Ирина Югансон

Матушка-Метелица

Рождественская сказка

Сыплется густыми мягкими хлопьями на землю снег, кружит на ветру, устилает поля, укутывает пуховым платком сады и рощи. Ну что нынче за зима такая выдалась — только расчистишь дорожки, только воткнёшь лопату в сугроб, глянь, всё порошей замело — по новой принимайся за работу. А уж как загудит-завертит пурга-метелица — станет снежная пелена стеной — мимо родных ворот пройдёшь, не заметишь.

А тут вдруг с утра распогодилось — на небе ни облачка, солнце до того ярко светит, аж на снег больно глядеть. Значит, самое время запрягать Гнедого и в город за покупками — какое Рождество без подарков? Да и тётку Казимиру давно пора навестить.

И пошла спозарнаку беготня во дворе — потащили в сани узлы неподъёмные, корзины плетёные с угощеньем деревенским — тут и гусь печёный и парась копчёный, колбаса кровяная и брага хмельная. Баське со Стаськой раздолье, шустрее всех по двору носятся, отцу-матери помогают — то окорок в сугроб уронят, то горшок с мёдом разобьют. Ну а где Баська со Стаськой, там и Войцех кудлатый — вьюном вьётся, хрипит-лает, суеты добавляет.

Наконец сани домашней снедью битком набиты, пора и самим в дорогу наряжаться. Ой, так не хочется с мороза уходить! Так не хочется! Ещё бы чуток в снегу поваляться!

Но отец торопит, сердится:

— Сколько вас ждать надо?!

И мать за ним следом:

— Живо-живо, домой одеваться!

А дома тепло! А дома пряниками пахнет — только вчера последний противень испекли. За столом сидит пани Данута, материна подруга задушевная, мятным пряником угощается, грушевый взвар прихлёбывает:

— Ты, Юстыся, не беспокойся, пригляжу я и за домом, и за скотиной, и за девицами твоими, не впервой нам выручать друг дружку.

Часы резные на стене тикают, маятник золотой качается, кукушечка деревянная о времени напоминает — мать с отцом давно переодеться успели, а Баськи со Стаськой всё нет да нет, наконец явились — платьица накрахмалены, косички русые аккуратными крендельками уложены — любо-дорого глянуть — не девочки — королевны!

Улыбнулась им пани Данута:

— Неужто это наши сорвиголовы? Ну, раз такое дело, вот вам от меня подарочек! — тут она вынула из кармана две ленты шёлку атласного — одну алую, словно маков цвет, другую синюю, как васильки в поле. — Носите всем на радость!

У сестриц глаза разгорелись:

— Ой, спасибочки!

— Ой, красотища!

— Чур, моя красная, а твоя синяя!

— Нет, моя красная, твоя синяя!

— Нет моя! — Бася зажала ленту в кулаке.

— Я старшая, ты должна меня слушаться!

— А я младшая, ты должна мне уступать!

Только уступать никто не собирался, и через минуту помятые атласные ленты валялись на полу, нарядные платья, облитые грушевым взваром, стали похожи на половые тряпки, аккуратные кренделёчки на головах превратились в вороньи гнёзда, а раскрасневшиеся «королевны» шипели друг на друга кошками и пытались вырваться из крепких отцовский рук!

— Вы бы хоть пани Дануты постеснялись!

— А я тут причём? Это всё Баська!

— Я чем виновата? Это всё Стаська!

— Ну вот что, красавицы, — у пана Анджея голос от гнева прервался, — вот что, терпенье моё лопнуло. Никуда вы с нами не едете — дома остаётесь, хозяйничать.

— Пап!..

— Мам!..

— Не «пап» и не «мам», а как я сказал, так и будет. Мало мне пани Казимира в нос тыкала, что девицы у меня дикарками растут! Мало мне она в прошлый раз выговаривала! Да чтобы я опять краснел перед ней как нашкодивший мальчишка?! — не бывать тому! Где дрова, где припасы вы не позабыли? Борщ-кашу сварить сумеете? Скотину накормить-напоить не забудете? Ну а на всякий случай пани Данута за вами одним глазком приглядит по-соседски. Надеюсь, за пару-другую денёчков дом вы не разнесёте.

Пани Юстыся не ждала такого:

— Ладно тебе, отец, прости их праздника ради!

— Нет, мать, разок прощу, другой прощу, они совсем распояшутся.

Вы уж нас извините, пани Данута!

— Да что извинять, у самой такие же сорванцы растут.

— Так то парни, а это девицы взрослые: шутка ли — старшей двенадцать, младшей одиннадцать, пора и поумнеть.

От несправедливости происходящего сёстры аж онемели. Ну подумаешь, чуток растрепались, так расчёской махнуть и снова порядок. Главное, все против них! Все! Тётка Данута, вздохнув поднялась, а следом и мать с отцом, к дверям пошли. И всё из-за чего? Из-за каких-то ленточек несчастных!

— Ну и не надо нам вашего города!

— И тётки Кази не надо!

Отец снова вскипел:

— Ишь, не надо им ничего! Гонору-то, гонору сколько! Нашкодили, пани Дануту обидели…

— Ну прости нас, пап!

— Мам, мы правда больше не будем!

— Анджей, неужели мы так в сердцах и уедем?

Отец уже отошёл немного:

— Вечно ты их защищать кидаешься, можно подумать, враг я им! Ну хорошо, простим дурёх ради праздника. Но только радоваться не больно-то спешите — всё равно, с собой вас взять не могу — не могу и точка, я слово отцовское сказал. Вот подарки из города привести — это пожалуйста…

— Не нужны нам ваши подарки!..

— Вон, Крыське свои подарки дарите!

— Опять?!

— А что «опять» — Крыську-то, небось, сейчас обнимать-целовать кинетесь?

— А мы и не нужны никому!..

— И впрямь, отец, неладно выходит, как с чужими прощаемся. Чем наши девчонки других хуже? Ну шалят порой, а как они мне все эти дни помогали! — и сготовить и прибрать! — разве мне одной со всеми хлопотами управиться?

Мать попыталась обнять упирающихся шмыгающих носами дочек, отец неловко притянул их к себе:

— Ладно, пацанки, собирайтесь, только живо.

Бася дёрнула сестру за рукав и что-то горячо зашетала на ухо. Та задумалась на миг и согласно кивнула.

— Нет, пап, теперь уж мы никуда не поедем.

— А вдруг мы чего у пани Казимиры разобьём ненароком или испачкаем?..

— Тебе же за нас краснеть придётся.

Пан Анджей покачал головой:

— Ну, не хотите, как хотите, я никого упрашивать не буду. Нравится вам дуться, дуйтесь на здоровье.

— Это индюки дуются!

— А вы не индюки?

— А мы не индюки.

— Хотя, если честно, сначала мы и впрямь обиделись!..

— Здорово обиделись!..

— А потом подумали чуток, и поняли — а ведь и в самом деле, что нам за радость у тётки Кази торчать?..

— Аж целых три дня!

— Ну ладно, может, и в самом деле так лучше. Но подарки-то вам привести? От подарков, надеюсь, не откажетесь? Хотите кукол в нарядных платьях?

— Что мы, детки малые — в лялек играть?

— Это Крыська у нас лялечек наряжает, конфетками угощает. И «сю-сю-сю» над ними сла-аденьким голосочком, «сю-сю-сю»!.. «Не изволит ли милая паненка кофию с конфетами откушать?..»

— И сама вся как лялечка — в кружавчиках да в кудряшечках.

— А мы пацанки — сам сказал.

— Так что ж, пацанки, вам саблю да барабан привезти?

— Зачем саблю, зачем барабан? Нам бы по ножику складному…

— Как у Яцека.

— Хорошо, будут вам ножики, как у Яцека.

Мать всё же расстроилась:

— Не передумаете? Может поедем?

— Нет, мам. Да не переживай ты, ни на кого мы не злимся, не обижаемся.

— Просто мы у тётки Кази от тоски помрём.

— Ну что ж!.. Тогда хоть до ворот нас проводите. И переоденьтесь что-ли, глядеть на вас тошно.

Обняли родители дочек на прощание, укрылись полостью, Гнедой тряхнул гривой, переступил с ноги на ногу и торонулся в путь. Прочертили полозья глубокий след в рыхлом снегу, выехали сани со двора и остались Баська со Стаськой одни в доме.

— Что, Баська, целых три дня без всякого пригляду! И никто нам не указ!

— Делай что хошь, иди куда вздумаешь!

— Живём, сеструха?!

— Живём!..

— А-то началось бы — так не встань, эдак не ступи…

— «Да, тётя! Нет, тётя! Спасибо, тётя!»

— За столом сидишь, как гвоздями прибитый…

— Ни рукой махнуть, ни слова сказать — что ни сделаешь, — тут Стаська задрала подбородок, сжала губы куриной гузкой и пропела манерно: — всё «моветон»[1].

— И чего ради мать с отцом туда ездят?

— Куда денешься — родня. Неловко в городе быть и к родне не заехать.

— Да какая они родня? Крыська нам, что ли, родня? Спроси её, так она пани городская, а мы — дуры деревенские.

— А здорово мы ей тогда в компот хрену намешали?!

— А в салат жука запихнули! Она ложку ко рту, а оттуда жу-ук!

— Вот было шуму-визгу!

— А не ябедничай!

— Зато Яцек — мировой парень! Здорово мы с ним на чердак лазили!..

— Это когда тётка углядела непорядок и лестницу уволокла?!.

— Во-во, и мы по бельевой верёвке прям из слухового окна в кухонное!..

— А кухарка как завопит: «Караул, черти!»

— А как мы в погреб забрались?!

— А тётка и тут постаралась — крышку захлопнула!..

— Темнотища настала — жуть!

— Только у Яцека в кармане сразу и спички нашлись, и огарок свечной…

— А Крыська помчалась доносить, будто мы за вареньем полезли! А тому варенью сто лет в обед!

— Не скажи, вкусное варенье было!

— Вкусное. Вишнёвое. А потом мы крышку толкали-толкали, шатали-шатали, да и скинули засов!

— Мы тогда вот такущую банку вишнёвого варенья слопали!

— Ладно, хватит болтать, то варенье давно съедено, а у нас ещё скотина не кормлена, не поена, да и себе каши наварить не мешает — горшки-то пустые — всё начисто выскребли перед отъездом.

— Точно, каши побольше наготовим, и весь день наш.

Привычное дело в руках быстро спорится, а когда скотина была накормлена, печь натоплена и пшённая каша сварена, настало время и более важными вещами заняться.

Перво-наперво сестрицы вспомнили про роскошный сугроб, что вырос под самой крышей дровяного сарая. Ну просто невозможно было устоять и не прыгнуть туда с высоты. Бася со Стасей, приставив к стене шаткую стремянку, полезли наверх, постояли на скользкой дерновой крыше и, дружно завизжав, сиганули вниз. Снова вскарабкались и снова сиганули. И раз, и два, и сто двадцать два!.. Уши закладывало от встречного ветра и от собственного визга, сердце замирало от страха и радости полёта. Потом, напрыгавшись вволю, сестрицы запрягли верного Войцеха в санки и пошли гонять по двору, пока несчастный пёс не вырвался от них и не забился в конуру. И не удалось его оттуда выманить ни сахарной косточкой, ни ласковыми словами.

Помахав мослом перед собачьей будкой, девицы поняли, что и сами успели проголодаться, вспомнили про кашу и навернули её прямо из горшка — так вкуснее и посуды лишней пачкать не надо.

Дома они угрелись и решили, что нечего больше по двору бегать, можно и под крышей дело отыскать.

Они потолкались, попихались — только что в том за радость, если никто не ругает, никто не разнимает? Вся охота ссориться пропала.

— Бась, а Бась, пряниками-то в доме как пахнет!

— Точно, Стась, я как с мороза вошла, аж задохнулась от духа пряничного.

— И у меня слюнки потекли. Слушай, мы же их целую гору вчера напекли, если и съедим сейчас по парочке втихаря, никто не заметит.

— Тащи на стол корзину!

— Не, одна я её уроню, давай вместе.

И они вдвоём взгромоздили не стол припрятанную до Рождества плетёнку. Там под льняным полотенцем чего только не было — и кренделёчки под белой глазурью, и витые загогулинки, и поросята с глазками-изюмками, и уточка с утятками…

Руки сами к пряникам потянулись.

— Глянь, у меня курочка!

— А у меня рыбка.

— А у меня кот, я сама его лепила.

— Тоже мне, кот, скажи — кривая обезьяна.

— Сама ты обезьяна!

— А у меня конь — грива как огонь!

— Не тронь коня, конь на праздник припасён!

— Ага, твоё, значит, в рот, а моё к празднику?! — Со злости Баська толкнула Стаську, Стаська толкнула Баську, корзина наклонилась, и пряники посыпались на пол.

— Ой, Стаська, что мы наделали!

— Ой, Баська, давай спасать, что цело!

— Хорошо, пол с песком отдраили.

— Коняшка раскрошился! Нет теперь коняшки!

— И уточка с утятками! Жалко-то как! — Бася заплакала.

— Погоди, Бась, реветь, завтра тесто замесим да новых напечём, прежних лучше. И лошадок, и утяток, и гусочек.

— Что-то мне пряники есть расхотелось.

— И мне.

— Может, борщ сготовим?

— Да-ну, в меня больше ничего до самого утра не влезет. А давай сходим, ёлку поглядим?

— Делать нам нечего! Лежит она себе связанная в сарае и лежит. Лучше игрушки новогодние достанем!

— Ты что, отец строго-настрого приказал к коробу даже не притрагиваться.

— А мы и не тронем ничего, мы только крышку приоткроем да глянем. Кто узнает?

Сказано-сделано, корзину с пряниками уволокли на кухню, на стол притащили оклеенный картинками короб. В коробе том сокровищ, как в сказочном ларце — тут и птицы пёстрые из цветной бумаги, и цепи золотые — сами их для прошлогодней ёлки клеили, и флажки серебряные, и фантики от давно съеденных конфет, и скорлупки от золочёных грецких орехов. А внизу, в мягкие тряпицы завёрнутое, хранится главное мамино сокровище — пять дутых шаров и сусальная рождественская звезда. Пять стеклянных шаров — алый и пунцовый, синий и жёлтый — глядеть на них, не наглядеться. Но всех краше мамин любимый — голубой с серебристой, будто снегом усыпанной, веточкой.

Держит его Стася в ладонях, дышать боится. А сестра рядышком торопит:

— Ну Стась, ты уже насмотрелась, дай и мне подержать! Ну Стась!.. Ста-ась!..

— Вечно ты, Баська, канючишь. Дай мне ещё хоть минуточку! Ну ладно, на, держи!

Стася протянула игрушку сестре. Та неловко подставила ладони, и шар медленно-медленно выкатился из её растопыренных пальцев на стол, медленно-медленно покатился к краю и застыл. Девочки оцепенели, словно их кто заворожил. Один вдох, не дольше, шар оставался неподвижен, потом вдруг качнулся, — Баська и Стаська, опомнившись, рванулись его схватить, от этого рывка шар дёрнулся, словно кто его подтолкнул, и упал на пол, в одну секунду превратившись в мелкие блескучие осколки.

— Ох!

— Мама его так любила!

— Лучше бы мы чашку разбили!

— Лучше бы мы ничего не разбивали!

— Что же теперь делать?

— И попадёт же нам!

— Как жалко-то, красота какая! Это всё ты!

— Это у тебя руки-крюки!

— Тащи веник! Надо поскорей осколки замести да выбросить куда подальше.

— Куда выбросишь? — блеснёт из-под снега, всё сразу и откроется.

— Давай в сугроб поглубже зароем или за забор кинем!

— Знаешь что, лучше мы стекляшки в колодце утопим — тут уж никто не отыщет, хоть век ищи!

— Ага, осколочки-то лёгонькие, будут плавать себе в колодце, словно лодочки, кто ведро зачерпнёт — тот и достанет.

— А мы в узелок завяжем да камушек для весу добавим.

— Старый точильный камень подойдёт?

— То что надо!

И бедовые сестрицы занялись делом — завернули все игрушки и убрали, будто и не притрагивались к ним, замели осколки, увязали в узелок вместе с камнем, всунули ноги в сапожки, накинули шубейки, побежали к колодцу, быстренько смели снег, отвалили крышку и кинули узелок в тёмную воду.

— Ну как там, Бась, утоп?

— Не видать, темно.

— Подвинься, дай я погляжу.

— Ща, я первая.

Бася наклонилась пониже, чтобы что-то разглядеть, подтянулась, перевесилась через край и вдруг, не удержавшись на обледеневших брёвнах, оскользнулась и ухнула в черноту сруба.

Стася заорала от ужаса и рванула следом за сестрой.

— Баська, ты цела?

— Стаська, ты жива?

Девочки лежали на разворошенном стогу сена на лесной поляне. Вокруг зеленела трава, пестрели цветы и пели какие-то птахи.

Головы немного кружились, но ничего не болело, и были они обе абсолютно сухие. В стороне валялся узелок с осколками.

— Баська!

— Стаська! Куда же мы с тобой попали?!

— Это кто тут на мою голову свалился, птиц-зверей распугал? — на них в упор глядела тётка в кофте-размахайке, и тётка была явно рассержена.

— Ой, тётенька, мы не хотели!

— Мы в колодец свалились!

— Мы больше не будем!

— Какая я вам тётенька?!

Тут девочки вгляделись — ба! — да это и впрямь никакая не тётка, а сухощавый мужичок с тёмной нечёсаной гривой на голове.

— Ой, дяденька!

— Какой я вам дяденька?!

— А кто же? — с перепугу девочки разревелись.

— А ну прекратить хлюпать носами! Некогда мне тут с вами возиться! Ну и молодёжь пошла? Вы что, лешего никогда не видели?

— Лешего? Так ведь леших не бывает!

— Вот те на — сколько на свете живу, в голову не приходило, что меня не бывает. Вот он я — Леший, этой поляне и всему лесу хозяин. Ну а вы кто, гости непрошенные?

— Я — Баська, а она — Стаська.

— Я — Стаська, а она — Баська.

— Дяденька Леший, мы ведь в колодец провалились?

— Ну, раз здесь оказались, значит провалились.

— А «здесь» — это где?

— «Здесь» — это здесь.

— А снег где?

— А снег там, — Леший махнул рукой куда-то в сторону, — на моей поляне снегу не место. Вы бы хоть полушубки свои скинули — неужто не жарко?

— Как же нам теперь домой попасть?

— А никак. Нет отсюда дороги.

— Баська, погоди, не реви! Как это нет дороги? Через колодец сюда попали, через колодец и наверх выберемся! Надо только лестницу раздобыть.

— Девочка, ты вверх взгляни — нет тут никакого колодца, он в том мире остался.

Стася взглянула, куда этот вредный мужик пальцем тыкнул — там синело небо, по небу плыли облака, солнышко светило, и никакого колодца в помине не было.

— Стаська, не время сдаваться, не может такого быть, чтобы не вела отсюда хоть одна дорожка! Уф, жарко, невозможно, аж голова гудит! Водички бы глоток!

Лохматый мужик в бабьей кофте протянул им невесть откуда взявшуюся баклагу и покачал головой:

— Валятся тут всякие людям на голову, возись с ними бестолковыми.

От холодной родниковой воды головы перестали кружиться и словно на сердце полегчало.

— Да снимите вы наконец эти шубы, упаритесь.

Девочки послушно сняли шубейки, скинули сапожки.

— Уф, хорошо то как!

— Благодать — босиком на травке!

— Вот и славно! Смастерю я вам шалашик, будете здесь круглый год босиком по травке бегать, птичек слушать, бабочек ловить.

— Что, совсем-совсем никакой дорожки? Может, хоть тропочка глухая?!

— Хоть камнями заваленная, хоть бурьяном поросшая?!

— Чем вам здесь не по душе? Сами же сказали: «благодать!» — жаворонки в небе заливаются, маки огнём полыхают, ромашки белеют — хоть охапками рви!

— Мёдом гречишным пахнет!..

— Сеном скошеным!..

— То-то же! А дома холодно — снегу по колено.

— Зато дома!

— Отец с матерью вернутся, а нас нет нигде!!!

— Что поделать, ничем вам помочь не в силах. Хотите, можете у меня погостить, пока не освоитесь.

— Нет, нам домой надо!

— Мало ли кому чего надо.

— Так-таки ни одной тропочки?

— Вот заладили! Может, какая и есть, да мне она не ведома.

— А кому ведома?

— А кому ведома, того я знать не знаю! Отстаньте!

— Дяденька Леший!

— Дяденька Леший!

— Дожил — люди лешего не боятся, дяденькой зовут! Хорошо, знает тут одна. Ей-то все дороги открыты-ведомы, только сюда ей дороги нет! И мне к ней дороги завязаны!..

— Это почему же?

— А потому, что… не вашего ума это дело!

— А кто она такая?

— Сама.

— «Сама» — это кто?

— Сама — это Хозяйка. А звать её… Матушкой Метелицей её зовут. Всё, идите отсюда, недосуг мне со всякой мелочью лясы точить!

— А как нам эту Матушку Метелицу найти?

— Фу-ты, прицепились, хуже репья!

— Дяденька Леший, у нас дома животина не кормлена, не поена! Помрёт она без ухода!

— Мать с отцом изведутся! Помогите нам, дяденька Леший!

— Помогите!..

— «Животина», говорите?.. Тут уж я, так и быть, помогу… Эй, Домовой, где ты там, глянь-ка в колодец!

Какое-то время ничего не происходило. Только слышно было как пташки щебечут, да Баська со Стаськой всхлипывают.

А потом вдруг в стороне громыхнуло и невесть откуда кубарем выкатился ещё один мужичок — первому чуть не по колено, весь кудлатый-бородатый, вышитая рубашка широким поясом подпоясана.

— Что шумишь?

— Дело есть. Надо бы пару-другую деньков за скотиной поухаживать?

— А что, кроме меня некому? Куда идти-то?

— Не дальше твоего дома. Ты глаза-то разуй, погляди, кто тут перед тобой стоит?

— Ба, знакомые лица! Это они что же, в колодец умудрились свалиться? Да, брат Леший, я тебе не завидую, они не то что за пару деньков, они за пару часов тебе всю поляну с ног на голову поставят. Сам уж рад будешь поскорей их домой сплавить.

— Я уже и сейчас был бы рад — то ревмя ревут, то тётенькой величают.

— Погоди, это они ещё не обвыклись. От их проказ у меня весь дом ходуном ходит, пёс лютый и тот в любую щель готов забиться, лишь бы они его не заметили!

— Это Войцех, что ли, лютый? Да он у нас телёнка ласковей!

— А Вы что, и впрямь домовой?

— Нет, русалка я. Сами, что ли, не видите?

— Дяденька Домовой, а вы что, в нашем доме живёте?

— Это ещё поглядеть, чей дом!

— А мы вас ни разу не видели.

— Зато я на вас вволю нагляделся.

— Ну так что, последишь за живностью?

— О чём разговор, ни тёлку ни курёнка не забуду.

— А Войцеха?

— Не бойся, малявка, не пропадёт без тебя Войцех. Ну, всё, что ли?

— Всё. Да, узелок прихвати, мне он без надобности.

— Не надо узелок!

— Ишь ты, а мне он, думаете очень нужен? Ну хорошо, узелок оставь.

— Теперь всё? Тогда я пошёл.

— Погодите, дяденька Домовой!

— Ну, что ещё?

— Вы ведь сейчас домой?

— Ну?!

— Так возьмите нас с собой!

— Э, деточки, по моей дорожке вам не хаживать.

— Но почему?

— А потому, что я — тутошний, а вы — тамошние. Где для меня двери открыты, для вас на три запора заперты.

Сказал и словно сквозь землю провалился.

Девицы опять в рёв.

— Да замолчите наконец! Голова от вас пухнет. Знаете что, а идите-ка вы в болото!

Бася со Стасей так и замерли с открытыми ртами.

— Да что я такого сказал? К Кикиморам идите, они, если сами дороги не знают, то объяснят, как к Хозяйке пройти. Да, погодите — держите-ка на дорогу. — И Леший достал из воздуха ржаной пирог с лесной черникой. — А баклажку себе оставьте, вам она ещё пригодится.

— Спасибо, дяденька Леший!

— Опять вы мне «дяденьку» заладили! Ох, глядите, рассержусь! Леший я, без всякого дяденьки. Поняли? Хорошо, пусть пан Леший.

— Поняли, дя… пан Леший!

— А как нам Кикимор найти?

— Вот по этой тропочке идите, как поляна кончится, снова зима настанет, но тропа к болоту проторена, не прервётся. Только на само болото без провожатых соваться не стоит. Ну всё, идите уж, а то у меня и без вас куча дел.

— Спасибо, пан Леший!

— До свиданья!

Но Леший уже повернулся к ним спиной. Тут девочки разглядели то, чего раньше отчего-то в упор не замечали — посреди поляны стоял домишко ветхий, сам весь в землю огруз, стены прокопчёные, оконца слепые, крыша седым мхом поросла.

За слюдяным окошком чей-то силуэт мелькнул и женский голосок позвал:

— Ну где ты там, коханый!? Опять про меня забыл, пустыми глупостями занимаешься? Лучше помог бы мне этот сундук окаянный выбросить, всю избу он перегородил.

— Что вдруг его выбрасывать понадобилось? Сундук этот дедов-прадедов, он здесь спокон веку стоял, никому не мешал.

— А мне мешает. Вечно я об его углы ноги бью. И вообще — старый хлам надо выкидывать, а не в доме копить.

Леший вздохнул и нехотя отправился выволакивать сундук.

А девочки подхватили одёжку, завернули черничный пирог в сорванный рядышком лопушок и потопали невесть куда, в болото к кикиморам.

Тропинка сначала бежала через поляну, потом свернула в лесок и закружила меж сосёнок и берёз. Лес густел, лес темнел. Потянуло холодом. Глядь, а лето вдруг кончилось, как отрезало — за спиной трава зеленеет, комары звенят, а впереди, куда ни глянь, — всё снегом укрыто, лишь вьётся меж сугробов упрямая дорожка. А у самой границы берёза поваленная лежит, будто белая скамеечка, так и просит присесть-отдохнуть да подумать хорошенько, прежде чем снова в путь пускаться.

Сёстры переглянулись:

— Посидим? Перекусим?

— Ага, пирог пахнет — мочи нет!

— И пить до смерти хочется!

И они, разломив пирог, впились в него зубами.

— Стась, баклага-то полным-полна, словно мы из неё и не пили.

— Волшебство! Ну что, Бась, потопали?

— Потопали! А Леший-то прав, хорошо здесь, интересно.

— А домой всё равно надо.

— Да я что, не понимаю? Только ведь всё равно интересно!

Сёстры вновь сунули ноги в сапожки, обрядились в шубейки и зашагали по заснеженной тропке.

А вокруг деревья белые, сугробы выше пояса и ни души вокруг, только слышно, как где-то стрекочет сорока… Непокрытые головы стало прихватывать морозцем, ноги без чулок стекленели от холода, покраснели носы, побелели уши.

И страшно вдруг стало девочкам — куда они идут? Зачем? Что вдруг несёт их аж в болото, к кикиморам? Не лучше ли назад повернуть?

Оглянулись, а обратную дорожку снегом успело завалить. Опять вперёд глянули, а там туман белый стелется, сухой рогоз да жерди длинные, тряпочками обвязанные, над снегом торчат, дощечки с кочки на кочку перекинуты.

Делать нечего, не стоять же на месте — ступила Стася на дощечку, а та льдом поросла, нога на ней скользит, внизу из-под снега чёрная вода хлюпает.

— Ой, мамочка! — Стаська отдёрнула ногу. — Нет, Бась, ты как хочешь, а я дальше на пойду!

— Стась, так это же… Это же и есть болото!

Едва она это сказала, туман стал редеть, пока совсем не развеялся, и девочки увидели круглый домик, больше всего похожий на птичье гнездо. Над домиком крыша камышом стелена, над крышей труба торчит, над трубой дымок вьётся.

— Вот в этом домике небось кикиморы-то и живут.

— Покличем их?

— Погоди чуток. Боязно мне что-то. Кто они такие — эти кикиморы? Может и не люди вовсе, а головешки ходячие? Может, и взглянуть-то на них страшно, не то что просить о чём?

— Уж какие ни есть, а нам без них домой не попасть. Да и с болота не выбраться.

— Ладно, раз другого выхода нет — давай кикимор звать.

— Только ты за меня крепко держись!

— И ты за меня!

— Тётеньки Кикиморы!

— Пани Кикиморы, отзовитесь!

Но сколько они ни кричали, двери домика так и не отворились.

— Стась, что-то я замерзать начинаю, давай попрыгаем, что ли, или подерёмся?

— Давай, а то мысли дурацкие в голову лезут.

И тут кто-то невидимый как хватанёт Баську за ухо:

— Эй, как там тебя звать-то? — кто ж зимой с босой головой по лесу гуляет? У тебя ухо правое совсем побелело, того гляди — отвалится! — И ну несчастное ухо снегом тереть.

Баська аж взвыла:

— Э-э, нельзя ли полегче!

Ухо тотчас отпустили. По болоту то ли звон, то ли тихий смех прокатился, глянь, а рядышком девица стоит, снежком поигрывает. Платье на ней зелёное, словно из мха болотного соткано, волосы длинные зеленью отливают, глаза зелёные кошачьи, а в глазах усмешка, будто задала девица вопрос каверзный, а теперь ответа ждёт. А на соседней кочке ещё одна объявилась, от первой не отличишь.

— Ну, кто тут кричал-надрывался, тётенек звал? Вот они — тётеньки, мы и есть.

Баська со Стаськой переглянулись — значит, вот они какие, кикиморы. Красавицами их конечно трудно назвать — носы чуть длинноваты, волосы чуть зеленоваты, но ведь и не уродины — ни клыков у них, ни рогов, ни бородавок.

— Что, так и будем на болотной кочке светские разговоры вести или в дом пойдём?

— В дом! — осмелела Баська.

— В дом! — согласилась Стаська. — Только дорожки у вас больно скользкие, как бы на них не навернуться!

— Может, барышням в тине измазаться неохота, в воду упасть боязно?

— Ну, кому боязно, того мы на верёвке не тянем.

— Ничего нам не боязно, промокнем так промокнем, у печи отогреемся!

— О, родная речь слышится!

— Свои девки!

Первая Кикимора хлопнула в ладоши, и побежала через болото сухая дощатая дорожка с витыми перильцами.

— Милости прошу до нашего шалашу!

Девочки осторожно ступили на кленовые досочки — те держали крепко, ничего под ногами не скользило, не хлюпало.

Плетёная дверца сама собой растворилась. В плетёном домике было сухо и тепло, потрескивали дрова в белёной печке, вдоль стен на длинных верёвках висели пучки трав, снизки пиявок и жуков.

— Ну, девицы-красавицы, раздевайтесь-разувайтесь да за стол усаживайтесь.

— А мы будем вас угощать да расспрашивать, откуда вы такие к нам пожаловали?

— Сверху мы пожаловали.

— В колодец свалились.

— А теперь домой не знаем как попасть!

— Не реви, Баська!

— Не шмургай носом, Стаська.

— Так, понятно. Ну а мы здесь с какого боку?

— Мы наверх дороги не знаем.

— Дяденька Леший сказал…

— Ух ты, у Лешего племяшки объявились.

— Не смущай гостей, трещотка! Так что там дяденька Леший сказал?

— Что вы нам растолкуете, как к Матушке-Метелице попасть, а уж она поможет дорогу домой отыскать.

— Если захочет. С какой ноги Хозяйка встанет, никто не угадает.

— А сам он, значит, к ней уже и дорогу забыл?

— Ладно, что на пустой желудок разговоры разговаривать.

— Да мы не голодны.

— Не голодны, так нам больше достанется. Ну, сеструха, чем гостей угощать будем?

— Может, икрой лягушачьей?

— Может, языками гадючьими?

— Блинами из тины болотной?

Две пары зелёных глаз с насмешкой глядели на Басю со Стасей.

— А и будем мы есть икру лягушачью, и тину болотную будем, лишь бы домой попасть!

— Что я говорила — свои люди! Ставь, подруга, на стол чай брусничный, варенье земляничное. Думаю, карп в сметане да рыжики солёные не хуже икры лягушачьей?

— Не хуже.

— А как насчёт плюшек-маковушек на липовом меду?

— Кто же от маковушек откажется?!

— А Вы нам дорогу к Матушке-Метелице покажете?

— Покажем, даже проводим чуток, да только уж не сегодня. Сегодня вам в нашей хибаре заночевать придётся.

— А может, мы тогда без чаю и маковушек сразу пойдём?

— Идите, если вы такие отчаянные!

— Вы, девицы, в окошко-то гляньте.

Девочки и глянули — а там небо с землёй перемешалось, бела света не видать.

— Лютует Хозяйка. Вьюгой метёт, волчицей воет. Тут ей лучше под руку не попадаться. Вот погодите, отойдёт она, поостынет, тогда и в путь-дорогу отправитесь. Да что там, мы вам сами до её порога тропочку протопчем. Давайте-ка лампу затеплим, а то темно стало.

— Тётеньки Кикиморы, а как вас зовут?

— А так и зовут — Кикиморы.

— Обеих одинаково?

— А что зря мудрить? Нас различи, попробуй.

— Мы и сами порой путаемся, кто есть кто.

— Одинаковые-то одинаковые, только я старшая, ты меня слушаться должна!

— Зато я младшая, ты должна мне уступать!

И Кикиморы рассмеялись этим словам, словно привычной шутке.

Та, что назвалась старшей, поставила на стол керосиновую лампу, чиркнула спичкой. Стеклянный колпак зелёного, какого-то словно бы пузырчатого стекла, вобрал мягкий свет и тотчас, откуда ни возьмись, потянулись к нему комарики да мотыльки, закружили, замелькали, заплясали свой вечный танец.

— Ой, откуда вдруг мотыльки зимой?

— Так они у нас в тепле с осени толкутся — пока светло, не показываются, а стоит лампу зажечь — тут как тут.

— К огню тянутся.

— Так они же сгореть могут!?

— Не сгорят, лампа у нас от такого дела заговорённая.

— Э, гостьи дорогие, да вы уже носом клюете. Сейчас мы вам на сундуке постелим, он у нас широкий, вы там обе поместитесь. Правда, перин здесь не водится, до перины вы завтра доберётесь, — тут они снова захихикали. — Зато подушки на гусином пуху самые мягкие.

— И сны в них спрятаны самые сладкие…

Кикиморы кинули на сундук старый тулуп, взбили подушки под пёстрыми наволочками, укрыли девочек лоскутным одеялом.

Бася со Стасей и в самом деле устали за этот долгий день, как, кажется, не уставали никогда. Но, несмотря на это, уснуть не смогли — всё вокруг такое чужое, такое странное, да и домой попадут ли они ещё хоть когда?!

Будто почувствовав, что с гостями творится неладное, склонились над ними сёстры Кикиморы.

— Полно, девчата, горевать — всё хорошо будет. Ничего вам Хозяйка плохого не сделает, разве что к работе приставит. Вы у нас как, кашу-борщ сварить сумеете?

— Да хоть пороги спечь — что-что, а руки у нас откуда надо растут.

— Ага, только головы дурные.

— Головы, это пустяки. Пыль обмести, полы вымыть не переломитесь? Вот и славно.

— Что ты девок морочишь, перину они взбивать будут, тут к гадалке не ходи.

— А что это за перина такая? — Слёзы на глазах давно высохли.

— Сами увидите.

— А какая она — Хозяйка? Злая?

— С чего вдруг злая? Кто такую чушь сказал?

— А долго нам у неё жить придётся?

— Это уж как получится — может, месяц, может, неделю, а может и год.

Девочки снова в слёзы.

— Ну, что опять за рёв?

— Как же мама с папой? Они же от горя с ума сойдут!

— Они же решат, что сгинули мы без следа! И косточек не найти-и-и-и!..

— Так что вам Леший, балбес, главного не сказал?

— Дурочки, не плачьте понапрасну — у нас здесь хоть месяц пройдёт, хоть год, а к себе домой вы вернётесь ровно через три дня с той минуты, как в колодец упали.

— Правда?

— А что нам врать-то? Отчего так выходит, никто не знает, только время в Верхнем и Нижнем мире по-разному течёт.

— Не успеют ваши родители из города вернуться, а вы уже дома!

— Спите. Хватит слёзы лить.

И девочки наконец уснули.

— Умаялись.

— Умотались.

И Кикиморы погасили лампу.

Утром Бася и Стася не сразу поняли, куда попали — чужая комната, похожая на плетёную корзину, снизки трав и лягушачьих лапок, развешанные вдоль стен… Неужели они и в самом деле попали в волшебный Нижний мир?

— Ну, лежебоки, хорошо спалось на новом месте?

— Замечательно!

— Тогда вставайте да завтракайте по-скоренькому.

На зелёной скатёрке их уже ждали глубокие миски с тушёной капустой, а поверх капусты по большому кусману жареной колбасы, а рядышком в огромных глиняных кружках клюквенный кисель, а на деревянной доске пышный румяный каравай.

Старшая Кикимора — а может младшая, поди их разбери! — отрезала от каравая каждому по ломтю душистого хлеба:

— Что размечтались, давайте, наворачивайте, время не ждёт.

— Или вас упрашивать да уговаривать надо?

Девочки лишь замычали в ответ, да и что скажешь с набитым ртом?

Едва с завтраком было покончено, Стася не выдержала:

— Тётеньки Кикиморы, а тётеньки Кикиморы, а вправду, сколько мы здесь ни пробудем, а домой вернёмся ровно через три дня как в колодец упали?

— Так сказали уже, что повторять?

— А почему через три, а не в тот же миг?

— А нам откуда знать?

— Чего не знаем, того не ведаем!

Тут и Бася свой вопрос задать решила:

— А для чего мы перину взбивать должны?

— Как для чего? Чтобы на земле снег шёл.

— На земле — это в Верхнем мире?

— Ну да.

— Вот и странно — снег сверху вниз сыплется, а не наоборот.

— Что же мы, по-вашему, под землёй живём? Ну назвали один мир Верхним, другой Нижним, чтоб не путаться…

— А уж какой из них выше, какой ниже — поди разбери…

— Это как мы с сестрой — сегодня она старшая, а завтра я.

— Ладно, девицы-красавицы, болтать с вами хорошо, да, похоже, некогда.

— Подкинула нам работёнку какая-то добрая душа, чтоб её разорвало да прихлопнуло!

— Повыдёргивала чёртова холера этой ночью наши вешки, разбросала дощечки по всему болоту. Узнаю, кто балуется, я у него самого руки-ноги повыдёргиваю, вместо вешек в снег воткну!

— Только бы никто сейчас на болото не сунулся, а то и до беды недалеко!

— А следы куда ведут?

— А следов никаких не осталось, видно, замело.

— Может, метель и раскидала всё да повалила, вон как вчера бушевала?

— Может, и метель. Хотя не очень верится — заговорённые наши прутики против метели. Погнулись бы, да устояли.

— Жаль, к Хозяйке вам теперь без провожатых идти придётся.

— Ничего, доберутся, не маленькие…

— Тётеньки Кикиморы, а можно, мы к вам ещё разок в гости заглянем?

— Отчего ж нельзя? Хоть двести разков, нам только в радость.

— Сеструха, а что ж мы девчатам ничего на память не подарили?

— Твоя правда! Где там наша шкатулочка заветная?

И Младшая Кикимора откинула крышку знакомого сундука, достала из-под вороха шалей и юбок зелёную шкатулочку, отперла её серебряным ключиком и протянула Басе со Стасей два перстенька серебряных с зелёными камушками самоцветными.

— И пусть колечки эти простые, не волшебные, зато подарены от чистого сердца.

Перстеньки чуток поболтались на тонких девичьих пальчиках и вдруг сели как влитые — вот тебе и не волшебные!

Девчонки ахнули от восторга и кинулись к новым подружкам обниматься.

— Эх, а мы вам ничего и подарить не можем — всё там, наверху осталось!

Тут Бася, в тщетной надежде хоть что-то отыскать, сунула руку в карман и вдруг нащупала там что-то мягкое. Вынула — ба, да это лента атласная шёлку алого! Правда, мятая-перемятая, словно на ней кошки вволю порезвились.

Следом и Стася вытянула из своего кармана точно такую же, только голубую.

Хороши были ленты!.. Ох, хороши… — вчера утром. А теперь!..

— Стыдно такое дарить!

А у Кикимор уж глаза загорелись.

— Да вы что, это ж красотища невозможная!

— Да если мы их на шляпки нацепим или в волосы вплетём, все от зависти помрут!

— Подумаешь, чуток помялись! Что у нас утюга нет? Или мы его в руках держать разучились?

— Чур, мой голубой!

— Нет, мой!

— Я первая сказала!

— А я первая подумала!

— Всё, — решили Бася со Стасей, — сейчас Кикиморы подерутся и от лент нарядных клочья полетят.

Но Кикиморы вдруг перемигнулись да расхохотались звонко:

— Знаешь, а красный ничуть не хуже, это я так, из вредности. Будем с тобой лентами меняться. Так даже веселей!

— Договорились, пока ты старшая, ты голубую носи, а я старшей буду, я её напялю.

— Ну, девицы-красавицы, вы готовы?

— Давно готовы.

— Это что же, вы опять на мороз собрались без чулок, без варежек? А кто вас снегом оттирать будет?

Старшая Кикимора взмахнула голубой лентой, и на девочках тотчас появились тёплые обновки — вязаные чулочки, пуховые рукавички и шапочки с весёлыми кисточками.

— Тётеньки Кикиморы, а тётеньки Кикиморы, а как же мы к Матушке-Метелице дорогу найдём?

— Найдёте. Мы вам вот что дадим… — Младшая Кикимора отворила заслонку, полезла в печь и голой рукой достала оттуда пыхающий жаром раскалённый уголёк.

— Бася, подставляй руку, да не бойся, не жжётся он! — Уголёк и вправду не обжигал, а лишь приятно грел ладонь. — Как сойдёте с крыльца, киньте его в снег, он вас к самому Хозяйкиному терему приведёт. А нас навестить вздумаете, опять же — уголёк под ноги, и за ним.

— Только вы уж его в чужие руки не отдавайте!

Уголёк весело катился вперёд, прокладывая дорогу, девочки старались не отставать. Они болтали невесть о чём, смеялись, вспоминая шутки своих новых подружек и гнали прочь тревожные мысли. В конце концов, не съест же их эта самая Метелица. Да и не прогонит. Как будет, так будет, что заранее себя изводить.

Сестрицы уже миновали болото и вышли к темнеющему под снежными шапками густому ельнику, как заклубился меж сугробами сизый туман и появилась из того тумана на расчищенной тропке незнакомая пани в длинной узкой юбке непонятного цвета и в маленькой шляпке с вуалеткой. Лицо её нельзя было толком разглядеть — словно рябь какая пробегала перед глазами.

— Куда вы так спешите, милые паненки, куда торопитесь?

Девочки поневоле остановились, поклонились вежливо и хотели было дальше идти.

Незнакомка ласково улыбалась и не спешила освободить дорогу. Уголёк зашипел, заискрился и замер в ожидании.

— Ах, как приятно встретить в этой глуши среди болот таких воспитанных барышень! Значит, вы и есть те самые Бася и Стася, о которых на весь лес трещит сорока? Ну а я — пани Ядвига Заболотная. Для вас, мои ласточки, попросту пани Ядвига. Так куда же вы направляетесь, милые крошки? Уж не к той ли, кого местная пустельга величает Хозяйкой?

Тут пани Ядвига как бы невзначай наклонилась к угольку, протянула пальцы, чтобы схватить его, но тот вновь пыхнул огнём и зашипел сердито, так, что сладкоречивая дама отдёрнула руку, словно ожегшись.

— Какая забавная у вас вещица! Вот бы рассмотреть эту безделушку поближе! Не могли бы вы дать её мне в руки?

— Вы верно шутите, пани Ядвига? Как можно раскалённый уголь в руки брать?

— Ну конечно, как же я сама не подумала! И в самом деле, нелепо получилось. Это всё от моей застенчивости, мне так трудно разговаривать с незнакомыми людьми! Да и с кем мне здесь вообще разговаривать? Не с Кикиморами же неотёсаными? Что же вы молчите, милые барышни? А ведь мы с вами могли бы о многом поговорить. Вы ведь этого мира совсем не знаете, доверяете кому ни попадя, а это может привести к беде, к большой беде! Чем спешить неведомо к кому, заглянули бы лучше ко мне в гости — да вы рядышком уже были, помните дом пана Лешего?

— Это не Вас ли мы видели там в окне?

— Меня, девочка, конечно меня?

— Так Вы пану Лешему жена?

— Я его невеста. Сговорённая невеста. Так что же, идёмте ко мне? У меня как раз остались чудные конфеты, мне их один хороший приятель привёз из Верхнего мира, из самого Гданьска. Пойдёмте! — она цепкими пальцами потянула Басю за рукав.

Бася дёрнулась:

— Как-нибудь в другой раз.

— Глупые девчонки, напрасно вы напридумывали себе, будто эта самая Метелица придёт вам на помощь! Да она заморозит вас, выстудит, сердце в ледышку превратит! Не зря она Метелицей зовётся! О, я бы много могла о ней порассказать! Она ведь и меня пыталась сжить со свету, еле я от неё спаслась! До сих пор как о ней подумаю — мороз по коже!

— Нам другой дороги нет, кроме Матушки Метелицы никто наверх пути не знает.

— Это вам Кикиморы напели? А вы всему верьте, что эти пустомели наплетут!

— А вы сами, вы могли бы нас вывести наверх?

— Конечно, могла бы! Это, в сущности, такие пустяки! Вот на днях приедет мой добрый приятель из Гдыни, он вас в одну минуту домой доставит.

— Из Гдыни? Вы же сказали — «из Гданьска»?

— Ах, какая разница — Гданьск, Гдыня, Лодзь, Краков, главное, вы моргнуть не успеете, как окажетесь у себя дома.

— А скоро он приедет, приятель ваш?

— Ну, этого я точно сказать не могу… Но на днях… Может, даже завтра.

Девочки переглянулись:

— Знаете, пани Ядвига, мы всё-таки пойдём.

Пани с вуалеткой разозлилась:

— Упрямые вы и самовольные, оттого и в колодец угодили. Добрые люди о них беспокоятся, добрые люди им добый совет дают, а они и слушать не хотят! — Казалось, она вот-вот ножкой от неудовольствия топнет. Но нет, удержалась, даже улыбнулась кривенько: — Ну, да я не обижаюсь. Я всё равно жду вас к себе в гости. Слышите, непременно приходите. А если вас пан Леший смущает, то он нашим разговорам не помеха, он и в доме-то почти не бывает, всё в лесу да в лесу.

И пани Ядвига, одарив девочек очередной приторной улыбкой, повернулась и пошла напрямик через заснеженное болото, и не единого следа не обозначилось на рыхлом снегу.

— Бась, что она здесь наговорила?

— Не знаю, Стась. Ты ей веришь?

— Липкая она какая-то.

— Это она, видно, от застенчивости!

— Ну что, «милая крошка», идём?

— Идём, барышня!

— А уголёк-то наш в руки ей не дался!

— Зато теперь чуть не скачет от нетерпения, за собой зовёт.

— Значит, незачем прохлаждаться, и так много времени зря потеряли.

И девочки поспешили за угольком через заснеженный до самых вершин ельник, через берёзовую рощу, словно затканную белым кружевом, мимо горящих алыми ягодами зарослей калины, по горбатому мостику, перекинувшемуся над застывшей голубым льдом речушкой.

Ноги аж гудели от усталости, да присесть было некуда — разве что в сугроб. Но наконец лес потихонечку стал редеть, и за молоденькими сосёнками показался высокий терем, крытый серебристым тёсом. Перед теремом белел зимний сад, а в саду что-то звенело и щебетало. Едва Бася со Стасей подошли ближе, с деревьев вспорхнула стайка хохлатых свиристелей.

Уголёк добежал до крыльца и остановился. Стася подняла его и сунула в карман.

— Ну что, Бась, пан или пропал?

— Была не была! Дёргай!

И Стася дёрнула висящий над дверью витой шнур. Где-то в доме тренькнул серебряный колоколец.

Девочки подождали чуток, но больше не услышали ни звука. Тогда Бася подёргала чуть сильней, переливистый звон прошёлся где-то в глубине терема, но ответом ему снова была тишина. Стася тряхнула верёвку разок-другой — и опять никакого отзыва. Тогда она попросту постучала в дверь кулаками — тот же результат.

— Ну что, Баська, поворачиваем назад?

— Погоди, Стась, мало ли куда Хозяйка выйти могла. Давай сметём снег со ступеньки да посидим-подождём.

— А чем сметать-то?

— Как чем? Ногами.

Но только они спихнули снег, только присели, как дверь распахнулась. Девочки едва успели вскочить. На пороге перед ними стояла статная голубоглазая женщина в светло-голубом домашнем платье.

Сёстры поклонились.

— День добрый, пани Метелица!

— И вам добрый! Ну, с чем пожаловали, гости дорогие?

И девочки привычно затараторили:

— Я Баська, а она Стаська…

— Я Стаська, а она Баська…

— Мы в колодец свалились!..

— Мы домой хотим!..

— А я тут причём?

— Все говорят, только вы можете открыть нам дорогу в Верхний мир.

— Если что делать надо, мы работы не боимся.

— Тише-тише, у меня от вас уже уши болят! И проходите скорей в горницу, нечего двери раскрытыми держать, дом студить.

«Дом студить»?! Девочки не ослышались? Или они не туда забрели и перед ними не Матушка- Метелица? У той в снежных хоромах полы ледяные, с потолка сосульки свисают… Да иначе и быть не может!..

— Да не торчите вы на пороге, раздевайтесь, за стол садитесь, за столом всё и расскажете.

Следом за Хозяйкой сёстры вошли в дом. Где же ледяные полы? Где сосульки? Посреди тёплой комнаты дубовый стол льняной скатертью застлан, вокруг стола скамьи резные, а в углу голубым изразцом выложена печь голландская, и от той печи по всему дому жар идёт.

Хозяйка махнула рукой, и на столе сами собой появились тонкие стаканы на голубых блюдцах, в стаканах чай горячий. Махнула второй раз — влетели в дверь вазочки с малиновым вареньем, опустились на скатерть. Ну а на третий — возникло посреди стола блюдо с пирогами.

— Вы какие больше любите — с грибами или с яблоками? Тут одна бабуля славные пироги печёт, да меня порой балует. Вы жуйте, чаем отогревайтесь, говорить потом будете.

Но девочки лишь пригубили горячего чая и снова загалдели, перебивая друг друга:

— Мы и печь умеем, и стирать, а коли надо, то и дрова рубить.

— И воды нанесём хоть сорок вёдер…

— И корову сможем подоить…

— И лошадь запрячь…

— Тихо-тихо, я верю, что вы не белоручки, только вроде я и сама пока справляюсь, зачем мне помощницы?

— Но, пани Метелица!..

— Я — пани Метелица, и что дальше?

— Что же нам делать — папа с мамой из города приедут, а нас нет нигде!..

— Мы всё-всё для вас сделаем, только помогите домой вернуться!

— Ишь какие настырные! Хорошо, дам я вам работу. Угодите мне, так и быть, отправлю вас домой, да ещё и награжу впридачу. А вот если поручение моё выполнить не сумеете — не взыщите, другую дорожку наверх искать придётся.

— Так все говорят — нет других дорожек.

— Кто ж такие эти «все»?

— Пан Леший и сестры Кикиморы.

— Ах, пан Леший!.. Скажите-ка, вспомнил! Имя моё помянуть изволил!.. И много этот пан про меня наговорил? Небось зубами скрипел да отплёвывался!?

— Да что вы! Слова худого он о вас не сказал.

— Сам к вам и направил.

— И не говорил, что заморожу я вас да выстужу?

— И не заикался.

— А что же он сказал?

— Сказал, что у него к вам дороги нет, а вот сёстры Кикиморы показать её могут…

— А сам он, значит, дорогу эту и знать не знает?! Ладно, чай стынет. Вот как отчаёвничаете, покажу я вам, что делать надо.

А как встали из-за стола, вывела их Матушка-Метелица снова во двор. Там уже стояла маленькая косматая лошадёнка, впряжённая в сани, в санях на старую рогожку была навалена небольшая копёнка сена.

— Ну, работницы, лезьте в тарантас да поезжайте в лес. Дорогу кобылка моя сама знает. Где она остановится, там кинете на снег сенца охапку. Кинете, да вот в этот колокольчик позвоните, — она дала Стасе серебряный колокольчик. — Только погромче, не так, как в мою дверь. Как придут к угощению звери лесные, можно будет дальше ехать. Не боитесь? Зверьё у меня разное столуется, не всё белочки да зайчишки.

Бася со Стасей решительно помотали головами.

— Вот и славно — главное, не бойтесь, и никто вас не тронет.

Сестрицы дружно кивнули, взгромоздились поверх копны и тронулись в путь.

Далеко и заехать не успели, на самой опушке лошадь остановилась. Девочки слезли, кинули на снег душистого сена, сколько руки захватили, и со всей силы затрясли колокольчик. От волшебного звона травяная охапка стала расти как на дрожжах и вширь и ввысь, а сухой тимьян да тимофеевка на глазах оборачивались сочными листьями капусты, порезанной на куски оранжевой морковкой.

Только никто на угощение выходить не спешил, лишь шуршали в заснеженных кустах чьи-то невидимые лапы, лишь косили из-за сугробов чьи-то испуганные глаза.

А потом вдруг как прыснут отовсюду, словно наперегонки, зайцы, зайчихи да малые зайчата — и прямиком к капустным кочерыжкам. Вначале они ещё незнакомых девчонок сторожились, стоило тем чуть шевельнуться, зайчишки замирали, готовые мигом нырнуть в кусты, потом пообвыклись, а напоследок до того осмелели, что устроили вокруг саней чехарду с догонялками.

Жаль, насмотреться на это толком не удалось, потому что кобыла прянула ушами да тронулась с места.

Лошадка трусила привычной дорогой куда-то в самую чащобу и остановилась лишь перед густыми колючими зарослями шиповника, у похожей на снежную крепость кучи бурелома. Может, кто в том буреломе затаился, да поглядывает настороженно? А тишина такая — аж в ушах звенит! Да уж, не больно-то весёлое местечко, такие лучше обходить стороной.

— Что, сеструха, вылезаем?

— Не в санях же отсиживаться!

И сестрицы решительно выбрались из саней, загребли сена, сколько вышло, да и кинули подальше от себя, поближе к заснеженным кустам. Звякнули в колоколец и пошёл стожок расти ввысь да вширь — ба, да это уж и не стожок вовсе, а пёстрая куча невообразимо чего — здесь и свёкла бурая, и репа жёлтая, и брюква белая, и тыква, кусками рубленная, и початки кукурузные, и корки хлебные… чего только не накидано, не намешано!

Тут из чащи кто-то как захрюкает да как завизжит, аж ноги с перепугу подкосились, и к дармовому угощенью выкатилась целая орава полосатых поросят, а за ними протопала, одарив девочек суровым недоверчивым взглядом, огромная кабаниха с жёсткой щетиной, а за ней сам матёрый секач с колючей гривой вдоль хребтины, с мощными, закрученными, словно бивни, клыками.

Сердца у девочек в пятки ушли — кто ж не знает, кабан зверь серьёзный, шуток шутить не любит.

Но кабан лишь хрюкнул благодушно, словно «спасибо» сказал, а за ним и супруга его головой мотнула, и семейка дружно принялась уминать репу — только огрызки в сторону полетели.

А невозмутимая лошадка снова двинулась вперёд.

На этот раз остановилась она на высоком холме, поросшем редким ельником. Уже привычным жестом кинули Баська со Стаськой сено на снег. Третий стожок вымахал прежних выше, но сено луговое так сеном и осталось. Только смолк колоколец, как из-за заснеженной ели, не таясь, вышел князь лесной — красавец олень, на гордо поднятой голове огромные рога ветвятся, следом за оленем робко глянула из-за еловых лап юная важенка, выступила вперёд, а с ней бок о бок два крохотных оленёнка.

Девочки, боясь шелохнуться, глядели на оленей, олени — на девочек, и сколько они так простояли, сказать нельзя…

— Бась, это всё взаправду?

— Взаправду, Стась! Ой, а сани-то уж как далеко отъехали! Надо догонять.

— Ну и вредная эта кобыла!

Четвёртый стожок обернулся небольшой горкой горячих пшеничных лепёшек. И запах от этих лепёшек шёл такой, что невозможно было удержаться, не стащить хоть одну, не отщипнуть хоть кусочек — да нельзя, не для них приготовлено!

— Ой, Бась, есть охота, аж в животе пищит!

— Перебьёшься! У меня, может, тоже слюнки текут, я же молчу!

Долго ждать гостей не пришлось — из-за заснеженной кучи хвороста будто полыхнуло огнём, и вот уже перед Басей и Стасей выстроились в ряд красавицы лисы в пышных серовато-красных шубах. Подошли вплотную, обнюхали снег, ткнулись любопытными носами чуть не в самые сапожки, тявкнули и принялись растаскивать угощение.

Последняяя охапка сена легла на белый наст хлебными караваями. А из леса спокойно, как хозяева, вышли поджарые волки — встали, выжидая, глянули исподлобья. Тут уж от страха сестрицы и дышать забыли. А привычная ко всему кобылка даже ухом не повела.

При девочках волки есть не стали, а ухватили каждый караваю да понесли куда-то — может, в логово к волчатам, может, просто в укромное место.

Сена в санях толком не осталось, а лошадёнка знай себе дальше в лес шагает.

— Тпру, бестолочь, как там тебя кличут! Домой поворачивай!

— Тпру, упрямая скотина! Куда тебя несёт?!

Но та, словно никого не слышит, идёт себе да идёт, идёт да идёт. И вдруг, ни с того, ни с сего, уперлась всеми четырьмя, да и остановилась — уж чем ей это место приглянулось, чем других лучше, не понять, роща как роща — берёзки белые инеем запорошены, кустики тонкие из-под снега торчат.

Девочки призадумались:

— Стась, чего она хочет?

— Я откуда знаю? Только эта вредина ведь с места не сдвинется, пока мы незнамо чего не сотворим. Думай, Баська, думай!

Так и не разобрав, чего от них хочет «безмозглая животина», девчонки просто, чтобы не стояла она над душой, взяли рогожу за углы, да и вытрясли все застрявшие там сухие былинки, соломинки, колоски, а потом громко звякнули в колокольчик. Не успел трезвон утихнуть, закружилась сенная труха в снежных вихрях, и выросли на снегу три пшеничных снопа необмолоченных. Тотчас налетела с заснеженных веток стая пёстрых птиц — снегирей да синиц, свищут, гомонят, чуть не на руки садятся.

Кивнула самой себе лошадка, невесть откуда клок сена ухватила, фыркнула, повернулась и затрусила к дому.

— Ну что ж, — улыбнулась своим помощницам Матушка Метелица, — c первым делом вы справились. Давайте-ка раздевайтесь-разувайтесь да за стол садитесь, а лошадь я и сама распрягу.

— Так мы не устали…

— Мы ещё много чего можем сделать…

— Не спешите, вот поедим, поболтаем, а там и посмотрим, чем Вас занять.

— Ой, Баськ, хорошо-то в лесу было! Я бы ещё хоть разочек так сенца потрясла!

— И я. Может на этот раз оленёнка погладить удасться или лисёнка на руки взять! А пахнет-то как вкусно! Скорей бы Хозяйка вернулась, страсть как есть охота!

Но пришлось подождать ещё чуток.

Когда Матушка-Метелица вошла в комнату, каша уже остыть успела.

— Что ж вы без меня есть не начали?

— Как же мы одни?

— Не по-людски это.

Метелица усмехнулась одобрительно, похоже, ещё одну проверку девчата прошли.

Едва Хозяйка провела рукой над столом да взяла ложку, Бася со Стасей голодными волчатами накинулись на еду. Каша, снова горячая аж с пылу-жару да со шкварками гусиными, лепёшки с мёдом, творог с вареньем исчезали со стола, словно их метлой мели. Но вот все наелись, чаю напились:

— Ну, а теперь рассказывайте, как в лес съездили? Не страшно было?

— Ни чуточки!..

— Нет, Бась, зачем врать-то? Страшно, ой как порой было страшно!..

— Но до чего здорово!..

— Вот и чудно, раз это дело вам по душе пришлось, будете теперь каждое утро в лес сено возить.

— Ура-а-а!

— Вы только зверьё лесное не затискайте, не заласкайте, это вам не котята. Ладно, лесные дела завтра, а сейчас…

— Посуду вымыть? Так это мы мигом!

— Нет, не посуду, — она махнула рукой, и миски-чашки-ложки засверкали, словно их отдраили в кипятке, и поплыли по воздуху на свои места в резном буфете. — Нет, мы с вами будем тесто месить, я с утра хлеб печь затеяла.

— А что, тесто нельзя вот так же — рукой махнув или пальцами щёлкнув?

— Отчего нельзя, всё можно. Только и хлеб тогда на вкус будет не лучше глины — живот им набить можно, а радости никакой. Так что засучивайте рукава. Чем лучше хлеб вымесить…

— Тем он пышнее! И мама наша так приговаривать любит!

И они дружно принялись за дело, обминая, осаживая белое тесто в трёх огромным квашнях.

— А кому так много хлеба затеяно? — не удержалась Бася.

— А вот нам с вами на неделю-другую, не каждый же день хлеб печь, да народу лесному, да… — Тут она замолчала и потемнела лицом. — А больше никому и не надо моего хлеба… — Девочки не поняли, что произошло, но видно какая-то обида всколыхнулась от совсем невинных слов в душе Хозяйки.

— Ну всё, укрываем дижки[2], пусть выстаиваются до утра. Полейте-ка мне из ковша, ну и друг дружке заодно. — Перед Басей завис в воздухе ковш с водой.

— А над чем лить-то? — Бася растерянно оглянулась, — тазик бы какой подставить, вода ж на пол прольётся.

— Не бойся, не прольётся.

Девочка наклонила ковшик, уверенная, что сейчас на чистый пол натечёт грязная лужа, и придётся ползать с тряпкой, прибирая, но — чудеса! — вода, стекая с рук, словно испарялась в воздухе. А следом исчез и сам ковшик. Зато в воздухе появилось расшитое яркими цветами полотенце.

— Волшебство!

— На такое волшебство вы ещё наглядитесь.

— А мы так сумеем?

— Навряд ли. Да вы не расстраивайтесь, вам и без чудес найдётся чем заняться.

Вроде Матушка-Метелица и говорила весело, но видно было, что поднимается в ней какая-то тоска и ищет выхода.

— Ну, а теперь, девицы-сестрицы, коли не устали, помогите-ка мне перину взбить, чтобы пух не слежался.

— А где эта перина?

— Идёмте, покажу. — И она повела девочек по крутой высокой лесенке куда-то на самую верхотуру, чуть не под крышу. Здесь посреди горницы стояла огромная кровать на витых ножках, а на кровати лежала необъятная перина.

— Она ж неподъёмная! — ужаснулись девочки. — Как мы её взбивать будем?

— А как хотите — хоть палкой, хоть скалкой, хоть взбирайтесь на кровать да скачите сколько влезет. Только не больно-то расходитесь, а то всю землю снегом засыплете, одни трубы над деревнями торчать будут. А я пока пойду прогуляюсь.

Она свистнула в три пальца, и к высокому окну, где уже успело стемнеть и одна за другой загорались зелёные зимние звёзды, подлетела пара белоснежных коней в серебряной упряжи. В воздухе застыли лёгкие серебряные саночки. Хозяйка подняла руку, створки распахнулись, и Метелица шагнула в ночь. Лихие кони, встряхнув длинными гривами, помчали её куда-то, и ветер летел за ней, завывая и взметая снежные вихри. Девочки кинулись было к окну, но то перед самым их носом закрылось, и не было видно за тёмным стеклом ничего, кроме разыгравшейся пурги.

Ну и ладно, что сейчас загадки разгадывать, зато перина в их распоряжении — хоть скачи, хоть пляши, хоть краковяк выкаблучивай!

Так шёл день за днём, и уже не чужими были они Хозяйке — вместе за столом сидели, вместе песни пели да о всякой всячине разговоры вели. Порой, словно с девчонкой-ровесницей, снежками кидались, на резных санях с горы катались, сосульки с крыши сбивали. А уж оставшись одни, какие проказы сестрицы выдумывали — и разговору нет! Попало им, конечно, пару раз, да не сказать, что сильно — глянула на них Матушка-Метелица с укором, покачала головой, вот и всё наказание. Многое Баське со Стаськой дозволялось, одного только было нельзя — о доме грустить да спрашивать, когда туда дорога откроется.

— Когда откроется, тогда и откроется, ни вас ни меня не спросит. Что же себя изводить? Придёт пора, никто вас удерживать не станет.

И ещё об одном лучше было не заикаться — о пане Лешем. Даже ненароком имени его не стоило поминать.

Как-то, когда девочки совсем заскучали, поглядела на них Матушка-Метелица и говорит:

— Вот что, девицы-красавицы, не мешало бы вам и отдохнуть. Сгуляйте-ка вы к кому-нибудь в гости.

— А Вы тут без нас как же?

— Ну, управлялась же я без вас прежде, и теперь руки не отсохнут.

— А к Кикиморам на болото можно?

— Отчего ж нельзя? Уголёк только не забудьте.

Вот кинули сестрицы уголёк в снег, и побежала ровная дорожка через сад, через лес. Уголёк себе катится, а Бася со Стасей за ним поспевают.

Вдруг на полдороге, уже как к болоту подходить, заклубился в стороне сизый туман и появилась на снежном насте уже знакомая им пани в шляпке с вуалеткой.

— Здравствуйте, мои милые, здравствуйте, мои хорошие! А я мимо шла, гляжу — барышни из Верхнего мира. Ну, как вам живётся у пани Метелицы? Не спешит она что-то вас домой отпускать. Вид-то у вас усталый, замотала она вас совсем, делами замучила.

— Ничего она нас не замучила!

— Ну-ну! Я ведь не нападаю на вашу хозяйку, что ж вы вдруг кинулись её защищать? Куда же вы, милые паненки идёте?

— В гости к подругам.

— Так вы уже и подругами успели обзавестись? Кто же это, если не секрет?

— Сёстры Кикиморы.

— Ну конечно, сёстры Кикиморы, они и тут поспели. Охота вам на болото тащиться? И о чём вы с ними будете разговаривать? Они же двух слов толком связать не могут, только и знают, что расставляют по болоту свои глупые никому не нужные вешки! А может, всё-таки повернёте ко мне? У меня конфеты так и лежат нетронутые, вас ждут. А на днях непременно сюда мой старинный приятель из Верхнего мира заглянет, как обещался…

— А кто он, этот Ваш приятель?

— Очень важный господин из Кракова.

— Вы же говорили — из Гданьска?

— Ах, не всё ли равно? Главное, уж он-то не станет никого за нос водить, а просто возьмёт вас за руки да и выведет наверх. Ну что, пойдёте ко мне в гости? Пана Лешего дома не будет, а мы тихонько о своём поболтаем, о девичьем?

— Как-нибудь в другой раз.

— Опять «в другой раз»?! — Пани Ядвига скривилась, как от кислого, но тотчас нацепила на тонкие губы сладкую улыбку. — Что ж, милые паненки, не стану вас задерживать.

И она пошла прочь по снежному насту, и снова ни единого следа не обозначилось на снегу. Заклубился сизый туман, и исчезла пани Ядвига, будто растаяла. Только какая-то липкая морось, от которой дышать было тяжело, в воздухе осталась. Но подул лёгкий ветерок и разогнал остатки тумана.

— Бась, что она к нам вдруг прицепилась?

— Не знаю, Стась! Я бы к Лешему в гости сходила, хороший он мужик, хоть и смурной, только её больше видеть не хочу.

— А ты заметь, она зовёт нас в гости, когда Лешего дома нет.

— Нечисто здесь что-то.

— Вот и я думаю — нечисто.

Кикиморы гостьям обрадовались:

— О, так мы и знали, что вам лягушачью икру попробовать захочется!

— Страсть как захочется! А ты, Баська, меня в бок не пихай, мне и впрямь любопытно, какова она на вкус, икра лягушачья!

— Ладно, подружки дорогие, будет вам как-нибудь и такое угощение, а пока, выбирайте — чай пьём да беседу ведём, или по болоту скачем?

— Конечно, по болоту.

— А мы не провалимся?

— Это с нами-то? — И Кикиморы, подхватив Басю со Стасей, вмиг оказались на заснеженном болоте.

— Что, наша перина побольше Хозяйкиной будет?

И пошли вчетвером с визгом и хохотом перелетать с одной пружинящей под ногами кочки на другую.

— Глянь-ка, — смех разом оборвался, разъяренные Кикиморы зависли в воздухе, и глаза у них зелёным огнём полыхнули, — опять она нам вешки порушила!

И впрямь, на снегу тут и там валялись выдернутые и поломанные жерди.

— Или она решила, что мы сдачи дать не сумеем? Так мы и сдачи дадим и довеску добавим!

— Дорвётся она у меня, ой дорвётся — так синяками изрисую, никакой Леший не защитит!

— Кто «она»-то? Поймали вы, кто на вашем болоте всё портит да ломает?

— Поймать не поймали, а кто нам гадости исподтишка творит, сообразить сумели.

Кикиморы наконец-то чуть успокоились и опустились на землю.

— Есть тут одна такая — пани Заболотная, а попросту — Унылая Болотница. Уж таким милым прозвищем её учёные люди назвали.

— И кто она такая, эта унылая пани?

— Пани Ядвига-то?

— Пани Ядвига? Так мы ж её знаем, она нам уже дважды на дороге попадалась.

— К себе звала.

— В подруги набивалась.

— Вы с ней, девочки, поосторожней — умеет она морок навести, и не захочешь, а поверишь.

— Явилась она в наши края года три назад — такая вся из себя беззащитная, судьбой и людьми обиженная.

— Вот-вот, беззащитная, как трава повилика — то к одному притулится, то о другого обовьётся: «Ах, я такая слабая, мне так нужна помощь.»

— И кинулись все ей помогать — кто накормит, кто напоит, а пан Леший под крышей своей уголок дал. И стал бледный цветочек-повилика корешки пускать и вверх тянуться.

— А заодно всё крепче и крепче вокруг своей опоры обвиваться.

— Стала пани Заболотная слухи всякие распускать, а особенно про тех, кто ей поперёк дороги встал.

— Ну а больше других дорогу ей Матушка-Метелица заступала.

— Почему?

— А потому! Потому что любили друг друга Леший и Метелица. Так сильно любили, что признаться не смели.

— А Болотнице нашей пан Леший приглянулся — нет, о любви и речи тут никакой, зато Леший в наших краях — фигура видная. Вы не глядите, что он в плечах неширок, тут по нему столько русалок да луговых плясуний слёзы проливало — начнёшь считать, со счёту собьешься. Престижно такого кавалера заиметь. Ну, и поляна Заветная — чем не лакомый кусочек.

— И стала пани Ядвига ему про Матушку-Метелицу всякие гадости говорить.

— И он поверил!

— Да грош ему цена, коли поверил!

— Вы, девочки не кипятитесь, вы слушайте. Она ведь не просто говорила, она туман ядовитый в душу напускала. Тут и не хочешь верить, а верится.

— Уж что она ему пела, никто не знает, только стал он худеть да чахнуть, да Матушки-Метелицы сторониться.

— А потом и вовсе словно возненавидел — и имени её при нём произнести было нельзя.

— Так и прибрала пани Заболотная его к рукам.

— Дом его вы видели?

— Видели — хибара хибарой, у нас свиньи лучше живут.

— А ведь был терем в два венца, не хуже того, в котором вы сейчас живёте.

— У Лешего дом — как часть его души. Что с душой творится, то и с домом.

— Ну, а каково Матушке-Метелице, вы и сами видели.

— А как же ему глаза раскрыть? Неужели не пытался никто?

— Пытались, как не пытаться, да толку нет. Ведь подобный морок сродни колдовству, а против колдовства, не зная как подступиться, лучше не соваться, только хуже сделаешь.

— Вот и замела теперь Хозяйка все пути-дороги к Поляне. И зима вокруг её терема летом смениться не может.

— А Леший совсем бирюком стал, ходит по лесу как слепой, на деревья натыкается. Будто вынули из него что.

— И никак им помочь нельзя? Неужели никто выхода подсказать не может?

— Не знаем… Может, Сову спросить? Она здесь в лесу всех мудрее.

— Так пойдёмте к сове!

— Какое «к Сове», вам уже возвращаться пора. А вот на той неделе…

— Хорошо, значит, на той неделе сразу к Сове идём.

— А вешки-то она зачем выдёргивает?

— Вешки… Это она хочет у нас наше болото оттягать.

— Выжить нас пытается.

— Мол, болото это — её законная вотчина, наследная, отцом-матерью завещанная, а мы его у бедной-несчастной отняли, словно кусок изо рта.

— Хуже всего, что верят ей многие. Кто раньше другом-приятелем звался, чай здесь за столом пил, пирогами угощался, вдруг косо глядеть стал, с ним поздороваешься, а он нос воротит, словно и не знал никогда.

— Обидно!..

— А того эти дурни не понимают, что если уйдём мы отсюда, пропадёт болото.

— Чем кикиморы от болотниц отличаются, знаете?

— Откуда?

— Мы, кикиморы, болото своё холим да лелеем, тропки тропим, мостки наводим, огоньками летучими дорогу освещаем, чтобы беды никакой не допустить.

— А болотницам грязь да запустение по душе. Они ключи подземные тиной забивают, вешки рушат, камыш сушат, огоньками прохожих в трясину заманивают.

— Вот и об этом надо бы с вашей Совой поговорить.

Потянулись дальше дни за днями. Как-то сама Матушка-Метелица с девчатами о доме разговор завела:

— Не знаю, что и думать, не открывается для вас дорога. Уж чего я только не делала, словно кто её на ключ замкнул. Будто какое дело вас здесь держит. А какое дело у вас здесь может быть? Перину взбивать? Скучно вам, небось, здесь в лесу.

— Да нет, некогда нам скучать.

— Чем скучать, мы лучше пироги затеем.

— И вправду, давайте-ка пирогов испечём. А то я их уж три года не пекла, позабыла, как это делается.

— Что так?

— А не для кого. Ладно, не важно это. Вы с чем любите — с малиной или с грибами?

— С чем не жалко, нам любые хороши.

— Значит, и тех наготовим, и этих.

Налепили они пирогов, поставили в печь. Хозяйка и шутила с девочками, и смеялась, и вдруг, как накатило что, сорвала фартук:

— Зря я такую прорву печива затеяла, кому это надо — разве кабанам под ёлку?! — И снова к окну, свистнула в три пальца, а за окном уже белые кони копытом бьют. Матушка-Метелица даже шубы накинуть не успела, пошла метаться над Верхнем миром вьюгой бешеной.

В другой раз вечером достала Матушка-Метелица пяльца, достала корзину с нитками, достала шаль шёлковую, по подолу каймой вышитую. А узор тот то льдистым серебром отливал, то расцветал всеми красками летнего луга. Воткнула она иглу в ткань, сделала пару стежков и вдруг всё скомкала да прочь отбросила:

— Что вдруг я про рукоделие это вспомнила, кого ради мне в этой шали красоваться?!

— Ну, Бась, поняла ты, что за дело нас здесь держит?

— Как не понять. Надо к Сове идти.

— Матушка-Метелица, а Матушка-Метелица!

— Ну что вам ещё?

— А можно, мы опять к подружкам в гости сходим?

— Ну сходите, коли ног не жалко. Можете даже денёк-другой у них погостить, а то вы мне уже всю перину до дыр проскакали. Только по болоту без нужды не бродите, оно, конечно, присмотренное, обихоженное, а всё-таки…

Теперь уже и без волшебного уголька не сбились бы Баська со Стаськой с дороги, только, решили девчата, скучно ему будет в тёмном кармане валяться, пусть тоже по снегу побегает. На подходе к болоту зашипел уголёк, словно кот рассерженный, раскалился — вот-вот огнём полыхнёт, и тут снова заклубился в стороне от тропы сизый туман, остановились девочки, подождали пару минут, кулаки сжав, но никакая пани Ядвига на этот раз к ним не вышла. Только дохнуло с той стороны чем-то душным да приторным да рассеялось на ветру.

Кикиморы встретили подруг уже привычной шуткой:

— Что же вы вчера не пришли, мы такой пирог из тины спекли, пальчики оближешь!

— Что ж нам ни кусочка не оставили?

— Кто же знал, до крошки смели.

— Зато мы к вам с пирогами — вот с грибами, а эти с малиной.

— Сами пекли.

— С Хозяйкой вместе…

— Правда не вчера, а три дня тому…

— Да Матушка-Метелица потом над ними ладонью провела…

— …и они будто только из печи.

— Ну что, идём сегодня к Сове?

— А, к пани Зосе? Вот чаю с пирогами попьём и отправимся.

— Тут, пока вас не было, пани Ядвига к нам ходить повадилась.

— Плакалась, что оговорили её злые недруги, что ни словечка плохого она о нас не обронила. А она бедная-разнесчастная, такая здесь одинокая, ей бы с нами сдружиться, сойтись поближе.

— А на болото наше она и не думала зариться. Зачем ей какое-то болото, если скоро вся Заветная поляна ей достанется?

— Уж не женится ли на ней пан Леший?

— Вроде не слыхать, она бы сказала, не утерпела.

— Зато нам с сестрой чего только не наплела, не наобещала…

— А уж в дом свой, звала, словно богатых родичей.

Стаська аж взвилась:

— В свой!?

— Нет, дом-то не её, да она его уж своим считает.

— И такая она была сладкая, аж во рту горько.

— И такая липкая, что хотелось сразу руки вымыть!

— Видели мы тут Лешего, правда, мельком, сам не подошёл…

— Узнать его трудно, так осунулся.

— Пани Метелица говорит, счастлив он с этой.

— Какое «счастлив», разве счастливые так выглядят?

— Похоже, от него скоро одна шкурка останется.

— А что сама — сильно лютует?

— Как только деревья не валятся. Но хуже, когда сядет за стол и сидит так часами, не шелохнётся.

— Плачет?

— Вздыхает?

— Нет, только глядит в огонь и молчит. А потом вдруг ухнет, не хуже вашей совы, да вихрем в окно или в печную трубу завьётся.

— Тогда уж на дорогу пусть ни пеший, ни конный не сунется.

— Мы с Баськой решили — не будем влюбляться. Ни за что на свете.

— Ладно, хватит пузо пирогами набивать, да чаем полоскать, пора дело делать.

Снова весело побежал вперёд волшебный уголёк. Девочкам всю дорогу любопытство покоя не давало:

— А эта Сова, она и в самом деле сова или человек?

— Увидите.

— А разве она днём не спит? Говорят, совы по ночам мышей ловят, а днём спят и не видят ничего.

— Это вы у неё самой спросите.

— А где эта пани Сова живёт?

— Пани Зося-то? Да как ей и положено — в дупле.

— А дупло большое?

— Ей хватает.

— А какая она, пани Зося?

— И это сейчас узнаете.

Уголёк катился не спеша, дорожка петляла меж заснеженными деревьями и кустами, спускалась в неглубокий овраг, поднималась на пригорок, и вывела наконец к лесной поляне — хоть и не такой просторной, как Заветная, а всё не маленькой. Посреди поляны высился древний неохватный дуб с седой корой, а посреди ствола зияло огромное дупло.

— Пани Зося! Пани Зося! — звонкими голосами позвали Кикиморы.

В ответ ни звука.

— Пани Зося! Пани Зося! — прокричали Бася и Стася.

Но и им никто не отозвался.

Только внезапно из глубины леса вылетела огромная рогатая сова и, едва не задев девочек крылом, сделала круг над поляной. Потом взгромоздилась на дубовый сук, молча глянула круглыми глазами и исчезла, будто её здесь не было.

— Тётушка Сова!

— Тётушка Зося!

Но сова больше не появилась.

Зато из дупла выглянула старуха в платке, рогатым узлом завязанном, покачала головой и тоже исчезла.

Вздохнули Кикиморы:

— Пошли домой, красавицы, не хочет старая Зося с нами разговаривать.

Только обернулись — а на тропке молодая крестьянка стоит в длинной клетчатой панёве, в овчином полушубке коротком, до бровей тёплым платком укутанная:

— Ну, кому здесь старая Зося понадобилась?

Бася и Стася сами не заметили, как оказались в дупле. Впрочем, какое дупло! — огромная комната с четырьмя овальными окнами на каждую сторону света, с высокими книжными шкафами вдоль стен, с коваными сундуками и резными лавками, с тяжёлым непокрытым столом в чернильных пятнах, с четырьмя крутыми лестницами по углам. И только никаких дверей в комнате не было.

Пани Зося кинула полушубок на сундук:

— И вы раздевайтесь, или особого приглашения ждёте? Угощать я вас ничем не собираюсь, так что сдоб да плюшек не ждите, не умрёте за пару часов с голоду, а то знаю я вас — просидите за столом до звёздной поры, а у меня ночью дел невпроворот, не до разговоров мне будет.

С чем пришли да зачем, можете мне не рассказывать — я и так всё знаю. Непростое дело вы затеяли. Может, лучше я помогу вам тропу в Верхний мир открыть? Ещё денёк-другой, и наступит полная луна, а при полной луне каких только чудес не случается…

— Пани Зося, зачем вы так? Неужели мы должны Матушку-Метелицу в беде бросить?

— Да кто она вам, Матушка-Метелица? Чужая тётка, да и Леший не сват, не брат. Что молчите, насупились? Не согласны? Ну, тогда слушайте. Для начала надо вам понять, кто же она такая, эта пани Ядвига.

— Болотница.

— Правильно, болотница. А что это за зверь такой — «болотница»? Вот, даже Кикиморы и те не знают. А болотница на самом деле — это огромная пиявка. Может, и не самая обыкновенная, да всё равно пиявка. Как к кому присосётся, пока досуха не выпьет, не отвалится. И никаким колдовством, никаким волшебством ту пиявку не одолеть.

— Совсем-совсем никаким?

— Или всё-таки есть средство?

— Средство, может и есть…

— Так что это за средство, пани Зося?

— Может, за ним далеко идти надо?..

— А если чуть не на край земли? — пани Зося посмотрела на них испытующе.

— Ну так дойдём и до края земли…

— Ничего, ноги у нас крепкие.

— Это хорошо, что крепкие. Только идти никуда вам не придётся. Рядышком то зелье, на самом виду. На виду, да не всякий додумается.

— Что же это такое?

— Соль.

— Заговорённая?

— Самая простая, что в суп кладут. Но всего лучше та, которую Матушка-М етелица сама в солонку насыпала. Возьмёте горстку, да все углы в её доме круто посолите, чтобы никакой морок в дом не мог проникнуть. А потом надо будет взять соли побольше да посыпать замкнутым кругом по самому краю поляны. Ну, и наконец, надо, улучив момент, сыпануть горсть соли на саму разлучницу.

— И что будет?

— Откуда мне знать? Я пиявок никогда не солила.

Первое, что сделали Бася и Стася, вернувшись в терем к Матушке-Метелице — достали полотняный мешочек и потихоньку отсыпали туда немного соли. Им показалось, что этого маловато, они отсыпали чуток побольше. И ещё чуток.

Утром Хозяйка решила кашу посолить, да соли в солонке оказалось на донышке.

— Эй, бедокурки, где соль? Вы её случайно не рассыпали? А то ведь и рассориться недолго.

— Не, не рассыпали. Сами не знаем, куда она девалась. Хотели горбушку погрызть, а соли и нет почти.

— Прямо загадка какая-то… Ладно, сходите-ка, девицы в погреб, наберите в солонку соли из бочонка.

А девицам того и надо — что им теперь щепотками отсыпать, когда из полного бочонка хоть горстьми греби, никто и не заметит.

И едва Метелица за порог, Бася со Стасей развязали мешочек и пошли посыпать солью все углы, а всего больше под порог сыпанули.

После этого стала Метелица меньше грустить. Даже улыбаться начала. Снова вспомнила про вышивку и уже не кидала её, не комкала, не пыталась порвать нитки, а сидела задумчивая над пяльцами, и узор под её руками то сверкал ледяным серебром, то мягко светился пёстрым луговым разнотравьем. И всё чаще ложились новые стежки на шёлковое полотно.

— Матушка-Метелица, а Матушка-Метелица!

— Ну, что вам ещё?

— А можно, мы по лесу пройдёмся, погуляем?

— Да гуляйте на здоровье, только чтоб в дом до темноты явились!

Бросили девочки уголёк в снег, тот покружился, попрыгал вокруг них, словно вырвавшийся на волю щенок, а потом покатился вперёд, расстилая среди сугробов ровную дорожку, только путь он на этот раз торил не к знакомому болоту, а через тёмный ельник, через светлый березняк, через речушку всю льдом скованную, по мостику горбатому, прямо туда, где кончалась зима и началось лето.

— Ну, теперь бы только нам никто не встретился.

Но едва Бася собралась вынуть холщовый мешочек из-за пазухи, как навстречу показался Леший.

— День добрый, пан Леший!

Леший зыркнул на них недобрым глазом и было мимо прошёл, потом резко обернулся:

— Вот что я скажу вам, паненки, если ещё раз моя Ядвига пожалуется мне, что вы грубо с ней говорили, плохо вам придётся. А если ваша Хозяйка снова будет ей угрожать, я не то что Поляну, я лес от неё закрою. Так ей и передайте!

И пошёл было дальше, но вдруг не выдержал и с яростной насмешкой добавил:

— Слышал я, замуж пани Метелица собирается? Не за Водяного ли? Впрочем, совет им да любовь!

И теперь уже не оглядываясь, устремился по своим делам.

Изумлённые девочки стояли, не зная, что на такие слова ответить.

— Бась, что это он?

— Шут его знает, только, честно, не пойму я, что Матушка-Метелица в нём нашла, о ком так убивается?

— Грубый, злой и глупый.

— Ну что, станем соль сыпать, или да ну его, пусть цацкается со своей Ядвигой?

— А вот всем им назло, давай всё солить, раз уж мы здесь!

— Ух, я посолю! Я всё посолю, куда только руки дотянутся, так он меня разозлил!

— Может, и его надо было солью посыпать?

— Пани Зося скажет, что надо, так и посыпем.

И они не поленились обойти всю поляну, заглянуть под каждый кустик и всюду щедро сыпануть солью.

Когда шли обратно, им по дороге опять попался Леший.

— А, Бася и Стася, старые знакомые? Ну, как вам у нас здесь живётся? Никто не обижает?

Девочки удивлённо переглянулись.

— Хорошо живётся, и не обидел пока никто.

— Спасибо вам за тот пирог с черникой.

— Да на здоровье, племяшки!

— Домовому от нас привет передавайте.

— Что-то я ведь сказать вам хотел, да не вспомню никак. А жаль, что-то ведь важное было… И вообще, я словно шёл куда-то и забыл, куда шёл… Вы ко мне в гости то хоть разок загляните, а то домой вернётесь, больше мы и не увидимся.

И тут откуда-то прозвучал сладенький голосок:

— Милый, коханый, где же ты, я жду!

Он скривился, словно что-то гадкое в рот попало.

— Радость моя, ну долго ты?

— Иду, сейчас иду!

И нехотя пошёл к дому.

— Бась, что это с ним?

— Не знаю, Стась, уж не наша ли соль сработала?

— Всё может статься.

— А он ничего, нормальный мужик.

— И глаза у него хорошие, добрые глаза.

— А всё-таки пошёл к этой.

— Значит, мало мы соли насыпали, надо снова её добывать.

— Надо будет, так и пуд наберём.

— Пуд мы не дотащим.

— Это мы то с тобой не дотащим? На горбушке допрём, а всё здесь по-своему повернём!

Дома Матушка-Метелица встретила их вопросом:

— Ну, как погуляли, кого повстречали?

— Пана Лешего повстречали.

— Ну и как он, пан Леший, весел да счастлив?

— Не похож он на счастливого и не больно весел.

— Как так? У него там любовь великая, а он на счастливого не похож?

Ещё два дня промелькнуло, но ничего не менялось. На третий зазвонил колоколец на двери:

— Эй, Хозяйка, гостей принимаешь?

У порога стояли сёсторы Кикиморы, а с ними пани Зося.

— Давненько вы ко мне не захаживали, а уж пани Зося и не упомнить, когда была здесь последний раз. Ну, прошу за стол, гости дорогие! Постелю я ради такого случая новую скатерть — уж три года как вышила, а на стол стелить так и не довелось.

Матушка-Метелица махнула рукой, и на стол легла скатёрка льняная — вся так и сияет голубым серебром, каждый стежок словно льдинка морозная. Провела над скатертью ладонью — вспыхнула та летним жарким разнотравьем.

— Ишь, красота какая, на такую и закуски жалко выставлять.

— Для таких гостей ничего не жаль.

И словно сами собой на столе стали появляться пироги да колбасы да караси жареные.

— Что ж, мы ведь тоже не с пустыми руками, — и Кикиморы достали из воздуха бутылку пузатую зеленого лесного стекла[3]. — А вы, ребятня, на нашу клюковку глаз не косите, рановато вам ещё, для вас мы морсику принесли — ох и кислятина! — И на столе появился голубой кувшин с крышечкой, а на крышечке лягушка глиняная, словно живая.

Посидели за столом часок, посидели другой, потолковали обо всём, песни попели, вроде и уходить пора.

Тут пани Зося и говорит:

— А теперь, Хозяюшка моя милая, скажу я, чего ради в гости к тебе пришла. Ты ведь ещё не забыла, что время здесь, в Нижнем мире по законам сказки течёт? А сказки, они разные бывают, бывают добрые, а бывают и не очень, и кончаются одни радостно, а другие… В общем, так выходит, что стоит сейчас наша сказочка на развилке — куда она дальше пойдёт, как сложится, никто не знает. И перед тобой, Матушка-Метелица, две дороги легли — одна из них трудная да каменистая, с неё всё время свернуть тянет, надежде наивной не поверив, обиде или отчаянию поддавшись…

— К чему это ты ведёшь, пани Зося? Что-то ты загадками говорить стала, трудно мне тебя понять.

— А ты не гадай, ты дальше слушай. А другая дорога ровная да гладкая — руки опусти, да и бреди себе, словно неживая, вперёд не глядя и назад не оборачиваясь.

— Если вы о Лешем пришли говорить, то поздновато спохватились, не мои это теперь заботы!

— И не жаль его ничуть?

— Что его жалеть — сам выбирал.

— А если не сам?

— Даже и так. Говорили ему обо мне гадости, а он и поверил, не пришёл ко мне, не спросил, так ли всё это. Поверил самому гадкому, самому чёрному, словно и не знал меня все эти годы!

— Но…

— Погоди, не перебивай, ты своё сказала, теперь я своё скажу. Каждому слову, что меня пачкало, поверил. Слушал да поддакивал. А потом?! Весь лес знал, что со мною творилось, а он не знал? Как сила моя ушла? Как я по частицам, по крупинкам себя заново собирала? Пришёл он спросить, как ты, жива ли ещё? Даже если и не было никакой любви, померещилось мне, но ведь другом-то он себя называл? Друг оставляет в трудный час? В беде бросает?

— Но он…

— Что он?.. Ведь нечего тебе сказать! Нечего. Он все эти годы знать не хотел, по какому краю я ходила. Так что умру, а шага ему навстречу не ступлю!

— Так ведь и ты…

— Да, я. Вспылила. Натворила, о чём пожалела потом, но ведь больно-то как было! Как больно!.. Ладно, незачем старое бередить — что было сделано, то было сделано, и что было сказано, то было сказано, никому этого не изменить, разве что фея палочкой махнёт, так нет у нас в лесу феи.

— Может, мы, Кикиморы, заместо феи сойдём?

— Ты пойми, не своей волей он сейчас живёт. Он сейчас как кукла на верёвочках — дёрнут за одну, он головой кивнёт, дёрнут за другую, он скажет такое, о чём и думать не думает.

— Или ты не знаешь, что творят с людьми болотницы? Досуха ведь выпьет.

— А мне что с того?

— А если бы он сам к тебе пришёл?

— И как он мне в глаза поглядит? Да и не придёт он. Он и забыл, что я не свете есть.

— А если не забыл?

— Так забудет. И я забуду.

— Не забудешь. Будешь всю жизнь тосковать, да лютовать, да вьюгой над землёй метаться.

— Ничего, справлюсь. Я ведь, глупая, поначалу пыталась с ним объясниться, так он что удумал — он Поляну от меня закрыл: не пускает теперь меня Заветная поляна!

— Ну а ты?

— А я? Я дороги туда замела, чтоб и следа его на тропинках не осталось!

— А если бы смогла туда пройти?

— Ну уж нет! Мне в его тереме делать нечего — там его ненаглядная всё на свой лад обиходила, а я… Я разве что с поганой метлой появлюсь да разнесу это милое гнёздышко по брёвнышку!

— Видно, впустую мои слова, ты меня и слышать не хочешь, видно, обида громче меня говорит. А ведь ты любила его.

— Да вся любовь ненавистью обернулась.

— Ну, это ещё жизнь покажет.

— Как же ты дальше? — не выдержав, вмешались Кикиморы.

— Как эти три года жила, так и дальше жить буду. И не надо меня жалеть.

— А мы не тебя жалеем, хоть и жалеем, конечно. — Кикиморы дружно хлюпнули носами. — И не его даже, хоть поглядеть на него — краше в гроб кладут. А жалеем мы поляну Заветную. Высохнут на ней травы да цветы, опадёт шелухой трухлявой кора с деревьев, звери в норах зачахнут и птицы гнёзда вить перестанут…

— Ну а я чем помочь могу?

— Видимо, ничем. Ладно, засиделись мы что-то, пора и по домам.

Только, уходя, шепнула пани Зося девочкам:

— А вы, красавицы, потихонечку дело своё делайте, только ей ничего не говорите.

— Похоже, Бась, что-то у нас не так пошло.

— Может, маловато соли насыпали?

— Давай ещё разок Поляну обойдём.

— Знаешь, а мне кажется, надо нам попробовать с паном Лешим поговорить. Может, никто и не пытался ему ничего объяснить?

— Как же — не пытались! Кто только с ним не заговаривал — он и слушать никого не хочет!

— Всё равно, надо попробовать.

— А если он на нас разорётся?

— Ну так и разорётся, не рассыплемся.

— Хорошо бы привести его за руку к Матушке-Метелице да запереть обоих где-нибудь в чулане — пусть разбираются.

— Они доразбираются! Они так доразбираются, что от терема щепки на щепке не останется.

— Или она его под горячую руку по стенке как комара размажет.

— А размажет, так мы соскребём останочки, да в окошко выбросим — нечего нашу Хозяйку обижать!

И вот, отыскав мешочек побольше прежнего, заново запасясь солью, девицы отправились к Заветной поляне. Солнышко морозное светило, снег глубокий на свету блестел так, что глазам больно, в ложбинках голубым да розовым отсвечивал, деревья по самые маковки в меха дорогие обрядились, лёгким кружевом укрылись, уголёк в снегу дорожку прокладывал, иди себе тихонько, да красотой сказочной любуйся. Только Басе да Стасе было не до зимних красот — всю дорогу они головы ломали, что такого сказать пану Лешему, где нужные слова найти, чтобы мозги у него наконец на место стали! Думали они думали, думали-думали, да и не заметили, как чуть не к самому терему подошли.

Только разве это терем!? Эта жалкая развалюха — терем?! С тех пор, как девочки были здесь в последний раз, крыльцо обвалилось, солома на крыше прогнила до проплешин, кирпичи из трубы повыпадали. А вдоль той стены, где прежде мальвы цвели да душистый горошек вился, чернели сухие плети с пожухлыми листьями, и вся трава близ дорожки, что к дому вела, как от лютой засухи выгорела.

Встали Бася со Стасей, не поймут, а что дальше-то им делать? Стучать в двери?

— Ну уж нет, в гости сюда мне идти неохота. Да и вряд ли Леший сейчас дома. Может, по лесу где бродит?

— Так и мы по лесу погуляем, соли поразбрасываем, а там как уж выйдет.

Только они так сказали, глядь, сам Леший им навстречу идёт.

— Ну, Баська, давай, была не была!

— Давай, Стаська!

— Пан Леший!

— Дяденька Леший!

— А, это вы опять? Что, никак дорога открыться не хочет?

— Похоже, и не откроется она так просто, похоже, держит нас в Нижнем мире дело важное, и пока мы с ним не разберёмся, придётся здесь погостить.

— Это что ж за дело такое?

— Трудное дело.

— Неприятное дело.

— С Вами, пан Леший, поговорить.

— Только обещайте, что выслушаете нас.

Леший насупился, зыркнул исподлобья:

— Я ничего обещать не люблю, там посмотрим. Ну, начинайте.

— Начать, как опять в колодец нырнуть, только мы ведь нырнём.

— Пан Леший, как Вы могли, как у Вас совести хватило Матушку-Метелицу обидеть? Как могли злой клевете поверить? Как посмели лживые наветы слушать и не обрывать?

— Да кто вы такие, поучения мне читать? Ваше какое дело, малявки?!

— Одурили вас да глаза запорошили!..

— А Вы и противиться не стали, слабенькая да беззащитная, как её там, гадости про любимую в уши напевает, значит, так оно и есть. Ради кого вы любовь свою предали? Ради болотницы?

— Это кто меня в предатели записал? И кого вы болотницей величать вздумали? Да я вас сейчас!..

— Что, правда глаза колет?

— Предатель и есть, как только земля держит! А болотница — это ваша пани Ядвига!

— Да как вы смеете, глупые девчонки!

— Вы же не любите её, пан Леший!

— Какое ваше дело, кого я люблю, кого не люблю? Все вы тут взялись её обижать. Ну да я не позволю! А ну, вон отсюда, чтоб духу вашего больше рядом с моей Поляной не было!

— Пропадёт скоро ваша Поляна, высушит её болотница! И Вы сами пропадёте! Хоть на дом свой оглянитесь, во что он превратился!

— Всякие соплячки мне нотации будут читать!? Сказал, марш отсюда! — Тут Леший вдруг замолчал, будто споткнулся, поглядел в растерянности на девочек. — А вы тут откуда? Отчего такие сердитые? — Он вроде хотел что-то ещё сказать, но в тот же миг за его спиной пани Ядвига как из-под земли выросла:

— Они уже и сюда добрались! А ты их слушаешь да прочь не гонишь? Это их Матушка-Метелица подучила! Ну ничего, раз ты меня защитить не можешь, я сама с ними справлюсь, я на них змей и лягушек напущу, а эту самозванную Хозяйку из лесу пинками выгоню!

— Вот тебе и застенчивая!

— Вот тебе и беззащитная!

— Стась, и мы всё это слушать будем?

— Ну уж нет, Бась, давай!

И они, зачерпнув побольше соли, швырнули её прямо в лицо болотнице. А вдогонку и ещё по щедрой горсти!

Как же пани Ядвига завизжала! Как заорала! Шляпка с вуалеткой от этого визга у неё с головы соскочила, слетел парик, обнажив голый череп. А дальше… дальше началось страшное — следом за шляпкой и париком с головы, словно ветхая ткань, стала сползать кожа, и выскользнула из-под кожи, обвисшей лохмами, гигантская иссиня-чёрная, лоснящаяся от сытости пиявка. А Леший вдруг за сердце схватился да на снег осел.

Бася и Стася застыли от ужаса. А пиявка всё росла и росла, росла и росла, и она уже не визжала, а шипела что-то угрожающее и всей своей тушей тянулась к Лешему. И рот у неё вытягивался, словно присоска, вытягивался — вот-вот в лицо вопьётся.

Сёстры с перепугу тоже завизжали да и сыпанули куда ни попало остатки соли.

По чёрной шкуре словно огонь прошёл, из палёных дыр вонючая слизь потекла, и снег в том месте сразу почернел, растаял и растёкся чёрной лужей. Шкура болотницы вмиг осыпалась жирным пеплом, и даже шляпка с юбкой расползлись гнилыми ошмётками.

— Что это было? — прошептал посиневшими губами Леший.

— Это была пани Ядвига, — в тон ему прошептали девочки.

— Кто такая пани Ядвига? Я что-то ничего вспомнить не могу, только вот здесь отчего-то словно ножом режет, — и он дотронулся до левой стороны груди. — И ноги что-то не держат. Ничего-ничего, вы не беспокойтесь, посижу чуток и сейчас встану.

— Что же мы наделали, Бась!? А вдруг он сейчас умрёт?

— Ничего страшного со мной не случилось, сейчас, сейчас я встану.

— Это она его высосала так. Мы с тобой ещё вовремя поспели.

— Салазки где бы взять, на салазках мы б его до дому как-нибудь дотащили.

— Может, ветви еловые обломать?

— Руками? У нас ни топора, ни ножа нет… Думай, Стаська, думай!

И тут словно вихрь откуда налетел. Над верхушками елей, над заснеженными берёзами прозвенели бубенцы, и возникла из тревожного звона, из ледяного вихря пара белоснежных коней в серебряной упряжи. Птицей вылетела из саней Матушка-Метелица, кинулась к Лешему, за руки взяла:

— Что же ты наделал, дурная голова!? Как же ты так?! Нет-нет, ты молчи, ты не говори ничего, потом всё скажешь. Ты только не умирай! Попробуй только у меня умереть! Ну-ка вставай, хватит валяться! Обопрись на меня и пойдём, одной мне до саней тебя не дотащить! Бася, Стася, поглядите, он живой? Он дышит?

— Живой, ничего ему не сделается!

— Вон и порозовел даже!

Леший с трудом встал, пошатнулся и вновь упал на снег. Очнулся он уже в санях. Звенели бубенцы, белым шлейфом летели вслед полозьям ледяные вихри, верхушки заиндевелых елей мелькали внизу. Матушка-Метелица, которая, как он свято верил, и думать о нём забыла и знать его не хочет, держала его за руки и глядела на него странным тревожным взглядом. И под этим взглядом, от радости или от стыда, к лицу Лешего потихоньку стала приливать кровь, и под звон бубенцов ровнее забилось у него сердце, и от тепла родных рук острая игла нехотя, но необратимо таяла в груди.

Восемь дней и восемь ночей метался Леший на смятой подушке, восемь дней и восемь ночей не отходила Матушка-Метелица от его постели, восемь дней и восемь ночей выпаивала лесными травами заветными. А на девятый, как начал он потихоньку с постели вставать, глянула на него, словно ждала чего-то да не дождалась, отвернулась и вышла вон из комнаты. И больше не заходила. Леший лежит на постели, молчит, Хозяйка за столом молчит, будто каменная. Тяжко в доме, словно сам воздух давит, дышать не даёт. Худо в доме, а чем помочь, никто не знает.

Бася со Стасей на цыпочках ходят, на глаза Метелице попасть боятся:

— Ну чего им теперь-то не хватает? Чего?! Сколько можно друг дружку изводить? Вот не сегодня-завтра буркнет он: «Спасибо за хлеб за соль», да и пойдёт прочь. А Хозяйка ведь не побежит следом, нет, не из тех она. И останется всё по-прежнему… И никакая соль тут уже не поможет…

— Ну скажи ты ей хоть что-нибудь, остолопина, скажи! Может, и подерётесь, может, и наорётесь, пока не осипнете, а потом возьмёте да помиритесь.

— Нет, Стаська, до чего же бестолковый народ эти взрослые! Уж мы бы с тобой и подраться и помириться сто раз успели!

Ходики тикают, время идёт, только ничего никак не меняется. Наконец встала тяжело Хозяйка:

— Да что же я квашнёй расселась? Кто без меня мои дела переделает? — Вышла в горницу, а там уже пан Леший стоит, словно только её и ждёт, низко поклонился, вздохнул, словно с самим собой расстаётся, да и пошёл к двери.

— Баська, да что же они творят?!

— Стаська, ну придумай хоть что-нибудь!

— А что тут придумаешь? Пошли, Баська собираться, нечего нам здесь больше делать!

Так и расстались бы Леший с Метелицей навсегда, да только загудел, застонал ветер в лесу, зазвенели узорчатые стёкла по всему терему, распахнулось настежь окно, и влетела в горницу рогатая сова, угукнула глухим басом, глянула на всех круглыми янтарными глазищам, потопталась на толстых мохнатых лапах да и обернулась старой крестьянкой:

— Ну, — говорит, — и долго вы ещё собираетесь молчать, долго будете друг от дружки бегать? Или мало горюшка хлебнули? Опять молчите? Ну, тогда я за вас скажу. Сначала за тебя, Матушка-Метелица, о том, что обида всё ещё жжёт тебя хуже огня, о том, что слова одного, может, хватило бы тот огонь погасить, да никто не произнёс того слова… А раз не произнёс… что ж, значит, и не нужна твоя любовь никому… Потом за тебя скажу, Леший, что и хотел бы ты нужные слова отыскать, да не умеешь. Что клубился над тобой все эти дни и годы чёрный морок, памяти лишал, любовь в ненависть обращал, так ты за ненависть эту цеплялся, словно за соломину, лишь бы Метелицу свою вспоминать. Что в каждом сне лишь её видел и в тех снах отчего-то нужные слова находились… Ну а в конце от себя пару словечек добавлю: «И долго вы собираетесь дурью маяться? Ведь не можете вы друг без друга. Весь лес уже об этом знает, вы одни понять не хотите». Ну да ладно, некогда мне пустяками заниматься, скоро ночь настанет.

Сказала она так, взяла Матушку-Мателицу и Лешего за руки, достала откуда-то шитый цветами рушник и связала рассорившихся влюблённых крепко-накрепко. Поглядела на них строго: «И не балуйте тут у меня!» — ухнула криком ночным совиным и, обернувшись огромной птицей, вылетела в окно.

Дёрнулась было Хозяйка, да не вырваться. Глянул на неё Леший: «А, будь что будет!» — прижал к груди, да поцеловал крепко, от души, так поцеловал, как все эти три года ему во сне грезилось.

Ну а коли так дело пошло, коли так оно завертелось, значит, пришла пора варить да жарить, да на свадьбу гостей созывать! Ох и умаялась сорока, пока весь лес облетела, со всеми новостью поделилась! Зато и народу на праздник собралось — счёту нет, даже сонный Водяной не утерпел, вылез ради такого случая из-под озёрного льда — всем на молодых поглядеть охота, всем охота на Заветной поляне сплясать.

И вот настал день, которого уже и ждать перестали — подкатила к терему белая пара, впряжённая в серебряные сани, растворились тесовые двери, зазвенели невидимые колокольцы, и, медленно ступая, спустилась с высокого крыльца красавица невеста. Было на невесте платье!.. — ах, чудо что за платье на ней было! — не из льна, не из шёлка, а из снега невесомого, а под стать платью свадебному сверкал кружевной венец, весь из нитей ледяных. Чуть позади невесты, задрав острые носы, вышагивали подружки — сёстры Кикиморы, у одной на голове красовался алый бант, у второй — васильковый. Ну а следом, гордые и счастливые, шли, держась за кружевную фату, Бася со Стасей.

Только умостились в санях Хозяйка с подружками, только гости по розвальням расселись, глянь, подлетает к порогу пара вороных. В расписных санях рядом с разнаряженными дружками пан Леший сидит — рубаха на нём ярким шёлком вышита, на шляпе перо фазанье красуется.

Рванули кони да помчали через лес, через луга, только снег летел из-под полозьев, а как к бревенчатому мосту, что над речкой горбился, подкатили, разом остановились, будто копыта в землю вросли.

Вышли жених да невеста из саней, ступили на крутые брёвнышки, огляделись вокруг, глянули друг на дружку да и обнялись у всех на виду, обнялись, словно после долгой разлуки встретились. И тотчас, будто только и ждал этого, вздыбился, затрещал лёд на реке, начал таять стремительно и неудержимо, забурлила, запенилась, понеслась неведомо куда талая вода, исчезли, будто здесь их и не было, высокие сугробы, а заросли старой калины, стоявшие по обеим берегам непролазной стеной, поднатужились, распрямились, сбросили снежную тяжёлую шапку и вдруг зацвели пышно и яростно, встали над водой белой кипенью.

Отстранился на миг Леший от своей суженой, чтоб в глаза ей заглянуть, да тотчас снова прижал тесней, будто испугался, что кто её отнимет, и от тепла его рук ледяной подвенечный венец, сверкнув напоследок холодным алмазным блеском, обернулся белым венком из живых нежных цветов калины.

Засвистали, затенькали на ветвях невидимые птахи и под этот свист и щебет вышли из саней Бася и Стася с пышным свадебным караваем, встали перед молодыми. Протянули Леший с Хозяйкой над хлебом руки, и пани Зося, которой, вроде бы и рядом не было, а вот она тут как тут, снова накрепко связала их вышитым рушником:

— Что этот рушник соединил, тому вовек не развязаться!

Только произнесла она эти слова, закружило, завертело всех пёстрой каруселью, а через миг опустило точнёхонько посередь Заветной поляны. Ахнул народ — не узнать Поляну: каждая травинка на ней соком налилась, каждый листик зазеленел. А вместо хибары разрушенной терем резной встал, двери распахнул, хозяев да гостей за столы зовёт.

Три дня свадьбу играли, три дня краковяк да мазурку плясали, а на четвёртый обняла Матушка-Метелица Басю со Стасей:

— Хорошо вы, племяшки мои милые, перину мне взбили, не нарадуюсь, да пришла пора нам расставаться. Открылась для вас дорога в Верхний мир.

Баська со Стаськой от такой нежданной радости аж завизжали на всю Поляну, аж запрыгали: «Домой, сеструха, домой! Домо-о-ой!», а потом как глянули на Кикимор, на Матушку-Метелицу, да в рёв:

— Неужели никогда больше мы с вами всеми не увидимся?!

Тут Леший хмыкнул тихонько, обнял всхлипывающих девчонок, вытер нос Баське, вытер нос Стаське:

— Как так, мы с вами да не увидимся? Вы ж теперь здесь не гости случайные, вы теперь свои, тутошние.

— Как не увидимся?! — возмутились Кикиморы — Кто ж без вас на перине прыгать будет?

— Для кого мы пирог с тиной испечём?

— Только в колодец больше не сигайте. — Как Домовому своё словцо не вставить? — Знаете тот чуланчик, где мётлы хранятся? Вот туда войдите, дверь поплотней притворите, да стукните в стенку три раза — вот так: раз-два-три, — моргнуть не успеете, как на этой Поляне окажетесь. Но помните, никому чужому ни о колодце, ни о чуланчике слова не пророните.

— Никому?

— Никому, а то не захочет вас больше пускать Заветная поляна.

— Даже отцу с матерью?

— Отцу с матерью можно, всё равно они лишь переглянутся да усмехнутся, решат, что всё их шебутные дочки напридумывали.

— Хотя, может, подарки увидят, да призадумаются.

Тут, словно сам собой, появился рядом сундучок небольшой, а в сундучке том чего только нет — как только влезть смогло? — и полушубки беличьи нарядные, и сапожки красные с каблучками, и пояса с резными пряжками, и рукавички да шапочки, и пряники, что сестрицы Кимиморы испекли, и шаль пуховая белоснежная для пани Юстыси, и чубук вересковый для пана Анджея… А под самой крышкой… Под самой крышкой в узелке тряпичном — целый-невредимый шар стеклянный голубой с веточкой тоненькой серебряной.

— Совсем как тот, что мы на пол уронили!

— Отчего же «как»? Тот самый и есть. Ну, девицы, навещайте нас почаще, а сейчас пора!

Обнялись девочки с друзьями-приятелями, подхватили сундучок с подарками, завертелась вокруг метель из снежных хлопьев да белых лепестков, и оказались Бася со Стасей посреди своего родного дома.

Дома свеча на столе горит, печь жарко натоплена — Домовой расстарался. А за окнами уже темнеет, значит, вечер на дворе. Снег невесомый падает — хорошо они напоследок на перине попрыгали!

Издалека послышался тихий звон бубенцов — вот ближе, ближе, громче, громче, вот со двора раздался скрип отворяемых ворот, весёлые голоса отца с матерью.

— Приехали! Приехали! — Сестрицы взвизгнули и помчались наперегонки родных встречать.

© Copyright: Ирина Югансон, 2016

Примечания

1

Дурной тон. — Здесь и далее примечания автора.

2

Дижка — квашня, бадья, где ставят тесто.

3

Такое стекло варилось на маленьких, затерянных в лесу фабричках-гутах.

Content

Ирина Югансон
Матушка-Метелица

Примечания