! Потому что твой Фритти — трус! Потомки меня так и прозовут — Фритьёфом Трусливым. А ты, со своими вопросами — набитый дурак. Гляди, висеть тебе когда-нибудь с высунутым языком на Старой Вороньей площади. Или поджарят тебя ненароком в одном из каминов. И никакой Фритти тебе не поможет, потому что и на строптивых королей находится управа. Тихо!

Все замерли. Король на цыпочках подкрался к двери и резко распахнул её. За дверью никого не было.

— Если бы ты только знал, как мало в этом королевстве зависит от моей воли и от моего желания. Думаешь, одна мрачная тень Юргена бродит неприкаянно по здешним коридорам? Что стоит незаметному человечку из незаметной прислуги незаметно подмешать что-нибудь в питьё, как Хельмуту Зоркому? Или придушить подушкой во сне, как Маргит Мудрую? И зоркость не помогла, и мудрость не защитила.

— Да, ты сегодня не в настроении.

— Напротив, у меня прекрасное настроение. Даже ты не сумел его испортить. Я кормлю рыбок. Я отдыхаю душой. У меня есть благодарные зрители, перед которыми я могу похвастаться своей коллекцией. И рядом — ни одного министра! Ни одного лакея! Здесь я не чувствую себя фигурой на шахматной доске, которой предписано ходить только так, а не иначе. Ты что, уже уходишь?

— Детям пора домой.

— Но ты, надеюсь, скоро придёшь опять?

— В этом дворце тысяча каминов и тысяча каминных труб, а трубы имеют привычку засоряться. Ну и как же тогда обойтись без меня и моих кошек? Обязательно приду. И буду опять портить тебе настроение.

Глава 17. Эмиссар

А на другой день на площади в толпе кто-то цепко ухватил Гийома за плечо:

— Молодой человек, уделите мне пару минут! Всего лишь пару минут!

Оглянувшись, Гийом с удивлением увидел перед собой Вислоусого.

— Какое счастье, что я вас встретил! Какое счастье! Я просто обязан перед вами извиниться! Что я пережил! Что я перенёс! Кто бы знал! Какой стыд! Я ведь чуть не умер тогда со стыда! Ни с того, ни с сего напуститься на людей! Такого никогда в моей жизни не бывало! А всё этот Мотыль, будь он неладен!

— Сударь, отпустите, пожалуйста, плечо, мне больно! Я не знаю, чего вы от нас хотите.

— Я хочу чтобы такие чудные детки не думали обо мне худо. Нет-нет, не уходите! Мне на самом деле стыдно, видите, как пылают мои щёки? Но это всё Мотыль, это не я! Он меня обозлил, а сорвался я на вас.

— Ваш Мотыль, — не смогла не вмешаться Ильзе, — если речь о человеке, обвешанном стеклянными посудинами, появился, когда вы уже вытолкнули нас из своей лавчонки.

— Нет-нет, это другой, это совершенно другой, хотя тоже ничем не лучше. А у меня такая тонкая натура, я потом три ночи глаз не сомкнул — всё думал, думал, как бы загладить свой проступок!.. Вот сейчас я вдруг встретил вас и обрадовался, словно родным. И я понял, чем могу услужить таким милым ребятишкам. Я покажу им то, чего они никогда не видели, чего никто не видел, — он наклонился, чтобы никто посторонний не мог услышать, и доверительным шёпотом произнёс: — светящихся рыбок!

— Светящихся рыбок?! — эхом отозвались ребята. Если до этих заветных слов они только и думали, как сбежать от Вислоусого с его внезапным раскаянием, то теперь глаза их загорелись и они готовы были слушать, затаив дыхание.

— Одному моему постоянному покупателю, человеку весьма состоятельному, заядлому коллекционеру, привезли откуда-то, чуть ли не из непроходимых болот Зимбутры, странных рыбок — представьте себе, они светятся в темноте! Светятся, словно крохотные фонарики. При их свете можно читать книгу! Теперь он ночи напролёт просиживает у аквариума и любуется на своё приобретение. Не спит, не ест, а только глядит на рыб и плачет от счастья. Забыл только, как он называет их…

— Уж не рыбки ли — золотое перо? — подсказал Андерс.

— Вот-вот, именно так. Хотите, я могу прямо сейчас повести вас к нему? Уверяю, он обрадуется гостям, всё покажет, всё расскажет. Возможно, даже поможет достать таких же. Он вообще человек широкой души.

— Я этому типу не доверяю, — прошипел Гийом в ухо Андерсу. — В таком деле надо бы с Йошкой посоветоваться.

— Где мы его сейчас найдём? А рыбки могут уплыть. Когда ещё такой случай представится.

И словно в подтверждение, что случай можно и упустить, Вислоусый затараторил:

— Хорошо бы ещё этого приятеля дома застать, а то он собирался по делам то ли в Биргенштайн, то ли в Виллерхенд, а уж если он уедет, то лови его потом!.. Да вы не сомневайтесь, это здесь, рядом, вон за тем проулочком. Коли что не понравится — никто вас не держит, повернулись и ушли.

Дом счастливого владельца рыбок и в самом деле оказался неподалёку. На стук дверь словно сама собой открылась. Вислоусый провёл ребят в узкую пустую комнату без окон, без мебели, без одного-единственного стула или скамьи, велел подождать.

Пропадал он достаточно долго, ребята уже потеряли терпение. Наконец послышались голоса и шаги, дверь распахнулась.

— Вот, принимайте долгожданных гостей! — Вислоусый отступил назад, но ребята и до этого увидели, кто стоял за его спиной — это был… Эмиссар.

— Ну что, мои маленькие следопыты, наконец-то мы встретились?!

На этот раз он был без своей знаменитой хламиды, из-под строгого тёмно-коричневого сюртука виднелась рубашка дорогого ютрельдского полотна, золотая булавка с почти чёрным раухтопазом скалывала жёстко накрахмаленный галстух, русые, с какой-то прозеленью волосы были коротко пострижены. Не было в этом облике ничего, что отличало бы его от обыкновенного бюргера.

— Итак, мои цыплятки, что вам понадобилось в моём доме? Золото? Украшения? Или вы случайно перепутали моё жильё с площадным балаганом, куда каждому бродяге с улицы открыт вход? Нет-нет, удрать вам отсюда не удастся!

Он хлопнул в ладоши и рядом с ребятами выросли уродливые человекообразные существа. Жуткие. Омерзительные. Вонючие. Больше всего эти твари были похожи на тараканов, стоящих на задних лапах. У них были одутловатые рожи с выпученными глазами. Из ртов торчали острые кривые клыки. Ростом эмиссаровы слуги были чуть ниже взрослого человека, а силы немереной, они зажали ребят своими лапами, словно клещами, так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть. И, что всего противней, — от них исходил тошнотворный кислый запах, вроде застоявшегося запаха старой помойки. От этой вони перехватывало горло и выворачивало желудок.

— Славные ребятишки. Смелые ребятишки. Приятно иметь дело со столь наивными борцами за справедливость. Значит, вы решили дать отпор Нихелю? Чудненько! У моего господина появились достойные противники! Что, мои хорошие, страшно? Ну, не бойтесь, мои слуги слишком хорошо вышколены, чтобы причинять неудобства моим гостям. Если, конечно, я не прикажу иного. Ну-с, мои драгоценные, я жду объяснений. Для чего вы шныряете по городу. Кто вас послал? Какого чёрта вам понадобились эти злосчастные рыбы? Не надейтесь, что вам удастся отмолчаться. Здесь и не таким храбрецам языки развязывали. Советую, мои птенчики, не слишком брыкаться, лучше вам не сердить моих красавцев. Стоит им лишь чуть крепче сжать лапы или пустить в ход свои великолепные жвала — так энтомологи называют челюсти этих очаровательных созданий… Что может произойти дальше, можете сами догадаться.

Надеюсь, вы понимаете, что мне ничего не стоит уничтожить вас всех на месте? Но вы мне чем-то симпатичны. Возможно, своей глупостью. И потом, вы можете принести некоторую пользу в качестве заложников, — в большой игре неплохо иметь в рукаве четыре козырные карты. Я кажется знаю одну немолодую даму, которая на многое пойдёт, лишь бы ни один волосок не упал с этих наивных голов.

— Вы не имеете права!..

— На что, деточка, я не имею права? Я задержал с поличным в собственном своей доме шайку малолетних воришек.

— Мы не воры!

— Да? Что же тогда делаете вы непрошеными в чужом доме? В салочки играете? Запомните — хозяин здесь я. И я сам решаю, на что имею право, а на что — нет. И правила диктую здесь тоже я. И никто мне не указ. Захочу — отпущу с честью, захочу — сгинете в моём подвале, и следа никто не найдёт. Нравятся вам мои помощники? Вижу, очень нравятся, прямо-таки до дрожи. Не правда ли, одно их прикосновение вызывает омерзение. Даже у меня. А ведь это — не всё, на что они способны. Ну! Отвечайте, когда я спрашиваю!

— Ваши угрозы нас не запугают!

— Ах, какая смелая девочка! Какая гордая девочка! Кажется, тебя зовут Ильзе? Видишь, я много о вас знаю. Разве это угрозы, золотко моё? О нет, это всего лишь констатация факта. Вам, барышня, увы, придётся смириться с проигрышем. Были бы вы чуть взрослее, вам и в голову не пришло бы совать сюда свои любопытные носы. Вы бы знали, например, что не стоит доверяться первому встречному — мало ли чем он поманит. Что нельзя идти без родительского согласия в дом к незнакомым людям — такие экскурсии редко приводят к чему-то хорошему. Повторяю вопрос, если вы с перепугу не поняли, о чём вас спрашивают: зачем вам нужны рыбки — золотое перо? Для кого? И ради каких целей?

— А это не ваше дело!

— О как! Должен признаться, мне по душе ваше юное нахальство, милый мой Андерс. Мне нравится огонь негодованья, горящий в ваших глазах. Я способен оценить незаурядных людей, даже если это всего лишь сопливые мальчишки и девчонки. Из таких можно вырастить отличную смену. Не из малодушных предателей, не из наушников и завистников — нет! Из чистых мальчиков и девочек, в чьих глазах пылает высокая ненависть. Ведь меч нельзя выковать из гнилушек и опилок, для него необходим металл самой высокой чистоты. А уж кому будет служить этот меч — дело иное. Я не толкаю вас на что бы то ни было противоречащее вашим понятиям о чести, о верности идеям или друзьям, о служении добру — придёт время, и вы сами посмеётесь над наивностью и выспренностью этих слов. Я прошу только об одном — постарайтесь выслушать меня и понять. И договориться. Для вас сейчас очень важно договориться со мной. Уверяю, никто даже не узнает о нашем договоре. Вы будете по-прежнему общаться со своими друзьями и играть в прежние игры. Пока не разочаруетесь и не захотите снова услышать мой голос. Повторяю, никто ни о чём не узнает, не надо подписывать никаких бумаг, просто кивните в знак согласия.

— Нет!

— Нет? — Он снова хлопнул в ладони. «Тараканы» заломили ребятам руки, рывком пытаясь поставить на колени, но внезапно отдёрнули лапы, словно их огнём ожгло — это один из монстров случайно дотронулся до оберега. После этого чудища отступили на шаг и прикасаться к ребятам больше не осмелились.

Эмиссар сделал вид, что ничего не заметил:

— Вы ещё дети и ничего не понимаете в жизни, вы придумали себе какие-то прекрасные идеи, а на поверку это не более, чем мыльные пузыри. Вы придаёте слишком большое значение тому, что в реальности значения не имеет. Вы даже не способны осознать, ради сколь ничтожных вещей рискуете жизнью. Вам заморочили головы красивыми словами, и ради этих красивых слов вы готовы умереть.

Когда-нибудь, если для вас это «когда-нибудь» наступит, к вам придёт разочарование. Мне искренне жаль вас, и ради этой жалости я готов протянуть вам руку помощи, но и вы должны кое в чём пойти мне навстречу. Для начала я попрошу — видите, «попрошу», хотя мог бы приказать, — для начала я попрошу вас снять свои браслеты. Эти браслеты мешают вам понять меня, они искажают в вашем сознании смысл моих слов. И опять же, я мог бы приказать сделать это своим слугам, но мне нужна ваша добрая воля.

Жаль, что я разговариваю с детьми, только взрослый человек способен оценить, что я вам предлагаю. Я могу дать вам такую власть над людьми, которая и царям не снилась, я могу осыпать вас золотом… Я много чего могу…

— Но вы не можете снять с нас обереги, — тихо сказала Метте. — И пока они на наших руках, у вас нет власти над нами.

— Ты очень ошибаешься, деточка. Я действительно много чего могу. Например, я могу сделать из вас прекрасную приманку, на которую клюнет рыбина покрупнее. Могу предложить вас в качестве предмета торга и добиться, таким образом, чего-то более важного, чем ваши нежные шкуры. Могу попросту передать вас властям. Я — обыкновенный законопослушный бюргер. Ко мне в дом с целью ограбления забрались воры. Жаль, конечно, что они на поверку окажутся родственниками довольно уважаемого человека. Это, конечно, позор, но сам виноват, лучше надо воспитывать молодёжь.

Интересно, чем тут смогут помочь ваши обереги? Глупцы! Не вам противостоять тому, чьей мощи вам даже вообразить не удастся. Что ваши жалкие нитки и бусины для того, кто рушит и созидает миры?

А пока я буду решать, как получше использовать попавшие в мои руки козырные карты, вам придётся поскучать в соседней комнате. К сожалению, там нет ни одного окна. Нет ни печей, ни каминов. Дубовую дверь невозможно открыть, не зная заклинаний. К тому же на всякий случай с той стороны двери караулом встанут мои верные слуги. Вы ведь не захотите попасть в лапы этим бравым усачам? Посидите пару денёчков без еды, без воды, а я погляжу, на сколько хватит вашего геройства. Если вы надеетесь, что придёт какой-то благородный освободитель и выпустит вас отсюда, то вы глубоко заблуждаетесь. Никто и никогда даже не узнает, где сгинут ваши косточки. И никакая магия не поможет. Освободителем могу стать только я. Если вы, конечно, будете паиньками.

О, а время-то не стоит на месте. Мне пора. Дела, мои хорошие, дела! Министры, герцоги, купцы — на моей шахматной доске много фигур. И вы теперь среди них. В качестве разменных пешек. Так что, мои птенчики, как это не прискорбно, но я вынужден прервать нашу приятную беседу. Я слишком ценю своё время, чтобы тратить его попусту.

Да, на случай, если ваше упрямство окажется сильнее доводов разума, — ниже этой комнаты расположена другая. Значительно менее уютная. Зато прекрасно оборудованная. Там в стены вделаны железные цепи. А на холодном каменном полу не просыхают лужи. Увести!

Ребят втолкнули в тёмную комнату без окон. Дверь захлопнулась, послышался скрежет ключа в замке.

— Так по-идиотски повелись! Рыбок нам покажут!..

— Башку бы мне оторвать за такую глупость!

— Да уж, влипли, так влипли! Что же делать? Что делать?

— Для начала — перестать сопли развозить! Не может быть, чтобы не нашёлся выход! Этот эмиссаришко обнаглевший решил, что мы в полной его власти? Он не ждёт, что мы отсюда сбежим. А мы сбежим! Надо бы взглянуть, где мы оказались. — И Гийом зажёг в ладони огонёк. Огонёк окреп, поплыл к потолку, из темноты стали проступать сваленные в кучи предметы. Когда же в воздухе зависли четыре ярких язычка пламени, стало видно, что их каземат был, скорее всего, обыкновенным чуланом. На полу вперемешку валялись сломанные стулья, битые горшки, дырявые тазы, драные башмаки, кривые мятые корзины. Но были тут и другие вещи, заметно отличавшиеся от ненужного хлама. Что, например, делало здесь чучело белоснежного пушистого кота? Метте подошла к нему, присела на корточки, погладила, словно живого. Шерсть под рукой оказалась мягкой и шелковистой.

— Какой красавец! Зачем его убили? Только для того, чтобы убить?

В дальнем углу кучей были свалены чёрные черепки старых обгорелых тиглей. Ильзе решила среди них покопаться и, похоже, не зря — прямо под ноги ей выкатился шероховатый на ощупь стеклянный шар, довольно большой — с клубок шерсти или со снежок. Ильзе оттёрла с него пыль, но шар всё равно остался мутным, словно грязь запеклась внутри, а вся поверхность оказалась покрыта сетью глубоких трещин.

— Слушайте, очень интересная штука, чем-то он похож на твой компас.

— О, как же это мы про компас забыли!

— Точно!

Гийом достал голубой диск, сосредоточился и громко произнёс:

— На волю! Как нам выбраться на волю!?

Стрелка беспомощно закружилась, не дав ответа.

— Но хоть какой-то выход у нас есть?

Стрелка дёрнулась и замерла, указав на Гийома.

— Выход у меня за спиной?

— Нет, она указала прямо на тебя. Гляди, теперь она показывает на Метте!

И сразу же стрелка рывком ткнула в сторону Андерса и Ильзе.

— Значит, выход всё же есть. Надо думать! Думать! Потому что, когда вернётся колдун, будет поздно.

— Давайте всё же испробуем шар? Шарик, миленький, помоги нам выбраться отсюда!

В глубине шара колыхнулись какие-то краски. Но очень, очень глубоко. Они метались глухими всполохами, не в силах прорваться к поверхности. Внезапно послышался звук лопнувшей струны, и трещины стремительно стали чернеть и углубляться.

— Он сейчас рассыплется! Андерс! Метте! Что делать? Что?

И, повинуясь непонятному наитию, Ильзе сорвала со своей руки оберег и стала натягивать его на шар.

— Что ты делаешь?! — Гийом рванулся остановить подругу, но было поздно. Оберег, со всеми его ниточками, бусинками, монетками врастал в плоть шара. По поверхности побежали радужные разводы, послышался тихий гул, и трещины стали затягиваться, как бывает, когда пряха набрасывает свой покров. Стекло засияло зеркальным блеском, но оберег рассыпался в прах, словно его спалило огнём.

Гийом с ужасом глядел на кучку летучего пепла и обгорелые бусины.

— Вот что, возьми и надень немедленно! — и он сдёрнул с запястья и протянул Ильзе свой оберег.

— Нет!

— Бери, не рассуждай!

— А как же ты сам?

— Я, если что, сумею выкрутиться. Да не волнуйся за меня, тётка меня всё же чему-то да выучила!

Слушайте, а ведь этот дом не всегда служил Эмиссару. Когда-то здесь жили обыкновенные люди, и построен был он обыкновенными людьми, для обыкновенной человеческой жизни. Эмиссар просто приспособил его для себя. А если мы отнесёмся к этому месту как к изменённому и искажённому пространству? Если попробуем залечить его дыры и трещины?

— Эк хватил! По-моему, дверь вышибить, и то проще!

— Ты можешь предложить что-то ещё? Нет? Тогда хватит раздумий. Что у нас есть для ворожбы?

— Ничего у нас нет.

— У меня есть веретено! — Метте не расставалась со своим веретеном ни при каких обстоятельствах. — Но совсем нет пряжи.

Андерс порылся в карманах, досадуя, что у него ничего нет, и тут его взгляд упал на чучело кота.

— Говорите, нет пряжи? А это чем вам не пряжа? — Он уже протянул руку, чтобы отщипнуть клок шерсти, но Метге закричала под руку:

— Как ты можешь! Так нельзя!

Гийом прижал к себе девочку, заглянул ей в глаза:

— Пойми, его никто уже не сможет воскресить. А нам надо спастись. Или ему лучше валяться среди хлама в этом чулане, год за годом, пыльным чучелом, на радость Эмиссару?

— Да если бы его спросили, если бы он мог ответить, я уверен, он не принял бы твоей жалости, он всё отдал бы, чтобы отомстить своим мучителям. Ты простишь нас, котяра? Я верю, я знаю, простишь. Ты с нами. Ты — часть нашего Круга. — И Андерс дрожащей рукой стал выщипывать белый шелковистый мех.

Метте, стараясь не глядеть на то, что осталось от кота, приладила пушистый ком на перевёрнутый стул, веретёнышко заплясало под быстрыми пальцами, наматывая тончайшую невесомую нить. Наконец Метте остановила веретено.

— Всё! Больше мне не успеть. — Оставшуюся пряжу она завернула в тряпицу и спрятала в карман. — Теперь постарайтесь настроить компас и шар, без них, боюсь, не справиться. Эх, жаль, нет здесь моих капурёшек! Я пробовала их позвать, но они или не могут сюда попасть, или боятся. Скорее всего боятся, потому что трещин в этих стенах столько!.. Каждый кирпич, каждая балка сплошь пронизаны трещинами, не знаю, каким чудом держатся.

Ребята встали в круг, подняв над головами руки ладонями вверх, так, будто в растопыренных пальцах лежали невидимые чаши. В правой руке Ильзе был шар, в правой руке Гийома — компас.

И тут одна крохотная, не больше вишнёвой косточки, капурёшка выплыла из стены. Пискнула.

— Ах ты моя умница! Храбрая ты моя малышка! — Рядом возникли ещё несколько. Самая большая была с майского жука, остальные — не больше первой, видно, страх не позволил им вырасти чуть побольше. Они жались к Метте, словно ища у неё защиты.

Девочка протянула им нить. Капурёхи повеселели. Метте «загудела» песню, капурёхи полетели от стены к стене, как живые коклюшки. Компас и шар светились красным, яростным светом. Белые нити ложились на стены и потолок и буквально втягивались в трещины. Нити вибрировали, словно кто-то пытался спутать их и порвать, но капурёшки держали их крепко и упрямо клали «штопку».

Наконец нити кончились. Да и ребята выбились из сил.

Увы, ничего не произошло. Да и чего можно было ожидать? Здесь, в самом гнезде Эмиссара?

— Я ещё попробую. Только отдохну чуть-чуть и снова возьмусь за дело.

Метте достала припасённую шерсть, и тут вдруг откуда-то потянуло сквозняком. Огонёк заметался, кинулся к двери и, ярко вспыхнув, погас. Зато дверь, до сей поры запертая на секретные замки, щеколды и запоры, запечатанная страшным Эмиссаровым заклятием, заскрипела и приотворилась. За дверью не было ни души. Только по стене, спеша забиться в щели, расползались рыжие усатые букашки.

— Куда теперь? Где здесь выход?

— А компас нам на что? Вперёд!

Скрипучая дверь. Комната с узкими пыльными окнами сплошь заставленная тёмными шкафами. Ещё одна дверь. Мрачный коридор. Зал с прокопчёнными сводами, стены увешаны линялыми гобеленами и звериными шкурами. Снова коридор. Что-то вроде прихожей. И, наконец, тяжёлая, обитая чёрной кожей входная дверь. Дверь на волю.

И тут дверь распахнулась. На пороге, ухмыляясь, стоял Эмиссар.

— Куда вы так торопитесь, птенчики мои ненаглядные?

Он шёл прямо на них, и ребята, невольно, отступали. Через прихожую в коридор. Через зал. Через комнату со шкафами. Опомнились они лишь в чулане.

Эмиссар оглядел комнату.

— Ах, так здесь поработала пряха? Ну что ж, сейчас поглядим, чьи нити крепче!

С этими словами он бухнулся на карачки и стал раздуваться, раздуваться, раздуваться. Изо рта с металлическим щелчком вылезли страшные жвала, руки и ноги словно усохли, вытянулись и превратились в паучьи лапы. На концах этих жутких лап торчали крючья вроде абордажных. Всё тело, похожее теперь на грязный бурдюк, покрылось клочковатой рыжей шерстью и бородавками. Четыре самые огромные бородавки лопнули, и оттуда полезли покрытые шипами конечности. Колдун на глазах превращался в гигантского омерзительного паука. Из его раздутого брюха потянулись толстые серые нити, паутина словно сама собой разрасталась, грозя заполонить всё вокруг.

— Ну что, мои хорошие, удалось вам одолеть Эмиссара? — Этот голос, этот размеренный и свистящий шёпот обволакивал разум и душу. — Спать!.. Спать!.. Спать!.. Забыть обо всём! У вас нет никаких желаний! У вас нет своей воли! Дыхание ваше всё реже, биение сердца всё слабей. Вот пропущен один удар… Вот ещё один сбился с ритма… Зачем сопротивляться, если вы всё равно обречены? Насколько проще покориться и спать-спать-спать… Забыть свой дом… Забыть своих близких… Забыть свои имена… Вот они уже расползлись нитями и исчезли в небытии… Так гаснет пламя свечи, когда его задувают. Кто вы такие, чтобы сопротивляться воле Эмиссара, воле Нихеля?..

И всё, что шептал этот голос было так убедительно, что нельзя было не согласиться с каждым словом.

Только защитная сила оберегов не дала этому напору сломить ребят.

Хуже всех пришлось Гийому. Сознание его, ощущение своего «я» словно раздвоилось. Один Гийом даже не покорно, а с радостным восторгом принимал слова шепчущего, готов был ради этих слов отречься от самого себя, плакать, кричать, умолять о чём-то. Другой же Гийом, слабый и далёкий, всё ещё пытался бороться. Но он уходил, уходил безвозвратно в чёрную глубину!..

И лишь на миг, на единый миг его вынесло из этой гасящей сознание глубины, вынесло волной ярости и гнева… «Я не должен позволить этой твари взять верх над собой! Сосредоточиться! Главное — сосредоточиться. Вспомнить, чему учила меня Элис!»

Невероятным усилием воли Гийом унял бивший его озноб. Одеревеневшие ладони не хотели слушаться. И всё же он сомкнул их и тотчас резко раскрыл, не разнимая рук. Там, внутри, словно в створках раковины, мерцал крохотный огненный язычок. И в тот же миг стих шепчущий голос.

Огонёк креп, набирал силу. Пламя всё разгоралось, пока свет его не достиг какой-то уж совсем нестерпимой яркости.

И тогда Гийом выкрикнул заветные затверженные слова. Пламя с грозным гулом вырвалось из рук и перекинулось на паутину.

Паутина вспыхнула разом. Липкие нити обуглились и рассыпались. Паук, потеряв всю свою наглую уверенность, заметался из угла в угол. Внезапно он весь сморщился, словно перезревший гриб пороховик, и лопнул. Чёрный дым завертелся над тем местом, где он только что стоял. Затем втянулся к трещину на стене и исчез.

Глава 18. Котёнок

Почти под утро дети, вымотанные до предела, добрели до дядюшкиного особнячка. Мартин и Элина всю ночь не сомкнули глаз.

— Живы! Ну слава Богу!

— Что случилось? Мы уж не знали, что и думать!

Но на все расспросы ребята отвечали одно: «Заплутали в незнакомом городе».

— Так что же вы, идолы бестолковые, дорогу у людей не могли спросить? Где вас носило? В каменоломнях? В гавани? У маяка? Что вы молчите? Всё, наше терпение лопнуло! Утром гружу всех на телегу и домой, в Залесье, пусть Юстас с вами разбирается! Совести у вас нет! Господи, чего мы только не передумали за эту ночь! Какие только ужасы в голову не лезли! Устроить бы вам хорошую порку, чтоб ни сесть, ни встать не могли!

Но увидев измученные рожи ребят, ввалившиеся тоскливые глаза, обмётанные серой коркой губы, взрослые решили ограничиться домашним арестом.

— Завтра из дома ни на шаг! Слышите? Надо бы наказать посущественней, ну да пусть с вами разбираются родители!

— Нам бы к Йошке хоть на минутку!

— Обойдётся без вас Йошка! И разговаривать с вами тоже никто не будет. И за стол чтоб не смели опаздывать! Раньше, чем приедут ваши родители, никаких извинений от вас мы не принимаем! Всё. Идите мыться и есть!

А к вечеру Мартин совершенно забыл, что ребята наказаны, и за столом первые его слова были обращены к ним:

— Ну, разбойные души, признавайтесь, где ещё набедокурить успели?

И дальше уже ко всем домочадцам:

— А у нас во дворце небольшая неприятность — пропал куда-то любимец королевы, белоснежный красавец Митусь. Надоело, видно, ему на шёлковой подушке лежать, решил собственным носом мир обнюхать, собственными лапами исходить. Да не тут-то было — велено беглеца вернуть, вновь на шёлковую подушку усадить. Кинулись туда, кинулись сюда, весь дворец обыскали — от подпола до крыши — нигде его нет. Он, конечно, найдётся, куда бедному зверю деться, если за ним столько народу охотится, но суеты вокруг, будто что-то серьёзное случилось.

Ребята молча переглянулись.

И тут Метте прошептала, словно ни к кому не обращаясь:

— Я подобрала котёнка.

— Какого котёнка? — не поняла Элина. — Я ведь ясно сказала: «Ни шагу за порог!»

— Я никуда и не ходила. Просто подлетела капурёшка и позвала за собой. Довела до самых ворот. Я хотела повернуть назад, вдруг слышу — кто-то пищит. Я туда, а там прямо на булыжниках лежит махонький котёнок — вот такусенький… Не оставлять же беспомощного малыша на мостовой.

— Всех котят не подберёшь.

— Я не всех, я только одного. Я хотела его взять с собой, в деревню, но теперь понимаю, что должна отдать его королеве.

— Девочка, ты понимаешь, что говоришь? Во-первых, кто ты такая, чтобы идти к королеве и делать ей подарки? Во-вторых, как-нибудь королева обойдётся без твоего заморыша — найдётся её кот. А захочется ей завести котёнка, есть во дворце куча слуг, есть министры, которые достанут ей самого дорогого, самого роскошного, самого пушистого, с родословной на невесть сколько колен. В-третьих, кто тебя во дворец пустит?

— Всё это я знаю.

— А если знаешь, что же городишь ерунду? И потом, как же ты не понимаешь таких простых вещей — это башмаки можно заменить. Платье. А любимое существо, даже если это всего-навсего кошка, — одно. Единственное. И его никем не заменишь.

— Всё так. Но, тётя Элина, Митусь не вернётся. Я это знаю. Никогда не вернётся.

— С чего ты это взяла?

— Кот был её защитой, и его… Его просто… Его просто убили.

— Что за дикие мысли у тебя в голове? Ильзе, может ты мне хоть что-нибудь объяснишь?

— Объяснить не могу, но Метте говорит правду.

— Ой, чует моё сердце, чего-то вы недоговариваете. Ладно, вернёмся к котёнку. Мартин, ты бы хоть слово сказал.

— Я, наверно, прослушал, извини. Устал я немного.

— Представляешь, эта девица подобрала у ворот бездомного котёнка, а теперь вздумала подарить его королеве!

— Что ты хочешь? Ребёнок. Помнится, я в её годы воображал себя пиратом. Даже имя себе придумал — Рыжий Эндрю! У меня на чердаке и корабль был. С бельевыми верёвками вместо такелажа и старыми простынями вместо парусов. А Юстас был на моём корабле юнгой. А кто был лоцманом, боцманом, матросом и бомбардиром, угадайте с трёх раз?

— Бабушка Элинор?

— Она самая. Ну, а где же подкидыш? Несите его сюда, хоть поглядим, из-за кого сыр-бор.

— Вот! — Метте сунула руку под тонкую вязаную кофту — Элина ещё удивлялась, с чего это девочка замёрзла в такую теплынь? — и достала из-за пазухи махонького сонного куцехвостика cамой обыкновенной помоечной масти.

— Такая кроха?! — ахнула Элина. — Как же ты его умудрялась кормить?

— Да просто — макала палец в молоко и капала в ротик.

Мартин боялся даже дышать на эту козявку, не то что взять в руки.

— Нет, это никуда не годится, — решительно заявила Элина. — Ну-ка, дай его сюда! Где молоко?

Метте достала из кармана небольшую склянку заткнутую тряпицей.

— Как только ты вся не облилась? Ильзе, принеси из кухни маленькое блюдечко.

Ильзе сорвалась с места, чуть не перевернув стол, стрелой умчалась на кухню, там что-то зазвенело, что-то грохнуло. Через минуту блюдечко было уже в руках Элины. А ещё через минуту котёнок уверенно лакал молоко.

— Тётя Элина, дядя Мартин! Можно, мы завтра сходим с утра к Йохану? — Андерс решил, что сейчас самое время воспользоваться хорошим настроением взрослых.

— К какому Йохану? Ах, к Йошке! Отчего нельзя, можно. Ладно, на этот раз считайте, что вам сошло с рук. Но чтобы к ужину без опозданий!

Йошка слушал ребят, не перебивая. Потом долго молчал, барабаня пальцами по столу.

Наконец произнёс решительно:

— Вот что, дорогие мои, в городе вам теперь оставаться опасно… Я постараюсь отправить вас по своим каналам. На наше счастье, Стеклодув пока в Виртенбурге.

— Тот самый, что сделал дедушкин компас?

— Нет, его ученик. Идти надо сейчас же.

— Но дядя будет волноваться.

— Дяде я как-нибудь всё объясню.

И вот тут заупрямилась Метте: она непременно должна увидеться с королевой, и, пока не отдаст ей котёнка, никуда не пойдёт.

— Что ещё за котёнок? — не понял девочку Трубочист.

Метте вынула малыша из-за пазухи, поставила посреди комнаты. Сразу же возле него оказались Фруська и Джуська. Обнюхали. Котёнок весь взъерошился, прижал ушки, поднял серую лапку с острыми коготками и зашипел: «Не подходи!» Но королевны что-то успокаивающее мурлыкнули ему, потом вылизали от головы до кончика смешного коротенького хвостика, и он, счастливый, улёгся между ними.

— Смелый! Значит, говоришь, этого нахалёнка надо подарить королеве? А почему бы и нет? Хорошо, попробую это устроить. А пока, друзья, топайте за мной.

— К Стеклодуву?

— К нему самому. Не пожалеете.

Обширный квартал, вытянувшийся вдоль низкого левого берега Эзельде, испокон веку населяли медники, гончары, оружейники, краснодеревщики, стеклодувы, огранщики, столяры, плотники и прочий трудовой люд. Добротные дома с пристройками, сараями и непременными мастерскими говорили не столько о достатке, сколько о том, что люди вросли в эту землю навеки.

В одном из этих домов и жил Стеклодув. Для соседей — нелюдим, но мастер толковый. Для посвящённых — легендарная личность — Посланник Круга. Человек, знающий дорогу в Закрытые земли. Человек, которому подвластен огонь. Человек, которому открыты все тайны стекла. Человек, которому служат огненные саламандры. Человек, умеющий проходить сквозь зеркала.

Тот, кто встретил ребят за порогом мастерской, не показался им ни загадочным, ни таинственным — самый обыкновенный. Бледное, усталое лицо. Карие внимательные глаза. Густые тёмные волосы выбиваются из-под под плотно прилегающей чёрной шапочки.

Пока Йошка объяснял Стеклодуву причину их появления, ребята осматривали мастерскую.

В очаге очень странного, непривычного вида пылал огонь. Пламя отражалось в сотнях стеклянных сосудов самых разных форм и цветов. Разноцветные блики плясали на белёном потолке. В большом тусклом зеркале плыли серые разводы, меняя очертания в лад пляске огня. Друзья так загляделись, что даже не заметили, что Йошка куда-то ушёл. Из оцепенения их вывел незнакомый голос:

— Что, завораживает?

Ответом был молчаливый восторг в глазах.

— Хотите, покажу вам, как я работаю?

— Очень.

— Тогда садитесь вот сюда, на скамейку, и глядите внимательно. Да, чтобы вам было проще, — зовут меня Михаэль. Михаэль из Биргенштайна. А ваши имена я знаю.

Вот эта длинная палка называется тростью. Одним её концом я подхватываю немного стекла из расплава. Больше ничего объяснять не буду, потому что другой конец трости я беру в рот и дую в неё, почти так, как пастух дует в свою свирель. — Словно творя заклинание, Михаэль стал покачивать трость, раскачивая и вращая растущий прямо на глазах горячий стеклянный пузырь. Потом поколдовал с какими-то инструментами — из пузыря вытянулась узкая горловина. Осторожно опустил всё это на заранее приготовленную подставку, снял с трости и резким движением обрезал верхушку. — Вот, когда остынет, это будет ваза для цветов. Очень простенькая вазочка, без затей.

— Здорово!

— Ну, что бы вы ещё хотели увидать?

— Конечно же саламандр!

— А, вам уже успели рассказать? Конечно, дорога от дома Трубочиста до моего дома долгая, отчего бы не скрасить её всякими небылицами?

— Значит, саламандры — это просто небылица?

— Нет, отчего же? У Трубочиста свои ручные зверюшки, у меня — свои. Да вот и они.

— Где? Мы не видим!

— Так вы не туда смотрите. Глядите в огонь. Чему удивляетесь? Никогда прежде не слыхали про саламандр, пляшущих в огне?

Ребята вгляделись в пламя очага и ахнули — среди огненных языков сновали похожие на крупных ящериц существа. У них были тяжёлые треугольные головы и короткие хвосты. Приземистые толстые лапы. Огромные янтарные глаза. А так — ящерицы и ящерицы. Чёрная блестящая шкурка покрыта серебряными узорами.

— Хороши? Ну, а теперь я хотел бы сделать небольшой подарок вам всем. Подойдите-ка сюда! — Он подвёл ребят к большому старому зеркалу. — Вглядитесь в это зеркало, не бойтесь.

— Но там нет ничего.

— Старое тусклое мутное стекло? Пора перетирать амальгаму или выбрасывать на свалку? Действительно, в нём не отражается ничего, как ни напрягай глаз. А теперь? Нет, глядите в зеркало, а не на меня.

Он подхватил тростью расплавленную стеклянную массу и стал вдувать туда воздух, осторожно вращая раскалённый радужный пузырь.

И в мутном зеркале вдруг появились раскалённые дрожащие нити. Они вились, пересекались и сплетались в странном узоре. Отражение словно наплывало на ребят, разрасталось. И внезапно возникло ощущение, что они находятся внутри гигантского прозрачного шара, оплетённого и прошитого насквозь этими пульсирующими нитями.

Вертится, вертится в руках Стеклодува радужный стеклянный пузырь, и, словно в такт неслышной музыке, на концах нитей возникают тонкие ростки, тянутся друг к другу, соединяясь в единый узор, крепнут, наливаются силой.

Но вот отражение начинает гаснуть — перед глазами ребят снова тусклое, словно слепое, стекло.

Бледный от усталости, но всё же радостно улыбающийся Стеклодув стоит у рабочего стола, а перед ним остывает совершенно обыкновенная стеклянная банка, в таких хозяйки маринуют огурцы.

— А это, ребята, вам. Пригодится. Не бойтесь взять её в руки, она уже отдала свой жар. Баночка это не простая — вы можете её ронять, бить, колошматить по ней молотком — даже крохотного скольчика на ней не появится. И точно так же, сколько её ни переворачивай, сколько ни тряси, из неё не выльется ни капли, если не скажешь заветного слова.

Глава 19. Подарок королеве

Вернулся Трубочист, перемолвился парой слов с Михаэлем, потом поманил Метте за собой.

Йошка провёл девочку во дворец какими-то одному ему ведомыми ходами через переулки и чердаки.

Оставил в пустом полутёмном коридоре, велев идти прямо, никуда не сворачивая, если кого встретит, не останавливаться, не смущаться, а уверенно произносить слово «Виллерхенд» — сегодня такой пароль у дворцового караула — и идти дальше. Остановиться, уперевшись в белые с золотом двери, повторить пароль и добавить «котёнок».

— Если кто станет задавать вопросы, повторяй одно: «Королева обо мне знает». Выйдет камеристка и проводит тебя в кабинет. Самое главное — не волнуйся. Я останусь здесь за колонной и буду тебя ждать. Всё запомнила?

— Всё.

— Какой во дворце пароль?

— Виллерхенд.

— Верно. Ну, иди!

Метте прошла полкоридора. Вокруг ни души. Мерцают свечи в высоких напольных шандалах. Тяжелые двери плотно закрыты. Где-то в невероятной вышине — потолок, расписанный гирляндами винограда и козлоногими пляшущими и дующими в свирели младенцами. Вдруг девочка почувствовала себя покинутой и одинокой, откуда-то подуло ледяным сквозняком. И она — нет, не увидела, но каким-то шестым чувством почувствовала разбегающиеся по стене трещины. Не раздумывая ни минуты, Метте достала из кармана клубок тонких белых ниток — когда она успела их напрясть? — и тихонько свистнула. В тот же миг рядом появилось несколько капурёшек. Те уже знали, что делать. Тихо попискивая и чирикая, они летали вдоль стены, рисуя причудливые узоры, а между ними, постепенно уменьшаясь, летал белый шерстяной клубочек. Когда работа была закончена, капурёшки уронили совсем уже махонький шерстяной шарик прямо в подставленную Метте ладонь, и прощально чирикнув, исчезли.

А из-за длинной плотной портьеры за всем происходящим следил, выпучив от изумления глаза, младший ключник двора Его Королевского Величества Ханс Эрих Диррксен по прозвищу Клячник.

И вот он уже стоит, согнувшись в три погибели в кабинете Ульриха фан Виштельга.

— Я — человек маленький. Малюсенький человек. Для больших мира сего вообще ничтожный человечишко. И я не протестую — пусть. Но и ничтожный человечишко глаза и уши имеет. Зато его не замечают — вроде есть кто-то, пыль вытирает, ключами гремит, и нет его.

— Короче. Без сентиментальных отступлений.

— Своими глазами видел, как совершенно посторонняя, не имеющая никакого отношения к дворцовой прислуге девчонка стояла, озираясь, посреди коридора, что ведёт в Оружейный зал, хотя стража там на всех дверях, мышь без спросу не проскользнёт.

— Короче, не утомляй.

— Так вот, стоит эта девица посреди коридора, руками вот так шевелит и шепчет что-то, шепчет нараспев не по-нашему. А вокруг капурёхи стаями так и вьются, так и вьются. И свиристят, и чивиркают!

— Складно сочиняешь.

— Если надо, готов каждое слово подтвердить под присягой.

— Как же она оказалась во дворце? Измена?

— Я так думаю, девчонка эта — колдунья. Оттого и стража её не заметила, оттого и капурёхи гнусные ей служат. Колдовство! Да ещё в непосредственной близости от королевских покоев! Это не что иное, как посягательство на жизнь и здоровье правящих особ!

— Что ж, колдовство должно быть пресечено в корне, безразлично, взрослый негодяй этим занимается или ребёнок.

— Ваше сиятельство, конечно, в коридорах было темновато, я могу и ошибиться, но, кажется, я знаю эту девчонку!

— Да? И кто же она?

— Племянница господина Главного королевского повара! У него этих племянников и племянниц целая куча, и все до одного — нахальные и предерзкие особы!

— Ну, заблудился ребёнок в незнакомом месте, дядюшку искал, руками с перепугу махал, а кое-кто уж и насочинял с три короба про капурёх, да про колдовство, да про посягательство на венценосных особ…

— С места мне не сойти!

— Так сойдите и посмотрите, что с этой девочкой происходит. И не кланяйтесь так долго — время уходит.

Ещё через несколько минут Клячник вновь постучался к Ульриху.

— Что Вы на этот раз нам скажете, господин Ханс Эрих фон Диррксен?

— Просто Диркссен, ваше сиятельство. Я насчёт всё той же девчонки. Она направилась в покои королевы. И её впустили. Сейчас она там.

— Королеву тревожить нельзя.

— Но как же тогда быть?

— Королеву тревожить нельзя. Но, едва девчонка выйдет за дверь, надо схватить её, причём так, чтобы она не пикнула, и привести сюда. Я сам её допрошу. Вызовите ко мне начальника дворцовой стражи, я дам ему распоряжения. А сами действуйте по обстоятельствам. Если что, сошлётесь на мой приказ.

— Мне бы какую-нибудь бумагу… С печатью и подписью…

— Приказ устный. Идите.

— Слушаюсь, господин Советник!

А в это время Метте уже стояла перед королевой и не знала, как начать трудный разговор.

— Государыня, извините, если скажу что-то не так — я не знаю, как положено говорить с королевами… — Метте замолчала, и Сигрид пришла ей на помощь:

— Раз тебя сюда провели, значит, тебе есть что сказать. Что-то важное? Я жду.

— Да, это так. Вы должны знать… Это про Митуся… Ваш кот… Ваш Митусь… Он не вернётся. Никогда.

— Девочка, тебя, кажется, зовут Метте? Ты зря беспокоишься, уверяю тебя, ничего страшного не произошло. Такая уж у котов природа, им всегда хочется на волю, он уже сбегал пару раз, а потом возвращался ободранный и отощавший. Он вернётся. Нагуляется и вернётся.

— Он не вернётся. Его убили. Его убил тот, кто называет себя Эмиссаром.

— Ты так уверенно говоришь… Ты что-то видела?

Метте кивнула.

— Зачем? Зачем Эмиссару убивать какого-то кота? Только чтобы досадить мне? Это бессмысленно и нелепо. А Эмиссар не из тех, кто совершает бессмысленные и нелепые поступки. Извини, я не плачу… Это сейчас пройдёт… Я возьму себя в руки.

— Эмиссару нужно было сломать вашу защиту. Я не могу объяснить, но это не мои фантазии. Пока рядом с вами был кот, он оберегал вас как умел. А теперь, когда его нет, кто-то должен встать ему на смену. И медлить никак нельзя, потому что теперь вы открыты и уязвимы. Я понимаю, то, что я хочу сделать, вас рассердит… Но у меня нет выбора! И у вас его нет. Вот! — и она протянула Сигрид своего котёнка.

Королева едва удержалась, чтобы не оттолкнуть протянутую руку с лежащим на ладони жалким, похожим на крысёнка существом, не ударить эту глупую, не умеющую понять простых вещей девчонку, не выкрикнуть какие-нибудь грубые, не подобающие королеве слова.

— Конечно, ты ещё ребёнок, но тебе ведь не пять лет. Ты понимаешь, что твой поступок дик и бестактен? Даже если ты действовала из самых благих побуждений. Нельзя кем бы то ни было заменить тех, кого любишь.

— Этот котёнок не виноват в том, что произошло. И не виноват в том, что не такой красивый. И чужой. И не вовремя появился. Считайте, что один часовой погиб, и на его место должен встать другой. Я не прошу полюбить его. Просто пусть он будет рядом.

— Тоже мне, часовой. — Королева уже смотрела на котёнка другими глазами. Она взяла малыша в ладони и ощутила, как бьётся о тонюсенькие рёбрышки крохотное сердчишко. — Он же ничего не весит! Глупыш, ты хоть мальчик или девочка?

— Мальчик. Вы не бойтесь, он уже умеет пить из блюдечка, он у нас молодец. Только молочко надо немного подогреть. — Поняв, что королева решилась, Метте улыбнулась. — Так я пойду?

— Погоди. Есть такая примета, если тебе дарят щенка или котёнка, надо непременно что-то за него заплатить, какую-то монетку, иначе он не приживётся в доме. Вот, держи! — Сигрид протянула девочке всё, что нашла в лежавшем на столике кошельке.

— Нет. Этого я не могу взять.

— Но почему?

— Это огромные деньги.

— Поверь, для меня это совсем не огромные деньги, и я могу себе позволить…

— Но я не могу себе позволить.

— Ладно, упрямая девочка Метте, я даю тебе в уплату за этого зверя одну серебряную монету, так ты согласна?

— А медная монетка у Вас найдётся?

— Медная? Навряд ли… Хотя постой! Много лет назад, уезжая сюда из родных краёв, я бросала по обычаю в толпу медь и серебро, а одна медяшка отчего-то зацепилась за рукав, и я оставила её себе на память. — Королева открыла небольшой перламутровый ларчик и что-то оттуда достала. — Кажется, это то, что нужно? — и Сигрид протянула девочке медный кружочек с отчеканенной на одной стороне единицей в обрамлении венка из ракушек и тремя летящими над волнами птицами на другой. — Пусть эта монетка принесёт тебе счастье.

Клячник застыл под дверью, ведущей в покои королевы. Он вслушивался в каждый шорох, он досадовал, что ничего не может расслышать, что непозволительный разговор длится так долго. Но вот послышались лёгкие шаги. Клячник отпрянул поглубже в тень, и едва камеристка закрыла за девочкой дверь, поднял крик:

— Стража, сюда! Скорей! Вот она, колдунья!

Он чуть не цапнул девчонку за платье, и тут, откуда ни возьмись, возникла чёрная кошка, зашипела как раскалённый утюг и, выпустив острые когти, полоснула господина Ханса Эриха Диррксена со всего маху по протянутой руке.

— Ах ты дрянь! Ведьмино отродье! Держи её! — завопил господин младший ключник. Но ни Метте, ни кошки уже не было рядом.

Метте летела со всех ног, не разбирая дороги, а следом за ней — истошные крики: «Вот она! Хватай её! Всех хватайте!»

Поднялась невообразимая кутерьма. Все куда-то бежали, все кого-то искали — переодетую нищенкой старуху, шпионов в масках, шайку грабителей…

Метте вынесло в зал, чем-то напоминающий перекрёсток, с четырёх сторон сходились здесь сквозные анфилады. И со всех четырёх сторон приближался тяжёлый топот погони. Сейчас ловушка захлопнется!

И тут взгляд отчаявшейся девочки упал на высокие напольные часы. Маятник часов почему-то был неподвижен, а стеклянная дверца приоткрыта.

Раздумывать было некогда. Метте юркнула в деревянный пенал и притянула дверцу за собой.

Глава 20. Незваная гостья

Погоня промчалась мимо и стихла в дальних коридорах.

Подождав для верности ещё пару минут, Метте тихонько толкнула дверцу, но, видно, нажала случайно какой-то рычажок — задняя, фанерная стенка часов плавно отошла в сторону, и чёрной дырой, ведущей неведомо куда, открылся вход в подземелье.

Конечно, надо было скорее выбираться из дворца, да как пересилишь любопытство? И девочка нырнула в темноту. Идти пришлось на ощупь тёмным коридором. Бесконечно долго. Так долго, что Метте уже решила повернуть назад. Но тут впереди забрезжила тонкая полоска неяркого света. Ещё немножко. Ещё чуток. Сделав последний шаг, девочка едва не споткнулась о невысокий порожек и очутилась в стенном шкафу.

Дверцы шкафа были широко распахнуты Похоже, она попала в чью-то лабораторию — плохо освещённая комната сплошь была заставлена штативами, банками и колбами, — разобьёшь что-то ненароком, поднимется шум. Глупая, зачем её сюда понесло? Пока не поздно, следует вернуться.

И тут Метте услышала шаги — кто-то шёл тем же подземным ходом. Мигом девочка пригнулась и спряталась между тяжёлым, обитым железными полосами ларём и угольной корзиной.

В комнату вошли двое. Едва они заговорили, её пробил холодный пот: она узнала один из голосов — это был презрительно-насмешливый и нарочито безразличный голос Эмиссара. Второй, подвизгивающий и ворчливый, был ей незнаком.

Ворчливый произнёс, явно продолжая прерванный разговор:

— Вы ставите меня в глупейшее положение из-за пустяков. Как можно серьёзно относиться к правительству, издающему подобные указы?

— Уверяю Вас, речь идёт отнюдь не о пустяках. Эти глупые твари — серьёзная помеха моим, а, следовательно, и вашим планам.

— Абсолютнейшая бессмыслица! Кому могут помешать какие-то кошки?

— Я не собираюсь ничего и никому объяснять.

— Хорошо, я постараюсь поговорить с первым министром. Но убедить короля, чтобы он подписал это!.. Боюсь, вы не понимаете сложности…

— Оставьте словесные кружева. Мне нужно — вы делаете. Тогда и я пойду вам навстречу. Что вы всё озираетесь? Что ещё не так?

— Вы же знаете, что мне всегда не по себе в ваших «апартаментах». Вы уверены, что нас никто не подслушивает?

— Перестаньте молоть чепуху! Ну, выкладывайте, что вам от меня надо?

— Ост-Тилонские серебряные рудники. Мне предлагают войти на паях в их разработку. Но это требует некоторых затрат.

— И немалых, скажу я вам.

— Речь не о деньгах. Существуют некоторые бумаги, которые…

— Ну, что же вы замялись? Договаривайте.

— Которым неплохо было бы перестать существовать.

— И мне вы предлагаете что-то вроде обмена? Так сказать, баш на баш?

— Я знаю, для вас не существует препятствий. Ни физических, ни, так сказать, моральных.

— Допустим…

— Я возмещу все расходы. Я готов заплатить любую разумную сумму. Я похлопочу перед государем о соответствующей награде.

— Любопытно, в чём может выразиться «соответствующая награда»? В деньгах? Орденах? Титулах? Как же вы смешны, когда пыжась, словно индюк, пытаетесь купить мою помощь! Меня нельзя купить, дорогуша. Это я могу купить с потрохами весь ваш жалкий двор. И в наградах власть имущих я не нуждаюсь, ибо сам обладаю неограниченной властью. Неограниченной! Власть всех ваших государственных мужей, министров, банкиров, даже власть самого короля — всё это только видимость. И лишь моя власть реальна.

Внезапно раздался стук в дверь. Собеседники тотчас смолкли. Стук повторился, чёткий, с условленным ритмом.

— Боюсь, сейчас продолжить наш разговор не удастся. Моё последнее слово — я решаю вопрос с бумагами, вы обеспечиваете подписание указа.

— Согласен.

Эмиссар спровадил Ульриха в шкаф, внимательно проследил, чтобы тот ушёл подальше, шепнув напоследок: «Не советую совать нос в мои дела!» — и плотно закрыл за ним дверцы шкафа.

Затем стремительной походкой прошёл мимо затаившейся Метте, так, что её обдало ветром.

Метте чуть было не выскочила из своего убежища, надеясь незамеченной нырнуть в подземный ход. Но колдун уже возвращался. Девочка успела разглядеть вошедшего с ним вислоусого продавца из грязного магазинчика.

— Ну? — произнёс Эмиссар.

Вислоусый, видимо, молча что-то ему передал.

— Никто не видел, как ты шёл сюда?

— Ни живая душа.

— Всего три штуки?

— Больше никак не получилось.

— Хорошо, оставь банку на столе, я заплачу тебе, сколько договорились. И если от кого услышишь, что они где-нибудь опять появились, поставь меня в известность.

— Слушаюсь, господин Эмиссар.

— А теперь иди. Или нет, я сам провожу тебя.

Едва они вышли, Метте метнулась к столу. Там в грязной стеклянной посудине плавали три маленькие узенькие рыбки. Недолго думая, девочка схватила пустую колбу и, перелив туда содержимое банки, заткнула валявшейся рядом пробкой. Затем сунула добычу за пазуху и рванула на себя дверцы шкафа.

Не помня себя, девочка мчалась по тёмному переходу. Шагов позади не было. Она слышала лишь собственное дыхание и стук своего сердца.

Вдруг она наткнулась на глухую стенку. Неужели свернула куда-то, сама того не заметив, и оказалась в тупике? Но нет, скорее всего, это задняя стенка часов. Метте нашарила на стене выступ, нажала посильнее и оказалась в пенале дворцовых часов. Над головой навис неподвижный маятник. В огромном зале было безлюдно.

Метте осторожно приоткрыла стеклянную дверцу. Куда теперь идти?

И тут она ощутила мягкое прикосновение. У её ног стояла чёрная кошка.

— Джуська? — неуверенно шепнула девочка. Кошка поглядела ей в глаза, тихо мурлыкнула, как бы зовя за собой.

Джуська быстро вела девочку по каким-то безлюдным коридорам. Поворот. Ещё поворот. И вдруг из тени навстречу им шагнул человек в чёрном. Девочка ахнула и чуть не выронила свою добычу.

— Это я, Метте, не бойся, это я! — перед ней стоял Трубочист. — Всё в порядке!

Метте уткнулась в пахнущую дымом куртку и тихо заплакала.

— Ничего, девочка моя, ничего, ты со мной.

— Вот что, друзья, если раньше оставаться в городе было для вас опасно, — в голосе Михаэля звучала тревога, — то теперь опасность возросла до самой крайней, смертельной! Надо вас срочно переправить домой. Что же касается рыбок…

— Рыбок мы никому не отдадим!

— Поймите, это уже совсем не детские проблемы!..

— Рыбок мы не отдадим!

— Я не собираюсь отнимать их силой, но разве вы не можете понять, что Эмиссар не перед чем не остановится?

— Рыбок мы не отдадим!

— Хорошо, пусть с вами разбирается Элис. Моё дело — отправить вас домой и предупредить Круг. Выбирать не приходится, я проведу вас сквозь это зеркало.

— Сквозь зеркало? И мы сумеем?

— Вы постараетесь. Потому что другого выхода у нас нет. Я помогу вам, не бойтесь.

— Вы тоже пойдёте с нами?

— Нет. Переход не выдержит такого количества народа. Хуже, что я не могу даже пойти следом за вами — ключ у меня только один. Но я сразу же свяжусь с Элис. Да вы не волнуйтесь, переход надёжный, неожиданностей быть не должно. Но, на всякий случай, подождите немного, я должен проверить, всё ли в порядке.

Стеклодув достал стеклянный шарик и поднёс его к зеркальной поверхности. По мутному стеклу побежали радужные разводы.

— Что это у вас? — в изумлении воскликнула Ильзе.

— Ключ. Ключ, позволяющий проходить сквозь пространство при помощи зеркала.

— А это? — Ильзе протянула Михаэлю свой шарик.

— Откуда он у тебя? Это мой старый, давно потерянный, вернее, похищенный, ключ!

— Из дома Эмиссара.

— Удивительно, но он чистый. Без трещин и прочей пакости. Что ж, раз у вас есть свой ключ, многие проблемы решаются. Я дождусь, пока улягутся волны в слоях после вашего перехода, и подстрахую вас уже там, в Залесье.

— Скажите, пожалуйста, а вот так пройти можно сквозь любое зеркало или только сквозь это?

— Зеркала вообще штука достаточно опасная. Особенно для профанов. Особенно для самоуверенных профанов.

— Значит, и просто смотреть в зеркало опасно? — Андерс был потрясён, что такую обыденную вещь, как зеркало, Стеклодув — а ему нельзя было не верить — назвал опасной.

— Слышал я такие истории от старых бабок. Нет. Уверяю вас — это сказки. Страшилки. Конечно, не всё так просто и однозначно. Я так скажу: смотритесь в зеркала, сколько вам вздумается, можете корчить рожи, кривляться, показывать нос — никто оттуда не выскочит, никто вас туда не затянет… Но не стоит с отражениями заигрываться. Не советую забавляться перед зеркалом свечами или огнём или, того хуже, вопрошать о чём-то таящемся за амальгамой. И крайне, крайне не советую, если конечно вас перед этим долго не обучали искусству стеклодува, проходить сквозь стекло самовольно, даже с самым надёжным ключом в руках.

— А вы, вы можете пройти сквозь любое стекло?

— Нет, даже я остерегусь некоторых зеркал. Да, чуть не упустил из виду, с этой колбой вы ни через какое зеркало не пройдёте — это вещь Эмиссара. Зато теперь вам очень кстати будет мой подарок. Сейчас я принесу воды. — Он вернулся с фаянсовым белым кувшином, служившим, видимо, рукомойником, и вылил из него воду в банку. — Теперь хорошо бы туда каких-нибудь водорослей бросить, да где их взять?

— А простая трава не годится? — спросил Андерс.

— Тут я не знаток, но наверно, сойдёт и простая.

Андерс метнулся за порог и через миг вернулся с пучком тимофеевки вперемешку с белой кашкой. Траву запихнули в банку, следом пустили рыбок.

— Ну, теперь пора. Приготовились! Ты, Метте, бери банку и становись сюда. Ты, Гийом, с компасом, встань к ней вплотную, справа. Ты, Андерс, слева. Теснее! Плотнее! А ты, Ильзе, встань впереди. Возьми ключ в правую руку и поднеси к зеркалу. Вот так. Запомнила? Подносите ключ, шагаете прямо туда, в зеркало, и произносите чётко все вместе: «Залесье!» Поняли? Вместе. Как один человек: «Залесье!»

Ребята закивали головами в знак того, что прекрасно всё поняли.

— Ну, идите! И помните, что я вам говорил!

Глава 21. Снова Мёртвое Озеро

Но, едва ребята шагнули за амальгаму, все, не сговариваясь, одновременно выкрикнули: «Мёртвое озеро!»

И мгновенно их словно втянул какой-то водоворот. Шар стал стремительно раздуваться, совсем как пузырь на трости Стеклодува, а сами они оказались внутри переливающейся радужной оболочки. В то же самое время, и это показалось друзьям более чем странным, тот же самый шар оставался в руке Ильзе.

И вот уже они несутся в меняющем цвет пузыре по каким-то витым и перекрученным туннелям. Видимо, время здесь тоже как-то перекручено и словно бы раздвоено — кажется, что полёт длится уже целую вечность, хотя при этом чётко осознаёшь — на самом деле прошли считанные минуты.

Какие-то тёмные и светлые волны наплывали и разбивались о шар. Глухие стены вставали на пути, и, казалось, сейчас все разобьются вдребезги. Но шар прорезал эти стены, словно горячий нож кусок масла.

И вдруг внешний шар, так же стремительно, как прежде разрастался, стал истончаться. Он светлел, становясь бесцветным и прозрачным, и — крак! — лопнул, разлетясь мелкими брызгами.

Одновременно шарик в руке Ильзе, горевший опаловым светом, ярко вспыхнул и погас.

Ребята стояли на берегу озера. Того самого. Мёртвого.

Они уже забыли, какая тяжесть наваливается рядом с его водами.

Что ж, они не для того сюда пришли, чтобы сдаваться из-за подобной ерунды. Они преодолеют внезапно нахлынувшую слабость. Они сумеют подойти к кромке воды и выпустить в озеро рыбок.

Но ноги оскальзывались на топкой полосе ила и грязи. Хорошо бы подтащить кучу валежника и настелить что-то вроде мостков! Только успеют ли они до темноты?

Андерс и Гийом уже обломили чёрные еловые лапы и поволокли их к воде, но тут вдруг усталость и какая-то апатия навалились с колдовской, неодолимой силой, ребятам пришлось сесть на песок, чтобы не упасть. Где-то внутри зазвучал знакомый холодный голос: «Спать!.. Спать!.. Не думать, не чувствовать — спать!..»

Как ни противился Андерс, но глаза слиплись сами собой, и сознание отключилось. Девочки тихо посапывали, привалившись спинами к замшелому валуну, причём Метте и во сне прижимала к груди банку с рыбками. Гийом рванулся растолкать всех, но, сделав один-единственный шаг, рухнул на землю и уснул. Крепко. Без сновидений.

Неподалёку от спящих дохнул острым холодом ветер. Завертелись вдруг в стремительной пляске сухие песчинки, мёртвая хвоя, шелуха коры. Поднялся столбом смерч и тотчас опал, а на его месте уже стоял колдун в чёрной своей хламиде.

Подошёл к ребятам. Прислушался к их ровному дыханию. Резко наклонился. Выхватил банку из обмякших рук Метте, поднял над головой да как грохнет с размаху о камень! И вот тут произошло необъяснимое — вместо того, чтобы разбиться вдребезги, банка отскочила от валуна и откатилась далеко в сторону. Мало этого — из открытой, ничем не закупоренной склянки не выплеснулось ни единой капли! Обозлённый и раздосадованный Эмиссар перевернул злополучную посудину кверху дном и стал со всей силы трясти. Вода плескалась внутри, перепуганные рыбёшки метались меж взбаламученных трав, но невидимая крышка наглухо держала банку запечатанной.

И тогда, начертав над горловиной какой-то знак, Эмиссар засунул внутрь узкую длиннопалую пятерню и ухватил одну рыбёшку. Но вытащить её не смог — кулак не пролезал сквозь горловину. Тогда Эмиссар просто сжал пальцы, и, когда он разжал их, мёртвая рыбка всплыла кверху брюхом. Ещё дважды сжимались и разжимались железные пальцы… А потом колдун взмахнул чёрными рукавами и исчез.

Ребята проснулись, как от толчка. Они не сразу поняли, какая случилась беда. А поняв…

Что они теперь могли? Винить себя? Но в их ли силах было бороться с колдовским сном?

Теперь никуда уже не надо было спешить. Андерс собрал мёртвых поблекших рыбок, и ребята зарыли их как можно ближе к берегу, отметив это место плоским чёрным камнем.

Надвигалась ночь. Друзья решили заночевать в хижине, а утром вернуться в деревню.

Метте обхватила руками банку, прижала к сердцу — она и слышать не хотела о том, чтобы с ней расстаться. С трудом Ильзе удалось уговорить подругу поставить банку на подоконник и постараться уснуть.

Думали, что после всего пережитого не смогут сомкнуть глаз, но усталость взяла своё, и ребята вырубились, едва их головы коснулись меховой накидки.

Среди ночи Ильзе проснулась. Внезапно. Неизвестно отчего. Белая луна светила прямо в окошко. Неизбывной тоской веяло от озёрной глади. На душе было муторно и тоскливо. Сколько усилий, сколько надежд, и всё прахом! Снова невольно на глаза навернулись слёзы.

И вдруг девочке померещилось какое-то мельтешение в банке… Конечно, она не такая дура — на что-то надеяться…

Ильзе подошла к окну… и замерла. Она не верила, она не могла поверить собственным глазам: в тёмной воде, среди густых пучков травы, словно отражая свет луны, носились золотые искорки!

Что это? Неужели мальки? Нет, быть не может! Когда бы они успели? Она, конечно, читала о живородящих рыбках… Но чтобы за те несколько минут, что рыбки пробыли в банке, нарожать такую кучу малышни!.. Быть такого не может! Или, пока они летели в странном пузыре сквозь странное иллюзорное пространство, время текло иначе?

Нет-нет, это просто лунные блики!

Ильзе прижалась носом к стеклу. Там мельтешило что-то мелкое. Это они!

Эти светящиеся опилочки на самом деле живые! Живые крохотные рыбёшки — вот у них глазки, словно маковые зёрнышки, вот прозрачные плавнички! Да сколько их! — несколько десятков, если не сотня!

— Люди! — завопила она во всю глотку. — Люди, просыпайтесь! Андерс! Гийом! Метте!

— Где?.. Что?.. — перепуганные ребята вскочили с постели. — Что ещё стряслось?

Похоже, их подруга рехнулась. Только этого не хватало ко всем напастям! Она смеялась, хлопала в ладоши и разве что не плясала вокруг банки.

Андерс попытался её обнять и успокоить:

— Тише-тише-тише… Дайте мне воды, что ли!

А Ильзе отпихнула брата:

— Глядите! Глядите сюда! Да вы что, слепые? Вот же они! Мальки! Самые что ни на есть живые мальки!

И тут все тоже увидели. И тоже чуть не свихнулись. Рехнулись. Слетели с катушек. Потому что этого быть не могло!

Что тут началось! Ребята прыгали, свистели, визжали, вопили, обнимались и тузили друг друга.

Наконец угомонились. Дело-то ещё не сделано — надо выпустить всю эту рыбью гвардию в озеро. А как?! К воде и днём не подойти, а уж в такую темень!

Ведь наверняка есть какой-то выход. Есть. Только в голову ничего путного не приходит.

Вдруг Гийом стукнул кулаком по столу:

— Ну и болван же я! Как мы могли забыть про кувшин?! Если мы выльем туда воду из банки, куда рыбки поплывут по трубам?

— Прямиком в озеро!

— Тогда чего мы ждём? Вперёд!

Сказано — сделано. Ильзе зажгла свечи — до сих пор о них даже не вспомнили. Андерс подтащил скамью, влез на тумбу, нажав на рычажок, откинул крышку. Наклонил банку над кувшином и дрожащим голосом произнёс заветные слова. Вода из банки вместе с пучками травы и золотистыми искорками хлынула в кувшин.

Едва дождавшись рассвета, друзья выбежали к озеру. А там… Сколько же всего переменилось!

Куда-то ушла давящая тоска. И воздух стал чище и легче. И тина словно усохла, превратившись в потрескавшуюся торфяную корку. И воды озера стали обретать прозрачность и глубину. А кое-где в них пыталось отражаться розовеющее утреннее небо!

Ребята смотрели на это чудо как заворожённые. С озером всё время что-то происходило — словно в том старом мутном зеркале, плыли в его глубинах голубые, фиолетовые, синие пласты. Они переплетались, смешивались, снова становились прозрачными.

Озеро на глазах обретало новую жизнь.

Глава 22. Смерч

И вот тут на берегу вновь возник Эмиссар!

Он усмехнулся, словно его забавляло упорство детишек, широко распахнул руки, так, что они стали похожи на чёрные крылья огромного грифа, и стал кружиться, кружиться, кружиться в яростном танце, стремительно вытягиваясь и теряя человеческий облик, оборачиваясь полосами и лентами клейкого чёрного тумана.

Ребята окаменели, глядя, как этот туман наползает на озеро, окутывает его, обволакивает. И там, где он лёг, вода снова становится непроницаемо-серой. Чёрные ленты вибрировали, сгущаясь, и всё, чего они касались, становилось зыбким, словно отторгаясь от реальности.

— Ну что, мои птенчики, удалось вам взять верх над Эмиссаром?

Чёрные спирали поднялись над водой, переплелись и закружились бешеным смерчем. Этот смерч набирал силу, он становился всё выше и грознее. Он ревел, словно голодный зверь. Он метался от берега к берегу и крушил чёрные ели.

Потом замер, как перед броском, и внезапно с чудовищной силой обрушился на хижину, давшую ребятам приют. Каждым бревном, каждым камнем старая крепость противилась натиску врага. Но смерч взревел снова — крышу, стены, стол, лежанку, всё разнесло в щепы! Только тяжёлая тумба с огромным кувшином стояла среди развалин как последний бастион, ещё не павший под натиском врага.

И смерч налетел в третий раз. Закружив в воздухе золочёную дубовую ножку стола, он словно булаву обрушил её на кувшин. И, казавшийся несокрушимым, глиняный великан разлетелся мелкими осколками. Хлынула наружу прозрачная вода, брызнули яркими блёстками серебряные монетки. Всё это переплелось с вихрем, закружило в дикой пляске… С воем и скрежетом двинулось на ребят. Мерзкое. Тяжёлое. Злобное. Неотвратимое.

Но что это? — серебряные монетки засветились так ярко, так ослепительно, что глазам стало больно. И в грязных космах смерча, там, где серая клубящаяся масса соприкасалась с серебром, будто огнём прожгло дыры. Сначала крохотные, не больше самих монеток, эти дыры стремительно разрастались, вытесняя, разрывая, расслаивая витки чёрной злобы. Что-то внутри вращающейся спирали будто сломалось. Грозный вой захлебнулся лающим кашлем и стих. С грохотом обрушились на землю куски дерева, камни, глиняные черепки, осколки стекла — всё, что только недавно было домом Хранителя. И настала тишина. Потому что Эмиссар исчез. Истаял вместе со всей своей злобой и яростью. Не оставив по себе ни горстки пепла, ни клочка тумана. Неужели так вот просто? Взял и исчез? Навсегда? В это невозможно было поверить.

Надо бы радоваться. Тому, что выжили. Что победили. Только вот радоваться у ребят не было сил. И не было сил двинуться с места. Они молча застыли над кучей черепков и обломков, словно прощаясь с близким другом. И думать не было сил. А подумать надо было о многом. Хотя бы о том, как теперь добираться домой, в Залесье.

Внезапно где-то на границе воды и берега воздух заколыхался, словно прозрачный занавес под напором ветра, и оттуда, как из рога изобилия, посыпались друг за другом Трубочист, Стеклодув, Элис, Элинор, ещё без счёта какие-то незнакомые люди. Встревоженные. Всклокоченные.

Кинулись к детям:

— Вы живы? Господи, живы?!

Йошка ухватил за уши Гийома с Андерсом:

— Как вы могли! Вы что, без мозгов и без совести? Мы все чуть не умерли от страха за вас! Вам велено было отправляться в Залесье! — он крутанул уши так, что мальчишки взвыли. — В Залесье! До вас до сих пор не дошло, что ваша безответственность могла стоить вам жизни?

Тут встрял Стеклодув:

— Дай-ка их мне! Дай, я добавлю, раз они человеческих слов не понимают! От души добавлю! Страшно подумать, что могло случиться! Да назови хоть один из вас там, за зеркалом, другую цель! — хоть один! — вас разорвало бы в клочки и размазало по всем слоям пространства!

Ребята стояли, опустив головы. Они, конечно, понимали справедливость упрёков. И всё-таки…

— Послушайте, — не выдержал Андерс, — вы конечно правы, сто раз правы, но правы и мы. Потому что иначе поступить не могли.

— Можете как угодно нас ругать, как угодно наказывать, но всё же, думаю, хоть одно доброе слово мы заслужили?

— Да, Ильзе. А ещё торжественную встречу с трубами и знамёнами. Добрые слова! — Элинор с трудом сдерживала гнев. — Будут вам добрые слова. Много всяких слов будет. Знали бы вы, что мы из-за вас пережили! Боюсь, это до вас не доходит. Ведь если бы что-то с вами случилось, как могли бы мы с Элис жить дальше? А Юстас? А Кирстен? Грете? Хильда? — хоть о ком-нибудь вы подумали? Что почувствовала Элис, когда Михаэль влетел в комнату, а вас там и в помине нет? Сколько народу бросило все дела и кинулось на поиски пропавших невесть где детей?! Ладно, считайте, что на сегодня выволочка окончена.

— Но неужели вы не видите? — в отчаянии закричала Ильзе. — Да поглядите же вокруг! На озеро поглядите! Оно живое. Снова живое! А вот Эмиссар мёртв. Нет его. И больше не будет!

И вот тут до всех дошло то, что, не будь они столь взволнованы, поняли бы сразу. Не было больше никакого Мёртвого озера. Лесное озеро возрождалось из небытия.

Теперь уже замолчала Элинор. Новость не укладывалась в голове.

Все столпились на берегу, молча вглядываясь в оживающую на глазах озёрную гладь.

— Да-а, тут уж и не знаю, что сказать. Вы действительно заслужили добрые слова. Все добрые слова, что ни есть на свете. И трубы, и знамёна… Хотя и трёпку хорошую заслужили. Неправильно вас хвалить за опасное самовольство, за непослушание, за несоблюдение правил безопасности. Но это не отменяет главного — вы спасли озеро. Это такая победа, о которой мы и мечтать не могли. Вы нанесли Эмиссару удар, после которого он уже не оправится. Всё это на самом деле можно назвать разве что чудом. Или подвигом. Или везением. Вы смогли выстоять там, где даже взрослому мудрено не сломаться. Ну, и не менее важное — вы живы. Даже целы и здоровы. Дайте я вас обниму, кошмарные, ужасные, неугомонные создания! Выволочку мы скомкали, торжественную речь тоже будем считать произнесённой. Наговоримся мы потом, а сейчас надо выбираться отсюда. И поскорее.

— Через Мёртвый лес?

— Нет, Андерс, продираться сейчас через Мёртвый лес никому не посоветую. Всё там может рухнуть в любой миг. Или вспыхнуть. Мёртвый лес — это особая проблема, и решать её не нам — для таких дел есть у Круга свои мастера и умельцы. Они обрушат сухостой, обратят щепки и труху в почву, засадят образовавшуюся пустошь молодыми саженцами, засеют семенами. Немало придётся потрудиться и обычным крестьянам из ближайших деревень. Иначе огромная чёрная плешь вновь пойдёт трещинами, давая Нихелю дорогу в наш мир. Слушайте, а что там летает над озером?

— Это же мои капурёшки! — обрадовалась Метте. — Наши, — она глянула на Стеклодува, — капурёшки!

Над голубой чашей озера скользили яркие, переливающиеся всеми цветами радуги, шары — маленькие, большие, совсем крохотные. Они пищали, щебетали и чирикали, звенели, словно хрустальные бубенцы. Они носились стайками под самыми облаками. Их становилась всё больше и больше. Они закружили над озером широким хороводом, потом стали подниматься всё выше, выше, выше, пока не превратились в едва заметные точки. Потом резко спикировали и одна за другой стали нырять в глубину, продолжая весёлую пляску уже под водой. Снова и снова капурёшки то взмывали в небо, то погружались в воду, то, словно водомерки, скользили по озёрной глади.

Невозможно было оторвать взгляд от этого зрелища.

— Ох, век бы на такую красоту любовалась, да только дел у нас теперь появилось ой-ой сколько! Срочных дел, которые нельзя откладывать. Так что, пора.

— Пора. Но нельзя же заявиться вот так, всем кагалом в Залесье.

— А почему бы не собраться на старой мельнице, у Густава? — предложил Андерс.

— В самом деле, почему бы не?.. — согласилась Элинор. — Надо только родных успокоить, пока они не извелись от тревоги. Элис, возьмёшься? Ты это лучше сумеешь.

Элис кивнула и исчезла в переходе.

— Что ж, вперёд! — Первая Пряха, Магистр Круга и любимая бабушка одного из наших оболтусов распахнула широкий дорожный плащ. — Ну-ка, живо, забирайтесь ко мне под крыло! — Крепко прижала к себе ребят. Какая-то сила оторвала их от земли. Что-то закрутилось, завертелось, уши заложило низким гулом… И не успели они опомниться, как под ногами снова оказалась твёрдая земля. Элинор откинула полы плаща. Друзья стояли на мельничном подворье, за сеновалом. Хоп! — рядышком возникли Михаэль и Йошка. Хоп! Хоп! Хоп!.. — народу всё прибывало и прибывало. Зато из мельничных обитателей не было ни души. Андерс выглянул из-за угла — никого. Отлепился от стены и сделал пару шагов в сторону дома — никого. Обернулся, не зная, как быть дальше. И тут из конюшни, с пучком старой упряжи и стопкой пустых мешков через плечо, появился Гуннар.

Андерс свистнул тихонько.

— Гуннар! Эй! Не пугайся, это я, Андерс! Подойди на минуточку, дело есть!

Гуннар вразвалочку подошёл.

— Я и не пугаюсь. Слушай, а как ты вообще здесь оказался?

— Тут рассказывать — часа не хватит. Ты, помнится, хотел встретить хоть кого из Круга? А сейчас чуть не весь Круг на мельницу пожаловал. Так что зови народ, скучно сегодня у вас не будет.

Конец.

Примечания

1

См. Братья Гримм «Домик в лесу».

Content

Ирина Югансон
Тайна Мёртвого озера

Предыстория

Глава 1. Вороны. Ссора

Глава 2. Бабушка прилетела!

Глава 3. По грибы. Мёртвый лес

Глава 4. То самое озеро. Заброшенная хижина

Глава 5. Дома! Записки Гийома ди Корво

Глава 6. Пряха. Маленький Петер

Глава 7. На мельнице

Глава 8. К дядюшке Мартину!

Глава 9. Виртенбург и Гавань. Встречи

Глава 10. Кукольники. Трубочист и его кошки

Глава 11. У дяди в «преисподней». Капурёшки

Глава 12. Горелая башня. Тени на крыше

Глава 13. Голубой диск. Элинор

Глава 14. Элинор и Фритьёф: трудный разговор

Глава 15. Вислоусый

Глава 16. Лучшая в городе коллекция

Глава 17. Эмиссар

Глава 18. Котёнок

Глава 19. Подарок королеве

Глава 20. Незваная гостья

Глава 21. Снова Мёртвое Озеро

Глава 22. Смерч

Примечания