Виктор Диксен

Двор Ураганов

Посвящается Е.

Victor Dixen

Vampyria, livre 3: La Cour des Ouragans

© Éditions Robert Laffont, Paris, 2022

Published by arrangement with Lester Literary Agency & Associated

© Исхакова С.Р., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

И море, и любовь на вкус горьки.

Солены волны моря, как и слезы любви.

Потоки бурных чувств вздымают волну,

Морская пучина всех призовет ко дну.

Пьер де Марбеф – Сборник стихов (XVII в. христианской эры)

Эй, бросайте игральную кость!

Сейчас мы узнаем, кому пустим кровь!

Ахой! Ахой!

Морской черт хохочет, а юнга в слезах!

Пощады не будет! Ты в наших клыках!

Ахой! Ахой!

Песня корсаров-вампиров (III в. Эры Тьмы)

лье[1].

1

Наказание

– Где наше золото? – Прорычал король тьмы.

Замогильный голос проник сквозь неподвижные губы золотой маски, которая на протяжении трехсот лет скрывает его лицо от всего мира. Массивный трон, на котором он величественно восседал, также был из золота; кроме того, позолочено все убранство салона Аполлона, от потолка до пола. В этом зале достаточно драгоценного металла, чтобы отлить короны для сотни монархов, но недостаточно, чтобы насытить королевского людоеда, чей аппетит к роскоши и крови не знает границ.

– Где Наше золото? – повторил он тоном ниже.

Фигуры присутствующих, склонив почтительно головы, замерли у покрытых бархатом ступеней, ведущих к трону. В первом ряду три вампира благородного происхождения, их легко распознать по оттенку бледной кожи и красным каблукам; позади них шесть смертных аристократов. У последних лица испещрены шрамами. Один из них опирался на костыли, другой придерживал перевязанную руку в плотном бандаже.

Вот и все, что осталось от французской флотилии в Америке, когда-то вооруженной тридцатью кораблями: дюжина жалких офицеров и горстка уцелевших матросов, ныне прозябающих в богадельнях Версаля.

– Враг застал нас врасплох, Ваше Величество, – пробормотал самый крупный бессмертный – верзила со сгорбленной от стыда спиной, усталым лицом, завешанным буклями тяжелой каштановой шевелюры. – Мы боролись из последних сил, но были подавлены.

– Ваши иеремиады[2] не ответили на Наш вопрос, Мариньи, – отрубил, словно секирой, сверхчеловеческий металлический голос главного вампира. – Вы действительно хотите, чтобы Мы повторили его в третий раз?

Ряды придворных, собравшихся в тронном зале, содрогнулись. Эта ночь – 19 марта 300 года Тьмы должна была прославить великолепие Франции. В последние месяцы в кулуарах Версаля шептались, что флотилия привезет из Америки самый сказочный груз золота, когда-либо вывезенный из колоний, находившихся по ту сторону Атлантического океана. Плод, полученный в результате нескольких лет добычи из шахт Мексики и Бразилии и выплаченный Нетленному в качестве дани вице-королевствами Испании и Португалии. Предвкушая роскошный прием, придворные дамы украсили свои шиньоны накладными локонами в форме галеонов, настолько высоких, что они с трудом проходили в дверях.

Но сегодня адмирал Мариньи предстал перед Королем, Двором и оруженосцами с пустыми руками. Я, Диана де Гастефриш, принадлежала к этой элитной группе: охране Людовика Нетленного. Стоя у основания трона рядом с пятью напарниками, я из первых рядов наблюдала за унижением уцелевших в битве.

– Нет, Сир, не беспокойте себя повторением вашего вопроса, – раболепно ответил адмирал Мариньи. – Я вам все объясню. – Он прочистил горло. – Как и было намечено, флотилия прошла на север Лукайских островов, держа на расстоянии своих пушек флибустьеров[3], которые веками, словно черви, заражали этот район. Но там, в самом центре Бермудских островов, нас накрыл страшный шторм, ставший прелюдией к еще бо́льшей опасности: пиратам в небывалом количестве. Легионы корсаров[4] хлынули потоком, как будто сам ураган изрыгнул их из своего чрева! Ваше золото… находится… гм… Оно осталось в руках их главаря. Капитан Бледный Фебюс – так называет себя этот демон с ликом юноши. Вероятно, он родился где-то на восточных берегах Америки, а спустя всего несколько лет превратился в самого опасного головореза в океане. От Малых Антильских островов до Кейп-Кода самые лютые корсары не осмеливаются вслух произносить его имя, ибо он грабит как торговые судна, так и корабли пиратов.

Повисла гробовая тишина. Смертные придворные затаили дыхание. Бессмертные перестали дышать задолго до этого. Лишь биение часов разносилось по тронному залу, зловещее «тик-так», в ритме которого трепетало пламя свечей на люстрах. Их отблеск подрагивал на поверхности золотой маски Короля.

– Наше золото осталось в руках преступника, – заметил тот глухо. – Но вы, Мариньи, вы здесь с вашими людьми.

– Мои войска понесли огромные потери в битве, Сир! – возразил адмирал. – Я сам был на волоске от смерти, Тьма тому свидетель!

Задетый за живое, мужчина резко вскинул голову, чтобы смело взглянуть в бездонные черные глазницы суверена, но тотчас прикусил губу, кончики его клыков вонзились в мертвенно-бледную плоть. Он осмелился повысить голос на монарха! Наглец!

Нетленный медленно встал со своего трона. Полы его длинной мантии из белоснежного горностая, которая была усыпана фигурками летучих мышей из золота, тяжелыми складками раскинулись на ступенях.

– Вам бы тоже следовало остаться на Бермудах! – прогремел он.

Отбросив спокойный тон, Король более не сдерживал в себе бешенства Юпитера. Температура в зале, и без того ледяная благодаря присутствию монарха, резко упала на несколько градусов.

– Вы обязаны были защищать Нашу собственность вплоть до Абсолютной Смерти!

Подвески на люстрах возмущенно зазвенели, высокие окна в вычурных рамах завибрировали.

– Этот Фебюс бросает на Нас тень, – рычал Король. – Он смеет называться именем, которое древние дали Аполлону, богу солнца, и равным которому здесь, на земле, являемся только Мы.

Мне вспомнились уроки искусства светской беседы времен учебы в Гранд Экюри. Аполлон, Сол, Гелиос, Фебюс: мадам де Шантильи познакомила нас с синонимами для обозначения божественного идола Нетленного.

– Никогда этому преступнику не сравниться с вашим ослепительным блеском, Сир! – со слащавой угодливостью воскликнул адмирал. – Говорят, он бледен, как мертвая звезда, отсюда его прозвище…

– Избавьте Нас от слухов и предоставьте доказательства из первых рук!

– Дело в том… Он напал в полдень, когда я спал, – едва шевеля губами, признался Мариньи. – В момент абордажа слуги едва успели погрузить мой гроб в спасательную лодку. Прятаться от дневного света – эта наша участь, всех живых мертвецов.

– Вы – не живой мертвец, вы – бесполезная мертвая обуза, чрезмерно раскормленная кровью Наших поданных, годная лишь для ящика.

– Я… Сир… За двести пятьдесят лет, что служу вам, я никогда не подводил вас.

– Что служили Мне.

Король поднял мертвенно-бледную руку с длинными острыми ногтями – руку власти, которая в течение трех веков поднимала легионы и разрушала империи. Подобно механическим куклам, швейцарские гвардейцы, растравленные по периметру салона, обнажили шпаги и направились к морякам.

– Мы желаем показательного наказания, – резко бросил Нетленный с высоты своего пьедестала. – Завтра, в ночь с 20 по 21 марта во время праздника весеннего равноденствия для оживления галантной охоты мы выпустим уцелевших смертных в наши сады, а вампиров предадим лучам утренней зари, дабы они прожарились до костей.

Возбужденный шепот пробежал по рядам придворных. Мелкие дворяне радовались скорому исчезновению нескольких вампиров, которые освободят места для numerus clausus[5], что увеличит их шансы получить доступ к вечной жизни. Важные мужи королевства, трансмутированные давным-давно, облизывались, предвкушая ожидавший их пир.

– Это… это несправедливо, – пролепетал Мариньи.

Обезумевший взгляд мужчины, направленный сквозь локоны волос, напоминал загнанного зверя, чувствующего приближение расправы. Внезапно его зрачки сузились, челюсть вытянулась, клыки, которые он старательно скрывал во время разговора с Королем, стремительно полезли из десны. Издав хриплый вопль, Мариньи бросился к ближайшей двери. Швейцарский гвардеец, стоявший на пути, не успел защититься шпагой – адмирал распорол ему горло острыми когтями. Два других вампира ринулись за своим вожаком. Смертные офицеры в свою очередь попытались вырваться в кулуар, но несчастные не обладали сверхъестественной скоростью своих командиров: только троим удалось улизнуть, прежде чем стражники преградили им путь.

– Оруженосцы, верните беглецов! – приказал Король.

Как вспышки молнии, передо мной мелькнули силуэты моих товарищей; в венах каждого из них текла кровь Нетленного, удесятеряя силу. По неизвестной мне причине я – единственная, в ком королевская эссенция не проявила подобные рефлексы, и последняя, кто покинул зал.

Живот скрутило в узел, когда я ворвалась в темный кулуар. Не только бешеная погоня стала причиной дурноты, но и тот факт, что ради прихоти Нетленного я вынуждена преследовать людей, словно дичь. Выбора нет, необходимо отличиться в его глазах. Все оруженосцы в равной степени мои компаньоны и мои соперники: каждый стремится получить королевскую благосклонность. Я тоже должна ее добиться: чем лучше будет выглядеть со стороны моя преданность тирану, тем удачнее окажется тайная служба на благо Народной Фронды, которая поклялась его свергнуть. Такова моя миссия, мой долг единственной выжившей из семьи фрондеров, зверски убитой солдатами Короля. Мне не забыть моего настоящего имени – Жанна Фруаделак!

Я удвоила усилия, чтобы нагнать мнимых товарищей, которым неведома моя истинная личность. Темноволосая англичанка Прозерпина Каслклифф поймала одного из смертных офицеров. Чуть дальше красавец-метис Зашари де Гран-Домен держал на острие шпаги дрожавшего от страха мужчину. Третий смертный был схвачен Рафаэлем де Монтесуэно, мрачным испанским кабальеро[6].

Оставалось три вампира в бегах…

Задыхаясь, я перелетала из одной двери в другую. Пересекала пустынные кулуары, где эхом отражался стук сапог Сураджа де Джайпура и Эленаис де Плюминьи, самого сильного из оруженосцев и самой быстрой среди нас.

Наконец, ворвавшись в салон, куда за все время проживания в Версале никогда не отваживалась заходить, я увидела оруженосца – индийца, удерживающего у ног не одного, а сразу двух вампиров! Его кинжал-халади с двойным лезвием из смертоносного серебра пронзил подколенные впадины бессмертных беглецов. Кривясь от боли, вампиры корчились на навощенном паркете. Смертоносное серебро – самый ядовитый для повелителей ночи сплав, а Сурадж – самый свирепый из воинов.

– Я позабочусь об этих двоих, но Мариньи все еще в бегах, – тихо проговорил оруженосец, бросив на меня пронизывающий взгляд из-под тюрбана цвета охры. – Поспеши к Эленаис, она гонится за ним по пятам!

Я вынула шпагу из ножен и вновь помчалась по длинным коридорам и кулуарам дворца. На протяжении веков здание постоянно расширялось с целью вместить разрастающееся число придворных. Некоторые отдаленные части все еще застраивались, как и та, где я оказалась сейчас: здесь не было ни люстр, ни канделябров, лишь высокие окна, поделенные на мелкие квадраты, пропускали лунный свет.

– Серая мышь! Берегись: справа! – раздался неожиданный окрик.

Я развернулась, выставив перед собой шпагу, приготовившись отразить удар Мариньи.

Но темнота не двигалась: ничего, кроме теней, в глубине которых мерцала гибкая фигура Эленаис.

– Бедняжка! И рефлексы у тебя черепашьи, – злорадно рассмеялась она.

Девушка шагнула вперед, встав в ореол луны. Бледный луч высветил каштановые локоны-змейки в стиле юрлю-берлю[7], нежное личико, скривившееся в насмешливой эмоции, и перчатку с когтями из смертоносного серебра, натянутую на правую кисть, – излюбленное оружие де Плюминьи.

– Если бы Мариньи и правда оказался здесь, ты бы давно отправилась в сырую землю кормить червей.

– Где он? – спросила я, не в настроении парировать ее едкие нападки, в которых Эленаис обрела виртуозное мастерство. – У нас больше шансов изловить его, если мы объединим усилия.

На красиво очерченных губах девушки-оруженосца появилась улыбка.

– Ты и я станем командой, как в старые добрые времена? – прошептала она.

Я кивнула. Старые добрые времена, о которых упомянула де Плюминьи, были не так уж и далеки: всего три месяца назад, в декабре, я бродила по улицам Парижа в компании Эленаис и Сураджа, выслеживая Даму Чудес, соперницу Короля Тьмы.

– Почему бы и нет, – согласилась напарница.

Подбородком она указала на две парные с резными перилами лестницы, где тусклые ступени растворялись во мгле.

– Мариньи бежал туда. Лестницы ведут в новый, недостроенный театральный зал; иди справа, я пойду слева, таким образом мы окружим злодея.

Эленаис направилась к одной из лестниц. В ту же секунду я сбежала по ступеням, стуком каблуков по холодному мрамору пробуждая зловещее гулкое эхо.

Внизу царил сплошной мрак. Но даже если мои глаза не могли видеть, я знала: вампирическое зрение адмирала меня давно обнаружило, и… Скорее! Трутовая зажигалка! Я лихорадочно терла камень, чтобы получить огонь и затеплить свечу, вырванную из ближайшего подсвечника. Пламя высветило фантасмагоричный декор: деревянные скамьи с незаконченной полировкой. Лепные орнаменты, покрашенные наполовину. Барельефы в виде масок: улыбающихся – из комедий, скорбящих – из трагедий. Тяжелые бархатные шторы, свисающие над пустынной сценой. Терпкий запах воска, исходивший от нового паркета, раздражал ноздри.

– Эленаис? – позвала я, одной рукой сжимая свечу, другой – шпагу.

Пустой театр безмолвствовал: ни адмирала, ни де Плюминьи. Возможно, честолюбивая карьеристка специально избавилась от меня и пустила по ложному следу? Хотела единолично поймать Мариньи, а после присвоить все лавры? Как на нее похоже!

Я уже приготовилась повернуться и уйти, но тут мой взгляд зацепился за едва уловимое движение: одна из штор на сцене дрогнула! Мягко, на цыпочках, я приблизилась, выставив перед собой шпагу: долгие охотничьи вылазки в одиночку в родном Оверни научили меня быть легкой, как воздух, бесшумной, как ветер.

Я осторожно скользнула острием шпаги под занавес и… рывком подняла его. За бархатной портьерой, скрючившись, прятался смертный: дрожащие губы выпускали пар живого дыхания. Я узнала офицера с перевязанной рукой. Он только что был рядом с Рафаэлем. Должно быть, чудом выскользнул из рук испанца.

– Пощадите! – взмолился мужчина.

Его парик сбился, обнажив влажный от пота лоб. Глаза, наполненные ужасом, вывалились из орбит. Этот аристократ находился на содержании Магны Вампирии, но его отчаяние сжало мне сердце.

– По приказу Короля! Встаньте и следуйте за мной! – скомандовала я.

Но он не шелохнулся, парализованный страхом.

– Я… я не хочу закончить свои дни в галантной охоте. Я не заслуживаю такого конца.

– Как и ваш экипаж! Кто из них заслужил перерезанного горла? – огрызнулась я, представив тех простолюдинов, что погибли в водах Бермудских островов, пока эта славная кучка богачей спасала свои шкуры от пиратов. – Вы бросили своих матросов, чтобы укрыться в стенах Версаля.

Офицер сдвинул брови: в одно мгновенье ужас в его глазах сменился возмущенным блеском униженной чести.

– Я их не бросал! Это адмиралы и высокопоставленные офицеры – беспринципные придворные, с легкостью предают своих людей: у них нет никаких моральных преград. Но лейтенант, достойный своего звания, связан с экипажем жизнью и смертью. Я – Этьен де Фабель, и я бился до конца! В то время как Мариньи и высший офицерский состав бежали в разгар шторма, я оставался на палубе, залитой морской пеной и кровью. А потом, внезапно, грозовые тучи разошлись. И я увидел его так же ясно, как вижу сейчас вас…

В тусклом отблеске свечи лицо лейтенанта исказилось от страха, очевидно, он заново переживал кошмар, который потряс его до глубины души.

– Кого вы увидели? – не удержалась я от вопроса, впечатленная его почти осязаемым ужасом.

– «Ураноса».

Бесконтрольная дрожь охватила тело мужчины, по локонам парика заструился пот.

– «Уранос» – корабль Бледного Фебюса, его капитана, – шептал лейтенант, – огромное, просто гигантское сооружение. Настолько, что его мертвенно-бледные паруса сжирают все небо. Корабль-цитадель, слишком, чудовищно громадный. Белый, как скелет кита. Невозможно создать подобное на обычной судостроительной верфи руками человека. Говорят, будто сама бездна океана изрыгнула «Уранос» из своего чрева. Аккорды, которые вырывались из его Больших Орга́нов, были оглушительнее грохота орудий и шторма – настоящая симфония ада! На палубе моего парусника еще велась сокрушительная баталия, когда я заметил Бледного Фебюса за огромным органом.

Лейтенант таращил глаза в пустоту.

– Высокая фигура, белая, призрачная… – едва слышно выдохнул он, будто это явление и сейчас, здесь стояло перед ним. – Я прижал руки к ушам, чтобы не слышать звуков его музыки, но вибрация проходила сквозь ладони, проникая в мой бедный мозг. Сабля обрушилась на мою кисть. Я потерял сознание.

Он показал забинтованную руку, как подтверждение его слов. Я увидела обрубок.

– Очнувшись, я обнаружил себя в море на обломках судна с двумя трупами. Несколько дней спустя меня подобрал голландский корабль и отправил в Версаль, чтобы засвидетельствовать разгром наших судов.

Моя решительность покачнулась. Что, если этот де Фабель не так уж и плох? Что, если он действительно бился, защищая жизни своих матросов? И что, если… я притворюсь, что не видела его? Шансы лейтенанта сбежать ничтожны, но я не желала препятствовать им и молча отступила.

Этьен де Фабель наблюдал за удаляющимся острием моей шпаги. Свечой я указала на лестницу. Слабый проблеск надежды загорелся в глазах военного: он понял, что я его отпускаю.

Мужчина вскочил на ноги, смущенно бормоча на ходу бессвязные слова благодарности, и со всех ног бросился к лестнице. По пустынному театру эхом пронесся топот его сапог: звуки сумасшедшего бега навстречу жизни…

… которые внезапно оборвались.

Неужели оступился, выбившись из сил? В полутьме я приблизилась к лестнице.

В самом деле де Фабель остановился, но не потому, что поскользнулся. Он споткнулся о непреодолимое препятствие: шпагу в руках высокой фигуры. В контражуре[8] лунного света я не могла определить черты незнакомца, но во дворце, где все придворные носили длинные парики, эта короткая стрижка могла принадлежать только одному…

– Зашари?.. – прошептала я.

– Я думал, ты в руках Мариньи, и поспешил на подмогу. Никогда бы не подумал, что оруженосцу твоего уровня потребуется помощь в поимке обычного смертного, к тому же калеки.

Я сглотнула, не зная, что ответить. Находясь в безлюдном театре, я позволила своему сердцу проявить сочувствие, но в глазах королевского оруженосца нельзя казаться слабой, особенно в глазах того, кого так мало знала. Сердце вновь окаменело, став глухим и твердым.

– Этот негодяй сбежал. Благодарю, Зашари, но я справлюсь с ним без тебя.

Подавив щемящую боль в груди, я поднялась по ступенькам к лишенному сил лейтенанту, прекрасно сознавая страшную участь, которая ожидала его в руках швейцарских гвардейцев.

Раздался душераздирающий вопль:

– Нет, я не бежал от вас, мадемуазель: вы сами отпустили меня! Потому что сжалились. К вашему милосердию я взываю вновь!

Лицо де Гран-Домена оставалось в тени, но я почувствовала укол его тяжелого, осуждающего взгляда. Юноша всегда демонстрировал непоколебимую преданность Королю… А если он донесет Нетленному? А если тиран усомнится в моей верности?

– Замолчите! – приказала я безрукому. – Этот вздор не спасет вашу шкуру.

Но тот не унимался:

– Вам только на секунду прикрыть веки, вам и вашему товарищу по оружию, и я испарюсь в кулуарах. Никто ничего не узнает!

– Я вас просила заткнуться!

– Какой возраст скрывают эти странные серебристые волосы? – упрямо продолжал несчастный со слезами на глазах. – Семнадцать? Восемнадцать? Возраст моей дочери Анриетты. И такой же непокорный вид. Только от вас зависит, увижу ли я ее снова. Сожму ли в своих объятиях, как делал каждый раз, возвращаясь из плавания.

– Лучше бы Бледный Фебюс отрезал вам язык, а не руку… – бросила я, чувствуя подступивший к горлу комок.

– Несмотря на ваши жестокие речи, вы не такая, какой хотите казаться, я вижу это, – продолжал лейтенант дрожащим голосом. – Вы не похожи на других оруженосцев. На ваших латах изображено ледяное солнце, но под ними бьется горячее сердце молодой бунтарки, жаждущей справедливости.

Я вздрогнула. В попытках воззвать к моему состраданию этот посторонний только что умудрился невероятно точно ухватить мою суть. Не удержавшись, я взглянула на Зашари, чтобы убедиться: не принял ли он слова лейтенанта за чистую монету… Но лицо оруженосца оставалось непроницаемым.

– Довольно! – воскликнула я. – Единственная справедливость, которой я служу, – справедливость Нетленного. Эти латы защищают его верного солдата. Следующий раз, когда посмеете возводить хулу на моего суверена, станет для вас последним.

Моя шпага из смертоносного серебра коснулась горла Этьена де Фабеля. Я стояла так близко к мужчине, что чувствовала на своем лбу его неровное дыхание. Едкий запах пота раздражал обоняние.

– А теперь идите, – тихо ответила я. – Позвольте без лишнего шума отвести вас в камеру.

Лейтенант не двигался. Проблеск надежды, который я видела в его взгляде, исчез. Глаза беглеца превратились в два темных бездонных колодца.

– Вы обманули меня, – тихо проронил он. – А я, глупец, поверил. – Еще недавно его голос протестовал, защищал, умолял в полную силу, теперь же с губ срывались слабые звуки, едва слышные: голос обреченного, утратившего всякую надежду на спасение. – Я думал, что только бессмертные забавляются человеческими жизнями. Но вы из того же теста. Такая юная, а уже успели ожесточиться, точно столетний вампир. Для вас это всего лишь игра, не правда ли? Подарили надежду на спасение для того, чтобы позже отнять ее.

– Повторяю, я не давала вам возможности убегать, месье, – пробормотала я, вспотевшей рукой сжимая дрожавшую шпагу. – Будьте благоразумны. Примите судьбу с честью, как подобает дворянину.

– Нет чести в том, чтобы умереть, как добыча, на потеху бессмертным придворным. Дворянин не покоряется смерти, он ее обнимает!

Неожиданно арестованный с силой прижал меня к себе. Слишком поздно он понял, что в объятиях встретил свою смерть: моя шпага глубоко вонзилась в его горло.

Потрясенная, я отступила.

Из рассеченной сонной артерии кровь полилась фонтаном, затапливая мраморную лестницу.

Этьен де Фабель рухнул на колени, словно марионетка, которой оборвали ниточки.

Его истерзанное тело кубарем скатилось с лестницы, исчезнув в ночи.

2

Альянс

– Диана де Гастефриш, мы ожидали от вас большего! – заявил Нетленный, когда я появилась в салоне Аполлона.

Взгляды придворных обжигали, словно раскаленные угли. Мой нагрудник и кожаные штаны были заляпаны кровью, часть седых волос забрызгана сгустками вязкой жидкости.

Зашари проводил меня, не проронив ни слова. Его молчание удручало больше, чем все нравоучения, вместе взятые.

– Беглецы схвачены. Ваши товарищи должным образом исполнили приказ, – молвил Король с высоты трона, указав на четверых оруженосцев. – Мадемуазель де Плюминьи с блеском завершила операцию по поимке вероломного адмирала.

С торжествующей улыбкой Эленаис гордо вздернула подбородок.

– Все преступники ожидают исполнения приговора за решеткой, – продолжил Король. – Все, кроме того, единственного, кто избежал данной участи, встретив смерть.

Несмотря на неподвижность золотой маски, мне показалось, что густая львиная шевелюра суверена раздувалась от раздражения.

Вся липкая от крови, я присела в реверансе, рассыпаясь в извинениях:

– Сожалею, что не взяла его живым, Ваше Величество, но он получил по заслугам.

– Кто вы такая, Гастефриш, чтобы решать судьбу Наших подданных? – ледяным тоном изрек монарх. – Возомнили себя выше Нас?

– Конечно нет, Сир…

– Мы вынесли приговор: умереть в галантной охоте, как вульгарному простолюдину. Вы решили по-другому. Обезглавливание – престижная казнь, уготовленная для знати.

Бесполезно настаивать, что де Фабель не был обезглавлен, а сам бросился на мой клинок и распорол себе горло. Объяснения лишь ухудшат мое положение: никто не смеет возражать Нетленному.

Чтобы отвести от себя удар и смягчить гнев монарха, я склонилась перед ним как можно ниже, почти сложившись пополам. Король, трон и Двор – все исчезло, я ничего не видела, кроме пола.

– У меня нет оправданий, Ваше Величество. Я – Ваша покорная слуга навсегда.

– Несомненно. И Мы нашли применение для вас. Вы отправляетесь к берегам Америки.

Сбитая с толку, я осмелилась поднять голову:

– Америки, Сир?

Для меня Американский континент всегда был чем-то далеким, призрачным. Официально их вице-королевства были частью Магны Вампирии, однако поговаривали, будто Кодекс Смертных в Америке мягче, чем в старушке Европе. Именно на Америку Фронда возлагала главные надежды, на революцию, которая однажды могла бы охватить весь мир.

– Точнее, на острова. Мы решили отправить вас на Антильские острова к пиратам Бермуд.

– На Антильские острова, Сир?.. – задохнулась я от изумления. – Но моя нога в жизни не ступала на палубу корабля.

– Что ж, пришло время ангажировать вашу ногу и даже руку, потому что я обещал ее Бледному Фебюсу.

Сердце остановилось, когда до меня дошел смысл сказанного. Я открыла рот, но не смогла произнести ни звука.

– Пока вы предавались кровопролитию в Наших кулуарах, Мы беседовали с ближайшими советниками, – продолжил Король. – Мы, Людовик, решили, что альянс с одним из самых могущественных пиратов выгоден для Нас. Для прочности союза важно скрепить его узами брака.

Я обратила внимание на бессмертных, столпившихся на возвышении с обеих сторон от трона. Конечно же, дело не обошлось без наводящего страх Экзили – Главного Архиатра[9] Франции, главы гематического Факультета и личного врача Короля. Его мрачная фигура в пурпурной мантии всегда и всюду неотступно следует за монархом. Я также узнала острый профиль Эзешьеля де Мелака[10], министра Армии, и гармоничные черты принцессы дез Юрсен[11], министра иностранных дел. Ближе всех к трону стояла маленькая фигурка, потонувшая под огромной седой шевелюрой, завитой щипцами: Мишель де Шамийяр[12], министр финансов.

– Объясните, де Шамийяр! – приказал Король.

– Трехсторонняя торговля с Америкой – главная составляющая экономики королевства, – начал министр гнусавым голосом. – Мы рассчитываем на колонии, чтобы обеспечивать себя золотом и драгоценными металлами, сахаром и кофе, от которого без ума смертные придворные, а также хлопком, чтобы одевать Двор. Годами пираты беспощадно грабили наши суда, отнимая золото. Карательным экспедициям нашего военно-морского флота никогда не удавалось их уничтожить: столько потерянных шпаг в море, осмелюсь заметить…

Маленький вампир бросил злобный взгляд на своего коллегу маркиза де Мелака, ответственного за военные неудачи. Элита государства постоянно вела подковерные игры, чтобы добиться благосклонности Короля и… опорочить соперника в глазах суверена.

– Корсары – презренные трусы, они избегают прямого столкновения, – огрызнулся Мелак. – Атакуют торговые суда в хвосте флотилий, и не только те, что ходят под французским флагом.

– Именно! – вмешался хрустальный голос принцессы дез Юрсен. – Если мы заключим с ними альянс или, по крайней мере, с самым могущественным из них, то сможем контролировать налеты. Они не только пощадят наши корабли, но и удвоят жестокость в отношении судов иностранных держав, особенно тех, чьи амбиции слишком явственны.

Аллюзия самого высокопоставленного дипломата Магны Вампирии прозрачна: годами вице-королевство Англии стремилось освободиться от покровительства Версаля. Английский флот бросал тень на французский.

– Бледный Фебюс – обыкновенный пират, но Мы предложим ему должность королевского корсара, – изрек Нетленный. – Он заставит остальных пиратов Америки принять Наш закон, продолжит грабить вражеские корабли и напомнит иностранным государствам о Нашем превосходстве. Таким образом, Фебюс войдет в орбиту Аполлона, как тому и положено быть. Из двух звезд меньшая должна вращаться вокруг бо́льшей. Таков механизм существования небесных светил. – Золотая маска монарха, воплощение солнечного божества, повернулась ко мне: – Говорят, Наш будущий подданный находит удовольствие в тропических бурях? Что ж. Для него мы создадим фьеф[13] Урагана: отрезок моря, где он будет царствовать от Нашего имени. Мы ему предложим статус, благодаря которому ваш собственный престиж, мадемуазель, только укрепится: во время церемонии брака Мы пожалуем вам титулы герцога и герцогини.

Монаршее заявление обескуражило меня, его милость сломила. Я прекрасно знала, что Король сам принимает решения о брачных союзах своих оруженосцев, но надеялась, что мой черед придет лишь через несколько лет.

– Почему я, Сир? – запинаясь, пробормотала я.

– Потому что таково Наше волеизъявление. Данный ответ должен удовлетворить вас. Маленькой серой мыши не постичь бессмертное сознание.

Я не могла сказать, что больше раздражало меня – манера Короля разговаривать обо мне как о мебели, которую он мог в любой момент продать по своему желанию, или намек на привязанность, который проскальзывал в его речах. «Маленькая серая мышь» – так любил он называть меня, единственную из его подданных, которую удостоил прозвища.

Я перевела взгляд на остальных оруженосцев. Предложить Прозерпину на свое место? В прошлом я не всегда была искренна с ней, к тому же сомневалась, что Король согласится отправить англичанку для скрепления союза, одна из целей которого ослабить Англию. А вот Эленаис, напротив…

– Ваш выбор делает мне честь, Ваше Величество, – осмелилась я подать голос. – Но не думаю, что я его достойна. У мадемуазель де Плюминьи больше шансов. Она – одна из лучших. Проворнее – мы видели, как ловко она справилась с адмиралом. К тому же богаче. И уж, конечно, намного красивее.

От моих хвалебных слов, сказанных публично, торжествующая улыбка Эленаис стала шире. Нужно сказать, что ее уникальная красота – результат алхимической операции, оплаченной ее отцом, богатейшим бароном Анакреоном де Плюминьи.

– Несомненно, красивее, что не подлежит обсуждению, – согласился Король, словно оплеуху возвращая мне мою собственную неучтивость. – Поэтому я приберег для нее более престижный союз с иностранным двором, где она будет блистать во благо Франции. Нельзя хоронить сияние красоты за туманами Бермудского моря среди грубых флибустьеров без манер – это было бы непростительным расточительством.

Приглушенные комментарии вместе со сдавленными смешками побежали по рядам придворных, но Король не дал времени разгуляться слухам:

– У вас существенное преимущество перед красивым личиком: блестящий ум, – заключил он, заставив насмешников заткнуться. – И нужно им воспользоваться, чтобы соблазнить капитана Бледного Фебюса и заставить его принять Наши взгляды. Мы рассчитываем на вас, де Гастефриш. Завтра, в ночь равноденствия, вы отплываете в Неаполь, оттуда прямиком к Вест-Индии[14]. Не на борту Нашего военного корабля, продемонстрировавшего свою ничтожность, а на судне корсаров, аккредитованном каперским свидетельством[15] с Нашей подписью. Отправляйтесь готовить багаж и постарайтесь не разочаровать Нас. В этот раз вам предстоит поймать в сети не жалкого лейтенанта в бегах, а будущего герцога!

С этими словами суверен встал, давая понять, что разговор окончен. Широкие полы его горностаевой мантии пробудили ледяной бриз, задувший пламя сразу нескольких канделябров. Нетленный шагнул в кулуар, выходивший в сады. Поток придворных с необъятными париками, шиньонами, украшенными галеонами, хлынул за ним, напоминая стремительные морские волны, готовые поглотить меня.

* * *

– Должен же быть способ заставить Короля передумать! – в сотый раз воскликнула я.

– Повторяю, решения тирана так же нетленны, как и он сам, – мрачно возразил Главный Конюший.

С первыми лучами солнца, как только бессмертные во дворце опустились в ледяные гробы, я кинулась в «Гранд Экюри». Официально речь шла о том, чтобы последний день в Версале был посвящен прощаниям со старыми друзьями. На деле я даже не заходила в дортуары и классные комнаты, а прямиком бросилась в кабинет директора школы, откуда мы с ним вдвоем спустились по тайному ходу в чрево здания. Там, на глубине тридцати футов под землей, я смогла излить чувства наставнику. Де Монфокон, как и я, вел двойную игру в Версале, где командовал Народной Фрондой и одновременно играл роль придворного.

День пролетел быстро, часы утекали, как крупинки песочных часов. Был почти вечер, а я находилась в том же состоянии, что и утром. Главный Конюший в унылом старом парике хмуро разглядывал меня. Свет фонаря, падавший с влажного потолка, обрисовывал тяжелые мешки под его запавшими глазами. Мне хотелось хорошенько встряхнуть его, но я не двигалась: этот великан двухметрового роста весил вдвое больше меня.

– Необходимо что-то сделать, – взмолилась Наоко. – Нельзя отпускать Жанну завтра на… навсегда.

Юная японка сжала ладони при мысли, что нас навсегда разлучат. Последние шесть месяцев подруга проживала в недрах школы, где де Монфокон удерживал ее с тех пор, как узнал, что ей известна тайна Фронды. У меня вошло в привычку составлять Наоко компанию, когда выдавалось свободное от обязанностей время во дворце. При каждой встрече она показывала мне расписанные ею шелка с изысканными орхидеями и лотосами: искусственные цветы заменяли ей те, живые, любоваться которыми она больше не могла.

– Подумайте о Фронде, месье, – настаивала подруга. – Сопротивление не может позволить себе потерять такого ценного агента, как Жанна.

– Фронда не потеряет Жанну, позволив ей вступить в брак с Бледным Фебюсом, – проворчал де Монфокон, поглаживая лохматую козлиную бородку узловатыми пальцами. – Напротив, сможет заполучить еще одного воина, не менее ценного. Достаточно склонить его к нашему делу.

Я не могла поверить своим ушам! Растерянность уступила место ярости:

– Это, верно, сон? Вы тоже решили, как и Нетленный, примерить на себя роль сводни? Так знайте, я не кусок мяса, который можно выгодно продать!

– Бледный Фебюс ничего не предложил, это ты должна предложить ему себя, – продолжил грубиян с самым серьезным видом. – Тебе придется быть убедительной, если не хочешь, продолжая твою деликатную метафору, пойти на убой, потому как его репутация мясника широко известна.

Потеряв дар речи, я вскочила и в бешенстве с размаху пнула свой стул. Ударившись о холодную плитку, его спинка разлетелась на куски. Не теряя самообладания, Главный Конюший укоризненно покачал головой, словно воспитатель, утомленный капризами ребенка.

– Этот шум бесполезен, – пробормотал он. – Ты ничего не добьешься, а другие только потеряют время. Начиная с Орфео, которому придется чинить то, что ты сломала.

Тут же со скрипом отворилась дверь и на пороге появился мастер на все руки, или, правильнее сказать, – создание, служившее Великому Конюшему, потому что Орфео – не человек, он собран из разных фрагментов человеческой плоти, сшитых между собой. Отшельник покорно приблизился к сломанному стулу, но перед тем как он коснулся обломков, я положила свою руку на его крупную кисть. Прикосновения к коже Орфео, вечно влажной и холодной, усеянной грубыми швами, больше не вызывали у меня отвращения.

– Подожди, – попросила я. – Позволь хозяину хоть раз самому сделать работу.

Орфео поднял на меня свои водянистые нефритовые глаза, два драгоценных камня, оправленных в нелепое лицо болотного цвета.

– Главный Конюший всегда посылает других выполнять за него грязную работу, Орфео, – взорвалась я, дрожа от гнева. – Каждую ночь он позволяет тебе выпускать упырей из логова на расстоянии выстрела из ружья. Прошлой зимой, к примеру, именно меня он отправил в Париж на поимку Дамы Чудес. А Наоко рассказывала, что этот эксплуататор заставлял ее целыми днями корпеть над письмами. Задаром, конечно!

– Наоко – талантливый каллиграф, я использую ее способности на благо Фронды, для составления фальшивых бумаг, – возразил де Монфокон.

– Подходящее слово – нанимаю, – поправила я. – Каждый труд заслуживает оплаты, а Наоко работает даром. Что касается этой Фронды, о которой вы мне прожужжали все уши, так я ее в глаза не видела. – Я развернулась, сложив ладонь козырьком над бровями, делая вид, что всматриваюсь в горизонт, хотя вокруг меня высились глухие стены. – Эге-гей! Где вы? Где спрятались, фрондеры? Где так называемая армия, готовая свергнуть Нетленного? Нигде!

Мой возглас эхом отразился в мрачном подземелье, будто мне ответило само небытие: Нигде… Нигде… Нигде…

– Прекрасно! Закончила? – сурово поинтересовался де Монфокон, как только стихли последние звуки эха. – Или собираешься развлечь нас еще одним представлением? Знай, что фрондеры повсюду – от Версаля до Парижа и в каждой провинции. Ушли долгие десятилетия на то, чтобы терпеливо оплести Магну Вампирию сетью тайных агентов. К твоему сведению, член Фронды имеется даже среди экипажа «Невесты в трауре», судна корсаров, на борт которого ты отправляешься, судя по информации, которую мне удалось добыть. Только потому, что ты не видишь фрондеров, не означает, что их нет. Позволь напомнить, что в течение семнадцати лет ты жила бок о бок с четырьмя из них.

Аргументы де Монфокона жестоки, но справедливы: все детство я понятия не имела, что моя семья состояла в Фронде. Теперь родители и братья мертвы, а их тайна в могиле. Воспоминания о родных подкосили меня: я пошатнулась словно от удара и потянулась за стулом, нащупывая пустоту…

Де Монфокон тотчас подскочил, чтобы не дать мне упасть, осторожно усадил на свое место. Его голос смягчился:

– Я не хотел ранить твои чувства, Жанна, лишь напомнил, из какой ты семьи. Фрондеры живут и в Америке. Вот почему союз с пиратами так важен: чтобы еще больше изолировать Новый Свет от Старого и способствовать процветанию движения сопротивления.

Я кивнула, гнев мой потихоньку утихал.

Прошлой зимой де Монфокон отправил в Америку маленького Пьеро, юного чудотворца, одаренного способностями к ясновидению. И даже больше – кудесника, чьи видения породили чудо техники, которое способствовало свержению королевы упырей: магию под названием электричество. Главный Конюший решился организовать побег, потому что искренне считал, что по ту сторону Атлантики мальчик будет в безопасности, а его выдающиеся таланты принесут пользу Народной Фронде.

Пожилой мужчина опустился передо мной на корточки, заскрипев суставами, словно сухими бревнами.

– Ты обвиняешь меня в том, будто я заставляю других выполнять грязную работу. Это несправедливо. Уверяю тебя, что, если бы мог, отправился бы туда сам; но сомневаюсь, что мои чары даже под добрым слоем румян и помад покорят сердце Бледного Фебюса.

Образ грозного де Монфокона в гриме куртизанки рассмешил меня.

– Кто знает? – поддразнила я его. – Для начала замените древний, вышедший из моды парик на что-то более современное, в стиле «юрлю-берлю» Эленаис, и, возможно, вы произведете фурор.

Наоко прыснула со смеху. Главный Конюший прижал к своим впалым щекам поникшие локоны, свисавшие с обеих сторон его лица.

– Что ты хочешь этим сказать? Мой парик совсем не древний. Только в прошлом месяце я заказал его завивку, заплатив, между прочим, тридцать су[16].

– Забудьте. Я лишь хотела сказать, что с ним вы не попадете на страницы Меркюр Галан[17].

Сообразив, что я дразню его, де Монфокон нахмурился и проворчал в бородку:

– Хорошо. Не хочешь – не езжай, я принуждать не стану. Только Король не столь милостив. Сама знаешь: он не терпит возражений. Единственный выход для тебя – тайком как можно скорее покинуть Двор, чтобы скрыться от его гнева. Но в этом случае ты обречена вести жизнь затворницы в подземельях, как Наоко.

– По крайней мере до тех пор, пока подруга не сделает мне фальшивые документы, – сказала я, заглядывая в опущенные глаза девушки. – Чтобы я смогла покинуть Иль-де-Франс[18] и даже королевство. Тогда бы я смогла достичь берегов Америки и разыскать там Пьеро. – Я вздернула подбородок, с вызовом глядя на Главного Конюшего. – Я уеду в Новый Свет не для того, чтобы оказаться под опекой мужа, но чтобы вступить в ряды Фронды Америки как свободная женщина.

Де Монфокон разочарованно покачал крупной головой.

– Никто из смертных не обретет свободу, пока на земле господствует эра Тьмы, Жанна, разве ты еще не поняла? Даже в Америке ты будешь вынуждена вести скрытную жизнь, полную страхов и опасностей. Таково существование Пьеро и фрондеров, которым я его доверил. Конечно, ты могла бы присоединиться к ним, участвовать в точечных саботажах против колоний Магны Вампирии, организовать несколько восстаний. Но такой вклад в дело крайне скромен по сравнению с тем, чего бы ты могла достичь, сумей убедить пиратов Бермуд принять нашу сторону. Видишь ли, я тоже получаю новости из Атлантики: Бледный Фебюс пользуется достаточным авторитетом, чтобы объединить остальных флибустьеров. Если они согласятся служить Королю Тьмы, это нанесет смертельный удар Фронде Америки. А если вступят в наши ряды, если отрежут главные морские пути, по которым стекает богатство в Магну Вампирию, это станет поворотной точкой в нашей борьбе. Исторической. – Глаза де Монфокона пылали в отблеске лампы. – Да, Жанна, началом революции.

Он мягко опустил свою массивную руку со стальным кольцом на пальце на мое плечо.

– Невозможно пересчитать жертвы всех, кто, как твои родители и братья, положил жизнь ради надежды на то, что Свет вернется.

– Возвращение Света… – прошептала я, – как в моих видениях.

Словно во сне я вновь увидела улыбки родителей, ласковые лучи молодого солнца, как обещание радостного будущего. Второй раз за последние месяцы я погрузилась в другой, лучший мир, где родные еще живы… и где нет вампиров.

– Судьба призывает каждого сыграть свою роль, – уверенно произнес де Монфокон. – Твоя – самая тяжелая, я понимаю, ведь ты еще так молода! Страшные обстоятельства жизни сделали тебя Сиротой, вынудили день и ночь вести двойную игру, но тебе удалось стать любимым оруженосцем тирана. Теперь же я прошу тебя забыть всех, кого знаешь, и отправиться в путешествие в один конец. Захочешь ли ты этой ночью уехать в Нант, чтобы попытаться завербовать одного из самых могущественных союзников, которого могла бы заполучить Фронда? Или выберешь тайный и более скромный путь, чтобы служить делу? Это решение остается за тобой, обещаю уважать его, каким бы оно ни было.

Я опустила глаза. Было легко спорить с Главным Конюшим, когда он выдвигал требования, не давая права голоса. Но де Монфокон – не Король, не циничный игрок, для которого подданные – пешки. Угрюмая внешность скрывала справедливого человека. И для меня настал момент сделать правильный выбор.

Чего я хочу от жизни? Принадлежит ли она только мне? Родители положили свою во имя дела, которое было выше их… которое сделало их существование значимым.

– «Свобода или смерть», – прошептала я девиз Фронды. Речь шла не о свободе или смерти одиночки в борьбе с судьбой. А о том, что каждый должен быть готовым принести свою жизнь в безвозмездную жертву, чтобы однажды добиться свободы для всех.

Я встретилась со взглядом Наоко, мерцающим, словно поверхность озера. В глазах подруги стояли слезы. Она поняла, что, каким бы ни был мой выбор, мне придется уехать.

– Я встречусь с Бледным Фебюсом, – тихо произнесла я. – Потому что это мой долг. Потому что именно так поступила бы на моем месте мама. – Ощущая комок в горле, я улыбнулась Наоко. – До скорого свидания, ведь я обязательно найду способ однажды вернуться. Ты же знаешь, я – та самая упрямая «деревянная башка».

Она кивнула, мягко качнув шелковистой челкой, густой шторкой падавшей до самых бровей. Наоко, как и я, понимала, что мои обещания – всего лишь слова, а шансы на возвращение хрупки и неопределенны. Я почувствовала ледяное прикосновение, заставившее меня вздрогнуть: это Орфео в свою очередь положил свою руку на мою, будто хотел удержать меня. Он не мог говорить, но нефритовые глаза горели так же ярко, как взгляд Наоко.

– Уповаю лишь на то, чтобы «деревянная башка» не разбилась о другую, более упертую, – прошептала подруга. – Кто знает, что в голове у Бледного Фебюса?

– Нам неизвестно, – согласился Главный Конюший. – Каковы мотивы этого разбойника, внезапно появившегося ниоткуда? Жажда наживы? Или славы на морских просторах? Или, осмелюсь предположить, любовь к свободе? Тебе предстоит это выяснить, Жанна. Ты должна убедить его, что служение Королю Тьмы превратится для него в порабощение, именно ты, пострадавшая от преступлений Нетленного больше остальных. Бледный Фебюс должен понять, что во главе Народной Фронды он останется собственным хозяином. И даже, возможно, героем человечества. Если всего этого недостаточно, если золото – единственное, что имеет значение для него, тогда постарайся подкупить его, сделать нашим наемником – у фрондеров Америки хватит ресурсов. Как только ты окажешься на островах, наш агент, внедренный в экипаж «Невесты в Трауре», свяжет тебя с представительством нашей организации на Мартинике[19]. Этого человека зовут Клеант. Он один из слуг экипажа, приставленных к офицерам-вампирам.

Словно подтверждая торжественность момента, настенные железные часы громко пробили.

– Семь вечера, – объявил Главный Конюший хриплым от волнения голосом. – Наступает ночь, Жанна, скоро откроется «Стена Облавы». Тебя ожидают во дворце. Позволь мне дать тебе последний совет: остерегайся как чумы корсара Гиацинта де Рокайя, капитана «Невесты в трауре». Жестокость этого бессмертного печально известна. Если во время плавания тебе понадобится помощь Клеанта, запомни пароль: попроси стакан сельтерской воды, и он найдет способ переговорить с тобой.

Де Монфокон поднялся со стула, выпрямляя сгорбленную спину:

– В путь! Время пришло.

Он неловко раскрыл объятия и тут же опустил руки вдоль огромного тела, не зная, как поступить. Главный Конюший отвел глаза, но я заметила, как они увлажнились. Тогда я сама обняла его, так же горячо, как когда-то обнимала отца, крепко прижавшись к великану в первый и последний раз в жизни.

3

Свита

Король потребовал моего присутствия в Галерее Зеркал для последней аудиенции перед моим отъездом.

Не успела я переступить порог огромной залы, как зловещее предчувствие охватило меня. Галерея, обычно кишащая придворными в столь поздний час, оказалась безлюдной. Монарх ожидал меня в одиночестве. Он возвышался в центре в длинной мантии под тяжелыми хрустальными люстрами.

– Подойдите, маленькая мышь.

Звуки голоса, отражаясь от огромных застывших зеркал и высоких окон, смотрящих в густую ночь, громко резонировали в пустынном помещении. С неспокойным сердцем, еще взволнованным прощанием с Главным Конюшим, Наоко и Орфео, я приблизилась к суверену, с каждым шагом ощущая понижение температуры. Дрожа от холода, опустилась в глубоком реверансе. Оробевшая перед великолепием монарха в белой горностаевой мантии, я действительно чувствовала себя мышкой у подножия заснеженной горы.

– Поднимитесь, мадемуазель. Очень скоро вам больше не придется кланяться Нам столь низко. Вы станете герцогиней, заведете собственный двор: Двор Ураганов. Давайте пройдемся.

Король протянул руку, помогая мне встать. Длинные пальцы сомкнулись на моей кисти. Ледяные, стылые, как сама смерть. Сердце замерло под кожаным нагрудником: монарх прикоснулся ко мне впервые после той ночи, когда я пригубила «Глоток Короля» из его запястья.

Голова закружилась, я вцепилась в руку монарха, твердую, как камень. Жесткий мех мантии совсем не грел, будто был заморожен телом, которое укрывал. Нетленный зашагал вдоль высоких окон, выходящих в темный парк, увлекая меня, совершенно дрожащую, за собой. За окном стояла непроглядная ночь без луны и звезд. Ничего не было видно. Но я знала, что в этот самый момент в садах ловят «добычу». Сквозь мрачные стекла доносился топот ног, несущихся по гравию, а также возбужденные вопли радости, хрипы отчаяния: галантная охота в ночь равноденствия была в самом разгаре…

– Брачный выезд уже запряжен, – объявил суверен. Находясь вблизи монарха, я чувствовала вибрации его мощного голоса. Они пробирали до самых костей, опускались до глубин души. – Карета ожидает вас возле бассейна Нептуна – бога моря, который отныне будет заботиться о вашей судьбе. Вы отправляетесь в путь перед рассветом, первым этой весной.

Я растерянно подняла глаза на Нетленного. Моя макушка едва доходила до его груди. Но даже с этого ракурса невозможно было заглянуть за золотую маску, так плотно она прилегала к лицу с помощью цепочек, которые утопали в фантастической шевелюре.

Приглушенный голос неподвижными металлическими губами произнес:

– Вам известно, что означает равноденствие, мадемуазель?

Я пробежалась по закоулкам памяти. В далекие времена на Крысином Холме мама рассказывала мне про смену времен года, показывала альманах лекарственных трав.

– С этого момента день по длительности превосходит ночь, Сир, – прошептала я.

– Верно. Некоторые смертные наивно полагают, что Наше господство ослабевает при наступлении славной поры. Но эта мысль далека от истины. Продолжительность Света длится всего мгновение, после Тьма вновь возвращается в осень.

Паркет трещал под тяжелой поступью монарха, словно под мраморной статуей. Задумавшись, я на секунду повисла на руке Короля. Почему он завел разговор о смертных, надеющихся на победу Света? Какие недоступные мне мысли скрывала непроницаемая маска в нескольких сантиметрах от меня?

– Через несколько часов над садами взойдет солнце, – продолжал Нетленный. – Лучи сожгут Мариньи и двух офицеров. Узнаете их?

Король остановился перед одним из окон. Я различила темные силуэты: три деревянных креста посередине ночной эспланады[20] с привязанными к ним телами.

– Какая глупость думать, что одно утро может поглотить вечность… – задумчиво обронил Король. – Мы никогда не смиримся с этим невыносимым ограничением в существовании вампиров. Наша империя скоро обретет власть над днем. Алхимические исследования, которые Мы проводим с Экзили на протяжении десятилетий, вот-вот принесут плоды. Скоро, совсем скоро Наше величие засияет во времени и в пространстве.

Под кожаным нагрудником мое взволнованное сердце забилось сильнее. Впервые Король раскрыл передо мной свои грандиозные планы, слухи о которых наводняли Двор: покорить день. Стать равным Аполлону. Безраздельно царствовать двадцать четыре часа в сутки. Неужели он близок к цели? Но как?

Золотая маска повернулась ко мне:

– Видите ли, маленькая мышь, есть один драгоценный камень, который особенно Нам дорог. Он находится в похищенной сокровищнице у вашего будущего супруга. «El Corazón de la Tierra», «Сердце Земли» – так его называют. Редчайший минерал, добытый в абиссальных глубинах мексиканских шахт, в недрах Новой Испании[21]. Флотилия, подвергшаяся нападению, доложила, что это исключительный алмаз – тонкий, круглый и крупный, как для игры в жё-де-пом[22]. Он необходим Нам для завершения чрезвычайно важной алхимической работы. Бледный Фебюс может оставить себе все остальное: золото и драгоценности. Но Мы были бы признательны, если бы он вернул нам этот уникальный по своим свойствам камень, который в любом случае бесполезен для него, потому что нужно понимать оккультные науки, чтобы уметь использовать алмаз по назначению. Помните об этом и убедите капитана вернуть «El Corazón». Действуйте осторожно, потому что Мы не хотим привлекать излишнего внимания. Тьма свидетель, Наш Двор переполнен предателями и интриганами. Вам особенно это хорошо известно после раскрытия заговора де Ля Ронсьера. Но вы пользуетесь Нашим доверием, Мы можем положиться на вас.

Так вот какова цель этого последнего тет-а-тет: помимо официальной миссии Нетленный поручил мне тайную. Он никогда и ничего не делал просто так. Не только мой «блестящий» ум, как недавно подчеркнул монарх перед Двором, стал причиной такого выбора, но и, по его мнению, моя абсолютная верность и преданность.

– Сделаю все возможное, Сир, – с запинкой ответила я, погружаясь в вихрь мыслей, заполонивших голову.

Нужно найти способ до отъезда предупредить Главного Конюшего. Необходимо рассказать ему о том, что Король как никогда близок к своей гнусной цели. Я ничего не знала о «El Corazón de la Tierra», но, возможно, мой наставник в курсе…

– Сделайте больше возможного, – приказал Нетленный. Он сжал ледяные пальцы на моем запястье, рискуя переломить его словно соломинку. – Осенью во время вашего с молодым супругом официального визита в Версаль вы привезете Нам «El Corazón». И тогда на рассвете 31 октября в трехсотлетний юбилей Нашей трансмутации Мы взойдем вместе с солнцем!

Я замерла от ужаса, представив эту картину: Король Тьмы и его Двор покоряют день, уничтожая последнее убежище, доступное смертным. Уже в следующую секунду суверен отпустил мою руку и хлопнул в ладоши:

– Аудиенция окончена! Сейчас мои люди снабдят вас последними рекомендациями перед отъездом.

Тотчас одна из дверей Галереи Зеркал распахнулась, и появились ближайшие советники Короля: Главный Архиатр Экзили, маркиз де Мелак и принцесса дез Юрсен. За ними следовали три оруженосца: Прозерпина, Зашари и Рафаэль.

– Мадемуазель де Гастефриш, все готово! – объявила министр иностранных дел. – Вас будет сопровождать вторая карета с багажом, заполненным под моим руководством большим количеством нарядов, косметики и украшений.

– Благодарю вас, мадам, – ответила я. – Но я не сильна в искусстве строить глазки и носить парюры[23].

– Что ж, придется учиться. У вас будет четыре недели, чтобы пересечь Атлантику, отточить навыки обольщения и углубить знания о Вест-Индии. Вы воспользуетесь уроками специально подобранной свиты.

Принцесса указала на оруженосцев:

– Трое из ваших компаньонов по оружию отплывают вместе с вами. Прозерпина Каслклифф в совершенстве владеет искусством обольщения, если верить полученному нами длинному списку ее поклонников во время учебы в Гранд Экюри. Уверена, она обучит вас паре-тройке трюков.

Я была шокирована тем, что ко мне приставили преподавателя по искусству обольщения. Но еще больше тем, что даже в школе Гранд Экюри первый дипломат королевства имела осведомителей, докладывающих ей о флирте учеников. Прозерпина заговорщически подмигнула мне. Этой шалости было достаточно, чтобы она стала прежней Поппи с глазами, подведенными угольно-черными тенями, той забавной подругой, с которой кругосветное плавание пройдет легче.

– Зашари де Гран-Домен знает Америку и близлежащие острова, – продолжила дез Юрсен. – Юноша – сын Филибера де Гран-Домена, крупного владельца плантации сахарного тростника в Луизиане. Юноша подготовит вас к жизни в этом регионе, который отныне станет вашим новым домом.

Луизианец не собирался подмигивать мне. Он хранил такое же бесстрастное, строгое выражение лица, которое поразило меня еще в кулуарах дворца, когда мы вместе с ним обнаружили лейтенанта де Фабеля. Да уж, трансатлантическое путешествие, несомненно, позволит мне лучше понять самого загадочного из оруженосцев.

– И наконец, Рафаэль де Монтесуэно будет выступать переводчиком в переговорах с главным союзником в регионе Антильских островов – Новой Испанией, которая регулярно выплачивает солидный налог Франции золотом. И вам будет полезно выучить несколько элементарных фраз на испанском.

Вечная бледность меланхоличного кабальеро, резко контрастирующая с волосами цвета воронова крыла, сегодня была особенно мертвенной. Похоже, отъезд в Америку и его не приводил в восторг.

– Щедрой рукой Король выделил в ваше распоряжение половину своих оруженосцев, – заключила принцесса.

– Половину? – удивилась я. – По подсчетам, нас будет четверо из шести.

– Не включайте себя в их число, – поправила меня вампирша. – С момента вступления в брак вы освобождаетесь от статуса оруженосца. Это почетное место займет вновь избранный в борьбе за «Глоток Короля».

В горле пересохло. Меня, преодолевшую столько испытаний, чтобы добиться цели, чтобы саботировать власть монарха в самом сердце королевства, уже сбросили со счетов? Сумею ли я принести пользу Фронде за тысячу лье[24] от Короля? Надеюсь, совет Монфокона был верен и я сделала правильный выбор.

– Наконец, новобрачной потребуется молодая компаньонка, – объявила принцесса. – Доверенное лицо, которое не просто сопроводит в трансатлантическом вояже, но и останется рядом с вами, когда вы получите титул герцогини. Главный Архиатр лично выбирал сопровождающую.

– Главный Архиатр? – прошептала я, холодея от дурного предчувствия.

Экзили изобразил подобие улыбочки, такой же мертвенной, как оттенок его плешивого черепа, торчащего над огромным белоснежным воротником «фреза»[25]. Я выдавила ответную улыбку, в душе понимая, что от этого монстра, триста лет назад трансмутировавшего Людовика XIV, можно ожидать любых сюрпризов.

– Не стоило беспокоиться, Ваше преосвященство, – мрачно пробубнила я.

– Рад помочь, – прошипел тот.

Он махнул рукой в сторону дверей, обнажив длинные пальцы с желтыми ногтями. Немедленно от стены отошла фигура, которую мы до этого не замечали: невысокая темноволосая девушка. Она двигалась механически, прихрамывая, словно марионетка, которую дергал за невидимые ниточки кукловод. Девушка напомнила мне преподавателя куртуазного искусства – генерала Барвока, инвалида войны, состоявшего целиком из гаек и протезов. В неровной, прерывистой походке марионетки слышался металлический скрежет. Нетрудно было догадаться, что складки модного платья скрывали сложный механизм, ничего общего не имеющий с человеческим телом. Огромные железные очки, дужки которых были ввинчены в виски двумя тяжелыми болтами, скрывали половину лица, показавшегося мне знакомым…

– Франсуаза дез Эскай! – ахнула Поппи, узнав одновременно со мной нашу бывшую одноклассницу из Гранд Экюри.

Во время учебы Франсуаза была самой прилежной из учениц, любимицей учителей и козлом отпущения для таких негодяек, как Эленаис. Но во время испытаний за «Глоток Короля» с ней произошел несчастный случай: выпав из седла, она попала в инфернальные пасти вампирических кобылиц Нетленного. Перед глазами всплыла та жуткая сцена, когда чудовище откусывало руку несчастной. В конце испытаний все, что осталось от бедной девушки, увезли в лабораторию Факультета. Никаких вестей о ней не поступало, и я думала, что она давно мертва… Но вот, спустя несколько месяцев, Франсуаза появилась вновь. Неужели это растерянное создание, починенное на скорую руку хирургами Факультета, – та самая одноклассница, которую я знала? Или ее создали, чтобы приставить ко мне?.. Шпионить за мной по поручению Экзили?

Я вглядывалась в черты Франсуазы и не находила ответа: толстые, матовые стекла очков, ввинченных в череп, скрывали глаза девушки.

– Мадемуазель дез Эскай не сможет поддержать разговор. Боюсь, что несчастный случай несколько повредил ее разум, – вкрадчивым голосом шипел Главный Архиатр. – Но она, как преданная собака, всюду тенью будет следовать за вами.

Улыбочка на лице Главного Архиатра сменилась хищным оскалом. Он раскинул руки, приглашая нас приблизиться: меня и мою свиту.

– Подойдите. Чтобы скрепить ваш тандем, я предлагаю заключить Договор на крови. Ваши руки, пожалуйста!

Кровь – высшая ценность, священные чернила, с помощью которых Магна Вампирия пишет свою смертоносную историю… У меня нет другого выбора, кроме как протянуть руку вслед за Поппи, Зашари и Рафаэлем. Франсуаза молча подчинилась. Главный Архиатр вынул из пурпурной мантии золотую булавку и по очереди проткнул нам ладони. Немедленно выступили четыре капли алой крови. К ним присоединилась пятая, фиолетовая, из руки Франсуазы. Кто знает, какую Тьму ввел в ее тело Факультет…

В то время как мы пожимали руки, смешивая кровь и скрепляя договор под зорким оком главного прелата королевства, душераздирающий вопль донесся из садов. Прямо под окнами один из смертных только что оказался в клыках вампира.

– Клянусь Тьмой, придворные веселятся от души, – завистливо воскликнул маркиз де Мелак. – Не терпится к ним присоединиться… как только Ваше Величество позволит, разумеется.

Словно в ответ на страшные речи за дверями галереи раздался звонкий топот бегущих ног и рычание швейцарских гвардейцев на посту.

– Позвольте увидеть Короля, умоляю! – послышался отчаянный крик.

Министр Армии презрительно усмехнулся:

– Только посмотрите, одна из жертв галантной охоты пытается перехитрить судьбу. Искать убежище во дворце – жалкое зрелище! Осмелиться требовать аудиенции монарха – неслыханная дерзость!

За дверью несчастный продолжал кричать:

– Сир, вы слышите меня, заклинаю! Откройте, или я умру!

Де Мелак искренне расхохотался:

– Добыча не из робкого десятка. Ха-ха! «Откройте, или я умру!» Лучше не придумаешь! Этот мешок горячей крови на лапках не лишен юмора!

– Замолчите, де Мелак! – приказал громовой голос Короля. – Вместо того чтобы глупо смеяться, как солдафон, лучше бы прислушались в своему вампирическому чутью. Индивид за дверью не имеет ни капли горячей крови в венах. Пусть войдет!

Двери распахнулись, впуская бессмертного и подтверждая сверхчеловеческую интуицию Короля. Длинные рыжие волосы вампира обрамляли юношеское лицо, перекошенное от боли: Александр де Мортанж, виконт Клермонский, не мог сдержать своих пылких чувств.

Он бросился к подножию трона и рухнул на колени.

– Ваше Величество, не отнимайте у меня Диану! Лучше осиновый кол в сердце!

– Каким образом Мы можем отнять у вас то, что вам никогда не принадлежало, де Мортанж? – холодно возразил суверен. – При Дворе союз, не освященный Нашим волеизъявлением, ничего не стоит.

Противно, когда о тебе говорят, как о вещи. Однако тиран прав: я никогда не принадлежала Александру. Если он был влюблен в баронессу, каковой меня считал, то я, напротив, никогда не испытывала к нему ничего, кроме отвращения. Да, в прошлом я притворялась в своих чувствах, но исключительно по расчету, когда того требовала ситуация. В душе я всегда мечтала вбить в его грудь кол, тот самый, о котором он только что упомянул, ведь это он прикончил мою мать там, в Оверни, выпив ее кровь из флакона.

– Мы любим друг друга, – молил вампир. – С той самой первой ночи, проведенной вместе, да что там, с первой секунды.

Александр резко повернулся ко мне. В свете люстр его бледная кожа приобрела мраморный оттенок смерти, свойственный всем кровопийцам. Но дрожание рыжих бровей прекрасно имитировало живые эмоции.

– Скажи, Диана, моя серебристая звезда, – обратился он ко мне. – Скажи нашему великому Королю, что друг без друга мы не проживем.

– Смирись, Александр! – я притворно вздохнула, изображая покорность. – Нужно подчиниться воле Короля.

Де Мортанж испустил полный драматизма вопль, достойный трагедий Расина[26], которые на протяжении последних трехсот лет занимали первые строчки театральных афиш Парижа.

– О, жестокая! Как холодны твои речи!

– Это судьба. Не в нашей власти отказаться от нее.

Появились швейцарские гвардейцы, чтобы вывести Александра из тронного зала. Но последний выскользнул из их рук, вызвав злобные окрики королевских министров. Он подбежал к стене, украшенной лепниной, и… ящером вскарабкался по ней.

Я почувствовала дурноту, наблюдая, как вампир пополз по вертикальной стене. Сцена всколыхнула воспоминания о нашей первой встрече в замке де Гастефриш прошлым летом: виконт магическим образом появился на самом высоком балконе особняка, где находилась спальня Дианы, в которой я пряталась. Теперь я знала, какое непостижимое чудо помогло ему. Вампир не подчинялся законам гравитации. Тьма проявила в нем этот темный дар.

– Для меня невыносима перспектива вечности без тебя, – крикнул он, свесившись с потолка.

Фалды его камзола болтались в воздухе. Длинные рыжие волосы повисли вокруг лица, искаженного отчаянием. Швейцарские гвардейцы тщетно размахивали алебардами, пытаясь скинуть вампира, как насекомого-вредителя, проникшего в дом.

– Почему ты молчишь? – не унимался де Мортанж. – Ты хочешь моей Абсолютной Смерти? Ты этого хочешь, жестокая?

Спектакль вампира-ящера в одежде придворного вызвал головокружение. Его пронзительные вопли оглушили. Я отвернулась, не в силах больше выносить это зрелище.

Александр тяжело спрыгнул на пол, приземлившись, как рептилия, на четвереньки, чтобы смягчить удар. Швейцарские гвардейцы тотчас схватили его. Виконт позволил себя увести, более не сопротивляясь. Секундой позже золотые напольные часы, украшавшие камины Галереи Зеркал, пробили в унисон, отметив два часа ночи.

Голос Короля вырвал меня из воспоминаний о нелепом фарсе:

– Де Мортанж не подвергнется Абсолютной Смерти, но лишится всех придворных почестей, что для него, светского льва, будет равносильно смерти. – Нетленный хлопнул в бледные ладоши: – Довольно разговоров! Пришло время покинуть Нас, мадемуазель! Вас ждет карета.

– Благодарю, Сир, – произнесла я, с трудом приходя в себя, – только позвольте забрать последнее платье из Гранд Экюри.

…и предупредить Главного Конюшего о том, что вы в двух шагах от заражения дня своим демоническим ядом. Де Монфокон должен во что бы то ни стало узнать о существовании «El Corazón de la Tierra», этого проклятого алмаза, способного закрепить окончательную победу Тьмы над Светом.

Монарх покачал головой, черные локоны фантастической шевелюры взвились, словно разъяренные змеи.

– Надо было думать о платьях, когда вы прощались с друзьями! Не тратьте драгоценное время на старые тряпки. Ваш багаж уже заполнен доверху самыми изысканными нарядами. Приказываем отправляться немедленно, чтобы прибыть в Нант как можно раньше. Увидимся осенью на Нашем юбилее, когда вы вернетесь, чтобы оказать Нам почтение со своим мужем – герцогом.

Король сопроводил свою речь пронзительным абиссальным взглядом, как бы напоминая о нашей тайной аудиенции, о том, что я должна вернуть «El Corazón de la Tierra» в его руки.

Я нервно оглянулась на свою свиту, которая отныне каждую секунду будет ходить за мной по пятам. Удастся ли за пределами дворца убедить их дать мне минутку, чтобы заглянуть в Гранд Экюри? С Поппи не должно быть особых проблем, и Рафаэль кажется слишком погруженным в свои черные мысли, чтобы думать о чем-нибудь еще. Но Зашари, несомненно, будет с точностью до буквы следовать всем приказам Короля, и кто знает, как отреагирует то существо, в которое превратилась Франсуаза дез Эскай?

Я ломала голову над подходящими аргументами, убедительными для непреклонного оруженосца и новой компаньонки, как чья-то ледяная рука опустилась на мою кисть. На этот раз ничего общего с жуткой хваткой Короля Тьмы я не ощутила: прикосновение было мягким и деликатным, но в то же время сильным.

Я повернулась, чтобы встретить взгляд принцессы дез Юрсен. Из всех вампиров при Дворе, которых я видела близко, она всегда казалась мне более… живой. Ее кожа отличалась розоватым сиянием, которого не было у других бессмертных. Но вблизи я заметила, что этот цвет – плод искусного макияжа: крупинки пудры мерцали на ее щеках, на этой давно умершей плоти.

– Идемте, Диана, не возражаете? – мягко велела она.

– Не понимаю, мадам, – пролепетала я. Ужасная догадка пронзила меня. – Вы хотите сказать… вы едете с нами?

– Ваш брак – международный альянс. Само собой разумеется: как министр иностранных дел, я буду сопровождать вас до самых границ королевства.

4

На борт!

Нескончаемую пытку, вот что я испытывала с момента своего отъезда из Версаля.

Наш кортеж ехал без остановок, меняя лошадей на почтовых станциях. Ночи я проводила на обтянутом бархатом диванчике, который делила с дез Юрсен и дез Эскай, – жестокая ирония, как прообраз моей будущей жизни в море среди морских ежей и рыбьей чешуи[27]. На противоположной стороне расположились три оруженосца. Дипломат, в совершенстве владеющая искусством светского разговора, с приятной улыбкой, не покидающей ее лица, часами умело вела разговор с нами, сыпала бесконечными анекдотами и историями из многовековой жизни при Дворе. Но за всей болтовней от меня не укрылся ее внимательный изучающий взгляд. При свете фонаря, раскачивающегося на потолке кареты, она как будто нащупывала мое уязвимое место.

Днем принцесса отдыхала в гробу в люке кареты, но я не чувствовала себя свободнее. Отвратительная компаньонка неотступно следила за мной пустыми глазами, размытыми за толстыми стеклами очков. Закрывала ли она хотя бы иногда веки за этими чудовищными линзами? Может, Факультет сознательно лишил ее способности спать, так же как и способности говорить? Я ни разу не видела, чтобы девушка ела или пила, казалось, она перестала быть живой плотью, превратившись в машину.

Зашари и Рафаэль тоже хранили угрюмое молчание, каждый погруженный в свои мысли. И только Поппи нарушала монотонную череду своих игривых восклицаний взрывами хриплого фирменного смеха. Она была счастлива наконец увидеть Америку, страну, о которой так долго мечтала.

– Тебе повезло! – сказала мне подруга на пятый день, накануне нашего прибытия в Нант. – Какая интересная жизнь, полная приключений, ожидает тебя в тропиках! Тогда как мы должны будем вернуться в гризайль[28] Версаля, согласен, Заш?

Компания подозрительного луизианца не раздражала девушку, напротив, еще во время учебы в Гранд Экюри она признавалась, что испытывает к парню тайные чувства.

– Тропики так же мрачны, как и Версаль, я кое-что об этом знаю, – неприветливо отозвался юноша. – А в остальном место оруженосца там, куда призовет его Король.

Поппи закатила глаза:

– О-ля-ля! Я будто слышу Сураджа! Долг прежде всего, да? – Девушка поднесла руку к виску, изобразив воинское приветствие. – Вуаля! Бравые солдатики Магны Вампирии: испанец в вечном трауре и очкарик с зашитым ртом. Чувствую, здорово повеселимся в дороге.

Ее шутовство не тронуло Зашари. Я же под прикрытием улыбки сжала зубы. Англичанка уже оплакивала свое возвращение в Версаль, а я бы дорого отдала, чтобы на часок вернуться и предупредить Главного Конюшего о грозящей опасности. Необходимо найти способ сообщить о существовании «El Corazón». Будучи эрудитом, он наверняка знал, какое значение имеет этот алмаз и каким образом Король намерен использовать его. Монфокон мог бы организовать контрудар или, по крайней мере, подготовить Фронду к беспрецедентному нападению кровососов. Но как связаться с ним? Почтового ворона могли перехватить, к тому же я находилась под постоянным наблюдением.

Слишком возбужденная, чтобы обратить внимание на мои горести, Поппи открыла окно кареты, позволив ветру играть с ее непослушными прядями, которые выбились из феерического шиньона, подхваченного джинсовой лентой с неровной кромкой.

– Ммм, этот йодированный аромат! Delicious![29] – воскликнула она, прикрыв угольно-черные веки. – Я его узна`ю среди тысячи: запах моря!

В отличие от меня, родом из деревушки, затерянной между двух гор, Поппи родилась на морском побережье.

– Море… – повторила я, пробуя на вкус это слово. – Никогда его не видела… Только в книжках.

Я задумчиво блуждала взглядом по бретонскому небу, затянутому тучами. Похожа ли морская пена на рваную белизну облаков? А морская качка на укачивание кареты? У меня не получалось представить океан. Мой утомленный мозг, день за днем напрасно пытаясь найти способы незаметно связаться с Главным Конюшим, вымотался, истощился. Ему хотелось отрешиться от всего…

…забыться…

…уснуть…

Волна убаюкивает меня и уносит.

Все еще плавные движения кареты?

Или уже воды Атлантики?

Я уставилась в темноту. На деревянных балках над моим ложем, где я расположилась, танцуют блики слабого огня. Разве на борту королевских кораблей есть камины? Сомневаюсь…

Комната не похожа на каюту, а плавные покачивания – на морские волны. Чем дольше я рассматриваю потолок, тем больше знакомым он мне кажется. По балкам тянутся неразборчивые фразы: мой отец, аптекарь, имел привычку вырезать на досках цитаты из любимых книг. И это знакомое лавандовое саше на стене: мама, травница, мастерила такие, чтобы очищать воздух нашего жилища. Значит, я в своей комнате на Крысином Холме!

Охваченная волнением, я пытаюсь встать, но у меня не получается: конечности перевязаны прочными лентами. Я отрываю голову от подушки, чтобы посмотреть, в чем дело, и испускаю вопль: мое тело уменьшилось! Длина его не больше нескольких десятков сантиметров. Оно туго завернуто в белую ткань, точно тельце мумии в миниатюре.

Внезапно чья-то тень склоняется надо мной, заслонив свет камина. В панике, я извиваюсь всем телом, чтобы высвободиться, но безуспешно.

– Тихо, малышка.

Я замираю. Этот голос. Голос моей мамы. Покачивание остановилось, потому что мама перестала качать колыбель. Она хочет освободить меня от тесного кокона. В размытом контражуре тлеющего огня я не могу разобрать ее черты, но слышу аромат шалфея и розмарина. Сердце успокаивается. Длинные проворные пальцы развязывают пеленки, которые давят на мои плечи. Я тянусь к маме, чтобы обнять, – о, какие же у меня короткие и пухлые ручки, совсем крошечные! Мама берет мою руку в свою, крепко сжимает ее, чтобы обездвижить: я – гномик во власти гиганта.

Холодный блеск металла привлекает мое внимание. Мама сжимает в руке острый предмет. Это… шприц? Она направляет иголку в мою руку. Быстрым движением делает прокол. От боли и страха я захожусь в крике.

Я распахнула глаза, сдерживая крик, готовый разорвать горло. Мои ноги неистово дергались, как у повешенного, чьи конечности свободно болтались в воздухе. Прищурившись, я узнала обстановку: диванчик, на котором уснула, сумерки, просачивающиеся сквозь окно кареты. Пурпурно-красные.

Кошмар!

Это всего лишь кошмар. Несколько месяцев он не мучил меня. Последний посетил в Париже, в середине зимы. Каждый раз, когда я умирала во сне при страшных обстоятельствах, ситуация повторялась позже, наяву, в реальной жизни. «Глоток Короля», видимо, проявил во мне способность видеть вещие сны – без сомнений, это был мой темный дар. У каждого оруженосца, пригубившего кровь Короля, он свой.

Однако сегодняшний сон иной. Я находилась не в будущем, а в прошлом. Крошечное тельце было моим. Тесные простынки, в которых меня запеленали… Я – тот младенец в люльке. Это мои воспоминания из раннего детства? Нет! Не может быть! Мама никогда не брала в руки шприц, отец занимался забором крови у жителей деревушки и делал это с тяжелым сердцем, вынужденно: Гематический Факультет обязывал аптекарей каждого населенного пункта Франции собирать десятину. При этом папа не трогал детей в возрасте до семи лет.

Кошмарное видение не могло быть моим воспоминанием. Вероятно, душевные муки от разлуки с родителями спровоцировали одиозную фантасмагорию, причудливую галлюцинацию. Постепенно мираж тускнел в моей памяти.

– Диана, все в порядке? – прозвучал обеспокоенный голос.

Я растерянно подняла глаза. На диванчике напротив с участием взирала на меня Поппи. Рядом сидели Зашари и Франсуаза, но никаких следов присутствия Рафаэля не было.

– Просто дурной сон. Задремала на минутку.

– На минутку, ну ты скажешь! – воскликнула подруга. – Ты спала как убитая! А мы уже час, как в Нанте.

В Нанте?.. И в самом деле, карета не двигалась. Через окно темнели фасады портовых зданий; крыши домов, над которыми кружились чайки. Я прислонилась лбом к стеклу, сощурившись от солнечных лучей. И увидела его: море! Оно ослепило меня. Никогда в жизни я не видела ничего подобного. Оно было невероятно огромным. Бесконечным, головокружительным, пламенеющим в лучах заходящего солнца. На закате вырисовывался лес из мачт гавани, на набережной силуэты матросов исполняли замысловатые балетные па.

– Посмотри, вон наш корабль, – Поппи указала на абсолютно черное, от корпуса до парусов, судно. – «Невеста в трауре». Мы ждем ночи, чтобы, когда проснется принцесса, взойти на борт. Рафаэль воспользовался остановкой, чтобы размять ноги.

Кровь запульсировала в висках: вот он, мой шанс!

– Мне тоже нужно пройтись, – произнесла я.

Зашари нахмурился:

– Принцесса дез Юрсен не давала разрешения.

– А Рафаэль постучал по крышке гроба перед тем, как прогуляться? Я не собираюсь чайкой улетать отсюда. Вернусь до захода солнца.

Поппи немедленно согласилась со мной. После пятидневного вояжа без возможности уединиться с оруженосцем девушка страстно желала остаться с ним тет-а-тет:

– Позволим ей перевести дух, Заш. В любом случае очкарик последит за ней, следуя по пятам.

В самом деле, едва я двинулась в сторону двери, как Франсуаза сделала то же самое. Каждый ее жест сопровождался резким металлическим скрежетом. Что ж, придется смириться с надоедливой компаньонкой… во всяком случае пока.

Я ступила на мостовую. После морского зрелища, которое ослепило, симфония звуков взорвала слух: крики чаек и докеров[30], хлопанье парусов на ветру, плеск волн о корпуса судов. Мощный запах йода и морских водорослей взбудоражил сердце, как и вид вздымающихся вдалеке волн. Оставив позади карету, я направилась в конец гавани к «Невесте в трауре». Вблизи черная махина корабля впечатлила еще больше. Единственным светлым пятном был флаг, развевающийся на корме, белое полотнище с золотой летучей мышью. Знамя Франции. Нос корабля украшала гальюнная фигура – женщина в траурном платье с вуалью на лице. Сама мрачная невеста в трауре…

Я пробралась сквозь толпу рабочих, заканчивающих разгрузку продовольствия, на понтонный трап, по которому можно было взойти на корабль.

– Эй вы, дамы! – крикнул солдат морской пехоты, вооруженный ружьем. – Никто не вправе подниматься на борт без разрешения капитана Гиацинта де Рокайя!

Я проскользнула мимо охраны и легко перепрыгнула на борт, но Франсуаза не столь проворна – механические суставы, которыми одарил ее Факультет, замедляли движения несчастной. Наконец-то я освободилась от этой прилипалы! Натертая черным сияющим воском палуба отражала небо, как обсидиановое зеркало[31].

– Доброго денечка! – прокричала я в воздух. – Я – Диана де Гастефриш, подопечная Короля и ваша пассажирка! Как я рада вскоре отправиться вместе с вами в море!

Матросы замерли и, отложив мешки и такелаж[32], повернулись ко мне, вытаращив глаза. Большинство лиц были обезображены шрамами и рубцами, изборождены порезами. Лица корсаров, убийц, привыкших вспарывать животы и резать глотки экипажам, враждебным Франции.

Пользуясь вниманием, я решилась идти до конца:

– Путешествие изнурило меня, я умираю от жажды: есть ли среди вас тот, кто может предложить стакан сельтерской воды?

Я принялась внимательно изучать грубые, обветренные лица, ожидая знака, натыкаясь на озадаченные и враждебные взгляды… пока не встретила светлые, нервно моргающие глаза. Они принадлежали мужчине сорока лет с тонкими усиками. Его ливрея прислуги окончательно убедила: это Клеант, камердинер, о котором говорил Монфокон.

– Следуйте за мной, мадемуазель, – отрывисто произнес он. – Я проведу вас в камбуз.

Я поспешила за ним, матросы вернулись к работе. Беглого взгляда через плечо хватило, чтобы убедиться: солдаты удерживали противоборство Франсуазы и следовать за мной не решались, особенно после того, как я публично и громко заявила о своей причастности к Королю.

Мы с камердинером спустились по трапу и прошли на вторую палубу, где находилось бревенчатое помещение, заполненное сковородами, кастрюлями и чашами. Клеант закрыл за собой дверь.

– Не думал, что ты так скоро прибегнешь к паролю, – прошептал он, переходя на «ты», как было принято среди братьев и сестер по оружию в Народной Фронде. – Мы еще даже не снялись с якоря. Ты, должно быть, чертовски ловка, раз смогла улизнуть от вооруженных солдат. Капитан Гиацинт… если он когда-нибудь узнает, что ты взошла на борт без его ведома!

При упоминании имени капитана, который, должно быть, спал где-то здесь в недрах «Невесты в трауре», глаза камердинера нервно дернулись. Я вдруг задалась вопросом, а кто этот фрондер, который, рискуя всем, проник на корабль, принадлежащий Королю Тьмы. Но знакомство подождет: время на исходе.

– У меня не было выбора, – торопливо объяснила я. – Мне необходимо связаться с де Монфоконом до моего отъезда. Я под постоянным надзором свиты, ты – единственная надежда. Есть ли другие фрондеры в этом городе, кто мог бы доставить сообщение в Версаль?

– Да, но уже почти вечер и скоро мы снимемся с якоря… – неуверенно пробормотал Клеант.

– Тогда нужно действовать быстро.

Я рассказала своему союзнику обо всем, что знала: об отвратительном королевском проекте покорения дня и о мистическом алмазе, добытом в Мексике, способном материализовать эти планы, если Нетленному удастся выманить его из рук Бледного Фебюса. Ошеломленный Клеант бледнел прямо на глазах. Через некоторое время мы с ним вернулись на первую палубу.

– Мадемуазель де Гастефриш утолила жажду, она хочет присоединиться к своей свите, – объявил Клеант солдатам морской пехоты. – Главный кок попросил меня забрать редкие специи, которые забыл на рынке. Я сбегаю за ними.

– Поторопись! – приказал ему матрос, чью надбровную дугу пересекал глубокий шрам. – «Невеста в трауре» не будет ждать тебя из-за нескольких пучков перца.

Клеант умчался, солдаты, удерживающие Франсуазу, отпустили ее.

– Не в обиду будет сказано, мадемуазель, но ваша подруга совсем не разговорчива, – обронил один из них.

– Скажем, разговаривает она кулаками, – подхватил другой.

Я заметила его подбитый глаз, в отличие от глаз Франсуазы, которые, как и прежде, скрывались за защитными линзами. Красноватый вечерний свет брезжил на болтах, ввинченных в виски, которые удерживали эти окуляры. Сложно было сказать, что больше раздражало меня – ее отсутствующий взгляд или безмолвие… Стало вдруг интересно, какие винтики приходили в движение в этой голове за толстыми стеклами? Остались ли у девушки мозги, или Факультет заполнил черепную коробку обычными шестеренками? Она молча следовала за мной, как собака, вечную преданность которой мне обещал ужасный Экзили.

У нашей кареты царило заметное оживление. Вероятно, министр уже проснулась? Непохоже. Вечер еще не наступил, хотя уличные фонари зажглись на фасадах зданий, а значит, принцесса еще покоилась в гробу. Зашари и Поппи, напротив, стояли возле кареты. Луизианец, позабыв о своей обычной сдержанности, злился на одного важного буржуа, одетого в дорогой редингот[33], расшитый золотой нитью. Позади них толпились тени понурых, сгорбленных людей, выстроившихся гуськом. Их темная кожа почти сливалась с сумерками: африканцы в лохмотьях. Они садились на пришвартованный рядом корабль, такой же толстопузый, как и его владелец. Сердце сжалось при виде тяжелых цепей, сковывающих пленников друг с другом. Рабы. Когда-то на Крысином Холме те редкие книги, которые я могла прочитать о рабстве, вызвали у меня отторжение, но зрелище этой ужасной практики в жизни было во сто раз хуже.

– Рабство запрещено на территории Франции, – возмущался Зашари.

Впервые я видела его таким. Последний отблеск заката отбрасывал пылающие лучи на молодое лицо, объятое гневом. Издалека доносились крики чаек, бурно ссорившихся над остатками улова от рыболовных судов, возвращающихся в порт.

– Мы на французской земле транзитом, – возразил судовладелец. – Речь идет о простом образце племени с западных берегов Африки, который я привез в Нант, чтобы мои компаньоны оценили качество. Дело уже сделано: джентльмены согласились, что это отребье солидное и годится к полевым работам. Мой невольничий корабль, прежде чем отплыть в колонии Америки, сначала отправится в Дагомею[34] пополнить трюмы сотнями других экземпляров.

– Дайте им хотя бы воды и хлеба, – прорычал Зашари, сжимая кулаки.

Судовладелец равнодушно пожал плечами:

– Я не Крез[35]. Вода в ограниченном количестве, так же как и еда.

– Как вы смеете ограничивать этих бедных людей? Вы жируете за их счет!

Буржуа надулся. С его презрительных губ готовы были сорваться оскорбления, но он передумал, увидев королевскую эмблему солнца, вытисненную на нагруднике Зашари.

– При всем уважении, месье оруженосец, эти существа – всего лишь вьючные животные, – произнес он примирительным тоном. – Обыкновенный товар, торговля которым обогатит как казну королевства Франции, так и мою.

Толстяк вытащил из редингота дворянскую грамоту, скрепленную печатями.

– Вот мое разрешение на работорговлю, выданное в законном порядке министерством торговли Его Величества.

Зашари – первоклассный фехтовальщик. Ему достаточно вынуть из ножен шпагу, чтобы одним ударом перерубить и документ, и его владельца. Но он не двигался, глядя на бумагу, словно она превратилась в непреодолимую стену. Документ напомнил ему, что постыдная работорговля одобрена волеизъявлением его Короля, суверена, которому он поклялся в абсолютной верности.

– Вот вы и образумились! – обрадовался торговец, убирая гнусную бумагу. – Судя по цвету вашей кожи, вы родом с островов. С плантаций Луизианы, верно? Сын хозяина и рабыни, я бы сказал. Черный Кодекс дает право на свободу таким отпрыскам.

Лицо Зашари оставалось твердым и замкнутым, губы плотно сжатыми, как и его кулаки. Он мог бы сбить спесь с отвратительного типа и гордо заявить о себе, как о сыне Филипа де Гран-Домена, своего отца, которого принцесса дез Юрсен представила нам как самого могущественного плантатора Луизианы. Но юноша не сделал этого. Зарево пламенело на его смуглой коже, черные глаза испепеляли ненавистью.

Буржуа воспринял молчание юноши как согласие.

– Я так и думал. Вместо того чтобы спорить, не лучше ли заняться делами. Не нужны ли плантации вашего отца дополнительные рабочие руки? – Толстяк повернулся к несчастным, которые уже поднялись на невольничье судно. – Я намерен погрузить шестьсот пар свежих рук в Дагомее. За вычетом неизбежных потерь во время трансатлантического рейса, думаю, через шесть месяцев смогу доставить пятьсот в Новый Орлеан. Вот моя визитка.

Он сунул карточку в руку Зашари, развернулся на каблуках и направился в сторону одного из роскошных зданий на набережной. Я с ужасом смотрела на эти высокие колонны, сложную лепнину, построенную на деньги от торговли людьми…

– Мне жаль, Заш, – прошептала Поппи, мягко коснувшись руки оруженосца, но юноша мрачно отмахнулся:

– Жалость тут не поможет.

Подруга нахмурилась. С ее губ, покрытых темно-красной помадой, готовы были слететь новые слова утешения, но помешал оглушительный звон. Колокольни Нанта оповещали о начале комендантского часа.

Когда последний удар набата стих, из кареты донесся гулкий скрежет – шум открывающегося люка. Сначала на мостовую ступила алебастровая ножка в изящной туфельке. Затем, грациозно склонив голову на лебединой шее, появилась принцесса. Она разгладила складки платья из шелкового дамаста[36] цвета мальвы[37], поправила кружевную вуаль на волосах. Вампирша благоухала свежестью, как утренняя роза.

– Вот мы и прибыли! – пропела принцесса хрустальным голосом, окинув внимательным взором набережную. – К берегам, где наши пути разойдутся. – Длинные ресницы ее дрогнули. – А где кабальеро де Монтесуэно?

– Еще не вернулся с променада, – ответила Поппи. – Насколько знаю, прощается с лошадью. Кажется, людям он предпочитает животных.

– Хорошо. Пока ждем его, скажем последние слова друг другу. У меня подарок для вас, мадемуазель де Гастефриш.

– Подарок? – удивилась я, едва ли обрадовавшись. – Ваше общество во время путешествия стало самым прекрасным подарком для меня.

– Да, но кто будет рядом, когда вы останетесь одна в морском герцогстве? Компаньонка, которую назначил Главный Архиатр, вряд ли поддержит разговор. Позвольте представить вам вторую, более словоохотливую.

С этими словами принцесса обернулась к кучерам:

– Прибыла ли моя гостья?

– Да, мадам. Мы ее встретили, пока вы отдыхали.

Мужчина открыл дверцу второй кареты, той, в которой везли мое приданое новобрачной. Я увидела молодую особу в платье из бежевой фланели, более скромном, чем пышные туалеты придворных дам. Две длинные светлые косы по обеим сторонам от лица, тронутого веснушками, блестели в ореоле уличного фонаря. Внезапно меня охватила паника. Я никогда в жизни не видела эту девушку, однако знала ее. Бледные голубые глаза… Маленький курносый нос… Высокий выпуклый лоб.

– Вуаля! Мой подарок! – объявила принцесса. – Теплая встреча после долгой разлуки.

После разлуки? Я вымученно улыбнулась, не понимая, лишившись дара речи. Незнакомка обратилась ко мне, первыми же словами пригвоздив к месту.

– Дорогая кузина!

Живот скрутило от ужаса, колени подкосились. Вот почему черты ее лица мне знакомы! Они напомнили Диану де Гастефриш – ту, настоящую, которую я убила, спасая свою шкуру, чтобы после узурпировать ее личность. Я считала, что со смертью баронессы, как и смертью ее отца, род де Гастефриш навсегда угас. Я и помыслить не могла о дальних родственниках.

Растерянный лепет сорвался с моих губ:

– Я… э…

– Меня тоже переполняют эмоции, – прошептала девушка. Глаза ее блестели от слез. – Мы давно потеряли связь друг с другом.

– Слишком давно.

– Как мне вас не хватало!

– Вас… мне вас тоже…

Сердце мое неистово билось, грозя выскочить из груди. Рев чаек отдавался в ушах, оглушая сильнее, чем звуки набата. Достаточно малейшей детали, чтобы эта новоявленная кузина немедленно догадалась: я не та, за которую она меня принимает. Достаточно одной-единственной фразы, чтобы девушка раскрыла мое самозванство перед близким советником Короля и преданными ему оруженосцами. Как давно она не видела настоящую Диану де Гастефриш? Сейчас эмоции от встречи могли притупить ее воспоминания, а тусклый вечерний свет затуманить взор. Но завтра, при дневном свете будет ли «кузина» все так же пребывать во власти иллюзий?

Незнакомка шагнула ко мне, раскрыв объятия.

– Дорогая Диана! – воскликнула она.

– Дорогая… кузина, – пробормотала я, понимая, что даже имени ее не знаю.

Принцесса дез Юрсен улучшила минуту, чтобы вмешаться:

– Прюданс приняла мое приглашение, не колеблясь ни секунды. Когда на прошлой неделе стало известно о вашем отплытии, я отправила своих агентов с депешей в бретонскую ветвь вашего рода с материнской стороны – де Керадек. Кузина простилась с родителями, чтобы с этого дня связать свою жизнь с вами.

Прюданс де Керадек, таково было имя девушки, отошла на шаг, чтобы лучше рассмотреть меня в тусклом свете фонаря.

– Я хотела приехать раньше, Диана, – голос ее дрожал. – Помните, в детстве мы были так близки, разговаривали обо всем на свете. Жизнь развела нас, но я так и не встретила друга ближе, поэтому завела дневник, которому уже много лет доверяю свои секреты.

«Не так уж они долги, эти годы», – подумала я. Чем отдаленнее воспоминания этой «родственницы», тем легче мне удастся обмануть их… пока я не найду способ избавиться от девушки навсегда.

– Как я обрадовалась, увидев ваше имя в газете, когда вы одержали победу за «Глоток Короля» в прошлом году! – продолжала она. – Какое облегчение испытала, узнав, что вы выжили во время покушения на вашего отца, дядюшку Гонтрана. Но ворота Версаля закрыты для мелких провинциальных дворян, таких как я и мои родители. Мы следили за вашими успехами издалека, листая Меркюр Галан. – Прюданс перевела взгляд, полный слез, на министра иностранных дел. – Мне никогда не отблагодарить вас в полной мере, мадам дез Юрсен, за то, что вы пригласили меня.

– Это вполне естественно. У вас будет время наверстать упущенное во время трансатлантического путешествия. Однако пришло время отплывать. Монтесуэно еще не вернулся?

Кучера покачали головой.

– Тем хуже для него. Идемте.

Мы направились к кораблю, принцесса шла рядом с Зашари и Поппи, а я между Франсуазой и этой… «кузиной». Простой народ успел укрыться в своих жилищах, суета в порту уступила место мертвой тишине. Кучера шли за нами, нагруженные тяжелыми сундуками с моим приданым. Смотря прямо перед собой, я не смела повернуться к Прюданс, боясь, что она поймет свою ошибку и разоблачит меня.

– Добро пожаловать на борт «Невесты в трауре», – объявил офицер на входе у трапа, с которого я сошла совсем недавно. – Я – лейтенант Эжен.

В отличие от солдат, стоявших на посту час назад, этот офицер, как свидетельствовало его бледное лицо, обрамленное длинными блестящими темными буклями, был вампиром.

– Разве капитан судна не поприветствует нас лично? – осведомилась принцесса.

– Гиацинт де Рокай приносит свои извинения, мадам. У него привычка вставать поздно и никогда не сходить на берег.

Дипломат нахмурилась:

– Моряк, не соблаговоливший ради министра Короля встать пораньше, – это что-то новенькое. Впрочем, не стоит ждать элементарного проявления вежливости со стороны вульгарных корсаров.

На лице лейтенанта застыла дежурная улыбка.

– Вы сохранили традиции пиратов, – продолжила министр. – Простым языком, грабите и убиваете под прикрытием каперского свидетельства, подписанного рукой Короля. – Принцесса не удержалась и презрительно фыркнула. Она, которая всегда старалась сглаживать острые углы на дипломатической сцене! – Что ж! Эти манеры, несомненно, понравятся капитану Бледному Фебюсу, а это главное.

Вампирша повернулась ко мне, чтобы проститься. От ее объятий повеяло могильным холодом.

– Прощайте, дорогая! Я вас покидаю, но взамен оставляю вашу горячо любимую кузину. Вам есть о чем поговорить.

Она подтолкнула нас к трапу.

Поднимаясь на корабль, я с каждым шагом ощущала, как загоняю себя в ловушку, где буду вынуждена делить общество с так называемой родственницей не только во время длительного трансатлантического путешествия, но даже после него.

5

Кузина

Я захлопнула дверь каюты и заперла замок на два оборота.

Как только мы ступили на палубу корабля, я симулировала недомогание, якобы вызванное утомлением от перенесенной дороги. Настоящей же причиной дурноты была Прюданс. Четыре недели в море рядом с ней, без выхода на берег! От этой мысли хотелось кричать. Я знала, что не смогу вечно избегать ее. Черная желчь прилила к голове, вызвав мигрень, которая начала пульсировать где-то внутри черепной коробки. Я всегда страдала от избытка этой жидкости, так что сегодня моя болезнь не была притворной.

В поисках лазейки я оглядела тесную каюту с низким потолком – настоящую тюремную камеру. Желтоватый свет лампы освещал узкую кровать и лилипутский секретер. Единственный иллюминатор не давал никакой надежды – он слишком мал, чтобы через него пролезло тело, даже такое миниатюрное, как у меня. К тому же, сбежав, я бы разрушила надежды Фронды, возложенные на меня. Безвыходное положение!

Торопливо, с силой я нажала на изъеденную морской солью задвижку. Быстрее на свежий воздух, иначе задохнусь! В нос ударило дыхание моря: непривычный для меня запах, терпкий и тошнотворный одновременно. Корабль уже снялся с якоря? Вроде бы нет. Иллюминатор смотрел на порт, а значит, мы еще в гавани, абсолютно безлюдной к этому часу: карета принцессы дез Юрсен уже успела отъехать. По правилам комендантского часа все окна на фасадах богатых буржуазных домов закрывали ставни. Все… за исключением одного, слабо освещенного, на последнем этаже темного здания. Высокий силуэт нарисовался в тусклом контражуре масляной лампы. Кто этот полуночник, выглянувший из окна?

Вместо ответа тишину нарушил скрежет: отворилась тяжелая, обитая гвоздями дверь подвального помещения. Вывеска из кованого железа гласила: Постоялый двор «Отъезд». Из дверного проема выскользнул незнакомец и бросился к нашему кораблю. На середине пути он внезапно остановился и обернулся. В тусклом ореоле уличного фонаря я увидела его лицо. Рафаэль! Юноша оглянулся на окно под крышей… вернее, на того, кто там стоял. Сощурившись, я различила контуры тюрбана. Сурадж! Это он, оруженосец Короля! Я уверена в этом! Я единственная в Версале знала об их запретной связи. Неужели индиец специально приехал в Нант к возлюбленному вместо того, чтобы стоять в карауле королевского дворца?

Рафаэль развернулся и вновь помчался к «Невесте в трауре». Ставни на верхнем окне постоялого двора захлопнулись, издав сухой звук падающей гильотины. Я тоже закрыла иллюминатор, чувствуя смятение из-за того, что стала свидетельницей чужой тайны, которая на время отвлекла меня от моих собственных проблем. Но пришло время действовать!

* * *

Сначала послышались три удара, затем приглушенный голос произнес:

– Ваш напиток, мадемуазель!

Я кинулась открывать дверь. В проеме появилось лицо Клеанта. Позади него мягко покачивался фонарь, подвешенный к потолку узкого кулуара: корабль снялся с якоря. Камердинер прошел в каюту, поставил стакан шипучей воды на секретер. Я попросила принести сельтерскую воду, чтобы облегчить мигрень и увидеться с моим союзником.

– Мне удалось передать твое сообщение, – прошептал он. – Через ворона риск перехвата очень высок.

– Я и сама так подумала.

– И ты была права. Сейчас, в эту самую минуту наш фрондер во весь опор скачет в Версаль, чтобы предупредить Раймона де Монфокона о готовящемся плане Короля.

– Спасибо, Клеант. Со своей стороны я сделаю все, чтобы Нетленному не достался «El Corazón de la Tierra». Но нужно встретиться с Бледным Фебюсом до того, как будет раскрыто мое настоящее имя.

– Что ты хочешь сказать?

– Моя кузина на корабле.

– Ты говоришь о родственнице из Оверни, уцелевшей во время убийства твоей семьи?

– Нет, это кузина той мертвой, чье имя я узурпировала.

По мере того как я делилась неожиданными подробностями, выражение лица Клеанта менялось, губы под тонкими усиками задрожали.

– Но если она тебя разоблачит, то все потеряно! – испугался фрондер.

– Вот почему я должна идеально сыграть свою роль. И ты мне в этом поможешь.

– Я? Но как?

– Ты, в отличие от меня, можешь свободно перемещаться по кораблю. Тебе нужно проникнуть в каюту Прюданс, когда ее там не будет. Мне ничего о ней не известно, кроме того, что она ведет дневник. Если бы я смогла прочитать его, то многое узнала бы: достаточно, чтобы обмануть девушку.

Клеант кивнул.

– Передай моей свите и капитану, что я уснула, оставшись без сил после дороги. Хороший предлог, чтобы объяснить мое отсутствие за ужином.

Через час Клеант вернулся с блокнотом в мягком кожаном переплете.

– Я улизнул во время обслуживания стола. Осталось подать два блюда смертным и два бокала крови бессмертным: у тебя есть четверть часа, чтобы прочитать дневник. После я вернусь, чтобы забрать его и положить в ящик секретера, как раз перед возвращением Прюданс в каюту.

Клеант испарился бесшумно, тихой поступью не просто тайного камердинера, но опытного агента Фронды.

При слабом свете лампы, скрытая от посторонних глаз за дверью каюты, я нетерпеливо открыла обложку личного журнала девушки, словно крышку ларца с сокровищами. Какое разочарование! Всего лишь несколько первых страниц были исписаны мелким, аккуратным почерком. Без сомнения, передо мной лежал дневник, предназначенный для описания новой главы в жизни Прюданс. А я так надеялась почерпнуть из него множество ее детских воспоминаний. Ну что ж! Время не терпит. Я погрузилась в строчки, написанные прилежным детским почерком, так и видя перед собой маленькую послушную девочку с двумя косичками. Первая запись была сделана накануне: 28 марта 300 года Тьмы.

Дорогой дневник.

Решено, я еду в Америку! Я, кто никогда не покидал пределов поместья барона де Керадек, отправляюсь на другой конец света! Я так счастлива вновь встретиться с Дианой. Но мне немного страшно: любит ли еще меня кузина, ведь прошло столько лет? Она теперь важная особа при Дворе, а я до сих пор маленькая бретонка[38], никогда в жизни не путешествовавшая. В детстве я восхищалась ею как старшей сестрой, хотя между нами год разницы. Ты помнишь, как она переделывала за мной неудачные вышивки, исправляла ошибки в игре на клавесине, тайком давала почитать романы о запретной любви. Теперь нас разделяет не только год разницы в возрасте: Диана пережила тысячу вещей, а я почти ничего.

Первые же строчки журнала тронули меня. Ожидая столкнуться с претенциозным повествованием самоуверенной аристократки, я увидела сомнения скромной деревенской девушки. Трудно отрицать, что всего год назад я была такой же: провинциалкой, никогда не выезжавшей дальше своей деревушки. И если я боялась, что Прюданс узнает правду, то и она сама выражала опасение, что может мне не понравиться. Похоже, старшая кузина Диана имела на нее влияние. Нужно запомнить это, чтоб после воспользоваться в своих интересах.

Я продолжила чтение, быстро пробегая пассажи, не имеющие конкретного значения, желая получить действительно важную для меня информацию.

А, вуаля!

Я попрощалась с родителями. Отец, барон Робер, велел вести себя достойно чести, которая мне выпала. Мама, баронесса Анжелика, пролила много слез не только из-за нашего скорого расставания. Мой отъезд напомнил ей о смерти ее дорогой сестры, мамы Дианы. Именно тетушка Селимена сплачивала обе семьи, дорогой дневник. Можешь представить, каждую весну мама Дианы совершала вояж из Оверни в Бретань, чтобы месяц погостить у нас. Но в 290 году лихорадка забрала ее, и наша семейная связь ослабла. С тех пор я не видела Диану.

Нельзя было и мечтать об этом! Вот те самые детали, которые мне были так нужны! Я впитывала их, как молочную сыворотку, мои мозги работали на полную катушку. Дату рождения настоящей Дианы де Гастефриш – 5 мая 281 года – я знала еще из ее дворянских бумаг. То есть младшей кузине скоро исполнится восемнадцать. А это значит, что ей было восемь, когда девочки виделись в последний раз. Тем лучше! За десять лет многое могло измениться, как в психическом, так и в физическом плане. В 290 году настоящая Диана была еще ребенком, а сегодня Прюданс увидела перед собой молодую женщину, все изменения во внешности можно легко списать на половое развитие.

Я пролистнула восторженные, несколько растрепанные параграфы, где Прюданс изливала свои страхи и надежды.

Одним словом, дорогой дневник, я бросаюсь в омут с головой. Это волнует. Это пугает. Но лучше испытать неизведанные чувства, чем жить в предсказуемом комфорте поместья де Керадек. Ты станешь моим близким другом во время путешествия, по крайней мере до тех пор, пока я не подружусь с Дианой, не найду прежнего взаимопонимания, как когда-то в детстве.

Прекрасно! Только нужно следить, чтобы взаимопонимание не установилось слишком быстро, и продолжить собирать на этих страницах информацию о том, как я должна выглядеть в глазах кузины. С чувством огромного облегчения я закрыла дневник. Еще не все потеряно!

* * *

На следующее утро после пробуждения головная боль окончательно рассеялась. Убаюканная качкой, я выспалась на славу. В иллюминатор каюты уже заглядывало бледное весеннее солнце. Перед маленьким зеркальцем, прикрепленным над секретером, я привела себя в порядок, подхватила плащ, толкнула дверь каюты…

… и столкнулась нос к носу с Франсуазой.

Она стояла у моего порога, не двигаясь. Сколько времени девушка ждала меня, с тех пор как покинула свою каюту, что находилась напротив моей? Всю ночь? В тусклом коридоре ее лицо без эмоций напоминало застывшую маску. Даже в нескольких сантиметрах от себя я не могла увидеть ее глаз за чудовищными очками, которые Факультет ввинтил в череп несчастной.

– Э… разрешите? – попросила я, обходя ее. – Мне хочется немного подышать свежим воздухом.

Франсуаза молча двинулась следом, издавая этот ужасный скрежет, который сопровождал каждое движение кое-как залатанного тела.

Дойдя до главной палубы, я вышла на яркий свет. Бесконечность неба свободно раскинулась надо мной. На чистом горизонте не было ничего, за что мог бы зацепиться взгляд.

– Какие-то проблемы, мамзель? – бросил мне матрос, занятый сворачиванием каната.

– Э-э-э… нет, – пробормотала я, выдыхая облачко пара в холодный воздух.

Я заставила себя улыбнуться, но лицо мужчины оставалось непроницаемым, как дверь в темницу. Маленькие глазки, окруженные глубокими морщинами, внимательно следили за мной.

– Кажется, вас укачало в карете по дороге из Версаля, – продолжал он, намекая на мою мнимую болезнь накануне. – Только дорожная качка – это кот начхал по сравнению с морской! Оставались бы вы в постельке до самой Вест-Индии, вы и ваша сатанинская бонна, что сторожит вашу дверь точно собачонка.

Он смачно харкнул за борт черной от табака слюной, выразив презрение морского волка к таким, как я, сухопутным крысам. И не играло роли, что я – оруженосец Короля, да и вообще причина всей этой экспедиции, он дал понять, что мы здесь не более чем гости корабля, на борту которого он провел, без сомнения, всю сознательную жизнь. И даже если «Невеста в трауре» ходила под французским флагом, здесь – обособленная территория с собственными правилами, где не было закона о комендантском часе: корабль требовал постоянного внимания со стороны экипажа, даже если он в бо́льшей степени состоял из простолюдинов. Но закон о невыезде применялся, хотя и по-другому: этот матрос и его товарищи – узники корабля.

– Я привыкну к качкам, бывало и хуже, – притворилась я.

В качестве доказательства своих слов я отошла от мачты, направляясь к баку[39], но пол угрожающе задвигался под ногами. Я покачнулась, потеряла равновесие и удачно опустилась прямо в руки Франсуазы. Моей сатанинской бонны… Старый моряк даже не догадывался, что попал в самое яблочко!

Неожиданно появилась Прюданс, закутанная в толстое манто из серой шерсти. Она передвигалась так же неуверенно, как и я. Страх вновь тугой спиралью скрутился в животе. Момент, которого я боялась вчера, вот-вот настанет, бретонка увидит меня при дневном свете и сразу все поймет.

– Дорогая кузина, – воскликнула она, ее светлые косы развевались на ветру. – Надеюсь, вам сегодня лучше?

– Намного, – я старалась улыбаться как можно естественнее.

– И правда, вы светитесь. Такая же красивая, как и в моих воспоминаниях.

Спазмы в животе немного утихли. Де Керадек не физиономист. Тем лучше! Девушка бросила опасливый взгляд на Франсуазу:

– Вижу, вы в компании вашей… э-э-э… преследовательницы?

– Еще ни одна из спутниц так удачно не называлась со времен сотворения мира, – усмехнулась я. – Мадемуазель дез Эскай действительно неотступно преследует меня.

– Вам повезло, вас все время сопровождают, – ответила Прюданс, не уловив сарказма. – Мне же вчера было так одиноко за ужином. Оруженосцы впечатлили, вампиры еще больше. А капитан Гиацинт… я его боюсь.

Девушка дрожала под жестким пальто такого же простого кроя, что и платье. Я догадалась, что не только от холода. Неужели капитан «Невесты в трауре» так же страшен во плоти, как и его репутация? На кого он, интересно, похож? Ну что ж, скоро увидим. А пока надо убедиться, что у Прюданс не возникло сомнений.

– Дорогая кузина, благодарю за то, что похвалили мой сияющий вид. Держу пари, вы заметили изменения, просто из вежливости не спрашиваете о них. Это от горя. Потеряв бедного отца, мои волосы побелели за ночь. А вот вы, напротив, свежи, как цветок. Бледный цветок… Вы немного бледны, дорогая… Все в порядке?

Я старалась нащупать малейшее сомнение, которое могло зародиться в девушке, но не обнаружила ни единого подозрения в ее больших тускло-голубых глазах, чья чистота контрастировала с огромными черными парусами, раздувающимися на морском бризе.

– Если вы находите меня бледной, то только потому, что я тоже приболела, – призналась она смущенно. – Желудок не смог переварить вчерашний ужин. Я… я думаю, у меня морская болезнь. И тоска по дому.

Внезапно я перестала бояться эту «родственницу», возникшую из ниоткуда. Вчера вечером я видела в ней Немезиду[40], явившуюся покарать меня за самозванство и ложь; сегодня утром передо мной стоял растерянный, безобидный ребенок.

– Тоска по дому пройдет, – уверила я ее, вживаясь в образ заботливой старшей кузины, описанной в личном журнале девушки. – Мне тоже, когда я приехала в Версаль, потребовалось время.

Робкая улыбка тронула губы Прюданс:

– Вы всегда были для меня примером, Диана. Еще маленькой я знала, что вас ждет грандиозное будущее. Посмотрите: сегодня вы на пороге герцогства под руку с покорителем морей. Вы – будущая правительница Двора Ураганов!

Наивность Прюданс смягчила меня против воли. Я будто слушала девочку, рассказывающую волшебную сказку и забывшую, что принцесса обещана кровожадному убийце. Я взяла ее руку в свою, нацепив маску «старшей кузины», которой старалась казаться в глазах девушки.

– Какого черта мы «выкаем» друг другу, кузина? Перейдем на «ты»!

Улыбка осветила лицо Прюданс, заставив танцевать озорные веснушки на щеках.

– О, ты согрела мое сердце, Диана! – воскликнула она. – Я боялась, что не узнаю тебя после стольких лет. Но ты совсем не изменилась.

Не изменилась? Определенно Прюданс, должно быть, в большей степени близорука, чем Франсуаза. Или, скорее всего, эмоции ослепляют ее. Что мне на руку.

– Только твои волосы стали действительно другими, – добавила она, рассматривая их. – Ты была блондинкой, как я. Но понимаю, страшная трагедия, что тебя постигла, изменила их.

Глаза Прюданс, поразительно похожие на глаза настоящей баронессы, увлажнились.

– Мне так стыдно, я жаловалась на тоску по родителям тебе, кто потерял своих при ужасных обстоятельствах.

– У тебя нет никаких причин ощущать стыд, Прюданс. И даже покинув дом, ты все равно мысленно связана с ним. Как только прибудем на острова, ты сможешь написать родителям и передать мои теплые чувства дядюшке Роберу и тетушке Анжелике в память о старых добрых временах.

Мы обнялись, обе испытав облегчение: Прюданс от того, что вновь обрела давно потерянную кузину, а я потому, что приручила эту незнакомку.

* * *

Первые дни в море я провела, привыкая к движению корабля. Присутствие неповоротливой Франсуазы принесло наконец пользу: каждый раз, когда я теряла равновесие, она подхватывала меня. Напичканная под одеждами железом, девушка при любых обстоятельствах устойчиво держалась на ногах, как на швартовых тумбах.

Я довольствовалась болтовней с Прюданс, избегая глубоких копаний в воспоминаниях, которых у меня, конечно, не было. Сыпала безделицами вроде сплетен Двора и последней дворцовой моды. После завтрака, обычно состоявшего из сухого печенья и творога, торопливо проглоченного в кубрике, я проводила немного времени с Поппи, наблюдая за неразговорчивыми матросами, иногда выкрикивающими экзотические для моего уха термины – шкафут[41], кабестан[42], фок, кливер[43]… стараясь их запомнить, потому что они очерчивали географию того мира, который вскоре станет моим: морского. Я начала носить распущенные волосы – при таком неистовом ветре невозможно было сохранить прическу. Высокий шиньон Поппи тоже слетел: непослушные локоны яростно хлопали девушку по плечам под лучами холодного солнца. Иногда я замечала фигуру Зашари, одиноко стоящую на юте – самой высокой точке судна на корме. Он упражнялся в фехтовании. Говорили, что оруженосец борется с невидимым врагом, и даже больше: с самим океаном. И никаких следов Рафаэля.

– Кажется, он успел взойти на борт в самый последний момент, – обмолвилась Поппи однажды.

Мы облокотились на леер[44] бака, рассматривая ледяные волны, на которых угасал день. Вглядываясь в горизонт, я почти забыла о молчаливом присутствии Франсуазы за спиной, в нескольких шагах от меня.

– Как и ты, Рафаэль вчера был не в духе, поэтому его не было за ужином, – заметила Поппи. – Она расхохоталась тем фирменным смехом, который принадлежал только ей. – Кажется, маленькому кабальеро куда уютнее на спине лошади, чем на палубе этой посудины.

Я не собиралась ей рассказывать о сцене на постоялом дворе «Отъезд», свидетелем которой нечаянно стала. Она была связана с тайной, которую узнала еще в прошлом году. Отношения Рафаэля де Монтесуэно и Сураджа де Джайпура попадали под двойной запрет. Во-первых, потому, что однополая связь отрицалась Гематическим Факультетом, зорко следящим за размножением человеческого поголовья. Во-вторых, потому, что Король гордился тем, что узаконивал браки своих оруженосцев. Вчерашняя встреча под покровом ночи больше напоминала любовное свидание.

– Ты заметила, Зашари тоже не очень общителен, – огорченно добавила Поппи. Девушка кивнула на ют, где луизианец в одиночестве шлифовал свое мастерство. – Думаю, зрелище загнанных рабов в Нанте шокировало его, и я понимаю почему. Это было… отвратительно! Мне бы хотелось поговорить с ним, но я боюсь ранить, не найти подходящих слов.

Голос Поппи дрогнул, глаза, в обрамлении длинных черных ресниц, потускнели.

– Дай ему время, – ответила я. – У тебя еще будет возможность: впереди целый месяц вояжа.

Подруга кивнула. Я почувствовала симпатию к девушке, которая остро чувствовала несправедливость мира там, где другие придворные стоя аплодировали бы. Возможно, однажды Поппи тоже присоединится к Народной Фронде?

Я прогнала опасную идею; Монфокон отправил меня за океан не для того, чтобы я вербовала англичанку.

– Вчера ты была на ужине, – перевела я разговор на интересующую меня тему, – он произвел сильное впечатление на Прюданс.

– Чтобы впечатлить твою нежную сестричку, не потребуется много усилий. В своем бретонском поместье она, должно быть, не часто видела бессмертных. Но нас, прибывших из Версаля, кишащего ими, кучкой хладнокровных корсаров не напугать.

– Даже капитаном Гиацинтом де Рокайем?

Поппи присвистнула. Ее непослушные пряди змейками извивались на неутомимом ветру, придавая девушке вид античной медузы.

– О да, очень колоритный, тут я соглашусь с тобой. Тот тип лица, который уже не забудешь, посмотрев в его глаз.

– В его глаза, ты хочешь сказать?

– Эй ты, салонный рифмоплет, не строй из себя зазнайку! Думаешь, раз я англичанка, то легко ошибусь во французском? Единственное от множественного я могу отличить. И у корсара один глаз. Так что считай, нам повезло: если он одним глазом способен пронзить насквозь, то двумя испепелит на месте!

Мрачный перезвон подчеркнул ее слова: в штурвальной рубке матрос раскачивал бронзовый колокол. Даже в море, при отсутствии комендантского часа, ежевечерний набат объявлял о смерти дня и воскрешении вампиров.

* * *

Экипаж «Невесты в трауре» вместе с оруженосцами сидел за большим прямоугольным столом, прибитым к палубе кают-компании, самого просторного помещения, служившего также столовой и расположенного в кормовой части корабля. Огромный люк из дутого стекла в мелкий квадрат выходил на морскую гладь, поверхность которой возмущенно пенилась за кораблем. Богатая лепнина из черного дерева украшала стены с обеих сторон от люка, на палубе раскинулись толстые ковры с тонкой паутинной вышивкой. Верх шика – переносные жаровни были установлены по углам, распространяя умеренное тепло. Я скинула накидку, оставшись в нарядном платье, надетом специально к ужину. Посуда на столешнице из черного эбенового дерева ни в чем не уступала версальской: тарелки из тонкого фарфора и искусно выполненные столовые приборы стояли перед каждым смертным гостем. Даже имелись кольца для салфеток в роговой оправе, мягко поблескивающие в ритме плавной качки корабля. Перед полудюжиной вампиров-офицеров выстроились ряды хрустальных бокалов, чтобы дегустировать различные сорта крови, поданные к ужину. Пустовало одно-единственное место: во главе стола, для капитана Гиацинта. Как объяснил его лейтенант принцессе дез Юрсен, хозяин судна не имел привычки вставать рано.

Я воспользовалась сей возможностью, чтобы понаблюдать за Рафаэлем, который не проронил ни слова с тех пор, как занял свое место между Франсуазой и Прюданс. Одетый в черную рубашку по моде испанского Двора, он упрямо не сводил глаз со своей пустой тарелки. Черные локоны падали на лоб и щеки, впрочем, не закрывая длинный шрам, который пересекал правую щеку. Рана была совсем свежей, ярко-красной. Не во время ли тайного свидания перед отходом нашего корабля испанец получил ее? Мог ли Сурадж быть ее автором? Очевидно, что-то произошло на постоялом дворе «Отъезд», но что?

Пока я задавалась этими вопросами, резко распахнулась дверь кают-компании, примыкающей к комнате капитана. Быстрым взором я окинула внутреннее пространство его жилища, где были расставлены фаянсовые горшки, реторты[45], колбы, наполненные сухими лепестками. Совсем как в лаборатории моего отца – аптекаря. Ледяной порыв ветра ворвался в кают-компанию, заставив задрожать пламя свечей. Но поток воздуха принес не только холод: я услышала в нем опьяняющее, кружащее голову благоухание цветущих полей в Оверни в разгар короткого лета. Без сомнений, то был аромат, выдыхаемый травами лаборатории. Следом за ним появился наконец сам капитан.

По расплывчатым описаниям Прюданс и Поппи, я представляла себе старого одноглазого морского волка с задубевшей за десятилетия морских грабежей кожей, успев позабыть, что кровососы навсегда остаются в возрасте своей трансмутации. Судя по идеально гладким чертам, Гиацинту де Рокай было не больше двадцати пяти лет, когда Тьма забальзамировала его. Длинная светлая шевелюра с металлическим отливом имела почти платиновый оттенок. Прямой нос продолжал античный профиль, напомнив мне статуи пастушков и греческих богов в садах Версаля. Только одна деталь разрушала этот гармоничный образ, сошедший со страниц «Метаморфоз» Овидия: повязка из черной кожи в форме сердца на левой глазнице. Правый глаз испускал лазурные молнии, такие же колкие, как осколки льда.

Офицеры-вампиры как по команде встали. Смертные запоздало поднялись следом, и я – самая последняя, завороженная увиденным.

– Дамы, месье, прошу, присаживайтесь, – приказал капитан.

Голос низкий, бархатистый и мелодичный, как лира Орфея, ничем не напоминал угрюмого брюзгу, которого нарисовало мое воображение.

– Вижу, сегодня мы все в сборе. Сеньор де Монтесуэно и мадемуазель де Гастефриш любезно почтили нас своим присутствием.

– Позвольте извиниться за вчерашнее отсутствие, месье, – сказала я. – Мне слегка нездоровилось. Но все уже прошло.

– Тем лучше. Некоторые совсем не переносят морскую качку. Зная, что вам предстоит провести жизнь в объятиях Бледного Фебюса, я боялся, что вы войдете в их число. – Единственный глаз холодно сверкнул. – Ваш будущий супруг живет в окружении бурь. Они следуют за ним, куда бы он ни шел. Настолько, что иногда даже хочется спросить, уж не он ли порождает их?

Я вежливо улыбнулась:

– Порождать бури – прерогатива, отданная богам. Насколько мне известно, я выхожу замуж не за Эола[46].

– Что такое алхимия, если не попытка людей сравняться с богами?

– Алхимия? – не поняла я.

Слово рикошетом отскочило от хрустального бокала.

– Подозреваю, что Бледный Фебюс увлечен ею, – загадочно прошептал капитан.

Потрясенная, я уставилась на свою пустую тарелку. Алхимия, строго контролируемая Факультетом, лежала в основе трансмутации Людовика XIV, первого в истории вампира. Монарх рассчитывал вновь прибегнуть к этой мистической науке, чтобы покорить день с помощью «El Corazón de la Tierra». Мои родители сами тайно ее практиковали во благо Фронды, хотя подробностей проводимых ими опытов я не знала. Возможно ли, чтобы Бледный Фебюс разбирался в оккультном искусстве, как утверждал одноглазый вампир де Рокай?

Капитан хлопнул в ладоши. Его длинные, унизанные перстнями белые пальцы сливались с рубашкой, отделанной кружевом. В ту же секунду начался балет слуг. Среди них я заметила Клеанта, но избегала пересекаться с ним взглядом, чтобы не вызывать подозрений. Перед смертными появились тарелки с супом, тогда как вампирам разливали первую кровь.

– Суп-пюре из зеленого горошка со шпиком и свежесобранная кровь Альбиона, – торжественно объявил метрдотель в ливрее.

Услышав имя родной стороны, Поппи вздрогнула. Подруга нарядилась в одно из своих знаменитых облегающих платьев из денима, выставляющих напоказ аппетитные формы, главным образом, конечно, чтобы привлечь внимание Зашари, рядом с которым она поспешила занять место. Только луизианец едва удостоил девушку взглядом.

– И все-таки кровь не свежесобранная. – Поппи улыбнулась, взмахнув накрашенными ресницами. – Я – единственная англичанка на борту и не припомню своего участия.

– Ложь! – отрезал Гиацинт.

– Ха-ха! Смешно, капитан! Укол я бы точно запомнила, ибо чувствительна к щекотке.

– Повторяю, это – ложь. Вы не единственная англичанка на корабле. Дюжина ваших соотечественников томится в трюме.

Улыбка моментально слетела с губ Поппи, покрытых темным пурпуром:

– Но… Англия все еще официальный союзник Франции, насколько я знаю…

Единственный глаз Гиацинта пробуравил девушку:

– Официально, конечно, да. Во дворцах и посольствах, там, где одни поклоны и политес. Но в море ситуация немного иная. Корабли под английским флагом иногда нападают на принадлежащие Его Величеству. Являются ли они корсарами британской короны? Или это обыкновенные пираты, ищущие выгоду? Обширный простор для дебатов оставлю дипломатам. – Он поднял бокал, наполненный кровью, поднес его к носу, чтобы вдохнуть букет. – Перед тем как бросить якорь в Нанте, «Невеста в трауре» прошла вдоль Азорских островов. Корабли, идущие из Америки, обычно заходят туда, прежде чем отправиться в Испанию, Португалию и Францию. На прошлой неделе мой экипаж встретил английское судно, не имевшее к этому делу никакого отношения. Капитан напрасно клялся Тьмой, что, дескать, буря далеко занесла его торговый корабль, но как проверить? Мы отправили судно на дно. Повторюсь: оставим эти вопросы болтунам, я – человек дела.

Демон расплылся в жестокой улыбке, оскалив кончики блестящих клыков, которые тут же погрузил в страшный напиток. Не отводя единственного глаза от Поппи, он пил из сосуда так, будто это было ее горло. Остальные вампиры злобно ухмылялись, наслаждаясь дискомфортом англичанки в равной степени, что и их капитан.

Я ощутила дурноту. В глубине корабля под нашими ногами держали пленников для того, чтобы поставлять свежую кровь вампирам в течение трансатлантического рейса. Враги Франции или нет, пираты или обычные торговцы, никто не должен испытывать подобной пытки. Я с трудом справилась с супом. Зашари, Поппи и Прюданс, казалось, тоже потеряли всякий аппетит. Что же касается неприхотливой в еде Франсуазы, то она даже не смочила своих губ.

– Ах, нет ничего лучше свежесобранной крови! – объявил капитан, аккуратно промокнув уголки чувственных губ салфеткой, украшенной его вышитым вензелем. – Что же вы хотите, я неисправимый эпикуреец[47]. Вот уже два века я пиратствую в семи морях, забирая на борт «Невесты в трауре» только живое поголовье, и никогда в бутылках. Не так ли, месье?

Офицеры, с пунцовыми губами от выпитой крови, ответили бурным согласием. Гиацинт отрывисто засмеялся, но тут же замолчал.

– В этот раз я взял в бутылках! Точнее, в глиняных кувшинах, но не для собственного потребления, а для моих лейтенантов. – Он направил указательный палец на меня: – Они предназначены и для вас тоже, мадемуазель.

– Для меня? – задохнулась я от ужаса.

– Да, для вашей трансмутации, черт возьми! Король наполнил эти кувшины своей хранящей постоянную свежесть кровью, самой ценной из всех, чтобы Бледный Фебюс и вы присоединились к таинству вампиров в ночь вашей свадьбы.

6

Гальюнная фигура

Мама и папа склонились над моей колыбелью.

В их глазах нет следов любви: лишь холодный блеск, острый, как лезвие скальпеля, который отец сжимает в кулаке.

Панический ужас охватывает меня.

Я ору что есть силы, потому что еще не умею говорить: невнятное бормотание отражается от стен глухой комнаты с задернутыми шторами.

Кажется, что отец колеблется, лезвие зависло от меня в нескольких сантиметрах.

– Давай, пусть тяжело, но нужно решиться, – подбадривает его монстр в обличии моей мамы, – мы должны взять образец для анализа.

Нож завершает свое движение, опускаясь на мое бедро и медленно соскребая кожу.

Я проснулась, как от толчка, грудь сдавило от страха. Потребовалось несколько секунд, чтобы понять: я не на Крысином Холме, а в каюте «Невесты в трауре». Шторы здесь задернуты так же, как и во сне.

Еще один кошмар! Из тех, что разъедает мои ночи с самой первой недели пребывания на этой проклятой посудине. Странное видение в карете стало первым в длинной череде снов, где каждый раз родители превращались в палачей, а моя детская комната в камеру пыток. Я абсолютно убеждена, что Глоток Короля в моих венах, насыщенный тьмагной – влагой вампиров, отравлял мое сознание. От скорой перспективы наполниться этой дьявольской жидкостью меня тошнило, мысли путались…

Нет! Я отказываюсь превращаться в вампира! Я никогда не откажусь от человеческой природы! Я никогда не буду трансмутирована, и уж тем более кровью Нетленного.

Не зная, как справиться с отчаянием, я шагнула к иллюминатору и распахнула штору; за стеклом, затянутым по краям сверкающим инеем, царила кромешная тьма, без проблеска надежды. Я постаралась собраться с мыслями, еще затуманенными от недавнего кошмара. Когда Король обещал вечную жизнь мне и Бледному Фебюсу, я думала, что он сделает это лично, в Версале, во время нашего официального визита на его юбилей. Тогда бы нашлась возможность избежать трансмутации. Но я и представить себе не могла, что коварный монарх уполномочит своего агента, тем более такого жесткого, как де Рокай, провернуть на месте одиозную операцию, которая навсегда погубит меня в смертельных объятиях Тьмы.

Я глубоко вздохнула, устремив глаза на океан чернильного цвета, похожего на потоки тьмагны, угрожавшие отравить мои вены «живой смертью». Приложив все душевные силы, я призвала на помощь мамину мудрость. В свете почти полной луны мне показалось, что я вижу ее ласковое лицо: «Успокойся, Жанна. Подумай. В действительности эта новость не изменила первоначальной цели твоей миссии – завербовать капитана Фебуса в ряды Фронды».

Это правда. Моя миссия не изменилась. Изменился ее темп. На первой же встрече с пиратом, до того как мы поженимся, нужно привести аргументы, веские, убедительные для того, чтобы он выбрал мое дело, а не вечную жизнь. Я должна преуспеть. Тогда больше не будет разговоров о трансмутации и я с радостью выброшу за борт кувшины Короля.

Мое дыхание успокоилось. Мысли упорядочились. То, что я считала марафоном, превратилось в спринт. Пусть! Теперь я должна в полной мере использовать все свои средства, физические возможности и дар убеждения. Нужно поспать. Нужно, чтобы прекратились проклятые кошмары. Любой ценой.

* * *

– Скажи, Поппи, а у тебя с собой жевательные шарики с дурманом[48]?

Англичанка озадаченно посмотрела на меня. У нас вошло в привычку каждый вечер после ужина для улучшения пищеварения прогуливаться до бака. Завернувшись в шерстяные накидки с объемными капюшонами, мы любовались бликами далекой луны на водной глади. В носовой части корабля сильный ветер скрадывал наши слова. Тем лучше: Франсуаза, не отстававшая от меня ни на шаг, не могла услышать то, о чем мы с подругой шептались.

– Почему ты спрашиваешь? – обеспокоенно спросила Поппи вполголоса. – Ты же знаешь, что я излечилась от туберкулеза с тех пор, как выпила Глоток Короля. Я больше не… не на лекарствах.

Я кивнула.

– Да, знаю. Но интересуюсь потому, что мне необходима небольшая помощь: хочу успокоить тревожные ночи. Страх перед скорой встречей с Бледным Фебюсом нарушил мой сон.

Я не собиралась признаваться Поппи о реальных причинах кошмаров, она считала меня баронессой и ничего не знала о моей настоящей семье. В свете луны я увидела, как улыбка озарила лицо девушки и стерла мучительные воспоминания тех лет, когда она так страдала от болезни.

– Бесстрашная Диана! Сражается с упырями и заговорщиками, но трепещет при мысли о blind date[49]! – пошутила девушка.

– Ну, скажем, мои последние романтические приключения не были удачными. Первый воздыхатель оказался опасным террористом, от второго отбоя не было, лип, как дез Эскай. После Тристана де Ля Ронсьера и Александра де Мортанжа я уже не жду ничего хорошего.

Правда в том, что я вообще ничего не ждала. Сердце отказывалось играть в эти игры. Важен был мой долг, а не мои чувства. Записать Бледного Фебюса в ряды Фронды – вот моя единственная цель. Ради нее я буду убеждать, соблазнять, покупать – все средства хороши. Но этого Поппи тоже не знала.

Она звонко рассмеялась, вторя реву черных волн, неистово бьющихся о корпус «Невесты в трауре».

– И правда, судя по твоим прошлым успехам в любовных делах, я могу понять твои страхи, darling[50]! – Подруга вынула из кармана своего плаща холщовое саше и незаметно положила его в мою руку. – Я прекратила жевать их, но всегда ношу с собой на случай рецидива. Рада, если они помогут тебе, но поверь, для твоего же блага, используй экономно. Всякое злоупотребление дурманом приведет к привыканию и может спровоцировать тошноту.

Я спрятала саше в складках накидки, подальше от инквизиторского взгляда Франсуазы.

– Я часто спрашиваю себя, на кого похож Бледный Фебюс, – прошептала я. – Прюданс нарисовала себе прекрасного принца.

Поппи закатила глаза:

– Твоя кузина легкомысленна, как бабочка, а ты упряма, как мул. Порой я не верю, что вы сестры.

– Мы похожи больше, чем ты можешь представить, – поспешила я возразить. – Я тоже сентиментальна, как нежный цветок. Да мы все… включая тебя. Но каждый по-своему.

Англичанка грустно улыбнулась, растягивая губы, покрытые темным блестящим кармином.

– Я – красный цветок, darling! Как страстный красный мак, в честь которого меня назвали[51]. Я вспыхиваю мгновенно, от маленькой искры, всегда немного опережая события. Жаль, Заш не видит, что я сгораю от любви к нему, – она тяжело вздохнула. – Мы живем в скверном мире: зачастую те, кому нравимся мы, не нравятся нам. Посмотри на Рафаэля: его терзают сердечные муки, это ж очевидно, к гадалке не ходи. У меня чутье на эти дела. Должно быть, там, в Версале, он вынужденно оставил равнодушную к нему красотку.

Мне хотелось сказать Поппи, что ее инстинкты ошибаются, но тайна Рафаэля и Сураджа принадлежала только им двоим.

– Что касается Фебюса, не знаю, насколько этот принц прекрасен, но, по крайней мере, он не старый. Ты слышала, что сказал Мариньи: твой суженый – молодой человек, который недавно взялся пиратствовать. То есть ненамного старше тебя.

– Считаешь, что он – человек, судя по убийствам, которые ему приписывают? Что касается молодости, она обманчива. Мы в этом убеждаемся каждый вечер за ужином: у одноглазого демона нет морщин, а он разбойничает в морях уже целую вечность.

Поппи отмела мои страхи взмахом руки:

– Твой возлюбленный – пират. Не вампир. Во всяком случае пока, потому что «священнодействует» при свете дня. Кровь Нетленного подарит вам обоим самый лучший возраст for ever and ever[52]. Твоя смерть, образно выражаясь, будет романтичной, потому что тебе нужно будет сначала умереть, чтобы после обрести вечную жизнь. – Подруга прикоснулась ко мне, желая приободрить. – Игра стоит свеч!

Я с трудом улыбнулась. Верит ли Поппи в то, о чем говорит? У меня не было причин сомневаться в этом. Трансмутация – предел мечтаний всех смертных придворных. Когда она осуществляется кровью самого Короля – становится посвящением.

Я уже хотела сменить тему, как в этот момент пронзительный вопль разорвал ночь, а после еще раз. Голос человеческий и нечеловеческий одновременно, что-то между криком отчаяния и лебединой песней. Моя душа ушла в пятки.

– Что это? – ужаснулась Поппи.

– Как будто из носовой части, совсем рядом! – прокричала я, указывая на бушприт[53], гигантским гарпуном вонзившийся в черный горизонт.

Мы с Поппи перегнулись через леер. Даже сама Франсуаза встревожилась: вышла из привычного состояния статуи и поспешила к поручням, словно боялась, что я могу упасть в море.

– Все в порядке, я не собираюсь прыгать, – крикнула я, высвобождаясь из ее рук.

В лунном свете мы увидели очертания гальюнной фигуры. Я только мельком видела эту «невесту», давшую свое имя судну, в ту ночь, когда мы садились на борт корабля, и с тех пор не обращала на нее ни малейшего внимания. Но только сейчас я заметила, что траурное платье, которое считала вырезанным из эбенового дерева, на самом деле было настоящим, бархатным. Черная ткань, затвердевшая от соли и инея, скрипела на ледяном ветру. Темная вуаль, закрывавшая лицо, была тоже настоящей: не ветер вздымал ее, а живое дыхание…

– Фи… фигура! Она живая! – В голосе Поппи слышался животный страх.

– Это невозможно! – проорала я, стараясь перекричать продолжавшийся вой. – Никто не смог бы выжить, подвергаясь день и ночь разрушительному воздействию стихий.

– Именно! «Невеста» живая только наполовину, – прошептал голос за моей спиной.

Резко обернувшись, я увидела Гиацинта де Рокайя. Я не слышала, как он приблизился к нам. Капитан стоял без накидки и плаща, платиновые волосы танцевали на ночном ветру, белая широкая рубаха надулась, как парус. Морские брызги смешали запах йода с цветочным ароматом, который сопровождал его повсюду. Шквал ветра приподнял жабо из алансонского кружева[54], обнажив мускулистый торс, лишенный растительности, гладкий, как мрамор: кожу вампира, нечувствительную к холоду. Единственный глаз корсара сверкал в отблесках ураганной лампы[55], которую он держал в руке.

– Пора возвращаться, – приказал он, подавая мне руку, которая была ледянее студеного дыхания океана. – Не хотелось бы, чтобы подопечную Короля утащили на дно сирены.

* * *

– Эта дьявольщина ужаснет самих архиатров, – вздохнул Клеант.

Камердинер принес мне традиционную сельтерскую воду – предлог, чтобы приходить ко мне каждый вечер перед сном, как только Прюданс и Франсуаза удалялись в свои каюты.

– Де Рокай практикует алхимию, причем самую темную, – объяснил мужчина. – Ходят слухи, что он достиг виртуозного мастерства в манипуляциях с редкими травами и корнями мандрагоры[56], выращивая в своей каюте демонический сад, где буйно растут цветы зла…

Это объясняло замеченные мною в каюте капитана множественные реторты и сосуды с лепестками. Он не скрывал своего интереса к оккультным искусствам, подозревая, что Бледный Фебюс предается им тоже.

– Перед каждым трансатлантическим путешествием одноглазый демон украшает переднюю часть корабля новой гальюнной фигурой, – продолжал Клеант. – Эту бедную женщину он соблазнил в таверне. Гиацинт принадлежит к тому типу кровососов, которые любят сначала поиграть со своей жертвой. Он завлекает девушку обещаниями ночи любви с возможностью вечной жизни. Вместо этого наполовину обескровливает несчастную, а после дает ей испить отвар бессмертника, смешанный с его собственной вампирической кровью в выверенной до миллилитра пропорции, достаточной, чтобы позволить жертве выжить в путешествии, но недостаточной, чтобы трансмутировать ее полностью. Таким образом он делает из нее дампира.

– Дампира?.. – повторила я вполголоса. Имя этой новой нечисти, о которой до сегодняшнего дня я не знала, обожгло губы.

– То есть полувампира. Это существо, искусственно поддерживаемое между жизнью и смертью, между днем и ночью. Факультет запретил подобные практики на суше, но в море этот демон присвоил себе всю власть.

Подбородок Клеанта нервно подрагивал. Гиацинт де Рокай воплощал в себе все то, против чего камердинер боролся: расчетливый деспотизм, беспричинную жестокость, поэтому мужчина готов был рискнуть своей жизнью, участвуя в крайне опасной миссии. Он инстинктивно понизил голос и продолжал уже шепотом:

– Дампирше, покрытой вуалью, не страшны солнечные лучи. Однако подобный гибрид состоит из неустойчивого равновесия, жертвы которого всегда гибнут в самых лютых мучениях через несколько недель. Перед смертью на нее нисходит сверхъестественная способность видеть вражеские суда сквозь туман и нечисть в морских безднах. Опьяненные страхом после испытанного шока, несчастные существа не могут удержаться от рева при приближении новой угрозы. В этом и заключается роль сменяемых друг друга гальюнных фигур «Невесты в трауре»: каждая служит «сигнальщиком» против своей воли до того момента, пока капитан не выбросит обескровленный до последней капли труп в море, после чего отправится на поиски новой «невесты».

Я слушала Клеанта, стараясь переварить страшные слова. Мне было невероятно жаль девушек, закончивших свое существование распятыми фигурами на носу корабля.

– То есть дампирша что-то почувствовала этой ночью… – прошептала я. – Капитан упомянул сирен, мифологических существ, населяющих страницы поэм Гомера. Это все, что я знаю про них.

– С самого начала эры Тьмы они водились в глубинах океана, принося огромные беды морякам, – мрачно объяснил Клеант. – Эти существа чарующими голосами завлекали смертных в море, чтобы после пировать их плотью. Гальюнная фигура взвыла, когда заметила присутствие сирен, чтобы перекрыть их колдовские песни своим воем.

Я по-новому прислушалась ко вновь воцарившейся тишине. В моей тесной каюте больше не было слышно ни тихого поскрипывания корпуса корабля, ни приглушенного свиста ветра. Сигнальщица замолчала, сирены уплыли. Но отныне мне известно: морская пучина, над которой мы проплывали, полна всякой нечисти…

– Главный Конюший заверил, что Фронда Америки сможет помочь, – резко заговорила я. – Что она даст золота купить Бледного Фебюса, если мои аргументы не будут достаточно убедительными для него. Мне совершенно необходимо встретиться с организацией на Мартинике, прежде чем меня представят пирату.

– Я позабочусь об этом, как только мы прибудем на Антильские острова, – пообещал Клеант. – В прошлом я бывал на островах, у меня остались контакты местной Фронды. «Невеста в трауре» непременно зайдет в порт на Мартинике на несколько недель – время, необходимое для обнаружения «Ураноса». Потому что океан огромен, а Бледный Фебюс неуловим.

Я кивнула, немного успокоившись: эта отсрочка позволит мне лучше подготовиться к встрече.

Как только Клеант ушел, я бросила в рот шарик дурмана. Я жевала его старательно, чувствуя, как понемногу притуплялось сознание. Да избавит он меня от кошмаров, которые осаждают по ночам, и заставит забыть о тех, кто плавает в океане!

* * *

Остаток путешествия прошел в расслабленной атмосфере. Дурман, который обеспечивал мне ночи без снов, придавал вязкую туманность утрам. Бескрайняя монотонность океана убаюкивала. Вынужденная праздность на борту привела к тому, что я потеряла бдительность. С Зашари и Рафаэлем, этими молчаливыми облаками, поглощенными своими мыслями, я пересекалась только за ужином. Вероятно, испанца терзала таинственная ссора с Сураджем, и даже если шрам на его щеке затянулся, очевидно, что рана в сердце еще кровоточила. Зато луизианец оставался загадкой. Ясные дни я проводила в своей каюте или у Поппи, примеряя роскошные туалеты, которые принцесса дез Юрсен подобрала для меня. Иногда Прюданс присоединялась к нам, приходя в восторг от моих парюр и краснея от шутливых непристойностей англичанки. Записи ее дневника, которые я прочитывала каждый вечер, не приносили ничего нового. Время напоминало нескончаемую гирлянду из шелка, перьев и блесток.

Единственным знаком нашего продвижения в море служило потепление, которое ощущалось в воздухе. День за днем иней на моем иллюминаторе все больше подтаивал. Порывы ветра не холодили щеки, а почти ласкали их, и выдыхаемый мной воздух больше не поднимался облачками пара, когда я выходила на палубу.

– С днем рождения, – приветствовала меня Прюданс однажды утром.

– Я… э… благодарю…

Мысли запутались. Я была совершенно уверена, что в дворянских документах настоящей баронессы де Гастефриш четко говорилось о дате 5 мая, а сегодня только 29 апреля. Почему Прюданс поздравляет меня заранее?

– Я знаю, что твой день рождения через шесть дней, – объяснила девушка, отвечая на мой немой вопрос, – но подумала, что мы могли бы отметить его вместе с моим, которое наступило сегодня. Как в нашем детстве, помнишь?

Я кивнула, выдавив заговорщическую улыбку. Не надо ничего говорить, пусть она сама продолжит.

– Мы знали, что родители организовывали один праздник на двоих в целях экономии, – вздохнула кузина. – Де Гастефриши жили в нужде так же, как Де Керадеки, не правда ли? Но для меня не было бо́льшей радости, чем отмечать день рождения с тобой.

– Радость была взаимной… и осталась таковой и сегодня, – заверила я. – Я как раз собиралась пожелать тебе хорошего дня рождения, дорогая Прюданс! – Момент неловкости прошел, я вновь нацепила маску старшей кузины. – Тебе исполнилось восемнадцать, поздравляю.

– А тебе девятнадцать, – воскликнула она, хлопая в ладоши.

Я постаралась сохранить улыбку. Мой настоящий день рождения был в январе, но никто меня тогда не поздравил, потому что все родные мертвы…

Проглотив горечь воспоминаний, я укрылась за банальностями:

– Мы были такими маленькими, а время пролетело так быстро. Кажется, только вчера мне исполнилось восемь лет.

– Мне тоже, – энергично закивала Прюданс.

Она опустила руку в карман своей накидки из облегченного фетра, сменившей с приходом теплых дней шерстяной плащ, и вытащила маленький мешочек, аккуратно завернутый в папиросную бумагу.

– Для тебя от моих родителей.

– О, не нужно! – воскликнула я. – Мне неловко: у меня ничего нет для тебя.

– Ты не могла знать, что я поеду с тобой. А твое присутствие – самый лучший подарок для меня. Ну же, открывай!

Я развернула упаковку, обнаружив ручку с резервуаром для чернил.

– Скромный презент, потому что моя семья не купается в золоте. Напротив, финансовое положение поместья ухудшилось, климат с каждым годом портится, урожая рождается все меньше. – Девушка опустила глаза на ручку. – Эта вещь сделана из нашей яблони, одной из последних, которая еще не успела замерзнуть. Я помню, как ты любила ее плоды.

– Замечательный подарок! Премного благодарна тебе и твоим родителям.

Прюданс залилась румянцем от удовольствия, большие голубые глаза ее сияли.

– Ты могла бы поблагодарить их сама, написав пару слов этой ручкой, – с волнением предложила девушка, взяв мои руки в свои. – Ты говорила, что будет возможность написать им, как только мы прибудем на Антильские острова.

– Конечно, я им напишу, с удовольствием, – пообещала я, тронутая и в то же время смутно испытывая стыд от внимания, которое было предназначено другой.

* * *

– Слышал, что сегодня досрочно отмечается ваш день рождения, – объявил Гиацинт де Рокай за ужином после подачи десерта и последней крови.

Прюданс тепло улыбнулась мне, перед ней стояла тарелка с кусочком савойского пирога. Я догадалась, что девушка проболталась. Конечно, она хотела порадовать меня, предав огласке важное событие. Наивная кузина не подозревала, что, если я чего-то и избегала с самого начала трансатлантического вояжа, так это разговоров с гнусным кровососом, у которого мы находились в гостях. И не только потому, что он был известен своим садизмом, доказательств которому с начала путешествия набралось немало. Что-то в нем заставляло меня сильно нервничать. Несмотря на свою юношескую внешность, Гиацинт не был похож на Александра, чья жестокость ограничивалась вулканической беззаботностью вечного подростка. У хладнокровного одноглазого демона, наоборот, все было взвешено, просчитано, продумано. Каждый раз, когда лазурного цвета глаз останавливался на мне, казалось, что он меня препарирует без скальпеля.

– Мой день рождения на самом деле 5 мая, – бросила я. – Обойдемся без суеты.

– Такая скромность делает вам честь, моя дорогая. Но вы – подопечная Короля и будущая герцогиня!

– Если будущий герцог заинтересуется мной, – возразила я.

Двусмысленная улыбка растянула губы вампира, обозначив легкие ямочки на алебастровой коже. Издевка? Презрение? Или обыкновенное позерство? Невозможно было прочитать хоть одну эмоцию корсара. Но поскольку речь зашла о женихе, то можно попытаться получить максимум информации.

– Вы признаете, что Бледный Фебюс – загадка, – произнесла я. – Даже если я – подопечная Короля, кто знает, как пират меня примет. Известно ли, где он находится? Сейчас, в данный момент?

Вместо ответа капитан щелкнул пальцами.

– Карту Вест-Индии! – приказал он.

Слуги убрали тарелки с кусочками савойского пирога. Как обычно, Франсуаза к своей не притронулась. Один из офицеров, лейтенант Эжен, торопливо расстелил в центре стола длинный пергамент. Перед моими глазами развернулась прошитая морскими путями вышивка из морей, островков суши с экзотическими названиями.

– На протяжении веков континентальные державы делили между собой Антильские острова, – объяснял де Рокай. – Хотя колониями под прямым управлением Франции являются Малые Антильские острова и Кровавый Доминго[57], на самом деле все острова должны подчиняться Королю Тьмы, потому что в Европе испанская корона и Соединенные Провинции присягнули ему на верность. Но несколько английских приобретений, таких как Ямайка, должны платить налоги. Только редкие анклавы могут избежать королевского контроля со стороны Лукайских островов: там, где липкие мангровые рощи, джунгли, зараженные малярией, и где живут пираты Карибского моря, наслаждающиеся незаконно приобретенными богатствами. Другими словами – крысы, окопавшиеся в тошнотворных норах.

Гиацинт фыркнул, демонстрируя презрение к тем, кто в отличие от него не убивал, заручившись каперским свидетельством. Он вынул из кармана стилет – маленький кинжал с украшенной рубином рукоятью и очень тонким лезвием, предназначенным для нанесения глубоких ран. Острым кончиком клинка указал на обведенный в кружок архипелаг на восточной стороне карты:

– Завтра, тридцатого апреля мы прибудем на Малые Антильские острова, встанем на якорь в Фор-Руаяле – столице Мартиники и французской части Антильских островов. Главный рынок города известен всей Америке: будет возможность пополнить запасы продовольствия для экипажа и свежей крови для офицеров. – Вампир бросил брезгливый взгляд на свой бокал, наполненный бледно-красной жидкостью, к которому едва притронулся. – Те несколько англичан в трюме, которые еще живы, совершенно обескровлены. Их кровь в последние дни приобрела слабый привкус запущенной анемии, не правда ли, месье?

Офицеры дружно закивали, тряся длинными локонами.

– Кровь англичан тухнет, – подтвердил лейтенант Эжен с гримасой отвращения на бледном лице.

– К счастью, Вест-Индия на расстоянии вытянутой руки, а иначе пришлось бы обескровить кого-нибудь из экипажа, чтобы промочить горлышко, – усмехнулся другой бессмертный, решив перещеголять предыдущего.

Лейтенант Эжен затянул песню:

Эй, бросайте игральную кость!

Эй, бросайте игральную кость!

Сейчас мы узнаем, кому пустим кровь!

Сейчас мы узнаем, кому пустим кровь!

Ахой! Ахой!

Я растерянно наблюдала, как хор из офицеров, включая капитана, дружно присоединился к нему. Они распевали во все горло, их зрачки все больше расширялись, клыки все сильнее вытягивались: под красивыми шелками одежд скрывались дикие звери. Вожак, несмотря на все благоухание, которое его окружало, был ничем иным, как трупом, мучающимся от жажды. Отсутствие свежей крови обнажило их страшную сущность.

Морской черт хохочет, а юнга в слезах!

Морской черт хохочет, а юнга в слезах!

Пощады не будет! Ты в наших клыках!

Пощады не будет! Ты в наших клыках!

Ахой! Ахой!

Жуткая песня, под аккомпанемент красных каблуков кровососов, сотрясала деревянный потолок зала. Один из бокалов, наполовину заполненный английской кровью, опрокинулся на географическую карту. Красное, липкое цунами поглотило Малые Антильские острова.

Широко улыбаясь, Гиацинт де Рокай положил конец вакханалии, хлопнув в ладоши.

– Достаточно, месье, умерим пыл, иначе напугаем наших гостей! Проявите терпение: на Мартинике мы запируем как положено, а после, сытые и отдохнувшие, отправимся на север. – Единственный глаз выпустил в меня молнию. – К Бермудам, на встречу с вашим суженым, моя дорогая. Он нас ждет.

Сердце остановилось.

Я не ослышалась? Бледный Фебюс нас ждет? Уже? Клеант предполагал, что потребуются недели, чтобы найти и связаться с ним. Камердинер тоже застыл в глубине зала, забыв об обязанностях официанта, потрясенный, как и я.

– Диана, что случилось? – бросил одноглазый демон. – Вы разом побледнели. Этот савойский пирог, кажется, суховат. Вас не устраивает десерт? Или перспектива скорого знакомства с вашим мужем?

– Конечно, я этому рада, – пробормотала я. – Просто… это так… скоро. Каким образом Бледный Фебюс мог согласиться на встречу, если предложение о свадьбе еще им не получено?

– Откуда вам это известно?

– Я не понимаю, – хрипло отозвалась я. – Меня снарядили в путь, как только Король принял решение о свадьбе. Мы двигались со скоростью ветра. Ни один корабль не сумел бы нас опередить, чтобы доставить новость Бледному Фебюсу.

Смех Гиацинта был так же гармоничен, как арпеджио[58]. Но за звуками лиры слышался ядовитый сарказм. С самого начала нашего разговора он играл со мной как кот с мышью, по капле выдавая информацию только для того, чтобы понаблюдать за моими страданиями. Потому что в этом заключалось его извращенное удовольствие: он забавлялся, манипулируя собеседником до тех пор, пока не ломал его.

– Ваша наивность – очаровательна! Простодушие, несомненно, смягчит такого загрубевшего душой разбойника, как Бледный Фебюс. Имеются способы быстрее, чем «Невеста в трауре», например гонцы, которых я отправил до отхода корабля. Или вы считаете, что только вороны способны разносить письма? В море, например, очень эффективны чайки, если их правильно заколдовать.

Капитан все больше расплывался в улыбке. Не ограничиваясь созданием дампиров, он использовал алхимию, чтобы поработить животных. Как поведал Клеант, инквизиторы Факультета не могли добраться до Гиацинта, чтобы помешать тому предаваться оккультным искусствам, – если только, будучи корсаром Короля, он не пользовался особой благосклонностью последнего.

– О Диана, не делайте такого лица! – расхохотался демон. – Какая вы прелесть, просто объеденье! На ваше счастье, я только что поужинал. Так вот, я обратился к Бледному Фебюсу с предложением Нетленного создать герцогство Ураганов на всем побережье Северной Америки, от Карибского моря до Нью-Йорка. Чайка вернулась этим вечером с ответом пирата в лапках, где было приглашение приехать на встречу с ним, а также подарок, который пришелся очень кстати на ваш день рождения, вы не находите?

Длинными пальцами он элегантно вынул из кармана маленькое украшение, положил его на стол и подтолкнул в мою сторону. Это была камея. Подобные я видела в Версале: придворные, как мужчины, так и женщины, регулярно обменивались ими как знаком своей любви. Тот, что увидела я, представлял собой изображение, выгравированное в бледном полупрозрачном камне, без сомнения, белом опале. Это был профиль серьезного молодого человека. Волосы средней длины были убраны в катоган[59], подчеркивая меланхоличный взгляд, обращенный к невидимому горизонту.

– Красивый юноша, – прошептала Прюданс, немедленно покраснев от нечаянно оброненного замечания, Поппи рассмеялась:

– Не обольщайся, бигуденка[60]: версальские кавалеры не стесняются щеголять своими нещадно отретушированными камеями. Я тоже не раз попадалась на эту удочку – приходила на галантное рандеву, получив по королевской почте римский профиль, но быстро разочаровывалась, встретив воздыхателя во плоти: обман покупателя! Должен быть закон, проверяющий соответствие изображения перед его отправкой по почте!

Я не могла вспомнить ни одной любовной авантюры англичанки с тех пор, как она стала оруженосцем, кроме ее безответных чувств к Зашари. Девушка, бросив на юношу беглый взгляд, вероятно, решила покрасоваться перед ним, надеясь вызвать своим фанфаронством ревность. Напрасный труд!

– Who knows?[61] Может, в Дворе Ураганов я встречу пирата с большим сердцем, которого увезу в своем чемодане в Версаль? – не удержалась она от последней, жалкой попытки обратить внимание луизианца. – Или разбойника на одну ночь, в чьих руках смогу позабыть обо всем.

Гиацинт де Рокай наградил англичанку аплодисментами:

– Браво, леди Каслклифф! Хотя бы вы радуетесь предстоящей свадьбе, не то что ваши компаньоны – скучные пресноводные. – Вампир обвел гостей широким жестом, сверкнув перстнями, отражающими отблеск свечей. – Ну же, друзья, черт возьми! Побольше радости! Вы, Гран-Домен, словно медузу проглотили, ни одного слова за весь рейс. Про мадемуазель дез Эскай и говорить не хочется: тише камбалы и почти так же выразительна. Монтесуэно, расслабьтесь! Забудьте про суровый испанский двор, впереди веселая свадьба. А мадемуазель де Керадек так робка и застенчива, что место ей в тихой обители Факультета, а не на корабле корсаров. Что касается виновницы торжества, такое впечатление, что вы, мадемуазель, только что услышали о собственной смерти. – Демон, сверкнув выступившими над губой клыками, закончил: – Что, впрочем, правда. Нужно через нее пройти, чтобы после возродиться во Тьме. Завтра вечером…

То была последняя капля. Откровение, к которому подводил свою речь этот монстр. Ошеломленная, я как попугай повторила за ним:

– Завтра вечером?

– Не благодарите меня за усердие.

– Но… вы говорили, что надо сделать запасы продовольствия на Антильских островах, я думала, мы будем стоять на якоре дольше.

Все происходило слишком быстро. Ситуация вышла из-под контроля. Надежда связаться с Фрондой уменьшалась, как шагреневая кожа[62]. Как и упование на то, что я смогу избежать трансмутации.

– Мы остановимся на Мартинике в полдень, чтобы пополнить трюмы новым поголовьем крови, – шипел светловолосый демон, словно вонзал свой стилет в мое сердце. – Вот уже в течение многих лет с губернатором острова, красавцем Жан-Батистом дю Кас, у меня действует договоренность. В обмен на последние выпуски Меркюр Галан, привезенные из метрополии, он разрешает на глаз опустошать его тюрьмы. Бандиты, разоренные торговцы, беглые рабы – любые осужденные улучшат наш рацион. С наступлением ночи мы снова двинемся в путь, не теряя времени. Бледный Фебюс назначил рандеву на пересечении 60-го меридиана и тропика Рака[63], 30 апреля в полночь. Я рассчитываю трансмутировать вас сразу после свадьбы. С наступлением сумерек 7 мая вы, Диана, проснетесь бессмертной… герцогиней!

Кончиком стилета капитан обвел лужицу крови на карте, которая начала сворачиваться, провел вверх вертикальную черту и остановился на участке открытого моря, в середине морской пустоши, куда ткнул острием лезвия. В место, где через несколько часов я стану одной из тех, кого ненавидела больше всех в жизни: трупом, управляемым дьявольской силой Тьмы.

– Никогда еще название моего корабля так удачно не соответствовало действительности: «Невеста в трауре!» – воскликнул одноглазый демон. – Невеста – это вы, Диана де Гастефриш, и ваша свадьба будет в трауре, потому что на меня возложили ответственность убить вас, прежде чем предложить вечную жизнь.

Единственный глаз вампира горел. Жестокая улыбка играла на губах, совершенно обнажив острые клыки.

– Подождите, не делайте такого убитого лица, дорогая, еще не время. Смерть – всего лишь досадный момент для перехода в вечное блаженство. Я позабочусь о том, чтобы вы не страдали. Обещаю.

7

Фор-Руаяль

Яркое солнце ослепило меня, когда в полдень, после проведенной ночи без сновидений благодаря дурманящим шарикам, я вышла на палубу. Северный ветер, гулявший по морю на протяжении недель, стих, черные паруса «Невесты в трауре» были спущены: корабль находился в порту, в бухте, защищенной от ветра. Даже в середине августа на Крысином Холме погода не была столь теплой, как здесь. Не просто теплой – жаркой. Какое странное ощущение: лучи солнца проходили сквозь кожаный нагрудник, обжигая до костей, как палящий огонь камина. Согласно легенде, давным-давно, еще до начала эры Тьмы и ледниковой эпохи во Франции, лето было знойным. Но вот уже три столетия солнце в старушке Европе не что иное, как бледное сияние; похоже, оно нашло приют здесь, в тропиках, и теперь игриво отбрасывало золотистые блики на изумрудное море. Вспомнились слова Главного Конюшего о том, что контроль Магны Вампирии в Америке намного слабее. Под лучами такого активного солнца проще представить революцию… если только Король Тьмы не покорит день.

Эта мысль заставила меня поежиться несмотря на жару.

– Великолепно, не правда ли? – восхитилась Прюданс.

Она стояла, облокотившись на леер, рядом с моей свитой и навязчивой Франсуазой. Порт, шумный и суетливый, простирался перед нами. В отличие от домов Нанта, аккуратных, выстроенных в одну линию, Фор-Руаяль представлял собой пестрый и беспорядочный узор из лачуг, побеленных известью. На удивление, этот капернаум[64], залитый красками, производил впечатление не хаоса, а гармонии. Букеты нарядного разноцветья бушевали между фасадами: розовые, голубые, фиолетовые и прочие, которых я никогда не видела. Однако каким бы радужным ни был порт, он оставался во власти черной тени огромной каменной бастиды[65] – крепости Кровавого Людовика, на вершине которой развевался флаг Нетленного, украшенный мрачной фигурой летучей мыши из золота. В этой крепости, как я знала, спал губернатор-вампир Жан-Батист дю Касс и его приспешники сбиры[66].

– Жаль, мы пробудем здесь лишь полдня, – посетовала Прюданс. – Но подозреваю, что тебе не терпится увидеть будущего супруга.

Особенно не терпится связаться с местной Фрондой – и без тебя, дорогая кузина, липнущей ко мне как смола!

Я расплылась в своей самой лучшей улыбке:

– Абсолютно, Прюданс! Я планировала прогуляться по рынку и купить экзотических ароматов. Хочу на первой же встрече произвести неотразимое впечатление на Бледного Фебюса.

Тень беспокойства пробежала по лицу молодой бретонки:

– Ты действительно рискнешь гулять одна в незнакомом городе? Поэтому ты в форме оруженосца?

– Пользуюсь последней возможностью поносить ее. И потом, я не собиралась рисковать в одиночку, как ты выразилась. С появлением в моей жизни Франсуазы одиночество мне неведомо. Ты можешь пойти со мной, да и остальные тоже.

Да, они могут спокойно идти со мной, а я могу спокойно их потерять! Таков план, что мы разработали с Клеантом вчера, укрывшись после ужина в моей каюте. Камердинер сошел с корабля, как только мы причалили, чтобы связаться с Фрондой по своим каналам; когда я появлюсь на городском рынке, он организует мое неожиданное похищение.

– Хорошо, я тоже пойду, – обрадовалась Прюданс. – Хочу отправить письмо моим дорогим родителям. Скажи, кузина, ты написала им записку, как хотела? Я могла бы положить ее в конверт.

– Вуаля! – я протянула сложенный вчетверо лист бумаги, содержащий двадцать самых нейтральных строчек, в которых благодарила тетушку Анжелику и дядю Робера за подарок. Несколько вежливых формулировок – то, что нужно, чтобы укрепить положение девушки из хорошей семьи.

– И мне не терпится поглазеть на лавки вместе с Дианой, – весело воскликнула Поппи. – Индийский хлопок знаменит яркими красками. Присмотрю для себя ослепительный кармин… Нашу милую бретонку вижу в темно-синем… А тебе, Заш, отлично подойдет золотисто-желтый.

Индийский хлопок. Эта легкая набивная ткань с узорами произвела настоящий фурор в Версале. Но Зашари, похоже, не разделял энтузиазма Поппи.

– Идите без меня, – бросил юноша.

– О, почему? – расстроилась англичанка. – Уверена, ты подберешь великолепный наряд на свадьбу Дианы. – Девушка бросила взгляд на Рафаэля. – Ты же не собираешься, подобно Раффи, ходить все время в черном, словно гробовщик… Это так грустно!

– В данном случае – это уместно, – возразил Рафаэль.

Он кивнул на команду матросов на понтоне, соединяющем «Невесту в трауре» и порт. Корсары разгружали длинные мешки, завернутые в белые простыни, – трупы, зашитые в собственные гамаки. Я догадалась: это все, что осталось от тех, кто в течение нескольких недель трансатлантического путешествия служил провизией для офицеров.

– Это… это отвратительно, – содрогнулась Поппи.

– Отвратительно, потому что они – твои земляки? – сухо заметил Зашари.

– Конечно нет, Заш. Какой бы ни была национальность, эти мужчины не заслуживали такой смерти.

Луизианец молча двигал желваками.

– Ты слышала капитана вчера вечером, – продолжил юноша. – Английское судно, захваченное у Азорских островов, принадлежало торговому флоту. Все торговые суда, бороздящие морские пути Атлантики, замешаны в той или иной степени в работорговле. Эти мужчины, судьбу которых ты оплакиваешь, везли, словно скот, в своих переполненных трюмах сотни черных. Справедливо, когда палачи, в свою очередь, заканчивают жизнь в трюмах. Не рассчитывай на мои слезы. Только рабы заслуживают скорби.

Оруженосец оторвал свой взгляд от понтона и вонзил его в Поппи.

– Что касается индийских тканей, так высоко оцененных тобой, ты спросила себя хоть раз, откуда хлопок? Рабы выращивают его, пока смерть не настигнет их. Здесь, в Америке. Чтобы придворные вроде тебя могли рядиться в них. Ну что ж, хороших покупок, надеюсь, ты подберешь фасончик по душе.

Он развернулся, оставив позади себя побледневшую Поппи.

– Я… я думаю, мне лучше остаться, – пролепетала она, задыхаясь сильнее, чем во время туберкулеза.

Мне хотелось утешить бедную девушку, но я сдержалась. Если она не пойдет на рынок, то мне не нужно будет «терять» ее. Она избавит себя от страданий, а меня от дополнительных хлопот.

– Я тоже не в настроении ходить по рынку, – бросил Рафаэль, глядя, как англичанка шаткой походкой удалялась от нас. – Лучше поброжу вдоль моря.

С невинным видом я кивнула:

– Молодец, что выбрал свежий воздух, а не суету городского рынка. Ха-ха! Если бы не подготовка к свадьбе, я бы тоже так поступила.

Грустный взгляд юноши был мне ответом. Я тут же устыдилась своих слов, поняв их жестокость по отношению к тому, кто никогда не сможет вступить в брак со своим тайным избранником. Рафаэль знал, что я – единственная в Версале, кто был в курсе его запретной любви. Тем более непростительна моя неуклюжесть. Я совершила ошибку, но извинился он.

– Сожалею, что не стал хорошим учителем, – прошептал Рафаэль.

– Учителем? Ты о чем?

– Помнишь, я должен был научить тебя основам испанского во время трансатлантического вояжа, но у меня не было сил.

Зеленые глаза юноши растворились в волне. В эту секунду я почувствовала его желание выговориться. Разозлится ли он, узнав, что я случайно увидела его ссору с Сураджем на постоялом дворе в Нанте? Или с облегчением откроет душу, прислонившись к дружескому плечу? Эти вопросы отпали сами собой: не до личных откровений под взглядами Прюданс и Франсуазы. К тому же время торопило меня.

– Ну ладно, хорошей прогулки, Рафаэль! – сказала я. – До вечера.

Он не ответил, вновь погрузившись в свои мысли.

Я повернулась к мостику, который вел на набережную, Прюданс и Франсуаза двинулись следом за мной.

* * *

Если краски Фор-Руаяля ослепили, то запахи вскружили голову. Нигде они не действовали так опьяняюще, как под аркадами главного рынка – гигантского лабиринта из разномастных мастерских, ларьков, лавок с разноцветными горками душистых пряностей, источавшими сладкие, теплые запахи с волнующими ароматами кофе и черного шоколада. Я разглядывала стеклянные сосуды с пигментами, восторгалась изобилием незнакомых цветов: гардения, плюмерия, гибискус… Широкий шатер раскинулся над ними, подобно крышке над шкатулкой с благовониями.

Меня привлек горшочек с диковинными, упоительно пахнущими зелеными стручками.

– Кардамон, – объяснил лавочник. – Имеет фруктовый, цветочный, пряный вкус, и обратите внимание на свежие нотки камфоры и ментола: превосходно подходит для выпечки, мадемуазель!

– Благодарю, месье, но в стряпне у меня две руки и обе левые.

– В этом случае позвольте вам предложить ранжированный ром. – Он указал на этажерку, заставленную бутылками с экзотическими ингредиентами. – Ананас, имбирь, ваниль, корица: выбирайте на свой вкус! Эти сласти – те же десерты, но их не надо ставить в печь. Хотите попробовать?

Улыбнувшись, я отказалась: суета и шум рынка меня уже порядком опьянили. Прюданс тоже находилась в каком-то гипнотическом трансе. У нее, никогда в жизни не выезжавшей дальше своего городка, разбегались глаза. Франсуаза, наоборот, казалось, ничего не замечала, ни на секунду не отрывая свои темные толстые линзы от моей спины. Продолжая бродить между лавок, я сделала вид, что заинтересовалась индийскими тканями, которые белые торговцы и метисы громко расхваливали. Несмотря на роскошные узоры, я вряд ли могла оценить их красоту после того, как Зашари объяснил, какой ценой доставался хлопок.

– Желаете примерить, мадемуазель? – обратилась ко мне торговка, лучезарно улыбаясь. Она протягивала удивительный наряд из тончайшего батиста, отделанного кружевом, сиреневый цвет плавно переходил в розовый.

– Нет, спасибо, я пришла за благовониями…

– Этот цвет мальвы идеально подойдет к тону вашей кожи. Вы должны его примерить.

Настойчивость в ее голосе заставила меня поднять голову. Напряженного, твердого взгляда незнакомки было достаточно, чтобы догадаться: Фронда прислала ее.

– Действительно, цвет очарователен… – я взяла в руки наряд.

– В эту примерочную, пожалуйста, – пригласила женщина, указав на угол, где свисавшая сверху ткань служила занавеской.

Франсуаза автоматически шагнула за мной, но я ее остановила:

– Здесь нет места для двоих.

Ее стеклянные окуляры осмотрели узкое пространство. Чтобы убедиться, что я не исчезну? Или чтобы ничего не причинило мне вреда? Вероятно, и то и другое. Факультет, похоже, запрограммировал девушку так, чтобы сделать моей компаньонкой и стражником одновременно. Впервые ее слепая преданность странным образом тронула меня. Заставив себя улыбнуться, я коснулась руки дез Эскай, ее кожа была холодной.

– Благодарю за вашу бдительность, Франсуаза. Повезло, что вы присматриваете за мной. Поэтому мне не страшно.

Как только я оказалась в примерочной, торговка быстрым жестом опустила занавеску. Почти в ту же секунду деревянная панель, служившая задней стенкой, повернулась вокруг оси, открыв проход, ловко спрятанный за прилавками.

Там меня ожидал мужчина в соломенной шляпе с широкими полями, тень от которой закрывала его лицо. Он молча подал сигнал следовать за ним. Я исчезла за кулисами главного рынка, удаляясь от него все дальше, оставляя позади Прюданс и Франсуазу, веривших, что я занята примеркой платья.

Где кончается рынок и начинается город? Понять было трудно. Улочки, по которым меня вел мой молчаливый гид, извивались так же, как аллеи базара. Сотни веревок со свежевыстиранным бельем между окнами закрывали небо. Я истекала по́том под кожаным нагрудником, идеально адаптированным к климату Версаля, но не к тропикам. Где-то вдалеке едва различимые звуки барабана эхом повторяли глухой треск глинобитной почвы под моими сапогами.

Свет уходящего дня погас, когда мы спустились по лестнице, пройдя сначала один пролет, затем второй. Ароматы цветов и пряностей исчезли, уступив место затхлому, глинистому запаху: мы находились глубоко в недрах Фор-Руаяль, в сети галерей, тускло освещенных лишь фонарем в моей руке. Я следовала за мужчиной так быстро, как могла, сознавая, что ни за что не найду дороги назад, если потеряю его из виду.

Наконец, мы вошли в подземелье, на стенах которого горели факелы. Внутри находилось не менее дюжины присутствующих, их лица скрывали широкие поля соломенных шляп, такие же, как у моего гида. Танцующие блики огня отражались на шпагах и пистолетах, продетых в пояса. Сердце, обезумевшее от быстрой ходьбы, забилось сильнее: я находилась среди фрондеров Америки!

– Я… я… – взволнованно повторила я, с трудом переводя дух.

– Мы знаем, кто ты, Жанна, – ответил женский голос с певучим акцентом. – Клеант сообщил нам.

Я заметила камердинера в тени той, кто обратился ко мне. Женщина сделала несколько шагов навстречу.

– Я – Зефирина, командующая Народной Фрондой на Мартинике.

Она сняла шляпу. Я увидела чернокожую женщину тридцати лет поразительной красоты. То, что на первый взгляд показалось накидкой, на самом деле было креольским платьем, в открытом декольте которого блестели ожерелья.

– Ну, что ты так на меня уставилась? Думаешь, все черные из колоний рождаются и умирают рабами?

– Нет… Но я не знала, что во Фронде есть женщины-командующие.

Зефирина отрывисто рассмеялась, звеня огромными серебряными кольцами в ушах.

– Этот предрассудок не делает тебе чести. Для Фронды пол и цвет кожи не имеют значения. Главное – быть бесстрашным. Ты и правда такая смелая, как рассказал Клеант?

Не зная, как следует приветствовать командующую Фрондой, я опустилась в придворном реверансе, немедленно вызвав шквал насмешек со стороны мартиниканцев.

– Я подхватила факел борьбы родителей, служивших Фронде. В течение нескольких месяцев разыгрывала роль в Версале, каждый вечер притворяясь той, кем не была.

– Ты играешь роль в роскоши и шелках, – возразила Зефирина. – Те, кто выбрал путь Народной Фронды здесь, на Антильских островах, вознаграждаются лишь сухим хлебом и тайными укрытиями в антисанитарном состоянии, как эта галерея, где мы находимся. Вдобавок мы рискуем жизнью не только по ночам, когда просыпаются кровопийцы губернатора, но и днем, когда за нами охотятся беке[67] – владельцы плантаций, заинтересованные в сохранении несправедливого порядка Магны Вампирии. Видишь ли, есть вещи намного хуже, чем эксплуатация простолюдинов вампирами, а именно – угнетение людей другими человеческими особями из-за различий в цвете кожи. – Командующая вскинула красивый подбородок, в полумраке ее глаза метали молнии. – Мои братья и сестры – рабы, «проклятые этой земли»[68], подверглись закону более жестокому, чем Смертный кодекс. Твой король Людовик превратился в чудовище не в момент трансмутации. Он им был и до, когда в 1685 году старой эры промульгировал[69] Черный кодекс[70], узаконив рабство в его самой гнусной форме. На основании этого позорного закона смертные хозяева эксплуатировали рабов по своему усмотрению. Бессмертные питались ими вволю, не ограничиваясь десятиной. На протяжении веков невольничьи корабли не переставая поставляли новых рабов взамен погибших – инфернальные машины, ломающие семьи и судьбы.

Мне нечего было ответить на эту беспощадную тираду, которая вторила словам Зашари. До настоящего времени я воспринимала себя как жертву железного порядка, господствующего в мире триста лет. Но Зефирина права: были те, которых нужно жалеть больше. Мне повезло вырасти в любящей семье, почти ни в чем не нуждаясь. Мы подчинялись гнету кровососов, но гнету относительно скрытому законами о десятине и комендантском часе. Я осиротела на пороге взрослой жизни. У миллионов других, закованных в цепи с детства, оторванных не только от своих родителей, но и от родной земли, не было такой привилегии.

– Поэтому я спрашиваю: такая ли ты отважная, как говорят? Поколения за поколением различные ответвления Народной Фронды на Антильских островах выбиваются из сил, саботируя на сушах домены хозяев, неотступно преследуя в морях торговые суда. Проект твоего брака – шанс для нас. Если тебе удастся привлечь Бледного Фебюса на нашу сторону, ты заключишь альянс неоценимого значения, который позволит ослабить плантаторов и перекрыть морские торговые пути. Без каналов сбыта хлопка, выращенного путем преступной эксплуатации, табака, сахара и кофе, хозяева потерпят крах. Восстания рабов распространятся. Порядок, навязанный островам Магной Вампирией, рухнет, и мы сможем объявить ликвидацию режима. Ставки колоссальны. Но перед тем как отдать в твои руки нашу судьбу и добро, хочу удостовериться, что эти руки не дрогнут, когда придет решающий момент. Если Бледный Фебюс действительно захочет надеть кольцо на твой палец, ты пойдешь до конца?

Я выдержала взгляд командующей со всей решительностью:

– Пойду до конца, клянусь. Душой и телом я предана Народной Фронде и готова пожертвовать собой ради нее. Я – лишь инструмент, чтобы служить делу и предотвратить худшее.

– Худшее?

– Господство абсолютное и безраздельное кровопийц над полными сутками.

Я поведала об откровениях Короля, которыми он поделился со мной, рассказала о «El Corazón de la Tierra», припрятанном в сокровищнице военных трофеев капитана пиратов. Гармоничные черты Зефирины исказились, когда я описала драгоценность, высокую опасность которой она оценила безошибочно.

– Последние месяцы осведомители Фронды, внедренные в Новую Испанию, хором сообщали о возросшей активности в королевских шахтах Мексики, – прошептала женщина. – Значит, старатели искали этот алмаз…

– Вы что-то знаете о его природе?

Женщина покачала головой:

– Нет. Но это то, что придает твоей миссии жизненную важность. Можешь рассчитывать на нашу поддержку. И на наши деньги. Шестьдесят тысяч золотом: эта общая сумма добычи, которой владеет Фронда Мартиники, Гваделупы и Кровавого Доминго. Мы можем обратиться к кассе, если придется, чтобы подкупить Бледного Фебюса, но, если твоих аргументов и твоего шарма будет достаточно, эти деньги найдут иное применение, будь уверена. В этих средствах нуждаются многочисленные герильи[71] на островах и на континенте.

– Обещаю сделать все, что в моих силах.

– Отлично. Я вижу перед собой храбрую воительницу, которую разглядел Раймон де Монфокон.

Сердце защемило от тоски. Темная галерея внезапно напомнила подземелье Гранд Экюри, где я оставила де Монфокона, Наоко и Орфео – мою семью по зову сердца.

– Вы с ним знакомы?

– Никогда не встречала, так как океан разделяет нас, но агенты Фронды научились взаимодействовать, даже не зная друг друга. Де Монфокон – один из самых блестящих командующих, и несколько раз мы проводили трансатлантические операции вместе. Например, экстрадицию некоего Пьеро в Америку прошлой зимой.

Упоминание о парнишке, уцелевшем при Дворе Чудес, чрезвычайно взволновало меня. Пьеро здесь! Фронда действительно приняла юного провидца под свое крыло. Ощущение, что я хожу по тем же тропкам, что и он, согрело мне сердце.

– Где Пьеро сейчас? – спросила я.

– Где-то на просторах Американского континента. Предпочитаю не говорить, где именно, ради безопасности его и Фронды. Даже веря всем сердцем в успех твоей миссии, не исключаю вероятности того, что ты можешь попасть в руки врагов. А под пытками – меньше знаешь, меньше скажешь. Что касается Раймона де Монфокона, не старайся связаться с ним, мы сами будем держать его в курсе о ходе твоей миссии. В любом случае к тому времени, когда он получит наши сообщения, месса уже будет отслужена. Клеант предупредил, что этой ночью ты встречаешься с Бледным Фебюсом.

С этими словами командующая протянула руку:

– Фронда благодарит тебя, Жанна Фруаделак.

– Встретимся ли мы когда-нибудь снова, мадам?

– Если вернешься на Мартинику, то сможешь связаться со мной: достаточно на главном рынке настойчиво попросить порошок шафрана. Мои люди проведут тебя ко мне.

Я пылко сжала длинные тонкие пальцы командующей. Она ответила пожатием более крепким.

– Твоя рука… – прошептала она.

– Да? Что случилось?

– Она ледяная.

Зефирина выпустила мои пальцы, в свете факела ее лицо выглядело озадаченным.

– Без сомнения, это Глоток Короля, что течет в моих венах, – предположила я. – Я пригубила кровь тирана, чтобы подняться на ту ступень, где нахожусь сегодня. Такова цена, которую пришлось заплатить.

Женщина покачала головой:

– Нет, дело не в этом или не только в этом. Тьма не просто в тебе: она еще и над тобой, как черное облако. Я ее чувствую.

Затхлый воздух галереи, пропитанный плесенью, внезапно начал душить. Пламя факелов потускнело, словно его накрыла невидимая вуаль, о которой упомянула мартиниканка.

– Вы чувствуете Тьму, что это значит?

– Я обладаю даром ясновидения, – пояснила женщина. Блестящие глаза цвета слоновой кости выделялись на ее темной обсидиановой коже. – Это семейный дар. Он помог мне избежать не одну ловушку. – Зефирина повернулась к одному из своих людей: – Эварист, карты, пожалуйста.

Лейтенант протянул колоду карт с золотыми арабесками[72] на черных рубашках. В каком-то невероятном калейдоскопе почудилось, что я вернулась в прошлое и снова брожу среди могил кладбища Невинных в Париже.

– Эти карты… Это… Запретное Таро!

– Ты их уже видела?

– Да, но на другой стороне Атлантики, в руках старца, который называл себя Оком Невинных. Как эти карты попали сюда?

– Существует несколько видов Запретного Таро, тщательно оберегаемого от вездесущего Факультета, который хотел бы их уничтожить. Эти передаются в моей семье из поколения в поколение, от матери к дочери, таким же образом, что и дар, о котором я говорила. Давай присядем и посмотрим, что нам скажут арканы.

Без лишних слов женщина одолжила факел у лейтенанта. Привыкшая обустраиваться в самых некомфортных условиях, она запросто опустилась на каменистую землю. И все равно ее осанка оставалась грациозной, ноги элегантно подобранными под широкими складками креольского платья.

Я села рядом. Зефирина разложила карты.

– У нас нет времени на длинный прогноз: с наступлением ночи тебе надо вернуться на корабль. Расклад «Компас» покажет более четкую картину: позволит разглядеть возможности и невидимые угрозы. Выбери пять карт.

Малейшего вздоха не было слышно в глухой шахте. Момент был настолько торжественным, что я задержала дыхание. В прошлом мне довелось испытать на себе удивительную проницательность Запретного Таро. Доверившись инстинкту, я дрожащей рукой указала на пять карт.

Зефирина взяла их, одну положила в центр, а остальные разложила вокруг в форме креста.

– Эта карта представляет тебя, здесь и сейчас, – объяснила женщина, указывая на центральную карту. – Остальные четыре по подобию стрелок компаса символизируют главные силы вокруг тебя. Слева – Прошлое, которое действует на тебя сегодня; справа – Будущее, оказывает давление на твое настоящее; вверху – влияние осознанного на тебя; снизу – влияние тайного, которое стремится изменить твою судьбу без твоего ведома.

Кончиками пальцев она перевернула центральную карту.

Я не смогла сдержать вздоха испуга. Аркан изображал темный силуэт в капюшоне, когтистые лапы держали ниточки двух жалких марионеток. Золотые, наполовину стертые от времени буквы, блеснули: Тьма.

– Я была права, – глухим голосом произнесла Зефирина. – Тьма окутала тебя.

– Что это значит? Как рассеять ее?

Я сгорала от желания рассказать о жутких кошмарах, преследовавших меня в последнее время. Возможно, они были вызваны облаком Тьмы, которое, по мнению мартиниканки, окружало меня. Но я промолчала, потому что пришлось бы признаться: дурман стал незаменим, чтобы найти покой по ночам.

Голос Зефирины ледяным эхом вторил моим мыслям:

– В раскладах Тьма символизирует связи, которые нам мешают, нас связывают и ограничивают. Импульсы, которые управляют нами. Зависимости, чьими жертвами мы становимся. Ты понимаешь, о чем может идти речь?

– Пока не очень хорошо.

Я отвела глаза. Шарики не одурманивали меня так, как когда-то Поппи. Уверена, что смогу в любой момент, когда захочу, бросить их. И командующей не обязательно знать, чем временно я помогала себе.

– Тьма также может стать отражением наших демонов, – продолжала настаивать женщина. – Постыдные вещи, которые мы подавляем, скрываем. Та часть зла, которая, если ее не вырвать с корнем, разъест нас изнутри, как раковая опухоль.

Все больше и больше становилось не по себе. Часть злого… во мне? Но было одно воспоминание, которое я действительно старалась забыть: встреча с парижскими упырями в слизком чреве столицы. Когда мерзость собралась сожрать меня, я неожиданно для себя поняла их рычание: они говорили со мной. Каким же образом я сумела расшифровать его? До сих пор у меня не было ответа, как и желания думать об этом.

– Ваши пояснения мне ни о чем не говорят, мадам, – притворилась я. – Не желая каламбурить, признаюсь, что карта Тьма погружает меня в совершенную темноту.

– Хм… Посмотрим, что скажут другие арканы.

Зефирина перевернула карту слева, ту, что обозначала Прошлое. Скелет с косой. Затхлый воздух подвала начал душить меня.

– Смерть… Еще его называют Безымянный Аркан. – Я содрогнулась, с трудом дыша. – Такая уже появлялась в моем раскладе шесть месяцев назад в Париже. Я надеялась, что все осталось в прошлом.

– Вспомни, что я тебе говорила: в раскладе «Компас» Прошлое влияет на Настоящее. Безымянный Аркан продолжает следовать за тобой, так нам говорят Таро. С чем или с кем он раньше ассоциировался у тебя?

– С упырями – пожирателями трупов… С Дамой Чудес, приносящей смерть… С Парижем, замурованном в самом себе на протяжении столетий, словно запечатанный склеп.

– И это все? Подумай еще. Есть ли что-либо в Париже, что могло бы преследовать тебя до Вест-Индии? Тень прошлого, которое вернется однажды?

Глагол «вернуться» отвратительно щелкнул в голове:

– Тристан, – прохрипела я. – Я соотношу Безымянный Аркан с Тристаном!

Зефирина нахмурилась:

– Кто это – Тристан?

– Один из активных заговорщиков семьи де Ля Ронсьер из Фронды принцев, которая по всем пунктам противоположна Народной Фронде. Я убила юношу на испытаниях за «Глоток Короля» прошлой осенью. Уцелевшие заговорщики воскресили его, чтобы он отомстил мне. Они вшили локон моих волос в алхимическое сердце Тристана. – Я с трудом сглотнула, воскресив в памяти последнюю встречу с юношей, которого когда-то любила: немой труп без головы, целиком настроенный на мое разрушение под влиянием зловещих сил. – Тот монстр, в которого превратился Тристан, попытался убить меня в Париже в декабре, но у него не вышло. Я видела, как его уносила Сена, затянутая льдом. Мистический вожак заговорщиков, сеньор Серпан заверил меня, что призраки всегда возвращаются. До тех пор, пока не исполнят свою черную миссию.

Я провела подушечкой указательного пальца по Безымянному Аркану. Словно желала толкнуть душу де Ля Ронсьера в лимб[73], откуда он никогда не должен был выбираться. Словно изгоняла абсолютное зло, каким он стал.

– С тех пор я не слышала разговоров о Тристане. И вот он возвращается сейчас сюда, за тысячу лье от того места, где я его видела в последний раз? Это лишено всякого смысла.

– Напротив, в этом и есть смысл, – возразила Зефирина. – За укрытием стен Версаля, там, где Факультет и инквизиторы всемогущи, привидение не могло до тебя добраться. Но это существо, созданное с помощью самой извращенной магии, умеет дожидаться своего часа. Тех, что ты называешь призраками, здесь, на Антильских островах, мы зовем «зомби». Они – продукт порочных экспериментов, проводимых алхимиками, одержимыми идеей манипулировать Тьмой. У такой нечисти впереди вечность. Они обладают инстинктом более мощным, чем магнит, который навсегда связывает их со своей целью. – Горящий взор командующей обжигал. – Возможно, в этот самый момент, когда я разговариваю с тобой, привидение уже в пути, идет по дну океана. А может, даже здесь, на островах, прибыло на корабле вслед за твоим.

Не знаю, какой образ страшил меня больше: тело без головы, медленно бредущее в вечной ночи морской бездны, или тот же монстр на суше, всего в нескольких кабельтовых[74] от меня. Что, если он сейчас выпрыгнет из тех темных галерей, ведущих в шахту, где я нахожусь? Воздух подземелья душил все сильнее.

– Тебе необходима мощная защита, – заявила Зефирина. – Держи.

Она сняла одно из своих многочисленных колье: кожаный шнурок, на конце которого висел серебряный амулет в форме глаза. Как только он оказался на моей шее, сразу стало легче дышать.

– Что это?

– Талисман против дурного глаза. Тот или та, кто его носит, на короткое время становится неуязвимым для проклятия, на него направленного. Таким образом, ты станешь невидима для сверхъестественного чутья привидения, и он потеряет твой след. Носи его на шее возле сердца, потому что оно маскирует сердцебиение. Но время поджимает. Давай посмотрим третью карту: Ключевая фигура – твое настоящее.

Зефирина перевернула карту, открыв изображение молодого вампира, покидающего свой гроб. Я заметила, что солнце еще не село за его спиной: нечисть неосмотрительно выходила слишком рано, рискуя сгореть.

– Шут, – объяснила женщина. – Карта начинаний, готовность к риску. Твоя миссия не лишена их.

– Это ни о чем не говорит, – заметила я.

– Карта Ключевой фигуры представляет влияние сознательного. Это нормально, что она тебя не удивляет. Шут должен побудить тебя стать еще более осмотрительной, осторожной. Давай лучше посмотрим на карту Фундамента, ту, что снизу, вот она могла бы удивить тебя.

Командующая открыла предпоследнюю карту. Сначала я подумала, что карта перевернута, потому что персонаж, изображенный на ней, висел вверх ногами. Но быстро сообразила, что на самом деле он повешен на дереве за ногу. Такую одежду, которая была на нем, я никогда раньше не видела.

– Повешенный, – прошептала командующая. – Карта жертв.

– Я вам говорила и повторю еще раз: я готова пожертвовать собой, чтобы завербовать Бледного Фебюса в Фронду. Я предложу ему свою руку.

– Повешенный означает жертву более радикальную, чем твоя рука, какой бы желанной она ни была.

– Если это не рука, тогда моя… жизнь?

– Может быть. Не знаю. Положение Повешенного в этом раскладе в качестве Фундамента означает, что объект жертвоприношения еще неизвестен. Чем ты должна пожертвовать, Жанна? Подумай хорошо.

Зефирина переключилась на пятую и последнюю карту, карту Будущего, ту, что справа. Когда она ее открыла, мы увидели земной шар, окруженный двумя гигантскими руками. Я заметила, как пламя факелов задрожало, бросая фантасмагорические тени на стены шахты.

– Мир, – произнесла командующая бесцветным голосом. – Последний аркан из двадцати двух главных. – Кульминация Запретного Таро и также, метафорически, окончание битвы между Светом и Тьмой.

– То есть исход всей этой авантюры будет счастливым?

– Посмотри на карту внимательнее. Она вышла из перевернутой позиции.

В самом деле, название аркана было написано наоборот. Одна из рук, сияющая, находилась снизу. Вторая, демонстрируя крючковатые когти, нависла над планетой, угрожая ее раздавить. Жуткая вампирическая рука накрыла Землю тенью: черным облаком, космическим, вечной ночью.

– Победа Тьмы над миром и над твоим сердцем… – прошептала командующая.

Отблеск факелов углубил тени на щеках женщины, подчеркнул мешки под глазами – неожиданно проступившие признаки усталости. Как будто Зефирина внезапно утомилась от борьбы, которую вела в течение многих лет, от войны, в которой поколения фрондеров сражались до нее.

– Это невозможно! – возмутилась я. – Переворачивая, вы, должно быть, нечаянно передвинули карту. Позвольте мне вытянуть еще одну.

Я протянула руку к колоде, но Зефирина перехватила мое запястье:

– Прекрати! Ты должна уважать оракула Запретного Таро, даже если его расклад не нравится.

– Уважать оракула? Когда каждая карта отвратительнее предыдущей?

– Это тебе и предстоит выяснить. Каждый расклад – подарок, даже если он горек, как пепел. Сегодняшний тоже поставил меня в тупик, как и тебя. Возможно, ты найдешь к нему ключ.

Над нашими головами прокатилось приглушенное тяжелое эхо. Металлические удары, будто в крышку гроба кто-то заколачивал гвозди.

– Звуки набата! – воскликнула командующая Фрондой. Она собрала карты и грациозно поднялась. Ее люди оживились, готовясь к эвакуации. – Возвращайся скорее к своей судьбе и на корабль, пока губернатор не перевернул весь остров, чтобы найти тебя.

8

Предложение

Я мчалась по темным улочкам, оглушенная стрекотом сверчков, оживших с наступлением сумерек.

Вдалеке, в темноте тропической ночи, отяжелевшей от пьянящего аромата цветков плюмерии, показались танцующие огоньки гавани. Клеант проводил меня до подступов к бухте, а после свернул на другой путь: на «Невесту в трауре» мы решили возвращаться разными дорогами, чтобы не вызвать подозрений. Попутно я видела, как закрывались последние ставни, запирались последние двери. Начался комендантский час. В метрополиях тропиков наступление ночи – синоним добровольного заточения простолюдинов до утра. Если только случится так, что утро никогда не наступит… Последняя карта расклада «Тьма, накрывшая Мир» не давала мне покоя. Что она означает? Что моя миссия обречена на провал и Бледный Фебюс перейдет на сторону Нетленного? Или еще хуже: что тирану удастся наложить вампирическую руку на «El Corazón de la Tierra», тем самым завершить свой коварный план по покорению дня и своей тенью поглотить планету? А если послание карты более личное, роковое, означающее, что я уступлю Тьме… став вампиром через кровь Короля? Нет, это невозможно! Я – дочь фрондеров, мое место навсегда на стороне Света!

«В период ухаживаний мужчины – апрель, а после свадьбы – декабрь»[75], неожиданно близко прошептал чей-то голос, разорвав нить моих мыслей.

Я испуганно развернулась. Все чувства разом обострились, спина под нагрудником мгновенно взмокла. На углу улочки стояла тень, свет луны не достигал ее.

– Кто говорит? – прокричала я, схватившись за кинжал из смертоносного серебра у пояса.

– Бард, – ответил голос, странно знакомый.

– Бард? Какой бард?

– Единственный и неповторимый: Уильям Шекспир. Я же лишь скромный его выразитель.

Человек вышел из тени. Сначала показался бархатный жюстокор[76] антрацитового цвета. Потом в свете луны я увидела гребень черных волос, высокие точеные скулы. Едва заметная улыбка тронула губы, сжимавшие зубочистку.

– Лорд Стерлинг Рейданст! – ахнула я.

Потому что это был действительно он, странный атташе[77] посольства Англии, с которым я познакомилась шесть месяцев назад в Париже. Бессмертный, увлеченный театром; юноша, для которого мир – большая сцена; глумящийся даже над своим вампирством – свидетельством тому английская булавка из серебра, обжигающая мочку его левого уха, и эта деревянная зубочистка, которую вампир постоянно жевал, он, давно забывший о твердой пище. Панк, анархист: вот кем он сам себя считал. Брошенные жизнью в хаос Города Теней, мы объединились, чтобы найти Даму Чудес, перед тем как ветер судьбы разлучил нас.

– Что ты делаешь здесь, на Мартинике, вдали от старого континента? – прошептала я.

Юноша вынул зубочистку и засунул ее за ухо.

– Пришел помешать тебе совершить ошибку жизни, Диана де Гастефриш.

Проблема со Стерлингом в том, что никогда не знаешь – шутит ли он или говорит серьезно. Его постоянно ироничный вид выводил из себя. Цинизм это или трезвость ума? Понять мне так и не удалось.

– Помешать мне совершить ошибку жизни? Фраза, достойная бульварного романа за четыре су.

– Поэтому предпочитаю цитировать Шекспира. За прошедшие четыре столетия не нашлось лучших слов, чтобы выразить абсурдность человеческого существования. Кстати, фраза, которую я произнес, взята из комедии «Как вам это понравится?».

Я, в свою очередь, не удержалась от ироничной улыбки:

– Каков предполагаемый смысл данного пассажа, собственно говоря? Что до брака мужчины ласковы, как весна, а после холодны, как зима?

– Вуаля! Ты сама все поняла. У тебя душа поэтессы.

– И ты, наглец, подвергаешь сомнению союз, освященный самим Королем Тьмы?

Стерлинг не знал о моей службе в Народной Фронде: в его глазах я абсолютно предана Нетленному. На пристани наблюдалось оживление: вне всякого сомнения, офицеры готовили облаву, чтобы отыскать любимую подопечную Короля. В домах, расположенных на возвышенностях Фор-Руаяля, над скромными лачугами с закрытыми ставнями, загорелись окна – богатые жилища хозяев, вампиров и благородных смертных, которые владели плантациями.

– Извини, но мне нужно идти. Благодарю за совет: если Бледный Фебюс, женившись, окажется ледышкой, я просто потеплее оденусь.

Я хотела пройти мимо юноши, но он, взяв меня за руку, потянул в глухое место, темный тупик, откуда только что вынырнул. Огни порта исчезли, как и приглушенный рокот готовящейся облавы. В темной одежде при свете луны Стерлинг напоминал контур человека в нимбе. Удары моего сердца участились, его же не билось вовсе.

– Подожди, Диана, – прошептал он. – Я не закончил цитату: Девушка – май, пока она девственна, как станет женой – погода изменится[78].

Я вырвалась из его рук, ощущая смутную тревогу.

– Собираешься перечислить все месяцы календаря?

– А ты собираешься послушать меня, вместо того чтобы делать то, что тебе велели?

Ну, это уже слишком!

– Позволь тебе объяснить, – начала я. – Я – не дева и уж тем более не май. Я – октябрь, а если точнее – 31-е число, дата, когда пригубила Глоток Короля. Скоро, в ночь моей свадьбы, когда стану герцогиней, я отопью из кувшинов, заполненных королевской кровью. А теперь прочь с дороги, мелкая сошка из посольства Англии!

Слова о собственной трансмутации ужаснули меня, но Стерлинг не должен догадаться о том, что на самом деле я не позволю и капли королевской крови пролиться в мое тело.

Жесткий взгляд сменил улыбку на его лице:

– Это то, чего ты хочешь: достичь бессмертия, как все лизоблюды мертвых в Версале? Думал, ты другая.

– Значит, ты плохо разбираешься в людях. А теперь дай пройти, меня ждут на корабле, чтобы отправиться к будущему супругу.

Но англичанин не двигался. Напротив, подошел ко мне еще ближе, его ледяная вампирическая аура приятно охлаждала липкое тепло тропической ночи. С вершины города донесся душераздирающий вопль: жертва, опрометчиво оказавшаяся на улице после комендантского часа, или раб, которому негде укрыться?

– Вспомни, что я сказал тебе в Париже, прошлой зимой, – прошептал Стерлинг. Юноша стоял так близко, что я бы почувствовала его дыхание на лбу, если бы он дышал. – Ты хочешь вечной жизни? Я сам могу предложить ее тебе. Этой ночью мы отправимся на ближайшие английские острова. В глубине бухты нас ждет маленький парусник, еще до рассвета мы прибудем на Барбадос. Там я обескровлю тебя и наполню своей кровью. Что ты скажешь на это?

Влажный воздух, пресыщенный сладкими экзотическими ароматами, внезапно стал удушливым. В кромешной темноте переулка тускло поблескивали три точки: английская булавка в ухе лорда и два острых кончика его клыков цвета слоновой кости. Я выхватила кинжал из смертоносного серебра, его лезвие тоже поймало отблеск лунного света.

– Ты очень самонадеян, Стерлинг Рейндаст, если считаешь, что молодая вампирическая жидкость ценнее многовековой крови самого могущественного из всех бессмертных! Думаешь, я настолько глупа, что променяю ее на твою?

– Я предлагаю тебе не только кровь. Я предлагаю свободу. Король вновь воспользуется тобой как вульгарной наживкой. Не надоело? Тогда он использовал тебя, чтобы заманить Даму Чудес в Париж, а сейчас, чтобы женить Бледного Фебюса. Эта игра бесконечна. Если пойдешь со мной, то освободишься от покровительства «самого могущественного из бессмертных», как ты выразилась, который, помимо прочего, еще и самый деспотичный.

Я не сдержала нервного смешка:

– Уйти из-под покровительства Короля Тьмы, чтобы оказаться под опекой Королевы Глупцов? В этом состоит твое предложение?

Репутация страдающей от слабоумия вице-королевы Анны Стюарт печально известна. По некоторым сведениям, которые доходили до меня, на Британских островах происходит неконтролируемое размножение живых мертвецов, не имеющее аналогов на континенте. Кроме того, вероятно, в английском вице-королевстве серьезные проблемы, раз оно выбирает в дипломаты таких эксцентриков, как лорд Рейндаст. Кто знает, каковы истинные амбиции непредсказуемого персонажа, который изъясняется афоризмами и тирадами? В Париже Стерлинг как-то признался мне в своих разочарованных взглядах на этот безнадежный мир, безвозвратно обреченный на гибель во Тьме; о своем желании распространять хаос, чтобы конец наступил при звуках какофонии, а не в гробовой тишине. Со своей стороны, я никогда не делилась своим видением мира, где Свет непременно одержит победу над Тьмой. Но сейчас не время рассуждать об этом, особенно после мрачного расклада Запретного Таро, который, кажется, заведомо поддержал версию событий Рейндаста, а не мою.

– Представляю, какой это подвиг для дипломата: подопечная Короля перешла на сторону его врага, – вспылила я. – Особенно накануне брачной ночи, разрушив все планы по альянсу между Францией и Бледным Фебюсом. Тебя, вне всякого сомнения, продвинули бы по службе, наградили должностью посла и даже, возможно, министра.

– Ты знаешь, что должности и почести меня не интересуют, – возмутился Стерлинг.

– Нет, не знаю. Вижу только то, что ты хочешь показать. Чтобы я доверилась тому, для кого весь мир – театр? Актеру, меняющему роли как перчатки?

– Моя забота о тебе – не роль, взбалмошная девчонка. Следуй за мной! Это приказ.

Он сделал шаг вперед, чтобы сократить расстояние между нами, но я преградила ему путь, выставив острие кинжала:

– Назад!

Не обращая внимания на мое предупреждение, его рука ловко сомкнулась на моем правом запястье – в ледяной хватке не было места нежности, только надменность кровопийцы, считающего, что смертные – это скот, который нужно подгонять палками.

Напрасно я пыталась освободиться, сверхчеловеческая сила лорда намного превышала мою, он продолжал сжимать мне руку, заставляя выронить кинжал.

Ну что ж!

Я резко раскрыла пальцы правой руки, позволяя оружию выскользнуть из потной ладони… только чтобы вновь подхватить ее свободной левой рукой. В стремительном порыве я подалась вперед, уколов острием кинжала соперника. Я не собиралась наносить ему смертельного удара, нужно было выиграть время, чтобы убежать. Клинок из смертоносного серебра глубоко ранил вампира в плечо, заставив его вскрикнуть от неожиданности.

Тиски его хватки ослабли.

Я высвободилась из его рук и помчалась по улочке, навстречу огням гавани.

* * *

– Диана! Я умирала от страха! – закричала Прюданс в тот момент, когда я ступила на палубу «Невесты в трауре».

В свете фонарей на мачтах корабля лицо молодой бретонки было бледным как полотно. Франсуаза держалась рядом. Ее безучастность контрастировала с волнением кузины.

– Где ты была? – допытывалась Прюданс. – Мы тебя оставили на несколько минут в примерочной и не увидели, как ты вышла. Мы даже заглянули за занавеску, чтобы посмотреть, не нужна ли тебе помощь. Только тебя там уже не было, и торговка, воспользовавшись тем, что мы повернулись к ней спиной, сбежала.

– Бандиты похитили меня, та торговка, без сомнений, была с ними в сговоре, – солгала я, потирая лоб тыльной стороной ладони.

– Бандиты! – ужаснулась Прюданс, на ее щеках горели веснушки. – Они же могли убить тебя! Это… это то, о чем я подумала, когда увидела, что Франсуаза вернулась ни с чем.

Я заметила, что выходное платье бывшей одноклассницы было мятым. Должно быть, она сильно волновалась, когда обнаружила мое исчезновение.

– У Франсуазы очень сильная потребность оберегать тебя, – прошептала Прюданс. – При поисках она из кожи вон лезла. И я подумала о худшем, когда девушка вернулась одна. Куда бандиты утащили тебя?

– Куда-то в город, не знаю точно. Я не видела их лиц, все были в масках. Думаю, они намеревались потребовать выкуп. Но мне удалось бежать. Успокойся, дорогая Прюданс, я отделалась легким испугом.

– Легким испугом, да? – произнес голос за спиной.

Я развернулась, чтобы увидеть де Рокайя, выходившего со второй палубы. Его единственный глаз буравил меня, как никогда.

– По-моему, вы совсем не выглядите испуганной для заложницы, едва пережившей самое худшее.

– Служба Королю Тьмы научила меня смотреть опасности прямо в глаза, не моргая.

Единственный глаз Гиацинта тоже не моргал.

– И все-таки странно, что воительница, да еще такая опытная, позволила индийским тряпкам вскружить себе голову. Увидели красивое платье и потеряли самообладание до такой степени, что дали себя похитить? Вы ни за что бы так не поступили, если бы не острое желание оторваться от цербера в образе вашей свиты.

Кровь застыла в жилах. Одноглазый вампир что-то знает о моей встрече с Фрондой? Нет, невозможно! Я абсолютно уверена, что за мной никто не следил.

– Оторваться? – кисло усмехнулась я. – Не понимаю, что вы хотите сказать. Зачем мне бежать, да еще накануне самой красивой ночи в моей жизни?

– Вы не первая, кто отказывается от уз брака в последний момент.

– Вы плохо меня знаете. Я бы никогда не стала увиливать от своих обязанностей. Разве так нужно поддерживать после покушения, целью которого я стала? Я сбежала от похитителей, представьте себе, и мне кажется, что сейчас больше нуждаюсь в сытном супе, чем в ваших вероломных намеках. К тому же не забывайте, что разговариваете с подопечной Короля! И, как оруженосец, я ему клялась в беспрекословной верности.

– У другого имелась та же клятва, – возразил Гиацинт, оставив без внимания мою обличительную речь. – Что ему не помешало дезертировать, или, по крайней мере, попытаться.

Он щелкнул пальцами. Двое вышли из тени. Первым был не кто иной, как Зашари де Гран-Домен, а второй, с завязанными за спиной руками, Рафаэль де Монтесуэно.

– Кабальеро предпринял попытку сбежать на испанские острова, – объяснил де Рокай. – В Пуэрто-Рико. Откуда он хотел, конечно, добраться до Американского континента. Но перед тем как сесть в шхуну контрабандистов, был остановлен шевалье де Гран-Доменом.

Я невольно прикрыла глаза, потрясенная видом этих двух парней, товарищей по команде, в один миг ставших друг другу врагами. Почему Рафаэль хотел сбежать? И почему Зашари помешал ему?

– Ты же сказал, что хочешь остаться на борту, Зашари? – спросила я у оруженосца.

– Сказал, это правда. Но только чтобы установить слежку за Монтесуэно. – В неровном свете фонарей лицо луизианца застыло, как маска Нетленного. – С самого начала путешествия у меня возникли сомнения на его счет. Опоздание на корабль в Нанте насторожило. Странное поведение парня на протяжении всего трансатлантического рейса только усиливало подозрения. И они оправдались.

Рафаэль не пытался ни защищаться, ни объяснять, почему хотел тайком покинуть французскую землю. Его взгляд был прикован к палубе из темного дерева, черные локоны заслонили глаза.

– Де Монтесуэно будет заперт в трюме «Невесты в трауре» с сегодняшнего вечера и до нашего возвращения во Францию, – объявил Гиацинт де Рокай. – Нетленный сам решит судьбу дезертира. – Жестокая улыбка растянула губы капитана. – Вспоминая, как в последний раз Король поступил с предателями – адмиралом де Мариньи и его шайкой, не сомневаюсь: кара будет показательной. А ваша награда, де Гран-Домен, будет соразмерна преданности.

Вампир похлопал по плечу луизианца, приросшему к земле, словно статуя, и подал сигнал матросам отвести Рафаэля в трюм, который отныне станет для него тюрьмой.

– Надо сниматься с якоря, – объявил капитан. – Де Гастефриш, советую привести себя в порядок, вы отравляете воздух по́том. Жаль, что не нашлось подходящих благовоний на городском рынке. Через час встречаемся в кают-компании на последнем ужине перед вашей главной встречей.

С этими словами вампир развернулся и направился к рулевой рубке, чтобы отдать команды для отплытия.

– Почему? – не смогла я удержаться, как только капитан нас оставил наедине.

Голос Зашари был твердым:

– Потому что это мой долг. Ты бы поступила так же на моем месте, если бы заподозрила, что Рафаэль намерен дезертировать, верно? Или позволила бы ему сбежать, как тому несчастному лейтенанту в Версале полтора месяца назад?

Вопрос луизианца прозвучал как пощечина. Его неумолимый взгляд пронзил как стрела. Он не забыл жалкого эпизода в театре Версаля и ни на минуту не верил, что лейтенант де Фабель смог убежать от меня. Теперь, когда с Рафаэлем было покончено, Зашари переключил все внимание на меня, во имя своего сатанинского чувства долга.

* * *

Ужин проходил в особенно мрачной атмосфере. Впервые с начала вояжа Поппи не развлекала присутствующих своей искрометной беседой. По тем хмурым взглядам, что она бросала на Зашари, я догадывалась: девушка осуждала его за то, что он выдал одного из нас. Прюданс, кажется, еще находилась в оцепенении от моего якобы похищения: она не проронила ни слова, оставаясь такой же молчаливой, как Франсуаза. Поведение «преследовательницы» изменилось с тех пор, как я вернулась на борт. Если во время трансатлантического путешествия ее окуляры держали меня под постоянным прицелом, точно стрелка компаса, указывающая все время на север, то сейчас остекленевший взгляд не отрывался от тарелки, к которой она, конечно, не притронулась. Было впечатление, что я, еще недавно единственная навязчивая идея девушки, больше ее не интересую. Эти изменения тревожили… Так же как неожиданная встреча со Стерлингом Рейндастом, которая, я не могла отрицать, потрясла меня.

Живот сжался от волнения, я едва могла что-либо проглотить. Даже офицеры-вампиры не хотели тратить время на дегустацию свежесобранной крови новых пленников; они залпом опустошили бокалы, торопясь вернуться к своим делам.

– Пожалуйста, простите за поспешность, но ночь обещает быть тяжелой, – объяснил капитан Гиацинт. – Ожидается шторм на море. Как я вам уже говорил, Бледный Фебюс живет в окружении бурь, а «Уранос» имеет досадную тенденцию сеять ураган повсюду, куда направляется. Этот странный феномен не может не заинтересовать такого алхимика, как я. Может, ваш будущий супруг раскроет нам свои секреты, дорогая Диана? Ну а пока идите отдыхать в каюту и остерегайтесь выходить на палубу. Вы такая крошка, мы бы не хотели, чтобы шквал ветра унес нашу невесту. Кроме того, пришло время переодеться в свадебное платье.

Я с облегчением покинула ужин и поскорее заперлась в каюте. Впервые с начала вояжа Франсуаза, проигнорировав меня, скрипучей механической походкой вернулась в свою каюту. Надевая роскошное платье из белого тюля, предназначенное для брачной ночи, я раздумывала над возможностью «обратного» превращения этого создания Факультета. Внезапно я стала невидимой для преследовательницы, охотничья собака внезапно потеряла мой след…

Едва я сформулировала эту мысль, как в памяти всплыли слова Зефирины: «с этим талисманом ты станешь невидима для сверхъестественного чутья привидения, и он потеряет твой след». Ну конечно! Франсуаза, как и Тристан, – призрак! Вот почему она не притрагивалась к пище. Я знала, что заговорщики сумели реанимировать наследника семьи де Ля Ронсьеров, вшив в его алхимическое сердце пучок моих волос, чтобы привидение могло отыскать меня повсюду. Точно так же архиатры Факультета, должно быть, пересадили в грудь дез Эскай мой похищенный локон или обрезанный ноготь. Но с тех пор, как я надела талисман, колдовство потеряло силу, и Франсуаза превратилась в бесцельную, бесполезную механическую куклу.

Я застегивала последние крючки платья, когда почувствовала небывалое волнение моря. Под потолком раскачивалась лампа, предметы на столешнице секретера с шумом перекатывались. Я собрала расчески и горшочки с мазями, намереваясь закрыть их в маленьком шкафчике, чтобы избежать поломки. Взгляд упал на камею Бледного Фебюса. Я осторожно взяла ее в руки. Загадочный профиль показался вдруг таким… реальным. Через несколько часов я увижу его. Сколько останется у меня времени перед тем, как пробьет час трансмутации? По меньшей мере несколько минут, чтобы иметь возможность побыть наедине с мужем и воспользоваться свободой действий без зорких глаз шпионов Экзили. Придется применить всю силу убеждений и, если нужно, обещать все золото Фронды Антильских островов, чтобы склонить пирата на светлую сторону.

Я подняла голову и встретилась со своим отражением в маленьком зеркале. Мои глаза напоминали два серых озера, их поверхность бурлила в ритме волн, бьющихся о корпус корабля, и в ритме страха, наполнившего сердце. Воздушное облако свадебного платья показалось таким же хрупким, как те одуванчики, которые мы с дорогим Бастьяном сдували, забавляясь, чтобы понаблюдать за полетом их белых пушинок. Одноглазый демон Гиацинт верно заметил: достаточно порыва ветра, чтобы меня разрушить. Талисман против дурного глаза в ложбинке декольте, возможно, эффективен против монстров снаружи, но бесполезен против волнений и тревог, осаждавших меня изнутри.

Я сделала глубокий вздох, заставляя пульс успокоиться. Убрала камею, взяла кинжал, чтобы прикрепить его к подвязке для чулок под складками юбки. На чем я остановилась? Ах да, если не удастся убедить Бедного Фебюса… Что ж, тогда придется вонзить клинок ему в горло. Откажется заключать союз со мной, то с Королем Тьмы его тем более не будет. Клянусь, я помешаю пирату, даже если это будет последнее, что успею сделать, перед тем как испустить дух.

В отражении зеркала на меня смотрело серое замерзшее озеро, поверхность которого вновь обрела спокойствие и неподвижность.

Послышался стук в дверь.

Клеант? Нет, кодовый стук, о котором мы договорились, был иным: камердинер стучал три раза.

– Войдите, – пригласила я, опасаясь увидеть Прюданс.

Но это была Поппи. Англичанка появилась на пороге в джинсовом платье по фигуре, волосы она убрала в высокий шиньон, в который воткнула цветок плюмерии.

– Вау! Ты великолепна в этом платье, darling! Очень стильно. Мне кажется, я узнала модель от Розье, звездного парижского кутюрье, или я ошибаюсь?

– Может быть, – я пожала плечами. – Шлейф длинноват. Я не слежу за тенденциями в моде.

– И за тенденциями в прическах тоже, – поддразнила Поппи. – Тебе нужна помощь в свадебной прическе.

– В самом деле, не отказалась бы, – засмеялась я, рассматривая в зеркале копну седых волос, спутанных из-за стремительного бега по улочкам Фор-Руаяль.

Англичанка закрыла дверь и поставила маленькую шкатулку из инкрустированного дерева на край секретера.

– Для тебя. Свадебный подарок.

– Что это?

Подруга открыла крышку шкатулки, откуда немедленно полились нотки, выстраиваясь в горько-сладкую мелодию, успокаивающую и меланхоличную одновременно. Крошечная фарфоровая фея с крылышками стрекозы с золотистыми прожилками, приводимая в движение невидимым механизмом, кружилась вокруг себя.

– Одна из моих самых дорогих вещей, – призналась Поппи. – Музыкальная шкатулка, которую храню со времен нежного детства. Она играет старинную английскую колыбельную «Лаванды цвет», где поется о забытой любви. Мама открывала эту шкатулку, когда мне не удавалось уснуть из-за воспаления бронхов. Я тихонько подпевала, и кашель утихал.

Как когда-то в детстве, Поппи тихонько запела, нотки мелодии цепочкой потянулись друг за другом:

Зелень лаванды, дилли, дилли, синие цветы,

Я буду королем, дилли, дилли, а королевой ты,

Кто сказал тебе, дилли, дилли, кто сказал тебе?

Сердце мое шепнуло, дилли, дилли, шепнуло мне.

Я не верила своим ушам: хриплый голос англичанки превратился в сладкий мед или в расплавленное золото. Посреди бескрайнего черного океана, где назревала буря, это бы лучик солнца в тускло освещенной каюте.

– Твой голос… – прошептала я. – Он преобразился!

Улыбка тронула ярко-красные губы девушки.

– С тех пор как я стала оруженосцем. Я разговариваю прежним, охрипшим от туберкулеза голосом, но все меняется, как только начинаю петь. В детстве я представляла, как король из колыбельной превращался в прекрасного принца и приезжал за мной, чтобы увезти далеко за пределы сырого замка Каслклифф. В моей жизни появился Король Тьмы и позволил выпить его «Глоток». Новый голос – мой темный дар, который королевская кровь проявила во мне. В остальном я перестала верить в прекрасных принцев. Поведение Заша по отношению к Рафаэлю лишило меня последних иллюзий.

Мелодия шкатулки стихла. Крошечная фея перестала кружиться. Поппи осторожно закрыла крышку.

– Мне больше не нужна колыбельная, чтобы уснуть. Но, услышав о твоих проблемах со сном, я подумала, что шкатулка тебе нужнее. Я спрятала внутрь оставшиеся шарики дурмана. Не злоупотребляй ими.

Она открыла потайной ящичек, где аккуратно лежало две дюжины белых шариков.

– Спасибо, Поппи, – прошептала я с тяжелым сердцем, понимая, что сегодняшний вечер – последний для нас.

Скоро я сниму доспехи оруженосца. Либо удастся убедить Бледного Фебюса присоединиться к борьбе, либо он получит нож в шею. Не могло быть и речи, что я отвечу на приглашение Короля и передам ему «El Corazón de la Tierra». Я не вернусь в Версаль и больше никогда не увижусь с Прозерпиной Каслклифф. За последние месяцы мы лучше узнали друг друга; но девушка не ведала, кто я на самом деле: она видела маску, которую я вынуждена была ей демонстрировать. Час расставания неумолимо приближался, я испытывала щемящую грусть.

– Мне повезло познакомиться с тобой, – произнесла я, чувствуя комок в горле. – Ты, действительно, замечательная!

– Ты тоже, моя красавица, выигрываешь при тесном знакомстве. Прячешь чувствительное сердце под нагрудником, как музыкальная шкатулка фарфоровую балерину. Тебе скорее подойдут «Времена года» Вивальди, судя по тому, как нам от тебя досталось.

Мы расхохотались во все горло. Как же нам хорошо!

– Я буду скучать по тебе, – произнесла я, отдышавшись. – Очень. Больше, чем могу выразить словами.

– Не будем грустить, darling, мы не в трагедии Расина, это всего лишь прощание.

Длинными ловкими пальцами Поппи начала укладывать густое каре моих серебристых волос, заплетая косичку вокруг головы. Шепот ветра за иллюминатором перешел в такие сильные завывания, что мы не могли разговаривать. Подруга с трудом удерживала равновесие на раскачивающемся полу, но все-таки ей удалось украсить мою прическу шелковой бледно-розовой лентой из приданого, подаренного Королем. Я поблагодарила Поппи и улыбнулась отражению девушки в зеркале, сжав ее руку. Она подмигнула в ответ, прежде чем, держась за стены коридора, вернуться в свою каюту.

Не в силах ни стоять, ни сидеть, я легла на кровать. Лампа под потолком раскачивалась так яростно, словно сошедшая с орбиты звезда. Хаотичный концерт воспоминаний звучал в голове безумными скрипками из «Времен года» Вивальди: загадочная камея Бледного Фебюса; пронзительный взгляд командующей Зефирины; печальные глаза Рафаэля де Монтесуэно; непроницаемая улыбка лорда Рейндаста; жестокая ухмылка Гиацинта де Рокайя… Лица сталкивались и разбивались, как разбушевавшиеся волны о корабль, который уносил меня навстречу судьбе.

9

Бледный Фебюс

Сотню раз содержимое желудка подступало к горлу.

Та малая часть ужина, которую удалось проглотить, осела на дне ночного горшка, и, хотя в животе ничего не осталось, меня продолжало рвать горькой желчью. Я перегнулась через бортик кровати, чтобы не испачкать безупречного свадебного платья. С каждым новым поворотом корабль кряхтел, как ссохшийся скелет, грозя рассыпаться. Единственная в каюте лампа разбилась, ее пламя потухло под дождем стеклянных осколков. Через иллюминатор не было видно ни моря, ни неба – ничего, кроме черной завывающей пучины.

Вцепившись в матрас, раздавив щекой подушку, я понимала: наступает конец, здесь и сейчас. Мои экзистенциальные тревоги и отточенные стратегии больше не имели смысла, потому что во Двор Ураганов мне никогда не попасть. Я погибну на его периферии, а вместе со мной надежды Фронды. Для чего все было?

Неожиданно, как только я приготовилась умирать, резкие скачки корабля прекратились. По мановению волшебной палочки рев ветра стихнул, уступив место нереальной тишине. Меня бил озноб. Измученная, я встала и, с трудом держась на ногах, поплелась к иллюминатору, сглатывая очередной приступ тошноты.

От увиденного пейзажа за стеклянными квадратами, промытыми стихией, захватило дух. Море, еще недавно готовое растереть нас в песок, стало гладким, как маслянистое пятно, где отражалась чернильная ночь. Ничто не тревожило водную гладь, над которой парила полупрозрачная дымка. Вместо горизонта нас окружала необъятная стена плывущих облаков, ее туманные контуры были очерчены лунным светом. Круглое ограждение диаметром не меньше десяти километров полностью изолировало корабль от внешнего мира. В центре гигантского амфитеатра возвышалось самое экстраординарное зрелище, которое я когда-либо видела в жизни.

«Уранос».

Должно быть, он находился далеко от нас, где-то в половине лье, но превосходил по размерам все, что только я могла себе представить по описанию лейтенанта Этьена де Фабеля. Это был не корабль, а плавучая крепость. Вместо одного корпуса, как у «Невесты в трауре», она насчитывала дюжину, объединенных между собой. На фоне темного моря особенно выделялась их молочная белизна. Лес голых мачт поднимался над палубами. Длинные спущенные паруса в масштабах греческих богов печально свисали, словно саваны. Невероятный ансамбль венчал донжон[79], стены которого были пронизаны множеством сводчатых окон. Вспомнился мрачный парижский Про́клятый Собор. Возникло ощущение, что я снова смотрю на него, только в этот раз сложенного не из черного камня, а из древесины бледного цвета, характерного для человеческих останков.

Мои волосы встали дыбом, дрожь охватила тело, я посмотрела на обнаженные руки: они покрылись гусиной кожей, но не только из-за морской болезни и не из-за гнетущего впечатления, произведенного «Ураносом». Температура в каюте, всего несколько часов назад обволакивающая теплом мягкого влажного климата Мартиники, стала арктической. Как возможен такой перепад? Я отошла от заиндевевшего иллюминатора, набросила шерстяную накидку на плечи поверх белого платья со шлейфом.

На палубе ледяной воздух ощущался сильнее. Изо рта шел пар, как в северных широтах. Поппи, Зашари и Прюданс кутались в теплые одежды. Франсуаза, похоже, не собиралась выходить. Члены экипажа, несмотря на вощеные плащи, вымокли до нитки. Их изнуренные лица окаменели, с бород стекала морская вода, брови покрылись кристалликами соли.

– Глаз урагана, – объявил Гиацинт де Рокай, разорвав гробовую тишину.

Он единственный среди нас не нуждался ни в накидке, ни в плаще, его белоснежная рубашка сияла в свете луны.

– Мы внутри Глаза урагана, – мечтательно повторил вампир, словно озвучивая свои мысли вслух.

– Мы намного дальше от севера, чем вы говорили, – возмутилась Поппи, под капюшоном отбивая зубами дробь. – Может, вам, бессмертному, холод не страшен, но я продрогла до костей. С помощью какой магии нам удалось всего за несколько часов преодолеть расстояние от тропиков до Гипербореи[80]?

– Мы все еще в тропиках, леди Каслклифф. Здесь морозно, но за стеной разъяренной бури, что окружает нас, по-прежнему царит теплое лето. Перепад температур вызван ураганом.

Будто подчеркнув его слова, в амфитеатре сверкнула молния, озарив на краткий миг темные грозовые тучи. Секундой позже ударили раскаты грома. Гиацинт де Рокай, бесспорно, кровожадный монстр, но как мореплаватель он не имел себе равных. Капитан как свои пять пальцев знал океаны и их климатические условия. Если он утверждал, что мы внутри Глаза урагана, не было никакой причины ему не верить. И все-таки один вопрос оставался открытым.

– Вы утверждаете, что позади облаков вечное лето? – пробормотала я. – Тогда откуда эта зимняя стужа?

– Глаз – самая холодная и самая спокойная точка всего урагана. Таким образом, «Уранос» находится в самом центре Глаза этого урагана.

– Хотите сказать, что «Уранос» способен создавать ужасную бурю, которую мы пережили и которая продолжает бушевать вокруг нас.

– «Уранос» или его капитан… Я говорил, что подозреваю Бледного Фебюса в занятиях алхимией. Мне самому не терпится узнать, как ему удается трансмутировать климат и создавать подобное чудо. – Капитан подал знак лейтенантам: – Вперед, пусть матросы налягут на весла.

Отсутствие ветра внутри Глаза урагана, который бы натянул наши паруса, заставило экипаж «Невесты в трауре» взяться за весла, чтобы приблизиться к «Ураносу». Наш корабль скользил посреди тишины, изредка нарушаемой далекими молниями.

Чем ближе мы приближались к плавучей цитадели, тем очевиднее был ее неоднородный внешний облик. Форма корпусов различалась так же, как и такелаж. Одни носовые части отличались простотой и отсутствием украшательств, другие были богато декорированы резными скульптурами. Подобно Орфео, существу-гибриду, сшитому из кусков трупов, «Уранос» состоял из множества обломков, оставшихся после кораблекрушений, соединенных мостиками и трапами, словно швами. Его белизна создавала иллюзию однородности всего ансамбля, а зернистая поверхность напоминала соляную корку, затвердевшую от холода.

«Невеста в трауре» слегка коснулась одного из периферийных корпусов этого плавучего извращения, которое в несколько раз превосходило ее по размерам. Ловильные гаки[81] выстрелили в воздух. Крепкие канаты скрепили корсарское судно с пиратским конгломератом. Наконец, деревянный понтон с грохотом рухнул на нашу палубу.

– Пора, Диана! – обратился ко мне де Рокай. – Белое платье восхитительно и очень идет вам. По поводу шерстяной накидки я менее уверен. Вы действительно хотите оставить на спине эту половую тряпку?

– Признательна вам за совет по поводу гардероба, но я существо теплокровное, во всяком случае еще несколько мгновений.

Гиацинт ухмыльнулся, обнажив клыки, будто хотел напомнить об ожидавшей меня трансмутации. Я приподняла длинную юбку, чтобы подняться по понтону вслед за капитаном, моей свитой и двадцатью матросами «Невесты в трауре», нагруженными до зубов. Последние несли четыре больших дорожных сундука. Я узнала три: мое приданое. Что же до четвертого, украшенного золотой летучей мышью… и слепому видно, что там хранились кувшины с королевской кровью, ждущие своего часа, чтобы наполнить мои вены. Но прежде одноглазый демон должен выкачать из меня смертную кровь.

Я заставила себя не думать об этом и сконцентрироваться на своей миссии, ощущая кожей бедра холодное прикосновение кинжала. Никаких иллюзий я не строила: если придется пустить его в ход на «Ураносе», то этот плавучий циклоп станет моей могилой.

Внезапно теллурическая[82] нота пронзила тишину, заставив понтон вибрировать под ногами. Наша процессия замерла. Звук напоминал трубу, похожую на охотничий рог Раймона де Монкофона во время прошлогодней псовой охоты. Но если инструмент Главного Конюшего проигрывал одну-единственную ноту, то та, что звучала сейчас, связывала десятки, и каждая глубже предыдущей. Назойливые аккорды проникали до мозга костей, тяжело опускались на дно души.

Я подняла глаза к донжону: именно оттуда лился дождь арпеджио. Вершина непостижимой башни ощетинилась металлическими трубами. Среди этих игл, вонзенных в небо, темнело распахнутое окно. Большие Орга́ны «Ураноса», музыку которых слышал лейтенант де Фабель перед тем, как потерять сознание. И органист. Высокий силуэт между канделябрами с насаженными на них свечами… Бледный Фебюс собственной персоной.

– Maestoso andante[83]: величественный ритм в такт шагов нашей процессии, – шепнул Гиацинт, тонкий меломан. – Вас балуют: Бледный Фебюс сочинил свадебный марш, такой же торжественный, как похоронный.

Я возобновила восхождение по понтону, сердце мое билось в такт музыкальному произведению, вызывающему дурноту. Один и тот же повтор, снова и снова, словно увещевание. Способ поприветствовать меня на корабле? Или намекнуть, что лучше навсегда распрощаться со всем, что знала до сегодняшнего дня?

Голова раскалывалась от вопросов, когда я, наконец, ступила на палубу «Ураноса». Толпа, такая же многолюдная, как в Версале, ожидала нас: экипаж плавучей цитадели соответствовал ее необъятным размерам. Сотни мужчин и женщин разного возраста держали фонари и факелы. Подобно разрозненным корпусам, составляющим «Уранос», разнообразие толпы растворялось в едином ансамбле: присутствующие были одеты в старое, бесцветное барахло. Армия фантомов молча наблюдала за мной.

Робкое касание чей-то руки подбодрило меня: Прюданс. Она подготовилась к церемонии: накрасила губы и уложила светлые косы в пучки с обеих сторон своего детского личика. Огромные светлые глаза смотрели на меня с восхищением, как смотрят подружки невест. Поппи одарила широкой улыбкой, словно посылая немного своей легендарной уверенности. Даже Зашари кивнул в знак поддержки.

Когда последний аккорд Больших Орга́нов утих, один из членов экипажа «Ураноса» отделился от группы и приблизился к нам. Это был лысый великан средних лет с грубыми чертами лица. Глубоко посаженные глаза под густыми светлыми бровями излучали холодный голубой блеск. Массивное тело закрывало что-то, напоминающее военную ливрею. В отличие от яркой одежды швейцарских гвардейцев Версаля, эта, изготовленная из белоснежной ткани, была похожа на громадные паруса, свисающие с мачт. Призрачный наряд дополняли сапоги, подбитые светлым мехом, идеально подходящие к здешнему климату.

– Я – Гюннар Норвежец, первый лейтенант «Ураноса», – представился он зычным голосом.

Триста лет назад с восшествием на престол Короля Тьмы французский стал «лингва франка» мира, международным языком. Тот, что использовал Гюннар, отличался гортанным акцентом, который я никогда не слышала, но он воскресил в памяти ледяные фьорды[84] северной части земного шара. Как будто великан перенес полярные ветра в тропики.

– Дорогу Диане де Гастефриш, подопечной Короля Франции! – высокопарно объявил Гиацинт, точно охотник, возвращающийся с добычей.

Имя Нетленного не впечатлило Норвежца.

– Капитан Фебюс ожидает мадемуазель де Гастефриш, – бесстрастным тоном произнес великан.

– Итак, идемте без промедления, – торопил меня де Рокай. – Отец новобрачной, к сожалению, больше не с нами и не сможет повести ее к алтарю. Я заменю его. Я сам передам невесту в руки Бледного Фебюса, как мужчина мужчине, капитан капитану.

В гнусном притворстве ложного отцовства вампир взял меня под руку.

– Простите, но, как верно замечено, вы – не мой родитель, – сказала я, высвобождаясь. – И вы не Король, который заменил отца в моем сердце с тех пор, как я стала его подопечной. Я пойду к своему жениху одна и встречу его, опираясь только на саму себя.

Улыбка Гиацинта застыла в оскале. Я только что принизила капитана «Невесты в трауре» в глазах экипажа его собственного и «Ураноса». Но он не мог позволить себе грубость, особенно в момент окончания путешествия, когда его дипломатическая миссия, порученная Версалем, почти завершена.

– Пусть будет так! – процедил он сквозь зубы. – Знакомьтесь с Бледным Фебюсом так, как желаете. Но недолго. – Он посмотрел на карманные часы. – Прохождение через стену урагана заняло больше времени, чем планировалось. Уже два часа ночи, церемония трансмутации займет добрых три часа. Мы должны начать ее без задержек, чтобы окончить на рассвете.

Гюннар подал знак следовать за ним в донжон. Вблизи башня выглядела такой же разнородной, как и весь «Уранос». В свете фонаря, который держал великан, я узнавала куски спасенных корабельных корпусов; доски палуб, приколоченных друг к другу; части деревянных изделий, выброшенных морем. Мой длинный белый шлейф струился по неровным ступеням разной высоты – как если бы винтовая лестница, ведущая вверх, была сконструирована всякого рода фрагментами. Ледяной донжон «Ураноса» состоял из обломков сотен судов.

– Мы пришли, – объявил Гюннар на верхней площадке винтовой лестницы. – Апартаменты Бледного Фебюса.

Желая оценить высоту башни, я успела сосчитать ступени. Сто десять! Что составляло по меньшей мере двадцать метров. Мы находились перед дверью, наличник которой украшала лепнина в форме золотистого папоротника, – без сомнения, один из самых красивых военных призов пирата. Очевидно, рабочие, строившие башню, специально приберегли лакомый кусок для своего капитана. Какому галеону эта дверь принадлежала раньше? Я замерла, ожидая встречи с Бледным Фебюсом.

Это страх заставляет дрожать меня?

Или холод, который наверху ощущался сильнее?

Гюннар постучал в дверь.

Она открылась.

Порыв ледяного воздуха дыхнул мне в лицо.

Я вошла в комнату, самую странную из всех, в которых мне довелось бывать. Белые высокие стены сверкали, но не лак заставлял сиять их, а иней. Два огромных окна напротив друг друга были без ставен и стекол. Сквозь эти зияющие дыры внутрь проливался лунный свет. Он падал на верхнюю часть кровати с балдахином, с которой свисала прозрачная портьера, похожая на крыло бабочки. Струился по бюро из дерева тонкой работы, заваленное книгами и пергаментной бумагой. Наконец, брызгал на четыре клавира из слоновой кости орга́нов, чьи невероятные трубы я заметила еще с палубы. Эта ледяная спальня, утопающая в нереальной белизне, кажется, только что вышла из сновидений.

– Бледный Фебюс? – позвала я, едва Гюннар закрыл за мной дверь.

Никто не ответил. И все-таки с палубы я слышала музыку и видела силуэт. Должен же быть кто-то, кто зажег свечи, насаженные на канделябры возле орга́нов? Все еще дрожа, я направилась к ним. Белые восковые слезы затвердели на ножках кованого железа. Высокое вертикальное пламя не двигалось, ничто не оживляло его, как будто оно тоже застыло или замерзло.

Мне неудержимо хотелось прикоснуться к свечам, удостовериться, что они горят, что я не вошла в картину… и сама не стала частью ее.

– Будьте осторожны с канделябрами, они очень острые.

От неожиданности я вздрогнула и выдохнула длинное облачко пара. У кровати вырисовывалась фигура человека, настолько бледная, что сливалась со светлыми стенами. Поэтому я не заметила ее раньше.

– Если уколете палец шипом канделябра, то, возможно, уснете на сто ближайших лет.

– И тогда, возможно, придет прекрасный принц, чтобы разбудить меня поцелуем, – ответила я, стараясь унять бешеное сердцебиение.

Фигура отошла от кровати, постепенно проявляясь в свете луны. Как и экипаж «Ураноса», капитан был весь в белом: от длинного камзола, украшенного серебряными эполетами, до бархатных туфель. Белизной отличалась не только его одежда, но и кожа, лишенная пигмента, как у альбиноса. Бледный Фебюс был белее даже самих вампиров. Интересно, что свет беспощадно вылепливал лица бессмертных, придавая им сходство со статуями, но в случае с пиратом размывал его гладкий лоб, прямой нос, бескровные губы. Кожа Фебюса – не матовый мрамор бессмертных, а полупрозрачный опал, как у камеи, которую он прислал мне в подарок. Волосы средней длины, стянутые в катоган, казались сотканными из паутины, так же как и длинные светлые ресницы, окаймляющие его странные глаза: они пугали отсутствием цвета в радужках, бледных и полупрозрачных, как два осколка льда, посреди которых открывалась черная бездна зрачков.

Придя в себя, я взялась за полотнища юбки из тюля под шерстяной накидкой и опустилась в реверансе:

– Капитан Фебюс, для меня большая честь.

– Как и для меня, мадемуазель.

Голос далекий, затуманенный соответствовал его облику. А теперь что? Мне было не по себе. Должна ли я еще играть роль невесты? Или немедленно раскрыть все карты члена Фронды? Каким образом убедить этого странного молодого человека принять мои взгляды?

– Вы дрожите от холода, – заметил он. – Могу ли я предложить тонизирующий напиток?

– Не отказалась бы от горячего питья.

– В моем присутствии, боюсь, ни один напиток не останется горячим. Я имел в виду алкоголь. – Фебюс неслышно подошел к светлому плетеному рабочему столу и открыл хрустальный графин, стоявший среди бумаг. – В отличие от воды ром не замерзает.

Капитан плеснул жидкость в два бокала и направился ко мне. С каждым его шагом температура в спальне понижалась. Пронеслась мысль: Фебюс намекнул, что вода охлаждается, даже замерзает в его присутствии. Это означает, что…

– …вы распространяете арктический холод, – выдохнула я.

Он кивнул:

– В самом деле. Всегда. И навеки.

В словах прозвучала бездонная грусть или мне показалось? В тот момент, когда капитан протянул бокал, его длинные музыкальные пальцы коснулись моих: ледышки! Гиацинт де Рокай ошибался. Причина вечного урагана вокруг плавучей цитадели не в так называемых алхимических экспериментах капитана «Ураноса». Сама сущность Фебюса провоцировала термометрическую[85] депрессию, достаточно мощную, чтобы вызвать бурю. Я знала, что сверхъестественный холод – признак постоянного мистического присутствия зла. Парадоксальная мысль осенила меня: безупречный Бледный Фебюс – чистая эманация[86] Тьмы. И если он не вампир, то, значит, нечисть в ее худшем виде, потому что изморозь капитана превосходила по интенсивности ледяную ауру самого Нетленного. До сих пор я дрожала от холода, но к нему добавилась паника – потому что мы страшимся того, чего не понимаем.

– Держите, это вас согреет, – произнес Фебюс.

Он поднес свой бокал ко рту. Я тоже в свою очередь пригубила огненный ликер, потягивая его крошечными глотками, чтобы выиграть время. Каким образом начать битву за Свет с существом, который, как кажется, создание Тьмы? Это безумие! Кем бы ни был Бледный Фебюс – или чем бы он ни был, – будет проще, если я покончу с ним здесь и сейчас.

– Я никогда не пью один, всегда в компании. – Капитан опустил бокал. – Этому белому рому с тонким вкусом около ста лет. Как он вам?

– Вкус тонкий, но крепкий, – ответила я, неотступно думая о кинжале в моей подвязке. – Удивительно: столь древний напиток, а до сих пор обжигает.

– Как ваш Король, старый Людовик.

Замечание привело меня в замешательство. Это комплимент долголетию Нетленного? Или завуалированный сарказм? Решение заколоть капитана отступило. А может, вопреки всему мне удастся его завербовать?

– Вы тоже скоро обретете вечность после трансмутации кровью самого Короля, – мягко ответила я.

Фебюс пожал плечами:

– Даже настоящее время для меня невыносимо, поэтому о вечности я не мечтаю.

– Но… ваша трансмутация? После нашей свадьбы?

– Еще не решил.

Я не верила ушам, потому что до сих пор была уверена, что дар вечной жизни – главная мотивация Бледного Фебюса в нашем договорном браке. Но, видимо, это не так.

– Значит, вы собираетесь жениться на мне только для того, чтобы стать герцогом?

– Герцогом? И чего же, мадемуазель?

– Ну, Двора Ураганов. Его специально для вас хочет создать Нетленный, охватив всю северную Атлантику.

Смех без ноток радости вырвался из бесцветных губ Бледного Фебюса:

– Людовик очень щедр предлагать то, что ему не принадлежит. Эти воды ничьи, разве что тех, кто бороздит их. Двор Ураганов уже существует: он везде, где бываю я.

Пират забрал у меня бокал. Я его опустошила полностью, даже не заметив. В животе потеплело. Сомнения, поглотившие мозг, обжигали.

– Но если ни трансмутация, ни почести вас не привлекают, тогда почему я здесь?

– Потому что Король убедил меня, что настало время жениться. Чтобы разделить мое одиночество. И возможно, чтобы отогреть мой ледяной ад пламенем сестры по духу.

Это признание разбило вдребезги мое решение убить его. Жестокий Фебюс, самый опасный пират Вест-Индии, в поисках сестры по духу!

– Вы могли бы стать этим пламенем, Диана де Гастефриш, – прошептал он.

Впервые капитан использовал имя аристократки, за которую меня принимал. Только частица «де»[87] в моем имени не имела для Фебюса значения, не титул мотивировал его. Внешний холод скрывал живое сердце. Это застывшее существо желало одного: воспламеняющей страсти. Молодой женщины. Или правого дела? Настал момент раскрыть карты.

– Да, я могла бы стать этим пламенем. Тогда мы оба, вместе, зажгли бы огонь любви еще более яркий, настоящий факел, чтобы осветить этот мир.

Я взяла его руку в свою, но, несмотря на болезненный укус холода, не стала выпускать ее, сердце мое неистово колотилось.

– Я думала, что вы согласились на наш союз ради жажды бессмертия, признания или богатства. Я ошибалась. Мы оба стремимся к идеалу. Я поняла это, как только услышала вашу музыку, мелодию настолько трогательную! Вульгарный преступник не способен так играть. Присоединяйтесь к моей борьбе, к борьбе за…

Не дав закончить, Бледный Фебюс приложил указательный палец к моим губам, закрыв их ледяной печатью.

– Больше ни одного слова, Диана. Войны ведут, а не обсуждают. Ваша ради поэзии? Ради приключения? Ради потомства?

«Ради Света! – хотелось крикнуть мне. – Ради окончания господства Тьмы!» Но рука капитана мешала мне. Как и мрачное предчувствие…

– В последующие дни вы сможете продемонстрировать смысл вашей борьбы, – объяснил Бледный Фебюс. – Конечно, пока мне неизвестны ее цели, но я знаю, против кого она будет.

Он указал на оконный проем напротив орга́нов. Мой взгляд погрузился в темноту на сторону, противоположную от той, куда причалила «Невеста в трауре». Три неизвестных корабля стояли у плавучей цитадели, спрятанные за ее фантастическими размерами. Три корабля под чужеземными флагами.

– Когда вы сказали о том, что еще не приняли решение, речь шла не о вашей трансмутации, не так ли? – меня снова бросило в дрожь.

– На самом деле нет: я еще не решил, кого собираюсь взять в жены. Это корабли ваших соперниц. – Фебюс подошел к кровати, потянул за бархатный шнур у изголовья. Звонкая трель колокольчика известила об окончании аудиенции. – Вы прибыли последней. Борьба начинается.

10

Соперницы

– Ну и какой он? – поинтересовалась Поппи, когда я вернулась из донжона.

– Хуже, чем я могла себе представить.

– Правда? – огорчилась Прюданс. Ее большие глаза удивленно распахнулись, как будто это она собиралась замуж. – О, моя бедная кузина… так свадьба все-таки состоится?

Гиацинт де Рокай отмел все опасения рукой, унизанной перстнями:

– Конечно, свадьба состоится! Диана, вы привыкнете к мужу. Для этого у вас впереди целая вечность. – Вампир щелкнул пальцами: – Пусть принесут кувшины с королевской кровью, мы приступим к трансмутации герцога и герцогини!

Но вмешался Гуннар. Он загородил вход в башню своим огромным ростом и объявил суровым тоном:

– На сегодня общение с Бледным Фебюсом закончено. Капитан встретится с избранницами только по итогам первого испытания.

Гиацинт даже икнул от возмущения:

– Избранницы? Первое испытание? Что значит эта тарабарщина?

С невозмутимым видом первый лейтенант объяснил то, что я узнала из уст самого Фебюса в башне из слоновой кости[88]: я не единственная, кто претендует на руку капитана.

– Но как это возможно! – воскликнул де Рокай. – Мы пересекли всю Атлантику!

– Другие оказались быстрее, – бесстрастно возразил Гюннар.

– Другие? Какие другие?

Корсар развернулся на каблуках и обвел единственным глазом разросшуюся толпу. Очевидно, там находились не только люди Бледного Фебюса. Позади белых лохмотьев экипажа «Ураноса» в свете факелов выделялись фигуры в ярких одеждах.

Первая делегация, состоявшая из мужчин в роскошных тюрбанах кремовых оттенков, в длинных пестрых рубахах, пышных шароварах и туфлях-бабушах[89], выдвинулась вперед. Черные усы, идеально подстриженные, украшали загорелые лица. На кушаках поблескивали изогнутые клинки длинных ятаганов с резными эфесами, декорированными замысловатыми арабесками. В середине этого караула, достойного королевы, стояла хрупкая молодая женщина в длинной тунике из красного бархата. Атласная вуаль, такого же красного цвета, покрывала ее голову и нижнюю часть лица, оставляя открытыми только глаза, подчеркнутые сурьмой.

– Эмина-паша[90], полномочный посланник, одна из двенадцати дочерей великого визиря Турции! – объявил Гюннар.

– Каким образом турецкий корабль оказался быстрее нашего? – не могла успокоиться глубоко уязвленная капитанская гордость Гиацинта.

Сквозь красную вуаль ему ответил мелодичный голос:

– Султан отдал в мое распоряжение самую быструю из своих галер. Не только ветер подгонял нас, но и сотни рук.

– Разве султан не союзник Короля Тьмы? – ехидно заметил Гиацинт.

– Так и есть, что не мешает ему желать заключения союза с Бледным Фебюсом. Поэтому в сопровождении лучших янычар[91] он отправил меня, дочь своего великого визиря.

Я тщетно пыталась разглядеть лицо османской соперницы за атласной дымкой. Как такой мягкий голос мог выражать непоколебимую твердость?

Пока я разглядывала непроницаемую вуаль турчанки, из толпы вышла вторая делегация. Эти мужчины были одеты в меха побогаче, чем у экипажа «Ураноса»: сшитые куски волчьей шкуры придавали массивность фигурам и устрашающий вид, что-то между зверем и человеком. Юная девушка с высокими скулами стояла посреди этой своры, длинные белые волосы золотыми ручьями струились из-под меховой шапки.

– Герцогиня Ульрика Гюстафссон, двоюродная сестра короля Швеции! – объявил Гюннар.

И опять де Рокай не удержался от едкого замечания:

– С помощью какого заклинания эта делегация сумела опередить нас? На северном флоте, насколько мне известно, галеры не водятся, и Швеция находится от Вест-Индии дальше, чем Франция.

– Дальше по суше, это правда, но не по ледяным полям, – поправила его герцогиня гортанным французским.

В свете факелов ее длинные волосы холодного блонда переливались голубыми искрами, как ледяной водопад.

– Вы, жители юга, забываете, что в северных морях передвигаются не на кораблях, а на санях.

Я вспомнила карту отца, которую любила рассматривать в детстве в тесной комнатке на Крысином Холме. На ней в самом верху располагались огромные белые пятна, вид которых кружил мне голову. С наступлением эры Тьмы ледники захватили северную часть земного шара от Скандинавии до Канады…

– За последние годы с укреплением господства Тьмы площадь ледяных массивов увеличилась, – продолжала герцогиня. – Мои верные стражники-луветьеры без остановок проехали на санях от самой Лапландии до гольфа Святого Лорана. Там наняли квебекских матросов, чтобы они доставили нас в порт. Я пережила белые, как смерть, снежные бури, крупный, как куриное яйцо, град. Здесь климат мягче. – Девушка презрительно посмотрела на османских янычар, дрожавших под слишком легкими одеждами. – Горстке южан не остановить меня, когда я так близка к цели, тем более простому оруженосцу.

Поппи немедленно прилетела мне на помощь, встав напротив шведской аристократки и вызывающе бросив ей:

– Эй, снежная королева! Не забывайте: у этого оруженосца «Глоток Короля» в венах!

– Всего лишь глоток? – ухмыльнулась герцогиня. – Я наполнена кровью моего дяди, короля Карла XII!

Бледная улыбка растянула ее губы, обнажив острые клыки. Холодок пробежал по моей спине: вторая соперница – кровопийца.

– Я не какая-то там кандидатка, как те две, – прошипела шведка, вздернув подбородок. Она насмешливо посмотрела на нас и повысила голос так, чтобы все могли услышать ее инсинуации: – Француженка – мелкая дворяночка. Османка и того хуже: дочь вульгарного служащего из простолюдинов.

– Мой отец – великий визирь, а не служащий, – возмутилась Эмина, дрожа от негодования под вуалью. – Он – глава правительства, назначенный султаном, и командующий смертными!

Герцогиня пожала плечами:

– Если ваш отец, как вы говорите, важная птица, почему же султан не трансмутировал его?

– Потому что наши обычаи отличаются от ваших, невежда: в Турции нет наследственной знати, как нет и вампирической аристократии. Только султан и его семья бессмертны.

Злобная ухмылка нарисовалась на устах скандинавской герцогини. Она развернулась, желая взять в свидетели толпу, которая с самого начала безмолвно следила за перепалкой.

– Слышали, друзья? Это все объясняет. Вот почему так называемая Османская империя не в состоянии предложить бессмертную для вашего капитана. И вот почему империя сгибается под нашествием вурдалаков Терры Абоминады – Земли Мерзостей: во всей стране только кучка повелителей ночи может постоять за себя.

Не в первый раз я слышала о вурдалаках: ужасная нечисть вокруг нас опустошала восточные границы Магны Вампирии, от Черного моря до горных хребтов Индийского субконтинента. Угроза в последние годы неуклонно росла, судя по пограничным новостям, с трудом доходящим до Версаля.

Прежде чем Эмина успела ответить на обидные слова Ульрики, третья делегация протиснулась между матросами «Ураноса». Мужчины и женщины выглядели не столь изысканно, как османцы в богатых шелках или шведы в роскошных мехах, но их одежда была причудливой, разношерстной и, чтобы защититься от холода, многослойной. Мушкеты, рапиры и пистолеты свисали с поясов. Лица со шрамами и горящие глаза напомнили мне экипаж «Невесты в трауре». Не было никаких сомнений: перед нами флибустьеры.

– Кармен la Loca[92], или Безумная, – капитанша-пират «Maldición del Mar»[93], – объявил Гюннар, подтвердив мою догадку. – Прибыла первой. Она уже находилась в Вест-Индии, когда услышала новость о том, что Бледный Фебюс собирается жениться.

– Конечно, я находилась здесь! Ведь эта территория – мои охотничьи угодья: от родной Кубы до острова Черепахи! – подхватила молодая черноволосая женщина с темно-коричневой кожей и сильным испанским акцентом.

Морская разбойница вышла на середину палубы, чтобы все могли увидеть ее в свете факелов. Высокие бриджи подчеркивали изгибы длинных округлых ног, а кожаный корсет – пышную грудь. Капитанша была не старше меня, но широкий шрам через все лицо старил девушку, безжалостный огонь угольных глаз придавал лицу жесткость. Я начала дрожать под легким платьем из тюля, чувствуя ничтожность перед беспощадными соперницами: жалкая воительница, прибывшая на войну в бумажных доспехах вместо оружия и с розовой ленточкой в волосах вместо флага.

На этот раз возмутился Зашари:

– Если обыкновенная простолюдинка не имеет права участвовать в конкурсе, то преступница тем более, – воскликнул юноша. – Диана де Гастефриш – подопечная Короля Франции и не опустится до того, чтобы соперничать с морской разбойницей.

Я стиснула зубы. Оруженосец не ведал, что знатности во мне не больше, чем в Безумной, а в преступности я, член Народной Фронды, даже превосходила ее.

– Как жаль, что мое общество ранит тебя, неженка, – с издевкой бросила ему Кармен. Она оглядела луизианца с головы до ног. – А не поехать ли тебе с нами на острова? Такому ретивому коню найдется место в моем экипаже…

– Я родился в Луизиане. Я – верноподданный Людовика XIV, которому моя страна обязана именем, – высокопарно ответил Зашари.

– Мордашка и мускулы красивы, а вот с мозгами не вышло: тем хуже для тебя. – Девушка-пират, кривляясь, изобразила карикатурный реверанс «а-ля Версаль», вызвав саркастические насмешки толпы. – Пусть катится подальше твой король со своей подопечной, потому что именно я выйду замуж за Бледного Фебюса. Зачем капитану становиться лизоблюдом мертвого с властью на континенте, когда можно сохранить свободу в море, убивать и грабить сколько душе угодно под руку с равной себе? То есть со мной. La Bellísima[94] – так меня называют в Гаване, la Loca – так завистники нарекли.

Тяжелым от теней и презрения взглядом она обвела всех избранниц: османскую посланницу, шведскую герцогиню и меня, французскую баронессу.

– ¡Óyeme![95] С этими тремя я справлюсь в два счета! – хвастливо заверила капитанша, хищные огоньки плясали в ее горящем взоре.

– Ну, а четвертая в два счета справится с вами, – возразил голос из толпы.

Все взгляды обратились к краю бледной палубы, покрытой солью. Последняя делегация расположилась там так тихо и скромно, что я не сразу заметила ее. Их было двое. Высокая молодая девушка ошеломительной красоты будто сошла с картины или появилась из сна: нежная кожа цвета белой лилии, лебединая шея, длинные светлые волосы. Ее облегающее кружевное платье казалось сотканным из хрустальных нитей, жемчуг в ушах напоминал капли застывшей росы. Девушка не дрожала, спокойно перенося холод, несмотря на легкую одежду, подчеркивающую каждый изгиб скульптурного тела. Я догадалась, что она, как и шведка, – бессмертная.

Тот, кто сопровождал ее, тоже кровопийца. Потому что этот гребень черных волос и разочарованный взгляд могли принадлежать только одному: лорду Стерлингу Рейндасту. Он? Здесь? У меня перехватило дыхание.

– Леди Джуэл, графиня Кентерберийская, фрейлина королевы Анны Стюарт, – объявил англичанин, опередив Гюннара.

Черные глаза Стерлинга бездонны, как никогда. Наши взгляды пересеклись. Почему, когда мы встретились в Фор-Руаяле, он пытался отговорить меня от встречи с Бледным Фебюсом, умолчав о том, скрыв, что прибудет на «Уранос» в сопровождении красавицы-вампирши! Почему? Это имя, Джуэл[96]… Как тут не вспомнить о драгоценности, на которую я охотилась, – «El Corazón de la Tierra?» Может, Стерлинг знает о существовании алмаза и хотел помешать мне приехать, чтобы расчистить себе дорогу?

– Королевство Швеции и Османская империя лишь отдаленные союзники Франции, – выкрикнула я, клокоча от злости. – Но Англия – ее вассал в чреве Магны Вампирии! Ваше участие представляет собой акт предательства!

Стерлинг выдержал мой взгляд не мигая и даже, как мне показалось, с презрением к этой маленькой безмозглой смертной, у которой не хватило ума последовать его советам.

– Мой суверен, королева Анна, в самом деле присягнула на верность Людовику в Старом Свете[97], – спокойно согласился лорд. – Но мы сейчас здесь, в Америке, или вы не заметили, мадемуазель де Гастефриш? Новый старт для Нового Света[98]!

– Достаточно! – побагровевший от гнева Зашари выхватил шпагу из ножен. – Диана использовала единственное верное слово, чтобы квалифицировать ваш проступок. Коварное предательство должно быть смыто кровью!

Быстрее молнии луизианец подлетел к лорду и его протеже, но Гюннар опередил его, встав между юношами: кинжал с эфесом из слоновой кости, выхваченный из рукава ливреи великана, отразил удар шпаги оруженосца.

– Позвольте мне совершить правосудие именем короля Франции, или вы пожалеете! – пригрозил норвежцу Зашари.

Гигант не сдвинулся ни на йоту, закрывая лорда щитом своего тела:

– Здесь не место для правосудия вашего короля. Решение принимает Бледный Фебюс. Малейшая агрессия избранницы или ее свиты по отношению к другим завершится немедленной смертью виновных.

Закон Бледного Фебюса… Я вспомнила, где мы находились: на экстравагантном корабле, в сердце небывалой бури, затерянной в пучине вод. Интуитивно я перевела взгляд на донжон, пронзивший звездное небо. На самом верху различила силуэт хозяина цитадели в контражуре канделябров, освещающих балкон. С самого начала капитан наблюдал за происходящим, словно римский император за гладиаторами на арене. Борьба за его милости уже началась.

– Оставь, Зашари! – бросила я. – Ты искусный фехтовальщик, но тебе не одолеть экипаж «Ураноса».

– Это оскорбление… – возразил юноша, сжимая шпагу. Хватка его была столь же сильной, как преданность Нетленному.

– Нужно подчиниться доброй воле капитана. Он предупреждал, что придется побороться за его руку. Пусть так. Буду биться, как билась за звание оруженосца. – Я повернулась к Гюннару: – Однако необходимо установить запрет на агрессию среди кандидаток, месье, когда нам придется противостоять друг другу лицом к лицу в одиночных дуэлях.

Кинжал первого лейтенанта исчез в рукаве его ливреи так же быстро, как появился.

– Ваши противостояния не будут личными, только через подвиги.

– П… подвиги?

Норвежец кивнул, нахмурив светлые брови:

– Отважные поступки, которые определят, подходите ли вы требованиям нашего капитана. Всего нужно выполнить четыре, по одному в неделю, до конца мая. После каждого подвига выбывает избранница менее блистательная, и так до тех пор, пока не останется лишь одна. Она и выйдет замуж за Бледного Фебюса 21 июня, в ночь летнего солнцестояния, самую короткую в году.

Противная тошнота подступила к горлу. История вновь повторялась. То, что лейтенант называл «подвигами», на деле – экзамены на выбывание, как те, что проводились за «Глоток Короля» в Гранд Экюри. В то время моими соперницами были воспитанницы, не имевшие большого опыта, но сейчас в борьбу вступили две смертные, закаленные в боях, и две бессмертные, обладающие вампирической силой. Смогу ли я одержать победу? И даже если смогу, удастся ли мне завербовать существо, запутавшееся в собственных страхах, которое, как кажется, устроило этот абсурдный спектакль, только чтобы развлечься?

Я отмела все сомнения. Главное – продержаться как можно дольше в борьбе, независимо от ее исхода: каждый пройденный подвиг подарит дополнительную неделю на борту «Ураноса»… целых семь дней, чтобы найти алмаз «El Corazón de la Tierra», столь желанный для Короля. Даже не добившись руки пирата, я все равно выиграю битву, если найду драгоценность и сделаю все, чтобы Нетленный не смог ее заполучить.

– Один подвиг в неделю? – возмутилась Ульрика Гюстафссон, оборвав мои мысли. – А нельзя ли быстрее покончить с этим? – Она заговорщически улыбнулась Гюннару: – Мы оба норвежцы, земляки, а скандинавы всегда найдут общий язык. Эта посудина похожа на кусок льдины, которая отправилась покорять тропики… совсем как я.

Герцогиня вновь обратилась к людям на палубе, словно примеряя на себя роль их королевы:

– Чтобы удержать ледяную руку вашего капитана, ему нужна принцесса, прибывшая из холодных земель, вы согласны?

Шепот пробежал по толпе, но великан быстро прервал эту попытку установления дипломатических отношений:

– Я не видел Норвегию больше двадцати лет. «Уранос» стал моей единственной родиной, как и для остальных членов экипажа. Что же до частоты подвигов, решение принято Бледным Фебюсом лично. Он не желает торопиться и хочет лучше узнать тех, кто претендует на его руку. Правила первого испытания сообщу завтра вечером. Я прослежу за тем, чтобы они соблюдались, а личная стража капитана будет строго наказывать при нарушениях.

Великан кивнул на своих солдат: около сорока мужчин и несколько женщин со шпагами на поясах и ружьями на плечах хмуро сверлили нас глазами.

– В течение двух ближайших месяцев вы – гости Бледного Фебюса. Свиты избранниц до свадебного торжества останутся на своих судах, прикрепленных к «Ураносу». Торжественно обещаю, что после ночи летнего солнцестояния корабли смогут покинуть нас.

Кармен возмутилась:

– Викинг, ты говоришь «гости», но мое ухо слышит «пленники». Если, к несчастью, ни один из моих подвигов не понравится Рапунцель в башне, не может быть и речи, что я со своими парнями останусь на дурковатой свадьбе: мы тут же снимемся с якоря!

– Ваш корабль снимется с якоря без своего капитана, – спокойно ответил Гюннар. – Вы, Кармен, останетесь здесь навсегда, потому что пойдете ко дну.

Дурное предчувствие ледяным холодом пронзило мое тело.

– Как я уже говорил, по результатам каждого подвига одна из избранниц будет устранена, – продолжал первый лейтенант в повисшей гробовой тишине. – Речь идет об устранении физическом. По приказу Бледного Фебюса проигравшей свяжут руки и ноги и с балластом в виде тяжелых цепей скинут в море на корм акулам. Те, кто пожелает уехать, могут это сделать до завтрашнего утра, после правило вступит в силу для всех без исключений.

Гомерический хохот[99] разорвал зловещую тишину. Одноглазый демон де Рокай гоготал во все горло, будто услышал забавную шутку. Его длинные платиновые букли развевались на ветру, кончиком пальца он утирал с единственного глаза выступившие от смеха слезы.

– Бледный Фебюс понимает толк в зрелищах, – одобрительно оскалился вампир и отсалютовал донжону, где застыл силуэт жестокого палача. – Доставив к вам подопечную Короля Тьмы, месье, признаюсь, я не был уверен, что вы заслуживаете герцогского титула. Позвольте пересмотреть свои суждения. Вы такой же макиавеллист[100], как и Нетленный, и совершенно точно достойны чести, которая вам предложена. Мои комплименты!

Я почувствовала, как чьи-то руки коснулись моих: Поппи с правой стороны, Прюданс слева крепко сжали мои ладони, настоящая подруга и псевдокузина желали поддержать меня, придать мне мужества. Невзирая на теплоту их рук, душу мою затягивал могильный холод. Во что я ввязалась? Я не могла отвести глаз от тяжелого, сверлящего меня взгляда Рейндаста. В Фор-Руаяле лорд, пугая встречей с Бледным Фебюсом, предлагал трансмутацию. Но если бы вампир действительно хотел защитить, то поведал бы о том, что ожидало избранниц на борту «Ураноса», чего он решил не делать.

Подлец прекрасно знал, что проигравших казнят, но даже не предупредил меня об этом!

* * *

– Ты должна отказаться! – воскликнула Поппи. – Эта игра на выбывание ради руки bachelor[101] – будто плод извращенных умов Версаля. Свадебное шоу «Мой замечательный жених»[102] для развлечения придворных!

Поппи, Прюданс и я сидели в каюте «Ураноса», которую Гюннар выделил мне как гостье. Подобно плавучей цитадели, она была очень просторной, по меньше мере раз в шесть превосходящей крошечную каюту «Невесты в трауре». Кровать с балдахином, достойная Версаля, с наброшенными на нее толстыми покрывалами и теплыми шубами, царственно возвышалась на видном месте.

– Я приехала сюда не для того, чтобы сразу сдаться. Да, эти способы вызывают отвращение, но не вижу другого выхода, кроме как вступить в борьбу с соперницами.

– Даже если это означает гибель? По словам Гюннара, только одна избранница выйдет живой из борьбы! – не унималась Поппи, нахмурив подведенные брови.

– …или живым мертвецом, – добавила Прюданс тоненьким голоском. – Те две бессмертные ни за что не откажутся. В предложенной игре неравные шансы.

– У бессмертных имеются как неоспоримые козыри, так и ограничения, – заметила я. – Начнем с того, что они вынуждены избегать солнца.

Я шагнула к окну, превышающему размеры скромного иллюминатора в «Невесте в трауре», и раздвинула штору. В комнату ворвалось голубое раннее утро: вверху, в просвете неба над Глазом урагана зарождался новый день. Амфитеатр из клубящихся облаков вокруг нас с бо́льшей точностью проступал при свете солнечных лучей, чем вчера при свете луны. Несмотря на то что стена состояла из скопления туч, я знала: она почти такая же непроходимая, как «Стена Облавы». Если корабль одного из «гостей» Бледного Фебюса предпримет попытку сбежать раньше срока, пушки «Ураноса» уничтожат его быстрее, чем судно сумеет преодолеть грозовой фронт.

– Конечно, именно поэтому о первом подвиге сообщат вечером, – пояснила Поппи. – Чтобы все смогли принять участие. – Девушка тяжело вдохнула: – Ох, Диана, умоляю, откажись! В этих условиях смертные в заведомо проигрышном положении.

– В самом деле, для совершения подвигов у Кармен, Эмины и меня нет никаких преимуществ… – вслух размышляла я. – Но между подвигами все может сложиться иначе. Пока Ульрика и Джуэл покоятся в своих гробах, мы, смертные, обладаем привилегией свободно разгуливать по «Ураносу». А значит, есть возможность как бы случайно пересечься с капитаном и попытаться его соблазнить.

Блестящие губы Поппи растянулись в улыбке, на мгновение рассеяв тревожное выражение лица подруги.

– Флирт, вот это я понимаю! Вспомни: принцесса дез Юрсен включила меня в свиту, чтобы я обучила тебя некоторым трюкам. Я не могу помешать тебе броситься в омут борьбы, твоего упрямства мне не одолеть… но сделаю все, чтобы помочь.

– Не волнуйся, не исключено, что угроза казни лишь блеф для придания остроты борьбе.

– Хочется надеяться. Как бы там ни было, пришло время дать пару советов. Я сделаю тебя такой неотразимой, что Бледный Фебюс и не подумает о твоем устранении.

Без лишних слов Поппи расстегнула две верхние пуговички моего корсажа:

– Вот что воспламеняет мужское воображение, так сказать, поджигает фитиль, не показывая слишком много.

Подруга заметила талисман, подаренный мне Зефириной:

– Что это?

– О, ничего особенного, – я прикрыла рукой серебряный медальон в форме глаза. – Так, безделушка. Купила на рынке в Фор-Руаяль.

Но англичанка уже потеряла к нему всякий интерес: она развязала ленту в моих волосах и слегка взъерошила их:

– Легкая игривость не помешает и вызовет в капитане желание к приключениям.

Наконец, девушка вынула из кармана платья маленькую баночку красных румян и деликатно нанесла их на мои щеки и губы.

– Это бальзам из мака, моего любимого цветка. Ничто не сравнится с ним, если хочешь придать сияние коже и продемонстрировать Бледному Фебюсу, что ты теплокровное создание, способное растопить мужское сердце и чресла[103], а не ледышка вампир, которая выстудит его до последнего желания.

При дерзких речах англичанки Прюданс залилась румянцем, слившись с цветом маковых румян.

– Диана, разве тебе надо бросаться в объятия Бледного Фебюса, как… э-э-э… как девушке для утех? – спросила она еле слышно.

Поппи разразилась хриплым хохотом:

– Родители должны были назвать тебя Прюд[104], а не Прюданс[105], тогда бы имя соответствовало твоей стыдливости. – Подруга лукаво подмигнула молодой бретонке: – В образе Дианы мы хотим показать не девушку для утех, а молодую особу, демонстрирующую силу и влияние. Я скажу тебе одну вещь, милая Прюданс: парней таких, как Фебюс, эдаких напыщенных индюков, я знала массу. Безумный спектакль, который он устроил, лишь иллюзия контроля и характеризует его как слабака. Видишь ли, большинство мужчин – существа с хрупким эго, которые хотят любой ценой доминировать, чтобы создать впечатление силы. Фебюс скрывает свою застенчивость под видом игры жестокой, а в конечном итоге жалкой. Он вполне заслуживает своего имени.

– Что ты хочешь сказать? – поинтересовалась я.

– Вспомни курс риторики мадам де Шантильи, лекции об «Искусстве светской беседы» на втором году обучения.

Поппи хлопнула себя по лбу:

– Ах да, я забыла, ты же пришла в Гранд Экюри сразу на третий год. Так вот, позволь объяснить: слово phébus – стилистическая фигура речи, означает too much[106], суть которой в том, чтобы витиеватой метафорой обозначить предмет, не называя его напрямую. Как капитан, который затеял бредовую авантюру, чтобы не говорить открыто о своих чувствах. Бледный Фебюс – сумасшедший. Внутри он жаждет одного: чтобы кто-то сделал первый шаг, взял его за руку. Та, которая осмелится на это, из волка сделает ягненка и будет держать в повиновении.

Уверенность Поппи взбодрила меня. Ее сила убеждения заставила увидеть кровожадного капитана-пирата как существо патологически робкое. Может, она права: может, заставив его принять меня, я смогу заставить его принять союз с Фрондой? Посмотрим. А пока моя цель – «El Corazón». И я рассчитывала начать охоту немедленно.

– Спасибо за дельные советы, Поппи. Я их возьму на заметку. Думаю пройтись немного по кулуарам «Ураноса». Кто знает, может, столкнусь с самым завидным холостяком Нового Света?

– А если столкнешься со своими соперницами? – забеспокоилась Прюданс.

– Ты слышала правила: никакой агрессии среди избранниц. Это запрещено.

Молодая бретонка продолжала тревожиться:

– Все-таки ты должна отдохнуть, набраться сил до вечера, до объявления первого подвига…

– Не беспокойся, кузина, обещаю, что после прогулки прилягу поспать. Тебе не обязательно сопровождать меня. Хочу пройтись одна, без провожатой, чтобы в полную силу пустить в ход свои чары, если вдруг произойдет галантная встреча.

Я открыла дверь каюты в пустынный кулуар.

– Смотри-ка, похоже, «кукла» сломалась… – пошутила Поппи, заметив отсутствие Франсуазы.

– Она не выходила из комнаты, выделенной для нее Гюннаром, – заметила Прюданс. – Может, заболела?

Англичанка рассмеялась:

– Смертельный удар: после месяца работы в море шестеренки Мисс Булон[107], не выдержав, остановились.

Я не стала откровенничать о том, что апатия Франсуазы не имела ничего общего с шестеренками, причина крылась в серебряном медальоне на моей шее. Обе девушки покинули мою комнату, разойдясь по спальням. Зашари тоже успел затвориться в своей. Последний член моей свиты Рафаэль загнивал в трюмах «Невесты в трауре». Клеанту тоже пришлось остаться на борту корабля корсаров вместе с остальным экипажем. Этим вечером придется самой попытаться найти алмаз.

Накинув шаль на плечи, я вышла из спальни в кулуар. По сравнению с узкими, тусклыми переходами и постоянной качкой во время трансатлантического вояжа на «Невесте в трауре» плавучая цитадель со своими просторными коридорами идеально сохраняла неподвижность. В кованых канделябрах на стенах из бледной древесины горело неподвижное пламя. Странное ощущение абсолютного спокойствия в сердце вечной бури не покидало меня. К тому же создалось впечатление, что, разгуливая по «Ураносу», я перемещалась по зданию, уверенно стоящему на твердой земле, словно по поместью белому и пустынному, законный владелец которого покинул этот мир до того, как кто-то из наследников вступил во владения.

Иногда я проходила мимо матросов, занятых своими делами, мимо мужчин и женщин с холодными лицами, чьи блеклые одежды растворялись в гризайли, окутывающем цитадель снаружи и изнутри. Никто не отвечал ни на мои улыбки, ни на мои приветствия.

– Holà[108], приятель! – бросила я молодому человеку, возможно ровеснику, в берете, надвинутом на глаза. – Скажи, а твой капитан проводит дни и ночи в башне из слоновой кости? Или иногда спускается, чтобы пообщаться с простыми смертными?

Юноша косо взглянул на меня из-под головного убора и нехотя процедил:

– Капитан спит допоздна и никогда не спускается на палубу до полудня. – Спохватившись, что сболтнул лишнего, он нахмурился: – Нам приказано не чесать языки с избранницами, чтобы не было предпочтений.

Ах, вот оно что! Понятно! Приказ объяснял отношение экипажа ко мне. Однако юноша говорил по-французски без акцента, значит, это его родной язык, что устанавливало некую связь между нами, на которую я могла бы рассчитывать.

– Полагаю, ты тоже прибыл из Франции, – продолжила я. – Послушай, взываю к твоему патриотизму, приятель: небольшой намек на первый подвиг, который нам предстоит совершить?

Он пожал плечами, чувствуя неловкость:

– Ничего об этом не слышал. Лишь лейтенант Гюннар в курсе. Знаю только, что мы едем на запад.

На запад? То есть «Уранос» в пути? Я поняла, что больше ничего не смогу выудить из матроса – ни сведений о месте прибытия, ни тем более о тайнике, где Бледный Фебюс хранил свои трофеи. Очевидно, Гюннар не просто первый лейтенант капитана, он его правая рука и близкое доверенное лицо.

Я поднялась по лестнице, что вела на главную палубу, и вышла из люка. Резкий дневной свет ударил по глазам, холодный ветер отхлестал по щекам. Гигантские паруса «Ураноса», которые вчера свисали, как саваны, сейчас раздувались от мощного бриза. Плавучая цитадель рассекала море своими множественными белыми корпусами, высохшая на них соль ловила мириады солнечных лучей – все вместе представляло собой ансамбль настолько монументальный, что я не обратила внимания на слабый толчок изнутри. На буксире этой крепости, словно детские игрушки на веревочках, шли четыре корабля моих соперниц: черные очертания «Невесты в трауре»; канадский парусник, нанятый шведами. На его палубе я разглядела сани и овчарок, привязанных к конуре под открытым небом. Османская галера с аккуратно убранными веслами и, наконец, самый маленький под английским флагом с названием «Stormfly» на борту: корвет[109] с серыми парусами и утонченным профилем, на борту которого прибыл негодяй Стерлинг Рейндаст.

Но поразил меня не этот непомерно огромный фрегат, вышедший из больного воображения, а движение урагана вокруг него. Амфитеатр из гигантских облаков, которые нас окружали, двигался в том же ритме, что и армада, поэтому мы не достигали фронта бури, бушевавшей в нескольких километрах от нас. Стена постоянно отступала. Огромный круг неба, залитого солнцем, продолжал сиять над мачтами. Мы находились в Глазу урагана, где зрачком служил донжон. Там, в своей неприступной спальне, находился тот, чей мистический холод рождал бури. Потому что это он заставлял ветер подниматься. Он задувал его в гигантские паруса «Ураноса». Загадка по имени Бледный Фебюс двигала облака, унося тысячи живых и мертвых в неизвестное направление.

11

Абордаж

Грохот повторяющихся ударов вырвал меня из туманной дымки сна.

– Что? Как? – засопела я.

– Диана, поторопись! – прокричала Поппи за дверью моей спальни. – Гюннар потребовал присутствия всех избранниц на палубе.

Я терла глаза, отчаянно собираясь с мыслями. Спать я легла где-то в середине утра, а сейчас за окном царила ночь и, как мне показалось, бледный свет луны пробивался сквозь штору. Как я могла так забыться? Должно быть, мне очень хотелось спать – или, скорее всего, это дурман унес в бессознательное на восемь часов…

Удары продолжались, да такие сильные, что дверь на петлях и стойки кровати с балдахином заходили ходуном.

– Хорошо, Поппи, я тебя услышала. Дай мне собраться и, умоляю, перестань барабанить в эту бедную дверь.

– Это не я стучу, это залпы орудий.

Орудий?

– Надень форму оруженосца! – вновь прокричала Поппи. – Эта ночь не для юбок.

Я соскочила с кровати, мигом стряхнув с себя остатки сна. Натянула нагрудник, кожаные кюлоты и побежала к двери. Поппи и Прюданс стояли в кулуаре вместе с Зашари, который бросил на меня сердитый взгляд.

– Быстрее! – скомандовал он.

– Что происходит? – Я задыхалась, несясь и лавируя по кулуарам вместе со свитой.

– Морское сражение! – крикнул оруженосец. – Ураган подошел к восточным берегам Флориды. Этот путь используют европейские флотилии, добираясь из Америки в Старый Свет после того, как набьют трюмы золотом, пряностями, приправами и тканями.

Захватывающее зрелище открылось перед нами, когда мы вышли на палубу, залитую полной луной. Половина судов, составляющих единый организм «Ураноса», отделилась от флагманского корабля, чтобы на короткое время обрести автономность. Они направились к длинной линии парусников, стоявших вдалеке напротив грозового фронта, изборожденного вспышками молний. Я поняла, что это та самая флотилия, о которой только что упомянул Зашари. Она, должно быть, изумилась, увидев ураган, который, словно морской дьявол, поймал ее в свои сети. Флотилия находилась между стеной Глаза, мешавшей ей уйти в открытое море, и пиратскими кораблями, некоторые из которых успели расположиться под углом так, чтобы атаковать ее.

– Экипаж «Ураноса» готовит почву, обстреливая флотилию, но закончить начатое предстоит избранницам, – прогремел зычный голос, перекрывая взрывы артиллерии.

Я обернулась, чтобы увидеть Гюннара, своих соперниц и их свиты, вооруженные с головы до ног.

– Каждая должна принять командование кораблем, на котором прибыла, и отправиться на абордаж, – приказал первый лейтенант тоном, не терпящим возражений. – Избранница с меньшим количеством награбленного к концу ночи будет устранена.

Слова норвежца вызвали дикий вопль Кармен. С глазами, вылезшими из орбит, она как нельзя лучше соответствовала своему прозвищу – la Loca, Безумная.

– Это по моей части! – рычала морская разбойница, выхватив меч из ножен. – Я покрою Бледного Фебюса золотом, для него окрашу кровью море. – Повернувшись к донжону, девушка подняла меч, будто бокал для тоста: – ¡Ahoy! Для тебя, мой мужчина! Наслаждайся спектаклем!

Действительно, для капитана, чья тень застыла у окна, предстоящая битва была не чем иным, как представлением. Кармен уже запрыгнула на трап, ведущий к ее «Maldición del Mar», фрегату, усеянному пушками и прекрасно приспособленному к корсарским войнам.

– Вперед! – закричала посланница Эмина своей команде. Ее глаза пылали в вырезе красной вуали. – Снимайте весла и барабаны! Сажайте каторжников на галеры!

Следуя за верными янычарами, она добралась до своего судна. Артиллерия приступила к обстрелу. Запах пороха смешался с морскими брызгами. Битва началась.

Герцогиня Ульрика Гюстафссон растерялась. Она прибыла в Америку, передвигаясь по ледовым полям, в море вышла на борту наемного корабля, и то только для того, чтобы покрыть последние лье, отделявшие ее от Вест-Индии. За массивными фигурами луветьеров в волчьих шкурах укрылись наемные канадские матросы. Это были простые моряки, ничего общего с пиратами и солдатами не имевшие.

– Чего вы ждете, шайка глупцов? Поднимайте паруса! Немедленно! – прорычала она, вздернув подбородок и оскалив торчащие клыки. Ее светлые волосы развевались, напоминая длинные ремни хлыста. – Квебекцы! Я лишь требую довезти нас до одного из тех богатеньких галеонов, мои луветьеры сделают остальную работу. Сегодня мы будем грабить по приказу Бледного Фебюса, но в моих санях спрятано настоящее шведское сокровище. Обещаю по сто дукатов золотом каждому, кто поможет мне выполнить подвиг.

Этого было достаточно, что подстегнуть канадцев. Они бросились к лодке, луветьеры последовали за ними. Пока экипаж распускал паруса и такелаж, овчарки в конурах выли на луну.

Я поискала глазами англичанку, но она успела скрыться вместе со Стерлингом: корвет под английским флагом уже мчался с головокружительной скоростью в открытом море, самый маленький из пяти кораблей, но и самый быстрый, идеально оправдывающий свое имя «Stormfly» – «Муха Бури». Вот почему этот чертов лорд смог вчера прибыть на «Уранос» раньше меня.

– Почему мы до сих пор пришвартованы? – прорычал Гиацинт де Рокай. Зрачки хищника инстинктивно сузились, выражая нетерпение. – Кубинка грозилась окрасить море кровью, а я забрызгаю паруса всей флотилии и, если потребуется, доберусь до самых небес.

– Вы будете делать то, что прикажу я. Гюннар выразился ясно: сегодня вечером роль капитанов исполняют избранницы, – глухо возразила я. Сердце мое билось в такт выстрелам орудий.

Вампир издал бешеный рык:

– Капитан? Вы? Та, что всего несколько недель назад впервые увидела море и корабли? Тогда как я не сходил на берег последние сто лет!

– Придется смириться с этим, – ответила я, приложив усилия, чтобы выдержать взгляд одноглазого корсара, вонзившегося в меня словно кинжал. – Вы будете в точности выполнять мои приказы. Цель не в том, чтобы устроить самую страшную резню, а в том, чтобы добыть самый лучший трофей.

Белокурый демон разразился сардоническим смехом:

– Надеетесь получить одно без другого? Только не говорите, что не выносите вида крови. Это было бы забавно для оруженосца главного вампира Франции, да что там, для будущей вампирши!

Я решила не отвечать на его сарказм. Но на самом деле монстр прав: мысль о пролитой крови невинных ради удовольствия Бледного Фебюса меня ничуть не привлекала. На кораблях флотилии, без сомнений, много прекрасных офицеров, таких как лейтенант де Фабель, и еще больше простых моряков, которые лишь выполняют работу, чтобы прокормить свои семьи.

– Вперед! – приказала я. – Под моим командованием!

Зашари тут же поспешил за мной. Поппи тоже заторопилась, но я остановила ее:

– Лучше присмотри за Прюданс. Обещаю вернуться с победой!

«Невеста в трауре» последней отправилась в бой. Я стояла на носу корабля, ветер хлестал меня по щекам. Перед нами простиралось наводящее ужас поле баталии, окутанное пушечным дымом и туманной пеленой. Несколько судов флотилии, охваченные пламенем, освещали ночь, словно светильники на воде. Судно кубинки «Maldición del Mar» высадилось на самом крупном галеоне с испанским флагом. Морские разбойники облепили палубу, как плотоядные муравьи мясную тушку.

Вдруг с левого борта раздался громкий треск. Я повернула голову: османская галера только что пропорола брюхо португальского корабля бронзовым тараном. Злополучное судно в буквальном смысле было разрублено на две части. Корма стремительно погружалась в воду, затягивая с собой флаг; несчастные потерпевшие отчаянно пытались спастись на палубе, пытающейся удержаться на воде. Надолго ли?

Едва сдерживая оглушительные удары сердца, я посмотрела направо. Судно герцогини Ульрики испытывало все больше трудностей. Оно вращалось вокруг хвоста флотилии, не понимая, кого атаковывать. Я видела, как луветьеры угрожали канадским морякам, явно незнакомым с тонкостями абордажных маневров. Вой овчарок привносил еще больше сумятицы.

Это промедление позволило «Stormfly» опередить шведов: он налетел справа к одинокому паруснику, окрашенному в цвета голландского флага. Пальба обезумевших пушек жертвы не достигала цели: английский корвет, ловкий и маневренный, с легкостью их избегал. Когда корабли столкнулись, атакующие по трапу высыпали на палубу. Экипаж корвета, может, и самый скромный по сравнению с другими кораблями, но зато самый быстрый. По молниеносным движениям англичан, по их манере биться голыми руками я догадалась, что все участники бойни – бессмертные: вампиры, наделенные сверхъестественным даром, пронзали грудь когтями, разрывали горло клыками. Светящийся черный гребень впереди это дикой своры страшно напомнил одну из скульптур «Стены Облавы»…

Содрогнувшись, я отвела глаза, с моего нагрудника стекала морская вода.

– Так что же, «капитан», кого мы атакуем? – злобно проскрипел Гиацинт за моей спиной.

Ветер поднимал длинные платиновые волосы вокруг его лица, придавая им форму фантастической гривы.

– Мне нужно время подумать…

– У вас впереди целая вечность! Когда будете гнить на морском дне, потому что вы уже постарались проиграть эту партию с блеском.

Одноглазый демон был прав: если не предпринять быстрых действий, провал обеспечен. Я отвернулась, сжав зубы, не в силах что-либо ответить, и встретилась взглядом с Клеантом. Камердинер в числе остальных ожидал моего приказа. Его глаза лихорадочно блестели и, казалось, кричали о том, чтобы я скорее приняла решение. От этого первого испытания зависела не только моя судьба, но и надежды Света… если я потеряю жизнь, Народная Фронда одновременно лишится и Бледного Фебюса, и «El Corazón».

Оцепенев от масштабов потерь, я растерянно всматривалась в темный горизонт в поисках подсказки. Мои соперницы к этому времени успели захватить наиболее обеспеченные корабли, одна часть флотилии пыталась прорваться через грозовой фронт, чтобы избежать кровопролития. Беглецы рисковали пойти на дно, беспорядочно сражаясь со стихией, но для меня результат был один: их добро окажется на дне, вне досягаемости.

Неожиданно чья-то рука железной хваткой сомкнулась на моем запястье: Зашари.

– Де Рокай прав: нужно идти в атаку, и быстро! – настойчиво потребовал он, усиливая мои страхи.

– Нужно выбирать без спешки.

– Выбор уменьшается, как шагреневая кожа, Диана! – Он указал на то самое трехмачтовое судно, приступившее к маневру, чтобы пройти сквозь стену урагана. – Смотри, там датский корабль, он прилично пузат и, конечно, полон богатств. Чего мы ждем?

Зашари рассчитывал на сокровища, спрятанные в корпусе галеона. Я же думала о датских моряках, бегающих в панике по палубе, сражаясь с парусами, разорванными шквалами ветра. Как утверждает Гиацинт де Рокай: «Нет добычи без резни». Почему так трудно отдать приказ к штурму? Ведь до сегодняшней ночи я частенько подчинялась своим импульсам? Может, дурман замедлял реакцию? Или боязнь раскаяться после абордажа? Или, напротив, страх, что это может понравиться?

Вот она, настоящая причина, которую я с ужасом осознала. Этот разгул насилия… возбуждал меня. Я чувствовала, как сердце забилось от хищного азарта, всепожирающий огонь загорелся в глазах. Как будто острый запах пороховых орудий воспламенил мой мозг. Как будто зрелище массового кровопролития приоткрыло во мне что-то глубинное, темное, долго сдерживаемое… звериное.

Центральная карта моего расклада Таро грубо ворвалась в память. Тьма. Я сейчас висела на ниточках того уродливого кукловода, которого показал аркан. Голос командующей Зефирины прошептал мне на ухо: «Тьма символизирует импульсы, которые управляют нами»… Какие неизведанные импульсы-убийцы живут во мне?

– Сейчас не время мечтать! – крикнул Зашари, тряся меня за плечо. – Хочешь дать возможность ускользнуть тем кораблям, как позволила лейтенанту Де Фабелю в Версале?

Верный оруженосец Короля не мог забыть мою слабость. Его глаза опалили меня огнем осуждения. Белки глаз сверкали в ночи, не видя крайнего замешательства, закипавшего во мне.

– Нетленный ошибся на твой счет, – добивал он меня, вне себя от злобы. – Тебе не следовало быть оруженосцем! Никогда! У тебя нет нужной закалки. Твое сердце слишком мягкое.

– Ты даже не представляешь, каким жестким может быть мое сердце.

Зашари осекся, пораженный моим новым голосом, бесноватым, одержимым, вырвавшимся на волю из темного нутра, где долгое время умерщвлялся; из той черной пещеры, где притаилась моя собственная Тьма.

Я перевела горящий взгляд на море. Датское судно все еще отчаянно боролось со стеной урагана. Боковая часть его была беззащитна: матросы оставили пушки, переключив внимание на паруса, – идеальный момент для нападения. Но тут я заметила один корабль: в отличие от других, он не делал попыток убежать, а на всех парусах летел… в нашу сторону.

– Вот этот! – воскликнула я.

– Ты ведь не думаешь… – возразил Зашари. – У него французский флаг!

В самом деле, белое знамя, украшенное золотой фигуркой летучей мыши, развевалось на корме парусника.

– Неважно. Его экипаж ищет драки, и мы предложим ее ему.

Зашари, побледнев, отшатнулся от меня. Всего несколько секунд назад он обвинял меня в слабости, а сейчас был тем, кто струсил первым. Мысль напасть на Корону, которой он клялся в верности, парализовала его.

Меня же, напротив, эта идея воспламенила, раскалила. Я больше ничего не видела вокруг, только эту эмблему золотой летучей мыши на знамени: такая же украшала королевскую мантию Нетленного. Атакуя парусник, я атаковала его самого!

– На абордаж! – прорычала я, увлекаемая вулканическим приступом ярости, который одновременно пугал и вдохновлял.

Корсары «Невесты в трауре» колебались, раздираемые верностью к королевству и желанием перейти в рукопашную.

– Чего вы ждете? Чтобы корабль повернулся и утрамбовал нас пушками?

– Диана, не делайте глупости, выберите другой, – тихо остановил меня Гиацинт. – Нет необходимости проливать французскую кровь.

– Нет, я выбираю этот! Как вы там говорили: кровь прольешь – добычу найдешь? Именно этому судну мы вспорем брюхо!

Стоя на баке корабля, с волосами, хлеставшими по горящим щекам, я обратилась к экипажу с речью:

– Этим вечером приказы отдаю я, таково правило игры, установленное Бледным Фебюсом. – Я вытянула руку в сторону донжона плавучей цитадели. Ее верхушка, освещенная канделябрами, возвышалась даже над пороховыми облаками. – Если он узнает, что вы взбунтовались против меня, вам несдобровать. Вы можете считать себя непотопляемыми, но на каждого из вас найдется десяток таких же на «Ураносе».

Аккорд, оглушительнее залпов орудий, придал моей угрозе внушительность и заставил ходить ходуном палубу под нашими ногами: начался концерт Больших орга́нов. Я узнала эту тему, звучавшую во время моего прибытия на «Уранос», но сейчас торжественность музыки уступила место ярости. Исступленное арпеджио безудержной лавиной звуков возбуждало хаос огня и смерти, окрашивало море кровью, – я догадалась: в этом светопреставлении органист черпал вдохновение. Сатанинская музыка воспламенила и меня тоже, привела в восторг!

– Повторяю в последний раз: на абордаж! – прорычала я.

Последние колебания корсаров рассеялись под моим дьявольским напором. Рулевой взялся за колесо штурвала, натянулись канаты, развернулись паруса. «Невеста в трауре» бросилась в море под аккорды орга́нов, рассекая ледяные воды гальюнной фигурой. Мы мчались прямо на французский парусник… который мчался прямо на нас!

Наглая одержимость неизвестного экипажа начать с нами бой еще больше раззадорила меня. Я видела суетящихся на палубе матросов, размытые силуэты которых туманно расплывались в контражуре апокалипсиса: позади них большинство кораблей флотилии было охвачено пламенем. Ах, так! Они ищут смерти! Ну раз они ее так хотят, не могу отказать им в этом.

Музыка отбивала бешеный ритм в висках, кровь вскипала в венах. Рука инстинктивно схватилась за рукоять шпаги, я выхватила ее, блеснув клинком.

Это же движение повторил человек на носу французского корабля, приготовившись к битве. Вне всякого сомнения, этот вражеский капитан бросал мне вызов. В ореоле полыхающего пространства его лица не было видно. Это офицер-вампир? Или смертный унтер-офицер[110]? Какое мне дело! Через несколько секунд наши корпуса столкнутся, клинки зазвенят, – мой вонзится прямо в его сердце.

– Пощады не будет! – выкрикнула я.

Позади меня сотни корсаров подхватили мой призыв диким ревом, подобно стремительно набегающей волне. Не только ветер подгонял нас, но и смертоносный раж всего экипажа. «Невеста в трауре» навострила свой клюв хищника на жертву. Расстояние между нами таяло. В то время как Большие Орга́ны уносились в оглушительном крещендо[111], черты лица капитана с головокружительной скоростью проявлялись четче.

Эта рыжая шевелюра, развевающаяся на ветру…

Этот блеск лазурных глаз посреди охваченной пламенем ночи…

Эти бледные губы, выкрикнувшие мое имя:

– Диана!

В тот момент, когда корпуса наших кораблей врезались друг в друга в адском столкновении, я поняла, что так называемый капитан французского судна не кто иной, как… Александр де Мортанж. Не шпагу держал он в руках, как я подумала, а древко знамени: белый флаг мира.

Достигнув музыкального апогея, орга́ны резко умолкли, как бы позволяя мне услышать экзальтированный голос Александра:

– Диана! Я не хочу войны. Позволь мне поговорить с тобой!

Но железные гаки уже со свистом выстрелили в воздух, извиваясь словно змеи, чтобы вонзить свои алчные крюки в добычу, абордажные мостики с грохотом упали на осажденный корабль. Я подняла руку, сжимая шпагу, чтобы преградить путь корсарам, приготовившимся к штурму.

– Стой!

Я чувствовала себя всадницей на скакуне-монстре, по силе превосходящем меня в тысячу раз. Во время учебы в Гранд Экюри я научилась обуздывать горячность моего жеребца Тайфуна, сегодня мне вновь предстоит показать силу, чтобы сдержать рвение экипажа.

– Запрещаю без моего приказа стрелять и резать глотки, – предупредила я, повысив голос, чтобы перекрыть жуткий хруст от столкновения кораблей. – Держите осажденных на мушке, пока я веду переговоры с их капитаном.

Раскаты грома подкрепили мои слова.

– Вести переговоры? – усмехнулся де Рокай. Его лицо озарила вспышка молнии. – Тогда как несколько секунд назад под аккомпанемент stentato bruscamente[112] орга́нов вы говорили о вспарывании брюха. Вам кажется, что находитесь в светском салоне Версаля, где на заднем плане играет камерная музыка?

Не обращая внимания на сарказм вампира, я шагнула на понтон, спущенный в воду. За мной по пятам следовал Зашари. Корсары прыгнули на палубу врага, держа в руках ножи, пальцы на спусковом крючке пистолетов. Французы тоже вытащили оружие, но им оно явно не понадобится. Дрожащие шпаги в их руках; глаза, блестящие от страха под шерстяными шапочками, напомнили мне скорее канадских матросов, а не янычар или кубинских флибустьеров: это моряки, а не воины.

Не говоря ни слова, они посторонились, чтобы пропустить меня. Пройдя на бак, я знаком приказала луизианцу остановиться, сама обошла большие деревянные ящики, прикрепленные к палубе крепкими тросами, – без сомнения, съестные припасы. Несколько метров разделяли нас с Александром. Он стоял неподвижно, его широкая блуза намокла от морских брызг, ветер распахнул оборки на груди, обнажив бледный торс. Сегодня ночью он исполнял роль романтичного героя, но моя память сохранила его позорную метаморфозу в рептилию в тронном зале королевского дворца.

Я направила острие шпаги в левую грудь вампира, туда, где покоилось навсегда застывшее сердце живого мертвеца.

– Ты сошел с ума, осмелившись броситься в бой, – прорычала я.

– Да, сошел с ума, – с трудом дыша, ответил вампир. – Из-за тебя.

Он пожирал меня горящими глазами. Желание тоже воспламенило меня. Желание вонзить клинок из смертоносного серебра в его грудную клетку. Чтобы навсегда заткнуть этот рот, который когда-то высосал до последней капли кровь моей матери. Но я сдержалась, как сдержала пыл корсаров. Необходимо было узнать, каким образом Александр сумел добраться до меня. Каким образом преодолел стену урагана? Если однажды мне придется спасаться с «El Corazón» в кармане, эта информация станет бесценной.

– Как ты прибыл сюда? – бросила я ему. – Говори быстро, мой экипаж на взводе…

– Я зафрахтовал этот корабль в Ля Рошель[113], – ответил он, стараясь перекричать грохот битвы. – Уплатил двойную цену за судно и утроил жалованье матросам. Мы пересекали Атлантику, идя по следу «Невесты в трауре», надеясь нагнать вас. Но нам не удалось. Когда вчера пришла новость, что буря, сопровождающая «Уранос», переместилась к Флориде, я отдал приказ пристроиться к хвосту флотилии. Десять раз ураган атаковывал нас, пытаясь превратить в песок, но я упрямо держал курс, чтобы найти тебя, Диана.

Голос Александра дрожал. Конечно, он убийца моей матери, но ради меня буквально пересек океан и бросил вызов стихии… Неопровержимое доказательство любви, даже если она чудовищна.

Позади меня послышались проклятия корсаров, державших матросов Александра на мушке. Я почувствовала, как чешутся их руки на спусковом крючке. Зашари остался с ними, чтобы контролировать выполнение моего приказа. Но, очевидно, он не сможет сдерживать их вечно.

– Где ты добыл денег, чтобы оплатить экспедицию? – торопливо продолжала я.

– Продал все имущество. Дорогущие наряды от кутюр; булавки для галстуков, инкрустированные драгоценными камнями и даже мою коллекцию туфель «Таларий»[114], самую большую во всем королевстве, на которую я потратил столько сил.

Вспомнилась наша поездка из Оверни в Версаль, когда де Мортанж вез меня в своей карете. Вампир хвастался тогда туфлями – «Талариями» из кожи крокодилов Луизианы, возбужденный скорой возможностью блеснуть последним писком моды со страниц «Меркюр Галан» в Версале. На самом деле Александр навсегда остался незрелым юношей девятнадцати лет, несмотря на свои два века бессмертия. Он безрассудно потратил состояние лишь для того, чтобы купить это судно, которое отойдет ко мне. Но вот только я сомневалась, что этот трофей удовлетворит Бледного Фебюса.

– Я также продал свой замок де Мортанж со всеми его хозяйственными постройками и фермами, – нервно продолжал вампир под нескончаемую песнь смерти – ружей и пушек на заднем фоне.

– Свой замок? Я не знала, что ты владел таким.

Где-то далеко раздался продолжительный треск: разломился последний корабль.

– Я не был там целую вечность, – прошептал он. – Тебе бы там понравилось, я уверен: имение де Мортанж – земля предков в моей родной Бургундии.

Я внезапно осознала, что Александру больше незачем повышать голос, чтобы быть услышанным. Оружие прекратило свое стаккато[115]. Полыхание кораблей ослабевало по мере того, как они погружались в море. Баталия завершалась.

– Летние ночи в Мортанж нежны, сады наполнены благоуханием цветом… – шептал Александр. – Я бы с удовольствием украсил ими твою серебристую голову, но это уже невозможно.

Он протянул ко мне руку. Его длинные белые пальцы, едва касаясь, прошлись по моим, все еще сжимающим шпагу, нацеленную на его грудь. Прикосновение его кожи, холодной, как мрамор, контрастировало с огнем, танцующим в его голубых зрачках.

– Невозможно провести двести лет на этой земле и не накопить богатств, Диана, – шептал он. – Теперь, когда я избавился от него, стало легче. Я свободен, чтобы полететь с тобой к новым далям.

– Полететь с тобой? Что ты говоришь? – Я бросила нервный взгляд через плечо на Зашари; даже при окружающем спокойствии он достаточно далеко, чтобы нас услышать. – Хочу напомнить, что Король приказал мне выйти замуж за Бледного Фебюса.

Страстные всполохи в глазах Александра в один миг превратились в воинственные.

– Данный брак – позорная сделка, и ты это знаешь не хуже меня. Нетленный пытается продать тебя, взамен получить политический альянс. Я не позволю этому свершиться!

Носком туфли он поднял крышку одного из ящиков, привязанных к палубе. Гора золотых монет засверкала, переливаясь в свете луны, вызвав возбужденный шепот среди корсаров.

– У меня таких сорок, – вампир показал на ряд сундуков с одинаковой печатью в виде херувима с крылышками. – Всего сорок тысяч луидоров[116] золотом. Достаточно, чтобы возместить убытки Бледному Фебюсу и увезти тебя.

Я нервно рассмеялась. Сорок тысяч луидоров золотом! Очевидно, замок де Мортанжа был роскошным. Сомневаюсь, чтобы трюмы других кораблей флотилии скрывали подобные сокровища. Какая жестокая ирония! Александр принес мне добычу, превосходящую мои самые смелые ожидания и гарантирующую неоспоримую победу в сегодняшнем испытании.

– Чем вызван твой смех? – забеспокоился вампир. – Думаешь, этой суммы недостаточно, чтобы купить Бледного Фебюса?

– Смешно то, что ты считаешь возможным купить меня, как молодую кобылу на рынке. Смешно, что ты пересек Атлантику, думая, что достаточно тебе предстать перед моим взором и я последую за тобой, бросив все.

Выражение крайнего изумления застыло на скульптурном лице Александра. Запах горелой древесины витал в воздухе. Ветер утих.

– Но как же наша любовь…

– Я тебе уже говорила в Версале, что воля Короля превыше чувств. К тому же твои далеки от того, чтобы я разделила их так, как ты это представляешь.

Тягостная тишина, наступившая после баталии, придала моим словам еще большую драматичность. Я знала, что они ранят Александра сильнее, чем любая шпага, какой бы острой она ни была. Я долго ждала, чтобы отомстить. За маму! За Бастьяна! За всю семью!

– Далеки, чтобы ты разделила их? – После первого шока возмущение исказило лицо вампира. – Я не понял. Ты же знаешь, я готов умереть за тебя.

– Ты уже мертв, Александр. В твоем черством сердце нет больше места, чтобы любить что-то еще, кроме самой идеи любви.

– Это… Это из-за Анеты ты говоришь так? – пробормотал он.

Анета была оруженосцем. Я не знала девушку, только то, что вампир был влюблен в нее до меня и обескровил в порыве страсти.

– Анета лишь пример среди множества других, – отрезала я.

Язык горел от желания выплюнуть ему в лицо правду: та фрондерка, которую он прикончил с улыбкой на устах, была моей обожаемой матерью! Но я не могла позволить себе открыть мое настоящее имя. К тому же приятно испытать сладостное злорадство, оставляя Александра в подвешенном состоянии неопределенности.

– Какие другие примеры? – взвыл он. – В чем ты меня упрекаешь? Говори, о жестокая!

– Я уже сказала все, что должна была сказать. Твои сорок тысяч золотых луидоров пойдут не на оплату любовной истории, которая существует лишь в твоем воображении, а на то, чтобы доказать Бледному Фебюсу, что я достойна быть его женой. – Я сделала знак корсарам: – Погрузите золото на борт «Невесты в трауре», парни. Стреляйте, если кто-нибудь вздумает сопротивляться.

Александр рухнул на колени. Его блуза с треском разорвалась под острием моей шпаги. Позади нас засуетились матросы, перетаскивая сундуки на корабль де Рокайя.

– Уничтожь меня! – рычал вампир. – Даруй мне Абсолютную Смерть, потому что любви своей ты мне дать не можешь!

– Я ничего тебе не дам. Ты больше ничего от меня не получишь.

Вампир схватил клинок моей шпаги из смертоносного серебра, чтобы направить его к своему горлу. Алебастровые пальцы покрылись кровью цвета темной мальвы, завитки тьмагны заклубились, поднимаясь ввысь, к свету луны.

– У тебя нет права заставлять меня страдать, – стонал де Мортанж, рыдая, из глаз его струились слезы. – У тебя нет такого права!

Я вырвала шпагу из его дрожавших рук и развернулась, оставляя позади себя убийцу матери: мужчину, распластавшегося на земле, непоправимо разоренного и отвергнутого всеми.

Тьма, кипевшая во мне, утихла.

Я наконец-то отомщена.

12

Фаворитка

Ночь подходила к концу.

Мы, пять избранниц, собрались на палубе «Ураноса». Каждая принесла плоды награбленного. За леерным ограждением из белой древесины линию горизонта закрывала стена Глаза, последние обломки флотилии, все еще на плаву, тихо догорали. Некоторым кораблям посчастливилось спастись во время бури, но скольким из них удастся достичь берега целыми и невредимыми? Оставшиеся – теперь пленники войны, в числе них и французский парусник, захваченный корсарами «Невесты в трауре». Эти посудины привязаны к хвосту плавучей цитадели, их экипажи обезоружены и взяты в плен. Затерявшись в общей массе, Александр был отправлен в темницу, но я не знала в какую…

– Не могу поверить, что де Мортанж примчался сюда за тобой, – прошептала Поппи.

– Не за мной он примчался, а за образом, который себе придумал.

Подруга нахмурилась:

– Кажется, понимаю, что ты хочешь сказать. Он влюблен в саму любовь, а тебя настоящую не видит. Давай я лучше волосы тебе поправлю, похоже, на них осела вся соль Атлантики.

Ты тоже, милая Поппи, не имеешь ни малейшего представления о том, кто я на самом деле…

Тягостная мысль разъедала душу. Я думала не только о своем настоящем имени, но и о третьем существе, неожиданно обнаруженном в себе во время штурма флотилии. Безумная незнакомка, кровожадная, как корсар… даже как вампир, пока что исчезла, но отныне я в вечном страхе, что она может вернуться.

– Капитан Фебюс! – раздался зычный голос Гюннара, вырвав меня из тяжелых раздумий.

Два охранника с факелами в руках открыли двери донжона. Сначала из проема вырвался порыв ледяного бриза, затем перед нашим взором предстал сам капитан.

Он был во всем белом, как в ту ночь, когда я впервые увидела его. Если с интерьером своих прозрачных покоев Фебюс сливался идеально, словно хамелеон, то на палубе его безупречная белизна проявилась еще сильнее. Торжественную тишину нарушал легкий скрип: тонкая пленка инея ползла перед ним по палубе, опережая неслышную поступь капитана; подошвы алебастровых туфель ломали ее при каждом шаге. Я перестала дышать: было ощущение, что сама зима в человеческом облике пожаловала к нам.

– Браво, дамы! Благодарю за великолепное представление.

Фебюс по очереди внимательно посмотрел на каждую из нас. Когда взгляд капитана остановился на мне, я заметила, как радужная оболочка его глаз окрасилась в розовый цвет, как будто отблеск морской баталии до сих пор танцевал в них.

– Настал момент подвести итоги. Чем вы можете похвастаться?

Первой вышла Кармен la Loca:

– Эльдорадо[117], мой принц, – воскликнула кубинка.

Ее лицо опьяняющей красоты, обрамленное длинными черными волнистыми волосами, блестело от пота. Девушка щелкнула пальцами. Четверо флибустьеров вышли на палубу. Щеки, измазанные сажей, лихорадочный блеск в глазах свидетельствовали о недавней кровавой бойне, в которой они принимали участие. Мужчины втащили четыре тяжелых сундука, переполненных золотой утварью. Но блеск сокровищ запятнали крупные капли крови. Кубинка никого не пощадила: несчастный экипаж испанского галеона, который она атаковала, в полном составе погиб под шпагами морских разбойников.

– Эльдорадо… – задумчиво прошептал Бледный Фебюс, кончиками пальцев подняв из сундука полупрозрачный золотой кубок, покрытый витиеватой чеканкой. – Мечта, веками неотступно преследующая авантюристов и конкистадоров, но кто знает, существует ли эта земля наяву. – Капитан разжал пальцы, выпустив кубок, тот со звоном, таким же пронзительным, как звуки набата, упал в сундук. – Неважно. Вы меня обогатили, сеньора. Но особенно меня развлекла барочная жестокость вашего штурма. Сегодня я присуждаю вам первый приз и приглашаю провести следующие двадцать четыре часа со мной в качестве фаворитки.

Что? Бледный Фебюс избрал победительницу, не взглянув на остальные трофеи? Я поняла: не столько золото интересует его, сколько зрелищность происходящего; как он сам выразился – развлечение.

Морская разбойница раздулась от гордости, ослабленная шнуровка кожаного бюстье приоткрыла пышную грудь. Интересно, а во время безжалостного абордажа ее декольте тоже было обнажено? Или речь шла о специально созданном образе с намеками на благосклонность, о котором говорила Поппи? Но Кармен не из тех женщин, кто предлагает себя, наоборот: она из тех, кто берет то, что захочет, как, например, сокровище испанского галеона. Несмотря на грубость и дурные манеры, кубинка в моих глазах воплощала собой некую форму свободы. Она – капитанша собственного судна, а значит, никому не подчинялась: ни другой женщине, будь то сама английская королева, ни тем более мужчине, будь то султан, король Швеции или даже самой Франции. И с Бледным Фебюсом девушка намеревалась вести себя так же, как с другими мужчинами: на равных.

Капитан повернулся к Эмине. В отличие от аппетитной Кармен, османская посланница скрыла все свои прелести, закутавшись в красный атлас вуали.

– Вы тоже, мадемуазель, сумели порадовать меня, но по-другому. Там, где экипаж la Loca подарил восхитительный хаос, вы предложили настоящий балет. Идеальный темп гребцов… Точное вспарывание чрева цели… И после красивое расчленение его вашими солдатами.

– Янычары, месье, в самом деле лучшие солдаты в мире, – с гордостью ответила дочь главного визиря. – Дисциплинированные профессионалы, а не дикие корсары.

Аллюзия на экипаж «Maldición del Mar» заставила кубинку презрительно усмехнуться. Действительно, сильные, подтянутые османские янычары, идеально выстроенные по стойке «смирно», без единой складки на красивых нарядах контрастировали с оборванными пиратами, до сих пор не отошедшими от приложенных ими усилий в баталии. Добыча османской посланницы была аккуратно разложена у ее ног: двадцать джутовых мешков, наполненных пряностями.

Бледный Фебюс запустил руку в ближайший и вытащил горсть красного порошка.

– Некоторые пряности на вес золота и даже дороже, – прошептал он. – Говорят, они придают пикантность блюдам, даже самым безвкусным, и возвращают вкус к жизни, даже самой мрачной. Я не могу этого подтвердить, у меня аллергия.

Османка застыла, наблюдая, как капитан рассматривал пудру, собравшуюся в складках ладони. Он старался держать ее подальше от носа, но глаза его зажглись пурпуром, отражая красный оттенок приправы.

– Этот товар мы продадим по хорошей цене. Вы все еще участница, мадемуазель. Станете ли вы той, кто придаст пикантный вкус моей жизни?

Фебюс раскрыл ладонь, позволяя улетучиться драгоценной пудре, и повернулся к английской делегации. Графиня Джуэл, высокая, величественно прекрасная, стояла возле Стерлинга, чей антрацитовый жюстокор почти полностью сливался с темнотой ночи. Позади них выстроились двенадцать сбиров, все в сером. Неестественная белизна их кожи еще раз подтвердила мою догадку: вампиры. Экипаж, прибывший из Англии, страны, где трансмутировали всех подряд, не заботясь о numerus clausus, полностью состоял из кровопийц…

– Я почти не видел вас в битве, леди Джуэл, – резко бросил Бледный Фебюс.

– Графиня Кентерберийская руководила нападением, – ответил за девушку Стерлинг. – Но сама не опустилась до рукопашной.

– И не опустится сейчас, чтобы ответить мне самостоятельно? – сухо заметил Фебюс.

Губы лорда нервно дрогнули – в уголке его рта сегодня не было привычной зубочистки. Он склонил голову:

– Месье, прошу извинить мою многословность.

Я видела, как Стерлинг искоса посмотрел на Джуэл, как бы поощряя ее взять слово. Странная избранница эта графиня, раз ее нужно подталкивать к тому, чтобы высказаться, в то время как другие участницы бились за внимание капитана.

– Надеюсь, что наш трофей… э-э-э… вас порадует, мистер Фебюс, – ответила англичанка, опустив глаза.

Она выражалась на неуверенном французском с сильным английским акцентом, который навел меня на мысль, что девушка начала обучаться языку совсем недавно. Но голос был мелодичен и чист, как тот драгоценный камень, который воскрешало ее имя.

Музыкальный слух Бледного Фебюса не обманулся:

– Какое удовольствие слышать вас. Я понимаю, вы скупы на слова, но каждое из них так же ценно, как жемчужина.

Робкая улыбка тронула губы вампирши:

– Oh, sir.[118] Вы оказываете мне слишком много чести.

Поппи раздраженно выдохнула мне на ухо:

– What a bitch![119] Специально изображает из себя маленькую испуганную англичаночку.

Но мне показалось, что Джуэл действительно застенчива. Я видела, как девушка тайком обменялась взглядом со Стерлингом, как будто хотела заручиться его уверенностью для дальнейшего разговора. Вампир незаметно ногой подтолкнул бархатный мешочек со сверкающими топазами.

– Вот единственные драгоценности, мистер Фебюс, достойные вас, – запинаясь, произнесла графиня. – Мы их обнаружили на борту Dutch… э-э-э… голландского корабля.

Бледный Фебюс улыбнулся, очарованный скромностью англичанки и ее усилиями выразить себя на языке Мольера[120]. Простодушие Джуэл мне казалось естественным, она не играла никакой роли, в отличие от Стерлинга, который оставался изворотливым дипломатом всегда, при любых обстоятельствах.

– И вы, леди Джуэл, вы тоже достойны остаться с нами, – с удовольствием заключил Фебюс. – Осталось определиться с двумя оставшимися избранницами. Мадемуазель де Гастефриш и мадемуазель Гюстафссон, признаюсь, ваши сегодняшние подвиги меня не впечатлили.

Шведская герцогиня плотнее закуталась в длинную шубу из волчьей шкуры.

– Эта игра – фальшивка, – возмутилась она. – Мне подсунули криворукий экипаж.

– Который вы выбрали сами, – строго напомнил ей Бледный Фебюс. – И который под вашим командованием оказался неспособным захватить ни одного, даже маленького суденышка.

Стальной взгляд вампирши под полями высокой шляпы метал громы и молнии.

– Поверьте: канадские матросы получат по заслугам и будут просить пощады под хлыстами луветьеров, а я доставлю себе удовольствие и обескровлю некоторых из них.

Хозяин «Ураноса» махнул в раздражении:

– Избавьте меня от грязных подробностей.

– Разве зрелище казни вас не позабавит? Только что вы наслаждались морской баталией. Я думала, вы любитель… гм… острых ощущений.

– Насилие может быть возвышенным, если проявляется естественным образом: природа каждый день показывает нам тому примеры. Но оно отвратительно, когда применяется искусственно к жертве, не способной себя защитить. В этом разница между охотой и бойней.

По собранию пробежал шепот, гримаса разочарования застыла на лице герцогини. Расценивая ее метод как «отвратительный», Бледный Фебюс оскорбил шведку, открыто, на глазах у всех. В мысли о том, что иногда насилие может быть «возвышенным», кроется жестокое видение мира, рассуждение, которого мог бы придерживаться Тристан де Ля Ронсьер и которое я никогда не понимала… до сегодняшней ночи, когда при штурме случился момент крайней экзальтации, состояния, близкого к «возвышенному»…

– Довольно разговоров! – прервала Ульрика Гюстафссон, заставляя свои губы, тронутые голубоватой помадой, сложиться в любезную улыбку. – Главное, дорогой Фебюс, это то богатство, которое я могу вам предложить, верно? Золотые дукаты, предназначенные для оплаты услуг канадцев, составят мой трофей. Я привезла из Швеции сорок тысяч – более чем достаточно, чтобы опередить всех избранниц, вместе взятых! Внесите кофры!

Я не могла поверить своим ушам – шведка назвала сумму, равную в точности той, что я отняла в качестве добычи у Александра. Подумать только, а я уже видела себя победительницей… Но сдаваться еще рано!

– И у меня тоже сорок тысяч золотом к вашим услугам, месье! – выкрикнула я. – Но не в дукатах, а в луидорах.

Я подала знак корсарам «Невесты в трауре» принести сундуки Александра, в то время как луветьеры графини расставляли на палубе ее кофры. Вскоре восемьдесят ящиков с сокровищами выстроились в два ряда друг против друга, как две линии противника в сражении, по результатам которого одна из избранниц будет приговорена к смерти.

Первая в атаку бросилась Ульрика:

– Мое золото пересекло полмира вместе со мной до того, как попасть в ваши руки, Фебюс. Что, конечно же, удесятеряет его стоимость по отношению к луидорам, сбором которых француженка ограничилась здесь.

– На вашем месте, герцогиня, я бы не говорила о ценности, – не осталась я в долгу. – Сомневаюсь, что золото королевства Швеции сравнится с чистотой монет, отчеканенных королевским банком Франции. Вот уже несколько веков подряд Версаль напрямую из Америки получает драгоценный металл, но я не совсем понимаю, к каким шахтам вы, скандинавы, имеете доступ в вашем уголке ледяного массива. К тому же я не ограничилась сбором, как вы выразились. Я принимала участие в игре. Я выполнила требуемые условия для совершения подвига. Я взяла корабль на абордаж, в отличие от вас.

Аристократка презрительно рассмеялась. Однако я услышала в ее голосе едва заметные нотки паники. Верные луветьеры, доведенные до точки, готовы были взорваться; их пальцы нервно сжимали рукояти хлыстов, свисавших с поясов.

– Вы взяли корабль на абордаж? Смех да и только! Сундуки попали к вам без единого выстрела с обеих сторон, что вызывает определенное подозрение. Это все, что угодно, но только не абордаж. Тот французский вампир, брошенный в темницу «Ураноса», похож на робкого влюбленного. Я видела, как он смотрел на вас… и как вы смотрели на него. Вы! – Ульрика направила на меня указательный палец, удлиненный голубым ногтем. – Хотите заставить Бледного Фебюса поверить, что ваше сердце свободно? Но оно же давно занято, признайтесь!

– Это все ваши фантазии, – ополчилась я, решив защищаться до конца.

Я искоса взглянула на капитана, чтобы проверить его реакцию, – он оставался безучастным. Однако шведка коснулась болезненной точки: у меня не было чувств к Александру, но Бледному Фебюсу достаточно допросить виконта, чтобы получить признания в пылкой страсти, и, хотя наша идиллия существовала только в помутненном сознании де Мортанжа, его свидетельские показания, конечно, сыграют против меня.

– В моей стране есть специальное слово для описания таких девиц, предлагающих свои прелести нескольким мужчинам сразу. – Губы шведки, едва тронутые помадой, скривились, готовясь выплюнуть яд: – Slampa! Как бы получше перевести на французский? Сука? Или шлюха?

Поппи вполголоса выругалась, я удержала ее от дальнейших действий. Как и в словесных поединках в Версале, я сама должна защитить себя. Разница лишь в том, что сегодня ночью, на этой заиндевелой палубе, где отражалась луна, перед обширной, закутанной в теплые одежды ассамблеей, я спасала не только свою честь, но и свою жизнь.

– А вы подскажите мне: как перевести на шведский «вырождение породы»?

Зрачки Ульрики сократились, клыки нависли над губой.

– Что? – прорычала она.

– Вы критикуете мои обычаи, ничего не зная о них. Но ваши известны всем. Вы хвастались, что были трансмутированы кровью родного дяди Карла XII. Эта кровосмесительная трансмутация породила бессмертную, хилую и слабоумную, неспособную выполнить даже несчастный абордаж. Вот что происходит, когда смешивается одна кровь в семье – кровосмесительное вырождение.

В толпе раздались приглушенные смешки. Шведская аристократка погребла их под продолжительной бранью, высказанной на родном языке. Не было необходимости в переводе, чтобы догадаться: если бы не зрители, она перегрызла бы мне глотку своими собственными клыками. Переведя дыхание, Ульрика повернулась к Фебюсу:

– Заставьте ее извиниться. Эти слова недопустимы!

Но капитан-корсар, единственный хозяин в своем королевстве, не из тех, кто терпит чужие приказы.

– Вы тоже ее оскорбили, – холодно заметил он.

– Да, но в личном плане. Тогда как эта мерзавка посмела напасть на короля Швеции.

– С определенным остроумием, заставившим меня улыбнуться.

Капитан повернулся ко мне:

– Диана, я принимаю ваши луидоры. Под хрупкой внешностью вы скрываете железный характер.

– Но… – поперхнулась вампирша.

– Ах, оставьте! – оборвал ее Бледный Фебюс, не удостоив несчастную взглядом. – Нескончаемый поток обвинений шведки меня утомил, и даже хуже: вызвал скуку. Думаю, что я видел уже достаточно. Избавьтесь от нее!

Вот так, приглушенным шепотом, капитан вынес свой неумолимый приговор: герцогиня Ульрика Гюстафссон устранена. Луветьеры выхватили хлысты, которые с самого начала перепалки вызывали зуд в их руках. Но на каждую кожаную плеть приходилось бесчисленное количество матросов «Ураноса» со шпагами, как из элитной охраны капитана, так и всего экипажа. Почти тотчас морские разбойники Кармен la Loca предложили поддержку хозяину «Ураноса», к ним присоединились янычары Эмины, а также вампиры из свиты графини Джуэл и, наконец, корсары «Невесты в трауре». На этот раз я не собиралась сдерживать их. Битва превратилась в погоню: несмотря на волчьи шкуры, сегодня луветьеры – добыча, а не хищники.

Я отступила на несколько шагов, оглушенная какофонией из криков, воплей и брани. Посреди этой остервенелой своры Ульрика Гюстафссон дралась, как дьяволица, пуская в ход ногти и зубы, на глазах превратившихся в когти и клыки. Но кровь короля Швеции, текущая в ее венах, какой бы мощной ни была, не являлась непобедимой. Охрана «Ураноса» заковала вампиршу в тяжелые цепи и отвела в темницу, а людской поток с воем бросился на оставшихся в живых луветьеров.

И только тогда, под звуки последнего свиста хлыстов, последнего треска волчьих шкур, я заметила Стерлинга. Он стоял на противоположной стороне, вдали от битвы, не принимая в ней участия и не уделяя ей ни малейшего внимания. Его черный взгляд впился в меня, сомкнутые губы перекатывали привычную зубочистку из угла в угол, как маятник метронома.

Я молча развернулась, оставляя ночь наедине с моими соперницами, и погрузилась в недра плавучей цитадели.

* * *

Страшная головная боль убивала меня. Как будто недавняя морская баталия переместилась в черепную коробку, разрывая мозги под залпы орудий. Я засунула голову под подушку, одиноко страдая в просторной спальне с закрытыми шторами. Но это не помогло: даже под толстым слоем пуха артиллерия продолжала бомбардировку в моих висках.

Да здравствуют шарики дурмана!

Я метнулась к музыкальной шкатулке Поппи и бросила один в рот. Тщательно его пожевала. Сначала сокращение мышц только добавило боли, как будто я пережевывала собственный мозг. Потом понемногу наступило приятное расслабление. Дурман произвел эффект, притупив раздражение оголенных нервов, рассеивая воспоминание о кровавой бойне. Я упала на кровать и провалилась в сон, столь же глубокий, как морская пучина, где этой ночью были погребены десятки несчастных моряков.

– Кто ты? – зовет голос среди ночи.

Последний раз этот вопрос я слышала не в бездне океана, а в глухих улочках Парижа. Существо, которое задавало мне его, не было человеком. То был упырь, язык которого я таинственным образом поняла, никогда его не изучая.

– Кто ты? – снова спрашивает голос.

Тональность проступает четче: я узнаю мамин тембр. Тени комнаты вырисовываются: это контуры моей спальни на Крысином Холме. Мама у изголовья, как было в моих предыдущих кошмарах. Но в этот раз в ее руках нет ни шприца, ни ножа. Она держит зеркало.

– Какое у тебя странное отражение, – шепчет ее голос.

Мой потерянный взгляд упирается в зеркало. Поначалу я ничего… не вижу. Только смятые простыни вместо моего отражения. Как будто меня нет на кровати. Но по мере того как глаза привыкают к сумеркам, я различаю полупрозрачные черты на подушке.

Высокий лоб, прозрачный, как стекло…

Волосы, тонкие, как хрустальные нити…

И два больших бесцветных глаза, пожирающих узкое личико ребенка трех лет.

Ребенка мертвого, призрачного: призрак меня самой.

Я резко соскочила с кровати, сердце готово было вырваться из груди. Сначала в панике принялась ощупывать щеки, чтобы удостовериться, что я все еще живая плоть. Затем кинулась к музыкальной шкатулке за новой порцией дурмана. Мои кошмары вернулись, растревоженные ужасами морского сражения. Я не могла с этим смириться. Я должна спать. Должна!

* * *

– Псс! Поппи! У меня к тебе просьба… – шепнула я, стоя рядом с подругой в стороне от Прюданс и Зашари.

Проспав большую часть дня, мы снова собрались на палубе «Ураноса», на этот раз, чтобы присутствовать при казни Ульрики Гюстафссон. Нас вместе с другими делегациями пригласили на корму плавучей цитадели. Присутствовали все, за исключением того, кто решил устроить эту мрачную инсценировку. Бледный Фебюс удалился в башню, чтобы с высоты наслаждаться спектаклем. Кармен la Loca тоже отсутствовала. Я представила ее в этот момент рядом с капитаном «Ураноса». Она – фаворитка Фебюса… в то время как Ульрика со скованными цепями руками и ногами балансировала на доске, подвешенной к боковой части цитадели.

– Что я могу для тебя сделать? – прошептала Поппи, не отрывая глаз от обреченной на смерть.

– Жевательные шарики из музыкальной шкатулки… у тебя еще остались?

Поппи наконец отвела свой дымчатый взгляд от несчастной герцогини и вперила его в меня. Я прочитала в нем непонимание с примесью беспокойства.

– Я употребляю очень экономно, уверяю тебя! – поспешила я заверить подругу. – Но, по моим подсчетам, их осталось всего девятнадцать. Однако Гюннар объявил, что испытания продлятся до конца мая. Мне нужно еще, чтобы жевать по одному каждый вечер перед сном и просыпаться наутро свежей как огурчик.

Я не хотела говорить подруге, что на самом деле осталось двадцать пять шариков, иначе пришлось бы признаться, что отныне, чтобы уснуть, требовалось два шарика, а мне и так было очень стыдно. Я спрятала свою неловкость за самой доброжелательной улыбкой.

– О, моя дорогая, понимаю, ты встревожена! – с сочувствием отозвалась Поппи. – Ты думала, что Бледный Фебюс блефует, угрожая проигравшим казнью, но этот садист крайне серьезен, как и сама смерть… – Она беспомощно вздохнула: – К сожалению, я отдала все, что у меня было. Эта субстанция высшего качества из цветков, выращенных в Турции. Может, тебе ограничиться половиной шарика в день?

– О, хорошая идея! – вымученно улыбнулась я.

В ту же секунду раздался грохот: музыканты «Ураноса» били в барабаны. Создалось впечатление, что я вернулась на несколько месяцев назад, на виселицу де Монфокона, где перед казнью участников заговора де Ля Ронсьера так же гремела барабанная дробь. С помощью длинных шестов двое мужчин заставили шведскую аристократку продвинуться вперед по доске, которая с каждым шагом девушки раскачивалась все сильнее. Внизу, на расстоянии двадцати метров от палубы, возле огромного корпуса флагманского судна в темных водах кружились плавники. Десятки зубастых акул были привлечены, вероятно, ведрами крови, которые экипаж «Ураноса» вылил за борт.

Голубые глаза Ульрики расширились от ужаса и бешенства, тугой кляп запечатал ее рот. Она давилась в неслышном крике. Мольбы или проклятий? Мы никогда не узнаем. В последний раз шесты подтолкнули ее в спину, герцогиня опрокинулась в пустоту, длинные белые волосы под светом луны напоследок взмыли вверх. Тело под грузом тяжелых железных цепей камнем пошло ко дну. Какой бы бессмертной вампирша ни была, судьба ее предрешена. Она не утонет, но будет растерзана акулами: плавники немедленно нырнули за ней.

Я воспользовалась суматохой, вызванной казнью, чтобы раствориться в наводнившей палубу толпе и пробраться к рядам османцев. При моем появлении янычары вынули ятаганы, но их хозяйка подала знак пропустить меня.

– Уберите оружие, мои храбрецы. Франция – союзник Турции… и в том числе благодаря мадемуазель де Гастефриш мы избавились от этой несносной герцогини, нашего общего врага.

Турчанка, в атласной бирюзовой вуали, радужно переливающейся при каждом движении, грациозно протянула мне руку, приглашая присоединиться к ней.

– Ульрика Гюстафссон ошиблась, недооценив нас, смертных, – произнесла девушка. Сквозь вырез вуали ее глаза, обведенные сурьмой, излучали ум. – Мы могли бы объединить наши усилия, вы и я.

– Об этом не может быть и речи! – прорычал голос позади нас.

Зашари де Гран-Домену удалось пробиться на эту сторону палубы, однако янычары не подпускали его ближе.

– Диана не может объединяться с предательницей Короля Франции.

Юноша держал руку на эфесе шпаги, и я не сомневалась: при необходимости он в одиночку бросится в бой с османскими янычарами.

– Диана может решить за себя сама, – сухо заметила Эмина.

– Я думал, в вашей стране у женщин нет права голоса, – не унимался оруженосец. – И что их удел – домашний очаг или гарем.

– Откройте глаза, мое присутствие здесь доказывает обратное. Знайте, моя страна справедливее вашей. У нас нет десятины на кровь, как в Магне Вампирии. Военных трофеев достаточно, чтобы прокормить бессмертных императорской семьи. У нас нет закона о невыезде или о комендантском часе. Все жители и жительницы Османской империи свободные подданные и находятся под властью султана, командующего смертными.

– Все, за исключением черных.

Слова Зашари свинцовыми гирями упали в тишину. В течение нескольких секунд мы слушали плеск волн, бьющихся о корпус цитадели, и свист ветра среди мачт – монотонную песнь стихии, равнодушную к драмам человеческой расы.

– Я знаю, что другие османцы допускают рабство на вашей родной земле, – продолжил Зашари. Его губы сложились в горькую складку. – Ваши набеги на африканские народы – не тайна. По крайней мере, Франция и ее вице-королевства ведут эту возмутительную практику только в колониях Америки.

Только в колониях? Я догадывалась, чего стоило Зашари защищать несостоятельное положение Франции во имя верности своему Королю, чувствовала по вибрациям возмущения в его дрожащем голосе. Даже если бы рабство существовало только в одном-единственном городе, да что там, в одной-единственной деревушке, это было бы также недопустимо.

– Но скоро все изменится, – выдохнул он.

Османка приподняла идеально подведенные черные брови:

– Что именно изменится? Хотите сказать, что рабство распространится в Европе?

– Нет! Хочу сказать, что его скоро отменят во всех колониях Магны Вампирии!

Зашари произнес последние слова с такой уверенностью, с таким пылом, что мое сердце болезненно сжалось, словно от ударов набата. Эмина удивилась не меньше меня, судя по ее подкрашенным глазам, вылезшим из орбит.

– И что вас заставило в это поверить? – поинтересовалась посланница.

– Король Тьмы пообещал мне подумать над этим.

Теперь мои глаза чуть не выпали из орбит. Я будто увидела оруженосца впервые. Его абсолютная преданность Нетленному обрела новый смысл… трагический. Я догадалась, что этим обещанием – рассмотреть вопрос об отмене рабства – монарх купил нерушимую верность юноши. Обещание, которое Нетленный, конечно же, никогда не выполнит. Тиран уже применял подобную стратегию с другим оруженосцем: Сураджем, которому посулил поддержку французским войском, чтобы сдержать полчища вурдалаков в индийском королевстве Джайпур. Такова макиавеллистическая игра Короля Тьмы: много обещать, но ничего не давать.

– Рабство – злая реальность, я понимаю, – согласилась Эмина. – Но это зло необходимое. От него зависит вся экономика. Если рабы исчезнут, кем мы заменим гребцов на галерах султана и работников на плантациях Нетленного?

– Вольноотпущенными мужчинами и женщинами, которым бы платили за труд.

– Эта позиция утопическая. Но я не понимаю: почему вас так печалит свобода «проклятых этой земли», вы же свободны, вы лично?

Луизианец сжал зубы. Я знала, что он промолчит и не ответит на этот вопрос, как произошло в Нанте, когда судовладелец поинтересовался у Зашари, не сын ли он хозяина плантации и рабыни. Жаль парня. Он в одиночку сражался с одним из самых жестоких институтов, созданных людьми. Дочь главного визиря не представляла, как можно бороться за что-то еще, кроме сохранения своих собственных интересов; Зашари и я, мы знали, что войны, самые возвышенные, ведутся не за себя, а за других.

Я прикоснулась к юноше, выражая свое сочувствие, но он отстранился, раздраженный разговором, пробудившим в нем глубокие переживания.

– Ты вольна вступать в сделки с врагом, но я умываю руки, – бросил оруженосец сквозь зубы.

Зашари развернулся и затерялся в толпе матросов, суетившихся на палубе «Ураноса». Я, наконец, вспомнила о причине, приведшей меня к османке: дурман! Субстанция, которая позволит выстоять до конца этого сумасшествия и оправдать ожидания Фронды, возложенные на меня.

Я повернулась к Эмине. Изысканные ароматы роз и неизвестных пряностей – шлейф представительницы Востока самого высокого происхождения – обволокли меня.

– Вы говорили об объединении, – напомнила я ей, – на каких условиях?

– Ну что ж, если мы обе станем финалистками, победительница могла бы потребовать у Бледного Фебюса помиловать проигравшую. Будущий муж не сможет отказать невесте в такой милости.

– Действительно, стоит попробовать.

Я протянула руку османке, которая пожала ее тонкими пальцами. После жара баталии вернулась освежающая прохлада. Пришло время вернуться в тепло своих покоев. Но сначала я должна изложить свою просьбу.

– Чтобы скрепить этот пакт, могу я попросить вас об услуге?

– Если я смогу вам помочь, то сделаю это с радостью.

– Видите ли, я страдаю от легкой формы бессонницы. Ничего серьезного, но мне хотелось бы получить одно средство, чтобы помочь себе.

– Вы говорите о снадобье?

– Гм… я думала о чем-то немного более сильном. Слышала, что османская медицина прибегает к использованию эффективных субстанций в этом вопросе.

Не нужно было объяснять лишнего: острый ум турчанки мгновенно догадался, о чем я просила. Она наклонилась ко мне так близко, что ее вуаль коснулась мочки моего уха:

– Я привезла из Турции набор, в котором есть мощная волшебная настойка[121], полученная из лучших цветков. Я распоряжусь, чтобы пузырек незаметно доставили в вашу спальню. Но будьте осторожны: не больше нескольких капель за раз, любое превышение может стать летальным.

– Спасибо.

Глаза над вуалью улыбнулись мне:

– Рада помочь союзнице!

13

Сокровища

– Клеант, у тебя есть хоть какие-нибудь идеи, где Бледный Фебюс может хранить сокровища и «El Corazón de la Tierra»?

Мужчина покачал головой:

– Нет. Я пытался собрать информацию повсюду, подслушивал разговоры матросов «Ураноса», но без толку.

Сегодня, на третий день моего присутствия на борту плавучей цитадели, я исхитрилась увидеться с камердинером в своей спальне под тем предлогом, что мне необходимы румяна и мази, забытые в каюте «Невесты в трауре».

– Флагманское судно огромно, даже не считая всех кораблей на периферии, которые к нему прикреплены, – вздохнул Клеант. – В этом лабиринте комната с сокровищами может находиться где угодно.

– Разве что в святая святых? Свой донжон Бледный Фебюс почти никогда не покидает, – предположила я.

– По тем сведениям, что у меня есть, моряки «Ураноса» не имеют туда доступа. Только Гюннару разрешено входить в башню…

– Так же как и избранной после подвига фаворитке, которая последующие двадцать четыре часа проводит с капитаном. – Мне необходимо стать следующей.

Клеант пристально посмотрел на меня:

– Ты была на волосок от смерти во время морского сражения. Кто знает, что придумает Бледный Фебюс в следующий раз?

– Невозможно предсказать, что родит его коварное воображение. Нужно готовиться к худшему.

– Чем я могу помочь тебе, Жанна?

Звук моего настоящего имени, произнесенного Клеантом вслух, взволновал меня, его манера говорить, растягивая губы под усами, тронула. Сегодня впервые он улыбнулся мне, тот, кто с самого начала путешествия сохранял суровую серьезность. Клеант напомнил Валера, старшего из моих братьев, грубого и строгого внешне, но мягкого под своим защитным панцирем.

– Ты хорошо питаешься? Спишь? – осведомился он.

– Блюдо из каши и вареной рыбы, которую подали в спальню, было сытным, хотя и немного безвкусным, а кровать комфортной, – уклонилась я от прямого ответа.

Я не собиралась рассказывать Клеанту, что теперь перед сном мне требовался один шарик дурмана и капля волшебной настойки. Я предварительно протестировала эту смесь на корабельной крысе, чтобы проверить, выживет ли она. Привлеченный остатками черствого хлеба, пропитанного эссенцией, грызун провалился в долгий сон, а позже проснулся свежим и бодрым, как и я после употребления зелья Эмины.

– Восхищаюсь твоим мужеством, – прошептал Клеант. – Ты одного возраста с моей дочерью, но, несмотря на молодость, такая же храбрая, как самый опытный командующий Фронды.

Его легкая улыбка под усами исчезла, уступив место серьезному выражению лица. Я рассматривала осунувшиеся черты, впалые при свете лампы щеки – он сам в какой тайной борьбе получил опыт? До сегодняшнего дня мы обменивались лишь короткими фразами на лету, находясь в постоянном напряжении. Клеант знал кое-что о моем прошлом, я же ничего не знала о нем.

– Храбрая только благодаря отваге тех, кто начал борьбу до меня, – тихо ответила я. – Благодаря моим родителям. Моему наставнику де Монфокону. Коммандующей Зефирине. И тебе.

– Золото, обещанное Фрондой на Мартинике… – вспомнил камердинер при упоминании имени командующей. – Боюсь, оно не поможет в общении с Бледным Фебюсом. Вспомни: он едва взглянул на те сорок тысяч золотых луидоров, что ты ему принесла. – Клеант тяжело вздохнул. – Когда я нанялся на борт «Невесты в трауре» в Нанте, Фронда поставила передо мной четкую цель: помочь тебе завербовать Бледного Фебюса. Но чем больше я узнаю его, тем больше сомневаюсь, что это возможно. Чем еще можно мотивировать человека, если ни справедливость, ни слава, ни трансмутация, ни богатство его не интересуют?

– Зрелищем.

– Прости?

– Он оценивал избранниц больше по их подвигам, нежели по количеству принесенной ими добычи. По его собственному признанию, испытания, которые он придумывает, совершаются не для его обогащения, а для его развлечения.

Клеант молча кивнул. Как и я, он начал понимать очевидное: нельзя принимать в Народную Фронду существо, упивающееся чужой болью. Вопрос о замужестве отпал. Сейчас как никогда важно найти «El Corazón», чтобы помешать ему попасть в руки Короля Тьмы. Вот единственная цель нашего присутствия на цитадели.

* * *

Седьмой день на борту «Ураноса» и седьмой день блужданий по его нескончаемым кулуарам. Франсуаза продолжала вести в своей спальне жизнь овоща, Прюданс слишком пуглива, чтобы сопровождать меня в моих экспедициях, а Поппи слишком занята преследованием Зашари и надеждой поймать его улыбку.

Ну и в чем смысл свободных перемещений, если в них мало проку? Все двери, за которые я заглядывала, вели в пустые комнаты или кладовки с зерном. Под каждой верхней палубой располагалась нижняя, серой монотонностью убегавшая на десятки метров вперед. Каждый встречный взгляд непременно избегал моего.

Чем больше я погружалась в меандры[122] «Ураноса», тем больше убеждалась: именно в донжоне прятал свои сокровища Бледный Фебюс, словно ревнивый дракон в сторожевой башне. Разгуливая по плавучей цитадели, взобравшись на высокие каблуки изящных туфель, я только зря мучила ноги – пытка, на которую обрекла себя, надеясь соблазнить капитана при случайной встрече. Пересечься с ним у меня до сих пор не вышло, значит, остается единственно возможный способ найти «El Corazón» – получить приглашение в донжон. А для этого необходимо одержать победу в следующем испытании. Необходимо удивить его своим следующим подвигом. Необходимо…

– Никак мы заблудились, мадемуазель де Гастефриш?

Заблудилась, да, в своих мыслях – до такой степени, что не увидела фигуры, возникшей передо мной из ниоткуда на очередном повороте кулуара.

– Лорд Рейндаст! – ахнула я.

Стерлинг был без своего бархатного антрацитового жюстокора, благодаря которому обычно скользкой змей сливался с темнотой ночи. Он стоял в простой майке из белого хлопка – одежде, далекой от аристократичности, скорее характерной для простолюдинов, докеров или рабочих рынка. Вероятно, ее он носил еще смертным, работая грузчиком декораций в театрах Лондона. Тяжелый физический труд не прошел даром для вампира: крепкие руки были в сплошных мышцах, о существовании которых я не подозревала, поскольку обычно их скрывали просторные блузы. Я бы сравнила лорда с рельефным мрамором античных статуй, расставленных в садах Версаля, только более темного цвета. Кожа Стерлинга отливала холодным янтарем, воскрешавшим в памяти картины рек, далеких от английских земель. Каких? Я и сама не ведала.

Вампир, кажется, заметил мое замешательство.

– Прошу прощения, только проснулся, не успел переодеться после гроба, – лениво пожал мускулистыми плечами лорд. – Я не рассчитывал на светскую встречу.

Медленно перекатывая губами привычную зубочистку, Стерлинг откровенно разглядывал мое роскошное платье из синего шелка. Его взгляд остановился на декольте, расстегнутом так, как тому учила эта провокаторша-злодейка Поппи.

– Наша встреча далека от светской, – поправила я его, поспешно прикрываясь кружевной шалью, дополнявшей мой наряд. – Я тоже не ожидала, что столкнусь с тобой. Кровопийцы теперь и средь бела дня разгуливают?

– Принимая во внимание наше положение бессмертных, Гюннар любезно разместил свиту графини Кентерберийской в недрах «Ураноса», на нижней палубе, под уровнем моря, куда не доходит дневной свет. Но мой инстинкт «жаворонка» меня еще никогда не подводил: если я проснулся, значит, солнце уже село.

Солнце село? То есть я бродила по цитадели так долго и забрела так далеко, что забыла о времени… но не стоит демонстрировать свою растерянность.

– Я так сказала в надежде, что ты уйдешь. Конечно, я в курсе, что наступила ночь. Просто хотелось увидеть, как твоя лживая физиономия сморщится от ужаса, поняв, что ты выполз из своей дыры в неурочный час.

Стерлинг выплюнул зубочистку. Его губы возмущенно скривились, приоткрыв кончики клыков.

– Ты меня называешь лжецом? – вспылил он. – Не я ли предупреждал тебя и советовал не соваться на корыто Бледного Фебюса?

– Ты скрыл от меня, что это существо призрачное и жестокое, беспощаднее самого Короля Тьмы.

– Ты несправедлива. Я пытался предостеречь тебя.

– Глупыми цитатами из серии: «мужчина, женившись, похож на декабрь?» Но даже еще не вступив в брак, Бледный Фебюс хуже декабря, он просто ходячий ледник. Ты это знал. Так же как знал, что он развернет смертельную борьбу среди избранниц. Как тебе удалось заполучить сведения, которыми не владеет даже сам Король Тьмы? Но уже неважно. Главное, что ты не рассказал, или я пропустила одну из твоих тонких метафор?

– То была государственная тайна, – с горечью защищался лорд. – У меня не было полномочий передавать чужеземке данные, добытые нашими секретными службами.

Я не смогла удержаться от язвительной насмешки:

– Послушать тебя, так сказать, панка без бога, без хозяина в голове[123], можно подумать, что слушаешь какого-нибудь бумагомарателя безвестного министерства.

– С меня хватит! Какой смысл разговаривать с тобой, если ты отказываешься меня слушать? Все равно своего мнения ты не изменишь. Упряма как ослица.

Я ткнула указательный палец в грудь вампира, почувствовав его холодную, как мрамор, кожу.

– Нет, это ты упрям как осел! Такой самоуверенный, знает, что у меня в голове. Только ты ничегошеньки не знаешь, Стерлинг Рейндаст. И когда я одержу победу в последнем туре, ты окажешься на морском дне со своей графиней и сбирами. Акулы продегустируют английское блюдо – и я им заранее сочувствую.

Стерлинг испустил дикий рык. Быстрее молнии рука вампира выстрелила к моему лицу, я видела, как его ногти удлинились в когти. Но вместо того, чтобы остановиться на моей щеке, ладонь юноши ударилась об стену позади меня. Серьги, которые Поппи подобрала в цвет моего платья – два каплевидных сапфира, – звякнули на моей шее.

Живой мертвец прижал меня к стене, ледяной торс навалился на мою пульсирующую грудь. Его глаза, подведенные черным карандашом, превратились в две белые сферы: суженные зрачки напоминали булавочные головки. В нескольких сантиметрах от моего виска мелькнул длинный шрам на мускулистом плече: рубцы вампиров заживали со сверхъестественной быстротой, но рана, которую я нанесла ему в Фор-Руаяле, оставила глубокий след.

– Одним ударом когтя я мог бы поступить с тобой так же и навсегда изуродовать твое прекрасное личико, – глухо прорычал он.

– И тогда Бледный Фебюс избавился бы от тебя намного быстрее, – возразила я, стойко выдержав его демонический взгляд. – Вспомни: любая агрессия против избранниц наказуема смертью.

Несколько секунд мы стояли, не двигаясь. Под ногами угадывалась морская качка, тогда как на верхней палубе плавучей цитадели движение моря не ощущалось совсем. Здесь же, в ее недрах, невозможно игнорировать тот факт, что нас окружали тысячи кубометров воды…

Зрачки вампира, по мере того как он вновь обретал контроль над собой, постепенно расширялись. При свете масляной лампы, мягко покачивающейся на потолке, я увидела золотые всполохи, тлеющие в черных радужках.

– Откажись от участия, – наконец произнес он, отнимая руку от стены, – у тебя еще есть время.

– Отвечу встречной любезностью: попроси свою графиню снять кандидатуру.

– У тебя нет никаких шансов обыграть ее.

– Думаю, наоборот, все шансы на моей стороне. Леди Джуэл не производит впечатления находчивой и умной. Красноречие на уровне устрицы. К тому же не участвовала в абордаже. Неужели королева Анна не нашла никого лучше? Так и хочется спросить, где она взяла эту чемпионку…

– На улице Лондона. На одной из самых злачных в Сохо[124], если быть точным.

Приступ гнева прошел, и к Стерлингу вернулась привычная флегматичность. Он снова выражался невыносимыми полунамеками, которые раздражали и в то же время возбуждали любопытство.

– В Лондоне? Разве леди Джуэл не живет в своем замке в Кентербери?

– Она никогда там не была.

– Но как в таком случае можно считаться графиней?

– Нет ничего проще: с помощью грамоты о пожаловании дворянства, в срочном порядке подписанной рукой королевы. Вместе с приказом о трансмутации, который я имел удовольствие исполнить.

Губы лорда растянулись в довольной улыбке.

– Хочешь сказать, что ты трансмутировал простолюдинку по приказу Анны Стюарт специально для этой миссии? – я пребывала в шоке.

– Именно. И ее кровь была самой сладкой до того, как я предложил ей выпить мою в наших восхитительных объятиях, потому что нет ничего более интимного, чем ритуал трансмутации.

– Но зачем искать девушку с улицы? Только из-за ее красоты?

– Государственная тайна, – загадочно ответил Стерлинг.

Опять эта невыносимая манера! Вампир сделал вид, что запечатал губы пальцами: его ногти и клыки вернулись в прежнее состояние. Мой язык зудел от незаданных вопросов. Смутное подозрение, охватившее меня в тот момент, когда я впервые услышала имя англичанки, не давало покоя: неужели «джуэл» – это аллюзия на «El Corazón de la Tierra»? Да нет, не надо впадать в паранойю. Ничто до сих пор не указывало на то, что Стерлинг охотился за мистическим алмазом… если только его миссия – не очередная государственная тайна.

– Ну и храни свои секреты, – бросила я лорду, понимая, что большего из него не вытяну. – А я сохраню свои пешки в игре. Если бы ты был уверен в победе своей протеже, то не просил бы меня отказаться от участия. Не рассчитывай на то, что я это сделаю.

– И ты не рассчитывай, что выручу тебя, когда в следующий раз будешь на волосок от смерти.

– В следующий раз? Ты бредишь! Я не была на волосок от смерти!

Стерлинг снисходительно кивнул, как взрослый, соглашаясь с неразумным ребенком.

– Да, ты ее почти коснулась, только не осознала это. Ты действительно веришь, что абордаж под руководством шведки потерпел неудачу исключительно из-за некомпетентности ее экипажа?

– Канадские моряки непривычны к военным маневрам… – промямлила я, оторопев.

– В их защиту могу сказать, что любой маневр трудно исполнить с сошедшим с оси штурвалом. То, что я и решил сделать за час до баталии, увидев, как охрана «Ураноса» готовила несколько лодок-спутников; я заподозрил, что в вечернем подвиге будут задействованы эти корабли.

Утверждение Стерлинга лишило меня голоса. Он совершил диверсию, чтобы… повысить мои шансы на победу? Прежде чем я смогла вымолвить хотя бы слово, раздался скрежет, затем другой: двери кулуара открывались одна за другой, из них выходили вампиры в майках. Последнее создание, стряхнувшее с себя оковы сна без сновидений, вышло из каюты самого Стерлинга. Я узнала высокий стройный силуэт: леди Джуэл в ажурном кружевном платье. Ее длинные светлые волосы были взлохмачены, как после бурной ночи любви. Она делила покои со своим трансмутатором и, возможно, его гроб. Как он сказал? Нет ничего более интимного, чем ритуал трансмутации?..

В полном замешательстве я развернулась на каблуках. Было ощущение, что это не лампы на потолке мягко раскачивались, а моя голова начала кружиться.

Зачем Стерлинг повредил штурвал канадцев? Предпочел убрать шведку первой, полагая, что впоследствии я буду представлять меньшую угрозу для англичанки? Или притворился, что хотел помочь мне? Во время нашей стычки в Фор-Руаяль он утверждал, что искренне заботится обо мне, а не играет роль. А те испытания, что мы преодолели вместе в Париже, напав на след Дамы Чудес? Совместная миссия в сложившихся обстоятельствах?.. Или я должна разглядеть что-то большее?

Голова гудела от вопросов. Я брела по кулуарам и лестницам, в действительности не понимая, куда иду. Все палубы выглядели одинаково. Как члены экипажа «Ураноса» находят дорогу, не теряясь?.. К тому же давненько никто из них мне не попадался на пути. В каких неожиданных закоулках я снова оказалась? Узкий проход почти не освещался. Редкие масляные лампы, специально притушенные, излучали слабый свет. Я приблизительно понимала, что прошла достаточное количество ступенек и должна бы уже вернуться наверх, на уровень ватерлинии[125], но все равно меня окружали стены без иллюминаторов, значит, я где-то в центре плавучей цитадели, далеко от борта. Кончилось тем, что я уперлась в широкую шипованную дверь, которая перекрыла проход: тупик.

Я хотела развернуться и уйти, но интуиция подсказала не торопиться. Или скорее ощущение. Ощущение пронизывающего холода, усиливающегося по мере приближения к двери. Я коснулась бронированного полотна: иней покрывал его. Единственным существом, способным создавать подобную стужу, превосходящую всю ассамблею версальского Двора, вместе взятую, был Бледный Фебюс. Тот, кто спит по утрам, должен к этому времени проснуться. И он там, совсем близко, я убеждена в этом.

Я прочистила горло и постучала три раза:

– Пожалуйста, есть кто-нибудь?

Тишину нарушило дребезжание дверного запора, тяжелая панель повернулась, проскрипев на железных петлях. Я увидела не Бледного Фебюса, а его первого лейтенанта в белоснежной ливрее.

– Месье Гюннар, – пролепетала я. – Я… я заблудилась.

Встав на цыпочки, я пыталась разглядеть комнату за спиной норвежца, но его крупная фигура загораживала обзор.

– Вы слишком далеко от ваших покоев, чтобы просто заблудиться, – прорычал великан, пронзив меня взглядом.

Я изобразила самую невинную из своих улыбок:

– Пошла прогуляться, несколько неразумно, согласна. Цитадель настолько экстраординарна, что я утратила ощущение пространства и времени. Признаюсь, у меня трудности с ориентацией: далеко ли я от центральной части – донжона?

– Нет, вы уже пришли, – прошептал голос за спиной Гюннара.

Лейтенант посторонился, пропуская белую фигуру капитана.

– Хочешь, чтобы я проводил ее до покоев? – пробасил гигант.

Бледный Фебюс покачал головой:

– Благодарю, я сам займусь этим.

Тон между неприступным капитаном и его правой рукой, одновременно фамильярный и уважительный, показался мне общением на равных, нежели разговором между господином и его вассалом. Бледный Фебюс вышел в кулуар, обдав меня ледяной аурой, которая заставила поежиться. Чрезмерная бледность его лица заставила содрогнуться. Я едва успела заглянуть внутрь загадочной комнаты, как Гюннар закрыл дверь на два оборота; я лишь заметила канделябры из кованого железа, отбрасывающие огненные отблески на винтовую лестницу.

– Мне очень неловко вас беспокоить, месье. И, признаться, я не поняла, думала, что донжон возвышается только над главной палубой.

– Его фундаменты опускаются к нижним палубам до трюмов. И это нормально, что вы ничего не знаете, потому что доступ к донжону запрещен для всех, кроме первого лейтенанта и редких, тщательно отобранных гостей.

– Таких, как Кармен, верно? Как же ей повезло – она прикоснулась к вашей личной жизни! – кокетливо улыбнулась я.

На личную жизни капитана мне было, конечно же, глубоко плевать. Все, что волновало меня, это возможность получить доступ к сокровищам. И это золотое дно, я была уверена как никогда, находилось в его неприступной башне.

– Все задаюсь вопросом, что вы могли показать морской разбойнице, и ничего не приходит в голову, – жеманно произнесла я. – Вы такой таинственный…

– Самая непостижимая тайна – это не тайна других, а собственная.

Фебюс подал руку, прикрытую безупречными кружевами с серебряной вышивкой. Мы медленно побрели по кулуару.

– Вы слишком роскошно одеты, мадемуазель, для простой прогулки. Этот королевский синий, не сомневаюсь, подходит для Версаля, но здесь немного неуместен.

Я сделала вид, что смутилась, я, кого подобные рюши всегда раздражали.

– О нет! Мое платье вам не нравится, месье? Оно создано лучшими кутюрье дворца.

– Предпочитаю то, что было на вас в день нашей встречи.

Я была тогда в наряде из белого тюля, сшитом для моей свадьбы, до того как узнала, что не единственная невеста.

– Я снова его надену… если выберете меня, – улыбнулась я, томно похлопав ресницами, так, как это частенько делала Поппи.

– Почему же не раньше?

– Говорят, плохая примета, если жених увидит невесту в свадебном наряде до церемонии.

– Я вас уже видел в нем. К тому же познал в жизни так много несчастий, что могу принять еще немного, это уже ничего не изменит.

Как и тогда, при нашей первой встрече, меня поразила глубокая меланхолия, сквозившая в речах капитана. Монстр, неотступно терзавший Атлантику, сам терзался от… чего? Поппи объяснила, что Фебюс – это фебюс, стилистическая фигура, смысл которой в том, чтобы за высокопарными туманными фразами скрыть что-то простое. Может, расспросив капитана, я смогла бы понять его тайные мысли?

– Завтра снова надену свое свадебное платье, – тихо пообещала я.

– Оно мягче для моих глаз, ваше кричаще-синее успело утомить их.

При упоминании глаз капитана я увидела, что в них исчез тот розоватый оттенок, который появился во время морского сражения, они вновь обрели прежнюю бледность.

Меня озарила догадка:

– Поэтому ваши люди в блеклых одеждах? А все стены «Ураноса» покрыты известью?

Он кивнул:

– Резкие цвета всегда причиняли мне боль. Так же как ярко выраженный вкус или слишком приторные благовония. Я не пью вина, а только белый ром, который вы пробовали в ночь нашей первой встречи.

Я вспомнила, как Бледный Фебюс признался, что у него аллергия на специи, вот почему еда здесь такая пресная. Может, по этой причине окна его апартаментов в донжоне не имели стекол: чтобы постоянно проветривать и рассеивать все запахи?

– Все, что наполняет этот мир, действует на меня угнетающе, – вздохнул капитан, замедляя шаг.

Его бескровные губы слегка задрожали, глаза увлажнились, под белыми волосами, убранными в катоган, прозрачный лоб напоминал хрупкий фаянс. В этот момент кровожадный пират, перед которым трепетали все короны Европы, показался мне именно тем, кем его описала Поппи: человеком с уязвимым эго. Ледяной статуей, которую легко разбить.

Интуиция подсказала: капитану хочется излить душу и ему необходим чуткий собеседник… а мне необходимо узнать, смогу ли я получить «El Corazón».

– В этом мире, сколько вы живете? – мягко поинтересовалась я, опираясь на его руку.

– Я родился в 278 году Тьмы, если вы говорите об этом. Но первые три года своего существования жил вне мира.

Эхо наших шагов кружилось над палубой, я размышляла над его словами. Итак, ему двадцать два года, возраст, который я определила на глазок. Но что он имел в виду, говоря, что прожил первые годы «вне мира»?

– У меня почти не осталось детских воспоминаний, – прошептал капитан, предвосхитив мой вопрос. – Я сохранил смутные, обрывочные воспоминания. – Его взгляд уперся в пустоту, когда он перелистывал воспоминания: – Душная атмосфера… Меня бьет лихорадка… Смерть склонилась над колыбелью.

Его признания вызвали сочувствие. Значит, Бледный Фебюс был на волоске от смерти после своего рождения. Детская болезнь, ослабив его, отразилась на взрослой жизни, с тех пор он сохранил чрезмерную бледность и нездоровую картину мира.

– Еще помню несколько завораживающих музыкальных фрагментов.

– Те, что исполняли на орга́нах, повторяя несколько раз? Мне кажется, я узнала основной музыкальный мотив, тот, что звучал в ночь прибытия на борт «Ураноса» и во время морской баталии.

Он кивнул, мягко качнув катоганом в белых волосах:

– Эта музыкальная тема не закончена, так же как и мои обрывочные воспоминания. У меня ощущение, что она относится к первым месяцам моей жизни. Я помню начало, но конец все время ускользает, несмотря на разные попытки найти его. Память убегает, ноты растворяются, я обречен снова и снова мусолить вечную незаконченную фугу…

– Особенность наших первых шагов, – согласилась я. – Едва став взрослыми, мы уже ничего не помним: первые годы жизни навсегда потеряны.

Я вспомнила о своих снах, осаждавших меня с начала трансатлантического путешествия. Неужели эти кошмары – мои детские воспоминания? Нет, конечно же нет! Это просто нездоровые фантазии, влитые в меня «Глотком Короля» и его проклятой тьмагной!

Внезапно Бледный Фебюс остановился и повернулся ко мне.

– То, что потеряно, нельзя ли его обрести вновь? – спросил он с пылом, напугавшим меня. Ледяные руки опустились на мои плечи, как будто тысячи ледяных иголок вонзились в мою плоть. – Я всегда испытывал ностальгию к забытому прошлому. Оно еще дремлет во мне, раз вызывает сильные чувства, верно? Может, достаточно одной искры, чтобы зажечь память и воскресить воспоминания?

Я кивнула головой, окончательно замерзнув и не зная, как реагировать на эти вопросы без ответов.

– И когда свет прольется и правда о моем происхождении станет известна, я пойму, почему настоящее невыносимо для меня, – размышлял он вслух так тихо, будто разговаривал сам с собой. – Да, в тот день, когда я вспомню, откуда пришел, я буду знать, куда должен идти. – Капитан вновь зашагал по кулуару, потянув меня за руку. – Мои блуждания по морям наконец прекратятся, потому что я найду свое предназначение.

Его исповедь сбила меня с толку и странным образом взволновала. У меня тоже со времен детства на Крысином Холме было ощущение, что я не на своем месте: девочка с седыми волосами, которую деревенская молодежь называла ведьмой и обвиняла в способности сглазить. Я убегала в леса и поля, чтобы забыться в охоте и попытаться понять себя. По иронии судьбы трагедия, постигшая мою семью, дала смысл моей жизни, предназначение, по словам Бледного Фебюса. Надежда однажды завербовать его в ряды Фронды вновь слабо забрезжила. Будет ли это безумием? Да, безусловно. Под внешней чувствительностью скрывался палач, который с легкостью предавал людей смерти ради своего развлечения! Я не могла понять, каким образом этот молодой человек, столь тонко чувствующий и уязвимый, мог в равной степени быть столь безжалостным.

– Экипаж герцогини Гюстафссон никогда не достигнет своего предназначения, – сказала я, чтобы нащупать почву.

Я понимала, что шла на определенные риски, высказывая плохо завуалированный упрек, но готова была попытаться, чтобы понять характер Бледного Фебюса. Мы дошли до верхней палубы, невидимые силуэты матросов склонились при виде господина.

– Те, кто упрямо защищал проигравшую, нашли свое последнее предназначение на дне моря, – спокойно ответил пират. – Другие найдут, когда все закончится.

– Другие? – удивилась я, будучи уверенной, что шведскую делегацию «устранили» в полном составе.

– Канадские моряки до сих пор на борту их корабля, крепко привязанного к «Ураносу». Несколько луветьеров сложили оружие. После моей свадьбы они станут свободными и смогут выбрать – возвратиться домой или присоединиться к моему экипажу.

Это известие застало меня врасплох, открыло мне глаза.

– Ваш экипаж… Он состоит из моряков, потерпевших кораблекрушение, которым вы также предоставили выбор после того, как разграбили их корабли?

Капитан кивнул головой:

– Верно, они сами решили остаться здесь. Для одних возвращение на родину без золота – прямая дорога на казнь; для других перевесил интерес к приключениям. Какими бы ни были личные мотивы остаться, каждый из них внес свой вклад, чтобы «Уранос» стал таким, как сегодня. Плотники, кузнецы, конопатчики, парусные мастера – все принимали участие в строительстве этой плавучей крепости в течение нескольких лет, используя обломки их прежних судов.

Я по-новому взглянула на многочисленные лица вокруг нас. Еще в первую ночь, едва ступив на борт «Ураноса», меня поразило разнообразие членов экипажа. Здесь под безликими серыми одеждами жили моряки со всех уголков света, когда-то пережившие кораблекрушения: скандинавы, жители Средиземноморья, азиаты. Только теперь их грозный капитан сменил гнев на милость.

– Зачем? – спросила я.

Капитан бросил на меня удивленный взгляд из-под длинных белых ресниц.

– Зачем навязывать этот кровавый конкурс?

– Я вам уже объяснил: чтобы развлечься.

– Прошу простить меня, месье, но этот ответ – не ответ. Он поднимает другой вопрос: зачем искать жестокие развлечения?

– Чтобы чувствовать себя живым.

Я снова увидела морскую баталию, экзальтированное лицо Бледного Фебюса… его глаза, окрашенные в розовый цвет. То были не тлеющие отблески пожара, то были вены, орошающие глазное яблоко. Как если бы его кровь, обычно блеклая, как и сам Фебюс, на мгновение вскипела, ожила. Как если бы он сам немного ожил, хотя бы на одну ночь.

– Я вам говорил, что ностальгия по прошлому подтачивает меня изнутри. Ожидая обрести однажды свой утерянный мир, я вынужден хоть как-то мириться с этим, хотя чувствую себя здесь чужаком и его реальность причиняет мне боль. Я ищу все, что поможет избавиться от липкой меланхолии, отравляющей душу, и вдохновить за клавишами моих орга́нов на написание новых вариаций незаконченной темы. – Он слегка прикрыл веки. – Штурм кораблей в крещендо. Оркестровка баталий – симфония. А борьба за мою руку – это концерт в исполнении пяти солистов.

Я не знала, что ответить, обескураженная парадоксом этого существа, который, с одной стороны, демонстрировал нервную организацию, настолько деликатную, что не мог вынести ярких цветов и запахов, и с другой – находил удовольствие в перекладывании на музыку зверских убийств.

– Вуаля! Мы пришли, мадемуазель де Гастефриш: ваша палуба!

Я собралась с духом, подгоняемая мыслями о скором расставании. Несколько минут, посланные провидением, которые я провела в его компании, подходили к концу. Быстрее! Узнать больше, пока не попрощались! Вытащить из него информацию об «El Corazón»!

– Ваши атаки не просто предлог для написания мелодий или для поиска концовки вашей темы, – поспешно заметила я. – Они служат еще и тому, чтобы наполнить ваши сундуки. Я слышала, что на цитадели находится сказочное сокровище, ни на что не похожее: коллекция уникальных драгоценностей, собранная во время ваших морских экспедиций.

– Вы прошли мимо нее несколько минут назад: я как раз выходил из спальни на тринадцатой нижней палубе, когда мы встретились.

Я почувствовала, как нетерпеливое возбуждение поднимается в груди, заливая щеки румянцем, несмотря на холод.

– О, неужели? Я прошла мимо этих чудес? Как бы я хотела полюбоваться ими!

– Прекрасный пол очарован тем, что блестит, – Бледный Фебюс не понял причины моего ликования. – Кармен тоже просила показать драгоценности во время нашего свидания. Чтобы вознаградить за прекрасный подвиг, я предложил ей выбрать камень на свой вкус.

– Какая… какая щедрость, – пробормотала я, охваченная беспокойством: а что, если кубинка выбрала «El Corazón»?

Бледный Фебюс изящным жестом руки в кружевном рукаве отмахнулся от моих комплиментов:

– Эти драгоценности ничто для меня. Просто цветные камешки, часто слишком яркие для моих глаз.

– И какой из них вы предложили Кармен, если я смею проявить любопытство: изумруд? Сапфир? Э-э-э… алмаз?

– Рубин. Не волнуйтесь. В моих сундуках достаточно украшений, чтобы удовлетворить любое женское желание. Впечатлите меня завтра подвигом, и сможете сами выбрать себе драгоценность в знак моей признательности.

С этими словами Бледный Фебюс, прощаясь, склонил голову:

– Мадемуазель!

Я стояла возле двери своей каюты, не в силах унять бешеные удары сердца.

14

Сирены

– Мне известно, где Бледный Фебюс прячет свои сокровища, – сообщила я Клеанту.

Чтобы организовать встречу с камердинером, я притворилась, будто мне нужна сельтерская вода, которой не водилось в камбузах «Ураноса». За закрытыми дверями моей спальни я поспешно рассказала ему о том, что узнала вчера во время прогулки с капитаном.

– «El Corazón» хранится за бронированной дверью на тринадцатой внутренней палубе. Если одержу победу в сегодняшнем подвиге, то смогу попросить алмаз у Бледного Фебуса в качестве награды.

– А если другая займет первое место?

Я помолчала пару секунд.

– Тогда, возможно, найдется другой способ завладеть «El Corazón» … Во время испытания все внимание «Ураноса» будет сконцентрировано на избранницах. Вспомни штурм флотилии: половина экипажа находилась в море, другая на палубе; Бледный Фебюс наблюдал с балкона; его цербер – лейтенант не отрывал глаз от морского сражения.

– Что означает: необходимо воспользоваться моментом, чтобы спуститься на нижние палубы и найти вход в укрепленную комнату, – прошептал фрондер, закончив нить моей мысли.

Я воодушевленно кивнула:

– А учитывая то, что Бледный Фебюс не уделяет должного внимания добытым трофеям, он, возможно, и не заметит исчезновения алмаза.

– Как мне его узнать? – взгляд Клеанта излучал бесстрашие.

– Нетленный говорил, что «El Corazón» большой и круглый, как мяч для игры в жё-де-пом.

– Тот вид спорта с ракетками, которому предаются напудренные парики, пока народ гнет спину?

Я молча кивнула. В бытность мою оруженосцем в Версале я несколько раз присутствовала на ночных матчах, наблюдая за игрой аристократов, и каждый раз меня поражали их сверхъестественные рефлексы: бессмертные придворные систематически разбивали в пух и прах смертных.

– Камень такого размера – редкость, – продолжила я. – Если попадешь в сокровищницу, то с легкостью определишь его.

Клеант кивнул, лицо мужчины выражало решимость.

* * *

Восьмой день на борту «Ураноса» тихо испустил дух, на его месте родилась восьмая ночь. Так же как и на прошлой неделе, избранницы и их свиты собрались на главной палубе, только список участников уменьшился на одну делегацию.

По всему периметру плавучей цитадели круглая стена Глаза урагана вздымалась громадными волнами. Я догадалась: Бледный Фебюс дирижировал водной стихией из своего донжона. Это был тот самый навязчивый музыкальный фрагмент, что торжественно встретил меня на борту «Ураноса» две недели назад, а спустя семь дней агрессивно сопровождал во время морской баталии. Сегодня органист вложил в нее новую вариацию – более величественную, почти сакральную. Продолжительные рыдания Больших Орга́нов наполняли пространство меланхолией в медленном, иератическом[126] темпе реквиема[127]. Музыкант использовал свой дар, чтобы сгустить ледяную ауру и активизировать бурю… О чем свидетельствовали разрастающиеся под парусами сталактиты и гололед, блестящим лаком расползавшийся по палубе. Два слоя трикотажных футболок под толстым нагрудником едва спасали меня от холода.

– Doloroso pesante: «больно и тяжело»! И, если позволите, я бы заметил: великолепнее зрелища еще не встретил, – улыбался возле меня Гиацинт, наблюдавший за бурей вместе с остальным экипажем «Невесты в трауре».

В нескольких метрах от нас Кармен la Loca с развевающимися на ветру волосами бранилась, как портовый грузчик. Прагматичная женщина, она была не из тех, кто пускался в высокопарные рассуждения о красотах стихии.

– Куда ты нас поведешь сегодня, cariño[128]? – выкрикнула кубинка Гюннару нарочито громко, чтобы все могли ее услышать. – Надеюсь, нового абордажа флотилии нет в твоей программе? С таким ветром наши корытца разлетятся в щепки до того, как мы успеем позабавиться!

Громкий смех морской разбойницы потонул в траурной мелодии орга́нов. Кармен всегда была уверенной в себе, но, став фавориткой, начала вести себя ни много ни мало как триумфатор. Щедрая, плодородная красота ее сияла в ночи. Девушка с явным удовольствием демонстрировала на пальце сверкающий рубин величиной с перепелиное яйцо, который ей преподнес Бледный Фебюс.

Великан, скрестив руки на могучей груди, внимательно изучал горизонт, лицо его было освещено ураганными лампами, прикрепленными к мачтам.

– Мы не собираемся встречать флотилию. Не в эту ночь. Сегодня причалим к вулканической скале, расположенной в море, в центре Бермудского треугольника с тремя вершинами: Флорида, Пуэрто-Рико и Бермудский архипелаг.

Смех заглох в горле Кармен.

– Скала в Бермудском треугольнике? – повторила девушка бесцветным тоном, ее участившееся дыхание в ледяном воздухе поднималось облачками пара. – Ты же не о Клыке Смерти толкуешь?

– Именно о нем, – подтвердил норвежец.

Кубинка изменилась в лице, уголки ее сочных губ нервно передернулись. Я обменялась беглым взглядом с остальными избранницами. В вампирических зрачках Джуэл и обведенных сурьмой глазах Эмины читались растерянность и недоумение: для них, как и для меня, этот «Клык» ни о чем не говорил…

– ¡Por las barbas de Neptuno![129] – заорала морская разбойница. – Это чистое безумие! Все корабли, приближаясь к Клыку Смерти, разбиваются вдребезги. Говорят, на протяжении веков он сожрал и выплюнул десятки тысяч матросов. Там нечего искать, кроме смерти и опустошения…

– …и сокровищ сирен, – невозмутимо закончил Гюннар.

Прюданс испуганно пискнула, Поппи охватила дрожь. Мы вспомнили тех жутких созданий, с которыми, не видя их и не слыша, невольно соприкоснулись во время трансатлантического рейса. Словно вторя нашим мыслям, раздался продолжительный вой, который тут же заглушил навязчивый мотив органной музыки. Душераздирающий крик вылетел со стороны кормы плавучей цитадели, оттуда, где на буксире шли корабли избранниц. Я бы узнала этот пронзительный вопль среди тысяч: рыдала гальюнная фигура «Невесты в трауре». Сейчас она завывала так же, как во время нашего путешествия через Атлантику. Зная о том, что сверхъестественное чутье дампиров проникало туда, где обычные глаза смертных бессильны, я поняла – черные глубины под нами кишели ночными мерзостями, алчущими человеческой плоти…

– Слушайте внимательно, пока песня сирен не заглушила мой голос! – приказал Гюннар. – Через несколько минут мы прибудем к берегам Клыка. Избранницам предстоит совершить новый подвиг – изъять экспонат из знаменитого реликвария[130], где артефакты, собранные сиренами во время их нападений на корабли, составляют уникальную коллекцию, достойную кунсткамер принцев и королей. Подобных редкостей недостает хранилищу Бледного Фебюса. Вам предстоит исправить это. Та, кто добудет наименее красивую реликвию, будет устранена.

Речь великана привела Кармен в бешенство. После пережитой паники разбойница тряслась от злости:

– Ты хочешь, чтобы мы там издохли все, да? Таков твой план? ¡Pestilente![131] Для этого ты заманил нас в гнездо сирен, самое большое в Атлантике? Реликвии, о которых ты нам вещаешь, – это скелеты утопленников, тех, кого морская нечисть затащила в воду на верную гибель. Трупы их покоятся в недоступных подводных пещерах Клыка. Любой старатель, если он только не спятил, не сумеет даже приблизиться к ним.

Я ничего не понимала. Зачем нам искать кости, наверняка порядком истлевшие за все время, что они находились там? Какую ценность представляли эти останки?

– Нырнув так глубоко, мы запросто утонем, – продолжала браниться Кармен. – Если только сирены не погубят нас до того момента, чтобы пополнить нашими скелетами свою сатанинскую коллекцию.

– Вы не утонете, если вернетесь до конца отлива, – возразил Гюннар.

– Отлив? Посреди океана? – поперхнулась кубинка. – Ты меня принимаешь за сухопутную крысу, которая никогда не выходила в море?

Вместо ответа Гюннар указал пальцем на горизонт. Сначала я ничего не видела, кроме пенистых грозовых туч, поднимавших огромный смерч из воды там, где холодный фронт урагана встречался с тропической влажностью. Но постепенно на наших глазах темная гигантская форма вынырнула из клубков густого тумана. В лунном свете я различила зубчатые контуры скалы, возвышавшейся на несколько сотен метров посреди небытия. Одинокий, мертвый вулкан в центре Атлантики.

– И правда, очень похож на клык… – пролепетала Прюданс, вся дрожа. – Божества или титана.

– Посмотрите, над вершиной кружатся тени, – прошептала Поппи. – Похожи на стервятников.

Но поразительнее этого увенчанного падальщиками заостренного Клыка, который, казалось, хотел проткнуть эмпирей[132] своим коническим пиком, были его корни. В самом деле, вихрь, сгенерированный стеной урагана, обладал такой мощностью, засасывал к небу потоки воды настолько громадные, что основание скалы обнажилось больше чем на десять метров. Слизкие водоросли на подножии демонического Клыка создавали впечатление блестящей черной десны. Эти внутренние подводные ярусы чудовищная буря обнажила, возможно, впервые со времен сотворения мира…

– Вон там, смотрите, пещеры! – воскликнула Поппи, показывая пальцем на впадину, созданную искусственным отливом. Черные дыры, похожие на разверстую гниль, упирались в глубины Клыка.

– Да, это пещеры, – подтвердил Гюннар. – Те самые, куда отважные избранницы сейчас отправятся. Одни, без шума и суеты. Участницы должны будут вернуться к концу ночи до отплытия «Ураноса». Запомните хорошенько, все четверо: ровно в шесть часов утра мы отчалим.

Великан ударил в ладоши своих могучих рук.

– Время не терпит! Раздайте всем восковые пробки!

Члены экипажа «Ураноса» вынесли на палубу мешочки, наполненные восковыми шариками, присутствующие гости их жадно расхватали.

– Совсем как в «Одиссее»[133], которую мы изучали с мадам де Шантильи в прошлом году на уроках светской беседы, – заметила Поппи. – У Гомера Улисс и его путешественники затыкали уши восковыми пробками, чтобы не слышать песню сирен.

Повторяя за матросами плавучей цитадели, гости лихорадочно запихивали бесценные восковые шарики себе в уши. Экипаж «Невесты в трауре» тоже не остался в стороне: мы находились в самом сердце королевства сирен, где крики дампирши не могли заглушить их околдовывающего зова. Впрочем, показалось, что сквозь торжественные звуки Больших Орга́нов и пронзительного воя гальюнной фигуры я уловила мелодичные голоса… Протяжное пение, пока еще неясное, но удивительно чарующее. Сирены уже здесь, совсем рядом?

Заинтригованная, я приблизилась к краю палубы… положила пальцы на обледенелый леер… облокотилась, чтобы вглядеться в таинственные воды… наклонилась ниже к источнику этой пленительной, дивной мелодии, которая…

– Очнитесь!

Рука, такая же ледяная, как и бортовое ограждение, железной хваткой сомкнулась на моей: Гиацинт де Рокай оттащил меня от края палубы и грубо развернул к себе.

– Вы едва не вывалились! – рявкнул он.

Я пробормотала слова благодарности, но вампир показал на свои уши, которые уже были плотно закупорены воском. Он протянул мне шарики, я схватила их и поспешила, в свою очередь, плотно заложить ими слуховой проход. Уханье дампирши, торжественные аккорды орга́нов, сладостный зов сирен и даже хлопанье ближайших ко мне парусов на ветру – все исчезло за ватной тишиной.

Я не могла услышать Поппи, но без труда расшифровала слова горячей поддержки на ее губах, подкрашенных в цвет темной мальвы, а также молитвы, вибрирующие на устах Прюданс. Зашари ограничился кивком головы в качестве напутствия. И только Бледный Фебюс с высоты своего балкона, освещенного канделябрами, сидя за клавишами Больших Орга́нов, одиноко наблюдал за отплытием избранниц.

Капитан Гиацинт провел меня через мостики до «Невесты в трауре» и уже оттуда спустил в воду шлюпку, в которую мы погрузились вместе с небольшой командой гребцов с обветренными лицами – мой последний кортеж перед тем, как я продолжу свой путь в одиночку.

Ялик отправился к Клыку Смерти. Я наблюдала, как весла взбивали волны, но не слышала ни единого всплеска. Зловещий контур скалы, избиваемый шквалами ветра, беззвучными, как в кошмарном сне наяву, приближался к нам в тишине. По мере того как его рваные контуры проступали все четче, я различала сломанные мачты, зажатые между камней, и клочки парусов, мертвой кожей развевающиеся на ветру – все, что осталось от «старателей», которые верили, что можно безнаказанно грабить реликварий в интересах богатых коллекционеров старушки Европы… Следов сирен, напротив, нигде не наблюдалось: я не только их не слышала, но и не видела. Где они прятались посреди разбушевавшейся стихии, застилавшей глаза и хлеставшей меня по щекам?

Раз десять шлюпка едва не перевернулась, и десять раз де Рокай, вцепившись в колесо штурвала, выравнивал курс ялика, чтобы избежать катастрофы. Буря дала возможность этому не имеющему себе равных штурману продемонстрировать виртуозность. Наконец, наша скромная шлюпка достигла маленькой бухточки, относительно защищенной от ветра, в глубине которой ей удалось удержаться, не разлетевшись в щепки под напором яростных волн.

Гиацинт вытащил из куртки карманные часы и протянул их мне. Когда-то у меня были похожие, только сломанные, навсегда остановившиеся на 7:38 – память о маме, которую я передала Орфео в знак моей дружбы. Да, необходимо следить за временем, корсар напомнил мне об этом, постучав по циферблату, где стрелка приближалась к отметке 2 часа утра. Наконец, вампир подал руку, чтобы помочь выйти из раскачивающегося ялика, и отдал ураганную лампу. Ни капли сочувствия в его единственном глазу, только холодное презрение, будто он заранее считал, что предстоящая задача мне не по силам. Возможно, капитан прав. Однако вряд ли другие избранницы подготовлены лучше, чем я: этот подвиг всех нас застал врасплох. Барки соперниц наверняка уже прибились к другому берегу Клыка, но в опасный путь мы отправимся в одиночку.

Перспектива ползать по ледяным и мокрым подземельям в поисках истлевших останков вызвала у меня жгучую ненависть к Бледному Фебюсу. Его явное удовольствие от нашего унижения ради удовлетворения жажды к «жизни» вызывало отвращение. Я отправилась в путь. Оставалось четыре часа до возвращения прилива, в течение которых Клык сохранит оголенной свою черную десну и зловонное дыхание. Сапоги увязали в губчатой пене водорослей; приходилось вырывать их с силой, чтобы сделать еще хоть шаг. Я приблизилась к входу в пещеру, одной рукой высоко поднимая ураганную лампу, другой сжимая котомку, в которой надеялась унести добытую реликвию. Взбешенные морские брызги нещадно били меня по вискам, закидывали на глаза волосы, жалили соляным градом губы и ноздри.

Но едва я переступила порог грота, как внешний мир испарился: ни ветра, ни видимости. Липкая Тьма окружила меня, черные камни ощетинились острыми раковинами. Как узнать, куда идти, если я даже не знала, что ищу? Кармен предположила, что речь шла о мощах несчастных моряков, которые побывали здесь до нас. Я ломала голову и все равно не понимала, какой интерес могли представлять подобные останки. Лишь в одном была уверена: к концу ночи «Уранос» отплывет, буря успокоится, потоки воды, поднятые ураганом, войдут в свои берега. Но если я не вернусь вовремя, то затону в галереях, эксгумированных на несколько часов из глубин океана…

Неожиданно прогремел приглушенный взрыв, вернувший меня в реальность.

Выстрел!

Я испуганно развернулась, пытаясь определить источник взрыва, но затычки в ушах мешали это сделать. Вдалеке гуляли завитки подрагивающего пламени. Блуждающие огоньки? Нет! Это ураганные лампы покачивались в руках стрелков… и двигались в мою сторону.

Раздался новый выстрел, я еле разобрала глухой звук, зато без труда почувствовала пулю, просвистевшую в нескольких сантиметрах от моей шеи. Я бросилась на землю, оцарапав ладони о моллюсков, острых, как лезвия. Прогнивший запах водорослей обжег ноздри.

Чья-то рука похлопала меня по плечу.

Я перевернулась на спину, лихорадочно прощупывая темноту взглядом. Рядом со мной, вытянувшись на земле, лежал человек. Темная меховая накидка полностью укутала его фигуру, вуаль спрятала лицо, и только два пронзительных глаза блестели в темноте.

– Эмина! – вскрикнула я.

Османка не могла услышать меня, но знаками попросила притушить свет ураганной лампы, чтобы избежать смертельного для нас внимания атакующих. Я тут же повернула колесико к минимуму и перенесла внимание на стрелков, высоко державших свои яркие лампы.

Пираты «Maldición del Mar»! Их бандитские физиономии сгруппировались вокруг предводительницы. Кубинка высадилась на Клык вместе со всем экипажем, наплевав на приказ Гюннара… Лейтенанта здесь не было, и проверить, как соблюдаются установленные правила, он не мог. Великан ясно и четко запретил агрессию между избранницами, но, если мы не вернемся на «Уранос», Кармен ничто не помешает сказать, что нас пленили сирены. При Дворе Ураганов, как и в версальском, все грязные трюки хороши, если их совершать за спиной суверена…

Пока я пережевывала мрачные мысли, свет ураганных ламп стрелков ослаб, а затем и вовсе исчез. Устав держать нас на мушке, пираты ушли на поиски реликвий – отсчет времени для них тоже имел значение.

Я прибавила огонь своей лампы и повернулась к Эмине. Нам хватило одного взгляда, чтобы понять друг друга без слов: мы хотели альянса, и эта ночь дарила такую возможность. Встав с земли, мы зашагали в направлении, противоположном от выбранного Кармен и ее сбирами. Нельзя снова пересекаться с ними – к тому же вряд ли кубинке лучше нас известно, куда нужно идти. Может, Кармен и слышала раньше о Клыке Смерти, но, судя по тому, как она побледнела, когда лейтенант назвал это место, я была уверена: разбойница, как и мы, впервые оказалась на жуткой скале.

Перешагивая через чернильного цвета лужи, огибая крутые откосы, мы с османкой двигались в неизвестности. Ореол наших ламп освещал сюрреалистичную географию незнакомой стороны – тайный мир морских бездн, на короткое время вырванный из объятий безмолвной ночи. Мы с особой тщательностью старались ничего не трогать: неправильной формы склоны покрывали острые устрицы и колючие морские ежи. Клейкие ленты водорослей свисали с потолка, как непрерывный ряд занавесок, подталкивая нас, заставляя продвигаться все глубже к самому сердцу тайны…

Внезапно, на изгибе вязкой драпировки занавеса, перед нами вырос высокий фасад черной, пористой вулканической скалы, испещренной тысячами влажных сот. Это и есть… реликварий? Сверкающие объекты в нишах ловили дрожащий свет наших ламп. Мы осторожно приближались к реликварию, обходя большие темные ямы, наполненные морской водой. С каждым шагом контуры экспонатов проявлялись четче, пока нам не стало ясно – в сотах хранились человеческие останки с напылением из чистого золота. Голени, бедра, ребра уходили рядами вверх, теряясь из виду. Многочисленные кости, инкрустированные морскими раковинами, образовывали демонические формы, где смешивались человек, моллюски и макабрические драгоценности, где сочетались перламутр и золото. Здесь позвоночный столб, закрученный металлической змеей; там грудная клетка, сменившая кровоточащее сердце на красный коралл. Таковы реликвии сирен: они создавали гибридные произведения, соединяя останки человеческих жертв с сокровищами затонувших по их вине кораблей. Природные богатства моря оправляли эти уникальные изделия, чью чудовищную ценность в глазах коллекционеров я начала постепенно осознавать…

Эмина схватила меня за рукав нагрудника и потащила к краю реликвария, туда, где находилась самая красивая секция – черепа. Сотни голов громоздились друг над другом, их костяные маски с черными глазницами и зияющими ртами, казалось, следили за нами. У некоторых вырванные зубы заменили жемчужины. Расположение ракушек на черепных коробках рисовало тонкие арабески и симметричные узоры. Мои чувства балансировали между восхищением и ужасом, не понимая, для чего сирены подобным образом украшали останки своих жертв?

Эмина не обременяла себя вопросами. Девушка указала пальцем на высокий ряд сот, расположенный в метре над нами: расставленные там реликвии, казались самыми роскошными, достойными Бледного Фебюса! Посланница подала мне знак изобразить ступеньку, чтобы она могла достать для нас черепа, по одному для каждой. Я присела, соединив руки в качестве подножки, Эмина наступила на нее и поднялась над землей. Полы ее длинной меховой накидки, намокшей в сыром подземелье, ударили меня по лицу в тот момент, когда османка потянулась за особенно ярко блестевшим экспонатом. Девушка спустилась на землю, и мы увидели, что череп был оправлен драгоценными камнями… и обладал длинными вытянутыми клыками. Голова кровопийцы! Без сомнения, бессмертный офицер, имевший несчастье встретить на своем морском пути сирен. Эмина вновь взобралась на ступеньку и сняла второй череп, тоже украшенный драгоценными камнями и такой же отвратительно клыкастый. Мы находились в святая святых – вампирической части реликвария, которая оказалась самой богатой и где сирены превзошли самих себя в погребальном искусстве… Я уже приготовилась убраться восвояси с нашими находками, чтобы успеть на «Уранос», но компаньонка удержала меня, ее глаза, обведенные сурьмой, возбужденно блестели. Османка показала пальцем на полку повыше той, с которой только что снимала реликвии. Там царственно возвышался самый красивый из трофеев: череп, увенчанный великолепной позолоченной короной из кости.

Я знаками объяснила Эмине, что добыча у нас уже есть и что лучше бы поскорее убраться из этого проклятого места, но турчанка настаивала, и я уступила, снова подставив ей ступеньку. Мне пришлось приложить усилия, чтобы не только удержать пусть и небольшой вес османки, но и силой своих рук подтянуть девушку повыше.

Эмина, почти ухватившись за третий экспонат, внезапно передумала и потянулась вправо. Девушка задрожала, потеряла равновесие… и рухнула на твердый камень вместе с увенчанным короной черепом, который, громыхая, откатился в сторону. В ореоле ураганной лампы, стоявшей на земле, блеснула темная жидкость между пальцами османки – с пропоротой руки побежала кровь. Тяжело дыша, я обернулась посмотреть на галерею, ведущую в реликварий: на пороге, в пятидесяти метрах от нас, стояла Кармен и ее убийцы. Вспыхнуло смертельное огниво оружия. Я успела броситься ничком на живот, рядом с Эминой, скорчившейся от боли. Перед нами высился камень, он на время защитит от выстрелов, только надолго ли? Фантастическая вертикальная перегородка перекрыла путь к побегу, и через несколько минут пираты обнаружат нас. Мы – загнанные крысы!

Обреченно и беспомощно я ждала появления злодеев у края камня. Восковые затычки в ушах отрезали меня от всех внешних звуков, но усилили биение сердца, которое взорвалось неумолимым «бум-бум» перед фатальной развязкой. Свора пиратов приближалась. Я наблюдала их беззвучную пантомиму и макабрическую[134] пляску: рты разрывались от воплей радости; глаза блестели от предвкушения грабежа; ножи сверкали, готовясь перерезать глотку любому, кто встанет у них на пути. Нет, я не собиралась так умирать, не желала быть приконченной, словно дичь. Если уж мне суждено отойти в мир иной, то я уйду, но с кинжалом в руке!

Когда я приготовилась выпрыгнуть из-за камня, чтобы в неравной борьбе защитить свою честь, произошло невероятное: двое разбойников в первых рядах опрокинулись на землю. Поскользнулись на скольком мху? Следом трое других повалились на камни, открыв мне обзор. Я вглядывалась в темноту, чтобы понять причину. Нет, дело не в скользких водорослях и не в булыжниках на пути, а в живом, движущемся препятствии… Темные фигуры лезли из черных нор, заполненных водой.

Сирены!

Это они, я уверена! Со своего укромного места мне было трудно разглядеть их черты. Я видела только, как удлиненные силуэты, лишенные ног, вползали в пещеру, словно гигантские морские угри. Вытягивая уродливые перепончатые руки, они хватались за скалы, чтобы подтянуть свой так называемый корпус: голубого оттенка длинный рыбий хвост. Влажная чешуя, которая его покрывала, ловила отблеск ураганных ламп и отбрасывала металлическое отражение в ночи. Кубинцы, так же как и я с Эминой, наверняка думали, что, оставаясь на суше, они в безопасности. Но если мы с османкой вошли в реликварий бесшумно, крадучись, словно воры, то пираты ворвались в святая святых с шумом и гвалтом, как завоеватели, привлекая внимание сирен, сидящих в логовах, куда их временно заточил морской отлив. В отместку нечисть, безжалостно вцепившись в непрошеных гостей когтистыми безобразными лапами, уносила их к себе.

Я вспомнила слова Гюннара: «избранницы отправляются одни, без шума и суеты». Сказано это было не просто, чтобы обязать нас на равных встретиться с сиренами, но еще и для того, чтобы избежать их неусыпной бдительности. Желая силой одержать победу, Кармен la Loca подписала себе смертный приговор. Я смотрела, как она размахивает руками, окруженная своей охраной, редеющей прямо на глазах: пираты падали как кегли. Ураганные лампы разбились и погасли. В потемках немногочисленное оружие яростно выплевывало огонь: я с трудом разбирала приглушенные выстрелы, но видела их короткие вспышки. Последняя сцена, что врезалась в мою память, – это образ морской разбойницы. Ее лицо перекосилось от ужаса, рот застыл в немом вое, одна рука трясла пистолет, другая – ураганную лампу. Силуэт монстра возник в контражуре этого последнего источника света: сирена встала, опираясь на хвост, точно гигантская кобра, готовая к нападению. Я наблюдала за театром теней самого кошмарного из снов: гребень, жесткий и острый, как коралл; спинные шипы, ощетинившиеся, как у морского ерша; разверзнутая челюсть, усеянная острыми клыками, как у акулы. Я не успела разглядеть больше: монстр обрушился на Кармен. Ее рука выронила лампу, все утонуло во мраке.

15

Жертва

Я вглядывалась в темноту, боясь дышать.

Наши ураганные лампы – две красные точки в стеклянной темнице – горели на минимуме: я успела притушить их во время нападения на нас Кармен и ее разбойников, но сомневалась, что этой предосторожности достаточно, чтобы скрыть нас от сирен, привычных к темноте морских пучин. Где они сейчас? Заняты расчленением пиратов в глубинах своих водных нор и созданием новых реликвий? Я представила, как их острые клыки разрывают пульсирующую плоть утопленных, чтобы оголить кости жертв…

Укрывшись за камнем, мы с Эминой находились далеко от нор, заполненных водой. Я убеждала себя, что расстояние поможет нам избежать встречи с морской нечистью, но ведь они могли и проползти несколько метров… Я как будто видела красноватые жабры на висках сирены, которая утащила Кармен. Сколько времени мерзости способны прожить без обычной среды обитания? А если они – амфибии и скоро придут за нами?

Вдруг что-то коснулось моего запястья. Я вздрогнула, приготовившись выхватить кинжал, чтобы вонзить его в сирену, сумевшую доползти до нас. Но это не перепончатая лапа морской нечисти, а рука Эмины. Удлиненный силуэт девушки, вытянувшийся на земле, казался туманным в слабом свете ламп, три сверкающих черепа, украденных из реликвария, удивительным образом не были повреждены. Османка тяжело дышала. Даже в сумраке я легко обнаружила ее рану – мне часто приходилось помогать отцу во время его операций в плохо освещенных лачугах. Рана находилась чуть ниже плеча. К счастью, пуля пролетела насквозь, не застряв в тканях, но Эмина потеряла много крови, и нужно было остановить кровотечение. Компресс, срочно! Под рукой нашелся лишь один кусок ткани – вуаль на лице моей пациентки.

Турчанка, не сопротивляясь, позволила снять с себя накидку – несмотря на восковые шарики, которые мешали нам слышать друг друга, девушка поняла, что я хотела позаботиться о ней. Под красным сатином скрывалось юное лицо, моложе, чем я представляла себе по своевольным глазам османки. Я ловко обвязала руку раненой, импровизированный жгут должен помочь ей продержаться до нашего возвращения на «Уранос»… если мы когда-нибудь туда вернемся.

Карманные часы Гиацинта показывали пять утра. Оставался час до того момента, когда плавучая цитадель снимется с якоря, буря стихнет и море вновь заполнит подземные гроты Клыка Смерти! Мозг работал на полную мощь, сомнения спорили с паникой. Нужно ли идти напролом через пассаж? Бежать между нор, заполненных водой, до самого выхода из пещеры, надеясь, что ни одна мерзость не набросится на нас по пути? Передо мной сплошной мрак: невозможно понять, убрались ли сирены в свои логова или сидят, выжидая, у кромки воды?

Секундная стрелка неумолимо бежала вперед, подгоняя жужжание моих мыслей. Я инстинктивно прикоснулась к талисману Зефирины на моей груди. Командующая говорила о защите от проклятий, но не от ночной нечисти. Ах, если бы только на миг увидеть пространство грота, чтобы понять, что происходит в темноте!

Пока я отчаянно молила об источнике света, произошло чудо: живой огонек затеплился в глубине пещеры. Ураганная лампа, светившая в полную силу, на хорошей скорости двигалась к нам. Кто осмелился подвергнуть себя смертельной опасности? Вскоре очертания идущего или, скорее, идущей определились: лампа высветила высокую женщину в простом ажурном платье. Я узнала четвертую избранницу: леди Джуэл Кентерберийская. Она двигалась как призрачное наваждение, длинные светлые волосы ее развевались в насыщенном влагой воздухе. Ореол света придавал необыкновенную красоту лицу мадонны, тонкие губы беззвучно двигались. Даже не слыша, я догадалась: вампирша пела. Пела искренне, всем сердцем, которое перестало биться, всей душой, навсегда проклятой. Но самое невероятное – это сирены, фигуры которых ураганная лампа вырвала из тьмы. Как я и предполагала, существа притаились у кромки воды, на краю своих нор, и, если бы мы отважились выдвинуться к проходу несколькими секундами ранее, они бы тут же разорвали нас своими когтями. Сейчас сирены, завороженные пением англичанки, сидели неподвижно, словно горгульи, обращенные в камень. Джуэл прошла мимо, не заметив нас, грозная стража реликвария пропустила ее, не остановив. Девушка спокойно взяла позолоченный череп с верхних полок и развернулась, чтобы вернуться к выходу.

Кровь застучала в моих висках: какой бы ни была магия, слетавшая с уст вампирши, это наш единственный шанс выбраться живыми из ловушки. В тот момент, когда девушка проходила мимо камня, позади которого притаилась мы с Эминой, я резко встала.

– Подождите, – проартикулировала я как можно четче, чтобы англичанка смогла прочесть слово по моим губам.

Джуэл застыла. Большие голубые глаза уставились на меня, губы перестали петь. По краям ореола ураганной лампы я угадала движения сирен – как будто колдовские чары, которые обездвижили их вначале, наконец рассеялись.

Скорее! Я схватила самый красивый из трех черепов, которые Эмина добыла в реликварии, – тот, что с золотой короной, и протянула его Джуэл.

– Для вас самая красивая реликвия, – вновь проартикулировала я. Затем изобразила круг, который объединил бы нас троих, и указала на выход.

Джуэл, казалось, поняла меня. Она выбросила свой трофей и взяла мой. К тому времени тени сирен уже находились в опасной близости от нас, их запах ударил в нос: затхлый аммиачный, смешанный со зловонием тухлой рыбы в грязной тине. Морды существ показались в ореоле света, близко, как никогда… Я ясно увидела их: на голове с обеих сторон пульсировали жабры. Лица напоминали странный гибрид рыбы и человека: щеки покрывала переливающаяся чешуя, черные дыры у чешуйчатой кромки вместо ноздрей, слуховой проход заменил уши. Но самое поразительное – это глазные яблоки-полусферы без зрачков, прозрачно-белые, напомнившие мне уродливых упырей Парижа. Голова закружилась от ощущения, что они все смотрят на меня.

Неожиданно взметнулась перепончатая лапа и оцарапала мою щеку.

– Пой! – взвыла я, пьянея от страха.

Как только рот Джуэл открылся, сирены тут же замерли, покоренные: нечисть с гипнотическим пением в свою очередь была околдована чарующим голосом вампирши.

Я запихнула два черепа в свою котомку и помогла Эмине подняться. Опираясь на мою руку, она заковыляла вместе со мной за Джуэл, шедшей впереди. Я заставляла себя не смотреть в стеклянные глаза мерзостей, провожавших нас на всем пути, боясь, что взгляд мой, слишком напряженный и слишком настойчивый, выведет сирен из оцепенения. Мы выбрали дорогу, отличную от той, по которой пришли сюда. Но это было неважно – белый диск луны вскоре слился с желтым ореолом ураганной лампы, свидетельствуя о скором приближении к выходу.

Оказавшись на свежем воздухе, мы увидели борющуюся с ветром бухточку, похожую на ту, куда Гиацинт причалил свою шлюпку. Здесь нас ожидала барка под английским флагом и лорд Стерлинг Рейндаст на ее корме. Увидев меня и Эмину вместе с избранницей, за которую он отвечал, вампир застыл от удивления. Его черные глаза перебегали от меня к Джуэл и наоборот, после остановились на увенчанном короной черепе, которую леди держала в белых руках. Агент английского посольства обладал умом быстрым и расчетливым, в чем я не раз убеждалась: ему хватило мгновенья, чтобы понять – его протеже сорвала джекпот. Может, поэтому он позволил погрузиться на барку и нам, Эмине и мне, – избранницам, которые удовлетворятся вторым и третьим местом в сегодняшнем рейтинге.

На борту я избегала взгляда лорда так же тщательно, как глаз сирен, и радовалась нашим заткнутым ушам: отпала необходимость говорить что-либо друг другу. Барка отправилась к «Ураносу», подпрыгивая вверх и вниз на гребнях волн, высоких, как холмы. Если по дороге в грот видимость закрывал плотный туман, то сейчас я отчетливо различала ощетинившиеся шипы на хвостах, покрытых буграми: взбешенные сирены окружили нас. С каждой минутой темнота ночи рассеивалась, широкий просвет неба над Глазом урагана постепенно окрашивался в розовый цвет. Джуэл прекратила пение, обеспокоенная скорым наступлением рассвета. Она, новорожденная Тьмы, цеплялась за Стерлинга, подняв прекрасные растерянные глаза к своему создателю или… любовнику? Я видела несколько ночей назад, как девушка выходила из спальни лорда, и помнила его слова: «нет ничего более интимного, чем ритуал трансмутации».

Барка наконец причалила к «Ураносу», и я вздохнула с облегчением. Шлюпка Гиацинта стояла уже здесь. Вампир не дождался меня, решив, что я утонула? Вероятно, он успел скрыться в своих апартаментах в «Невесте в трауре», потому что его не было видно. Ну что мне за дело до капитана! Широкие улыбки Поппи и Прюданс согрели сердце, и это самое главное.

Янычары поспешили к Эмине, окружили ее заботой, прикрыли прекрасное лицо вуалью. Поппи крепко обняла меня… и вынула восковые пробки из моих ушей.

– Ты – сумасшедшая! – пискнула я, закрыв уши.

Подруга указала на свои – они были освобождены от восковых шариков. С некоторым недоверием я отодвинула руки от ушей и не услышала звуков колдовской песни. Большие Орга́ны тоже молчали, вокруг только свист ветра и шум прилива.

– Утро вот-вот наступит, – сказала Поппи. – Сирены уплыли… и мы тоже уходим.

В самом деле, паруса «Ураноса» надулись. Я повернулась к Клыку Смерти и с удивлением увидела, что туман уже наполовину поглотил его. Уровень моря поднимался, закрывая входы в пещеры, откуда мы только что вышли. Останки неисчислимых жертв сирен еще не успели просохнуть, как снова погружались в воду.

Прюданс поспешила ко мне, ее косы подпрыгивали с обеих сторон заплаканного лица:

– О, моя кузина! Твои покойные родители гордятся тобой! Признаться, я тряслась всю ночь, умоляя небо не светлеть до твоего возвращения.

Я сжала руки хрупкой девушки: она дрожала всем телом, хотя вымокшее от морских брызг платье было на мне.

– Какую реликвию ты принесла? – поинтересовался Зашари. – Англичанка добыла завидный кусок, вряд ли у тебя лучше.

– Дай Диане отдышаться хоть пять минут, Заш, – остановила его Поппи. – Она рисковала жизнью… О, Диана, если бы ты знала, как я счастлива тебя видеть!

Подруга подняла руку к моей щеке, где коготь сирены оставил тонкий след.

– Но ты ранена!

– Ерунда! Простая ссадина! Заживет так же быстро, как в моих венах бежит кровь Короля.

Вытащив два черепа из котомки, я повернулась к Зашари:

– Ты прав, не могу предложить трофей лучше, чем у леди Джуэл. Но без нее я бы сейчас не разговаривала с тобой, а кормила сирен в море.

Я бросила взгляд на девушку, подобранную на злачной улице Лондона и превращенную в графиню. Раньше мне казалось, что Стерлинг трансмутировал Джуэл из-за ее красоты, способной соблазнить Бледного Фебюса. Теперь было очевидно: причина таилась в голосе англичанки – в этом мистическом, волшебном пении, которому я обязана жизнью.

– У тебя два черепа, – заметил Зашари. – Даже если они не так красивы, как у Джуэл, может, Бледный Фебюс оценит количество, а не качество.

– Мне принадлежит лишь один из них, второй – Эмины.

– Ей? – прорычал оруженосец, нахмурив брови. Он все еще помнил недавнюю стычку с турчанкой. – Она вернулась покалеченной и с пустыми руками. Оставь себе оба, Диана.

– Это несправедливо. На Клыке Смерти мы с Эминой объединились. Ни одна из нас не дожила бы до сегодняшнего утра, и ни одна из нас не будет проигравшей сегодня: Кармен сложила оружие. Рубином, подаренным ей Фебюсом, сирены скоро украсят череп кубинки, ну а я дождусь нового подвига, чтобы на равных столкнуться с османкой.

Зашари не отступал:

– Отказ от шанса одержать победу в этом поединке, только чтобы соблюсти пакт с какой-то ренегатой[135], будет считаться изменой! – Юноша подошел ко мне ближе и шепнул на ухо: – Я могу донести на тебя Королю…

– Так же, как ты донес Гиацинту на Рафаэля? – прошипела я. – И кто станет следующим оруженосцем, принесенным в жертву твоего рвения? Прозерпина? Ты должен задать себе вопрос, Зашари: не являешься ли ты сам предателем, сдавая тех, кто считается твоим братом и сестрой по оружию?

Мы стояли друг против друга на краю широкой палубы, никто не мог нас услышать, даже Прюданс, робко поглядывающая в нашу сторону. Я прекрасно понимала одержимость шевалье из Луизианы вести отважную борьбу за отмену рабства, каким бы ни были побочные жертвы. Я тоже прошла через это, не колеблясь предавая ради своей цели, единственно справедливой, как считала. Потребовались время, чтобы осознать цену низких поступков и чтобы понять: я не в силах в одиночку облегчить все страдания мира. Мне бы хотелось, чтобы Зашари тоже это понял и нашел достойных союзников, а не двигался по тупиковому пути один.

– Моя верность Нетленному безгранична, – защищаясь, бросил юноша.

– Зато его благодарность ограниченна. Согласна, борьба против рабства важна, но ты ошибся в тактике. Ничего не жди от Нетленного, чтобы он ни обещал тебе.

Зашари возмутила услышанная дерзость:

– Осторожно, де Гастрефриш! Твои слова граничат с преступлением – оскорбление монаршей власти.

– Напротив. Я вижу, что представляет собой Нетленный: всемогущее божество, живущее среди смертных. А боги никого не берут в расчет. Сурадж уже заплатил за это. Ты знаешь, что Король не дал ему войска для защиты отдаленных границ индийского королевства, в которых тот нуждался? Открой глаза, Зашари! Он не предложит тебе даже той малой справедливости, которую ты настойчиво попросишь.

Рот оруженосца приоткрылся, но он ничего не сказал: впервые юноша не находил слов, чтобы оправдать свою преданность Нетленному. Я выдержала взгляд луизианца, немного оглушенная откровенным разговором, но и одновременно испытав облегчение. В голову пришла безумная мысль: что, если однажды найду мужество признаться Зашари в своем настоящем имени и докажу ему, что Народная Фронда – единственный способ раз и навсегда покончить с ужасами рабства? Пришлось прогнать эту мысль – еще слишком рано, оруженосец еще слишком привязан к Нетленному, а у меня в приоритете миссия, которую требовалось выполнить в первую очередь. Заполучить «El Corazón» – вот необходимое условие для будущей свободы! Ибо, если Королю Тьмы удастся с его помощью покорить день, надежда на нее погаснет навсегда…

Я отвернулась от Зашари и поспешила к Гюннару, чтобы отдать ему реликвии от своего имени и Эмины. Первый лейтенант уже получил череп Джуэл. Англичанка тем временем успела удалиться в свою каюту вместе со Стерлингом.

– Благодарю, Диана де Гастрефриш, – сказал Гюннар, машинально забрав мои дары и тут же переключившись на увенчанной короной трофей, внимательно рассматривая его знающими глазами эксперта: – Голова принца – вампира самого высокого ранга. Без сомнения, принадлежит одному из представителей королевской семьи вице-королевства Новой Испании. Многие из них исчезли в море в первом веке эры Тьмы, когда морские пути были еще мало изучены. Бесспорно, редкая вещь и стоит больших денег.

Норвежец приготовился войти в донжон, чтобы отнести трофеи Бледному Фебюсу. Я задержала его на секунду:

– Кажется, вы лучше других знаете фауну тропических морей, месье Гюннар. Почему сирены предаются этому погребальному ювелирному искусству?

Великан пожал могучими плечами:

– Никто этого не знает. Глубины океана хранят тайны, которые невозможно разглядеть с поверхности.

Ничего не добавив, он развернулся и ушел.

* * *

Я провела большую часть дня, отсыпаясь в каюте, довольная тем, что смесь дурмана и настойки позволила мне забыться и отдохнуть. Воспоминания о Клыке Смерти стали чем-то далеким и туманным, как если бы были не более чем сном. В отражении зеркала над туалетным столиком заметила, что царапина на щеке исчезла, – никаких свидетельств о прошедшей ночи не осталось. Я шагнула к окну, чтобы сквозь квадраты стекла понаблюдать, как садилось солнце. Море, воспламененное закатом, простиралось на триста шестьдесят градусов до стены Глаза урагана. Кто знал, в каком направлении двигалась плавучая цитадель, унося с собой бури? Но главным для меня было одно: я обеспечила себе дополнительную неделю, чтобы найти «El Corazón». Кроме того, не терпелось узнать, что удалось сделать Клеанту за то время, пока я храбро встречалась с сиренами. Мы договорились, что после ужина он принесет мне сельтерскую воду.

В присутствии Поппи и Прюданс, у которых вошло в традицию вместе со мной есть, я поспешно проглотила безвкусный, как и все остальные, ужин, предложенный экипажем «Ураноса»: кусок белого хлеба, похожего на мел, и прозрачную рыбную похлебку. Едва выпроводив свиту под предлогом необходимости освежиться, я услышала стук в дверь.

– Клеант!

Камердинер стоял возле двери, бледный как полотно. В опущенных плетью руках не было бутылки сельтерской воды, служившей алиби во время наших встреч… чья-то тень маячила за его спиной. Желудок скрутило, когда я узнала высокий силуэт и длинную платиновую шевелюру – капитан де Рокай. Корсар держал Клеанта на мушке пистолета, рукоять которого была инкрустирована рубином.

– Вы ждали гостя, мадемуазель де Гастефриш? – прошептал вампир.

– Я… э-э-э… У меня привычка выпивать стакан сельтерской воды после ужина, – пролепетала я.

– Боюсь, сегодня придется обойтись без него, дорогая. Этот негодяй принес вам не средство, улучшающее пищеварение, а свою исповедь.

Струйка холодного пота потекла по спине:

– Исповедь? Не понимаю.

Гиацинт подтолкнул своего пленника внутрь каюты и закрыл дверь. Я испуганно всматривалась в лицо Клеанта, застывшее непроницаемой маской.

– Вчера вечером, пока вы с трудом прорывались к Клыку Смерти, охрана Бледного Фебюса остановила эту подозрительную личность, пытавшуюся проникнуть в сокровищницу «Ураноса», – объявил вампир. – Гюннар хотел предать вора смерти, но я сказал, что казню его сам… после того как заставлю говорить.

Тысяча ледяных иголок вонзились в позвоночник, сменив холодный пот. Вот почему капитан исчез ночью во время моего возвращения с Клыка Смерти: он мучил бедного Клеанта, держал его в плену весь день, чтобы вечером, выйдя из гроба, привести сюда. Но зачем? Что камердинер сказал ему? Какое несчастье! Бедняга оказался в ловушке из-за меня, я подтолкнула его к поискам «El Corazón» в тот момент, когда мой подвиг был в самом разгаре.

– Я просто хотел взять несколько золотых вещиц, чтобы поправить свое положение, – произнес Клеант. – Говорят, хранилище Бледного Фебюса огромно, никто бы и не заметил исчезновения.

Храбрый фрондер вперил в меня свой взгляд, как бы заверяя: Такова моя версия, ничего другого я не говорил. Но Гиацинт де Рокай не слышал этого:

– Пф! Рисковать жизнью на корабле пиратов, да еще самом кровожадном в мире, ради нескольких монет, которые ты с легкостью мог стащить из карманов на городском рынке Фор-Руаля? Ни на минуту не верю, даже если твердишь мне эту басню со вчерашнего вечера.

– И все-таки я уверяю.

– Хватить лгать!

Звонкой пощечиной гнусный кровосос заставил замолчать свою жертву, оставив красную полосу на щеке и ссадину на верхней губе камердинера.

– Я навел о тебе справки, – прорычал демон, презрительно фыркнув. – Клеант Ле Биан, уроженец Нанта, принят на работу в феврале этого года. Это все, что известно о последнем и самом загадочном новом члене моей команды. Догадываюсь, что твое присутствие прошлой ночью на нижних палубах «Ураноса» было продиктовано не только мелкой кражей. Предполагаю даже, что ты нанялся на борт «Невесты в трауре» ради тайной аферы. Какой, неудачник? Если ты скрываешь ее от меня, тогда признайся подопечной Короля, посланнице Магны Вампирии, той, кому служил с удивительным рвением последние месяцы…

Я достаточно хорошо изучила одноглазого демона и понимала, что каждое слово, слетающее с его бархатистых губ, тщательно взвешено. Он притворился, что привел пленника для королевского правосудия моими руками, но в то же время двусмысленно выразил свои подозрения на мой счет.

– Признаюсь, что надеялся найти больше, чем несколько золотых монет, – изворачивался Клеант, массируя разбитую губу, – чтобы стать по-настоящему богатым и вооружить собственный пиратский корабль, ибо устал подчиняться приказам тирана-кровопийцы и исполнять прихоти претенциозной лизоблюдки бессмертных. Сколько раз я хотел плеснуть чертовой сельтерской водицей в лицо этой шлюхи!

Произнося оскорбления, которые, без сомнения, обрекали его на смерть, я знала, что Клеант пытался снять с меня подозрения. Он меня оскорблял, чтобы обелить мою честь. Его храбрость потрясла до слез, но я не имела права плакать.

– Это кажется более правдивым, – продолжал вампир. – Ты ничего не скрываешь? Откуда тебе известно, где находится сокровищница Бледного Фебюса?

– Я подслушивал в кулуарах.

– Гм… экипаж «Ураноса» не отличается болтливостью. Бледный Фебюс умеет окружать себя верными людьми, в отличие от меня, пропускающего всякий сброд на парусник, как на мельницу. Что ж, раз ты упрямишься и замалчиваешь секреты, придется вырвать их из тебя. Боюсь, будет больно, но ты не оставил мне другого выбора.

С ловкостью рептилии демон схватил Клеанта за волосы и грубо запрокинул ему голову, обнажив шею. Из оскаленной пасти монстра вылезло два острых клыка, напоминавшие зубы ядовитой змеи. Из моей груди вырвался крик:

– Подождите!

Между длинными платиновыми локонами с металлическим отливом единственный глаз корсара выпустил в меня молнию. Мышцы бессмертного, которым было не меньше двухсот лет, стальным ошейником без видимых усилий удерживали жертву. Напрасно Клеант вырывался, его усилия были так же ничтожны, как попытки кролика вырваться из колец удава.

– Ждать чего? – прошипел кровосос.

– Не убивайте этого негодяя сейчас, – задыхаясь, ответила я. – Он… он может еще заговорить.

– Заговорит сейчас его кровь. Видишь ли, во мне дар Тьмы – по вкусу крови смертных я узнаю их секреты, прочитываю тайны их душ как открытую книгу. Мужчины – как бутылки старого рома, который в последней капле раскрывает весь букет.

Чудовище, железной хваткой удерживая Клеанта одной рукой, другой снял повязку с левой глазницы. Кусок кожи в форме сердца не просто кокетство, как я думала, – это символ, которым дар Тьмы наградил этого монстра: пронзать тайны сердца тех, кого убивал.

Вампир погрузил свои клыки в выступающую яремную вену камердинера. Тотчас левая глазница полыхнула красным пламенем – как будто кровь жертвы напрямую переливалась в голову кровососа.

Дрожа всем телом, я беспомощно наблюдала за этим отвратительным зрелищем. Пока мистическая глазница вампира наливалась кровью, здоровый глаз вонзился в меня, как будто выжидал проявления малейшей слабины, которая могла бы меня выдать. Должна ли я с кинжалом, спрятанным в туалетном столике, броситься на монстра, чтобы попытаться освободить Клеанта? Я знала: у меня мало шансов справиться с бессмертным, имея в руках простой клинок из смертоносного серебра. К тому же, если даже одержу верх, моя легенда разобьется в пух и прах и придется вступить в бой со всем экипажем Бледного Фебюса…

Внезапно одноглазый демон разжал клыки на пульсирующей плоти, разбрызгивая струйки теплой крови, и испустил стон удовольствия.

– Ах! Что может сравниться со вкусом долго хранимых секретов, разве что выдержанный алкоголь! Этот глупец – еще тот тайник, могу тебя заверить. Его настоящее имя не Ле Биан, а Лаборд, и родом он не из Нанта, а из Байонны. Он нагло попирал закон о невыезде. Весь его путь от Аквитании[136] до Бретани усеян преступлениями против Магны Вампирии. – Жуткая глазница зажглась огнем, как раскаленный уголь, вытащенный из жаровни. – Потопление лодок-цистерн, наполненных кровью в Мимизане[137], атака на королевский дилижанс в Бордо, на казну Факультета в Ля Рошель. Я даже вижу незаконный вояж в Вест-Индию двухгодичной давности на борту незарегистрированного судна.

В конце этих перечислений окровавленные губы кровососа вытянулись в торжествующую гримасу.

– Фрондер! – выпалил он. – Я так и думал! Остается выяснить, зачем этот термит пробрался на мой корабль.

Монстр вновь погрузил клыки в истерзанную шею Клеанта. Неужели он узнал о жизни камердинера, лишь испив его кровь? С помощью какого гнусного заклинания? Демон снова прикрыл веки, чтобы в полной мере насладиться гадким блюдом.

Я инстинктивно отступила к туалетному столику, протянула руку к кинжалу, но Клеант остановил меня глазами, превратившимися в узкие щели, где угасала жизнь. Губы, две бескровные линии, прошептали краткую мольбу:

– Нет…

Он не хотел, чтобы я рисковала надеждами Фронды ради безнадежной попытки спасти его, верный фрондер решил принести себя в жертву. Мои глаза наполнились слезами, к горлу подступил ком. Вампир второй раз выпустил жертву из своих клыков и триумфально прохрипел:

– Драгоценность! Вернее, алмаз – вот что этот проныра искал в глубинах «Ураноса». – Монстр причмокнул окровавленным языком, как искушенный гурман, который пытается определить ингредиенты сложного рецепта. – «Сердце Моря»? Нет, скорее «Сердце Земли». Вкус определенно иберийский[138]. Вертится на кончике языка… А, вот оно: «El Corazón de la Tierra!»

Я оцепенела от ужаса. Со следующим глотком, уверена, кровопийца раскроет секрет, который Клеант оберегал самым тщательным образом: мою настоящую личность! Камердинер, находясь при последнем издыхании, тоже чувствовал это. Приложив все силы агонизирующего тела, мужчина лягнулся жалкой джигой повешенного, издав приглушенные хрипы.

Но ничто не могло разомкнуть тиски мертвой хватки, сковавшей жертву. Красная глазница чудовища, наполненная до краев кровью и чужими, вырванными силой, воспоминаниями, сверкала, точно дьявольский рубин. Правый глаз тоже вспыхнул злобой.

– Предсмертные судороги этой канальи мешают мне сконцентрироваться, – прорычало чудовище. – Помоги мне заткнуть его!

Я понимала: одиозным приказом палач хочет вновь проверить меня, определить мои пределы, узнать секретные узы, что связывали меня с камердинером, слишком предупредительным ко всем моим просьбам. Жестокая игра вызвала непреодолимую тошноту. Но я не имела права сломаться в тот момент, когда Клеант собирал последние силы, пытаясь противостоять неизбежному. Его измученное тело – это страдание, его лицо – гримаса боли. Не неминуемая смерть убивала его, а страх выдать сокровенную тайну.

Я шагнула к камердинеру, сдерживая слезы и дыхание. Положила руку на его рот, заглушая крик агонии. В ладони я сжимала настойку, которая всегда находилась со мной. Погруженный в «чтение» крови, кровосос не смотрел на меня.

Я вылила все содержимое пузырька в горло несчастного. Палач в третий и последний раз вонзил свои клыки в израненную шею жертвы. Пока ликер забвения распространял свое действие, я не сводила глаз с мученика, отвечая на его молчаливую мольбу другой:

Наш секрет спасен, отважный Клеант. Спасибо… ты можешь спокойно уснуть.

Постепенно напряженные черты мужчины, который напоминал мне брата Валера, разгладились, тяжелое дыхание замедлилось. Ужас в умирающих глазах сменил какой-то отстраненный покой.

Чудовище резко вскинуло голову, недоуменно облизывая губы:

– Странно. Сердце внезапно перестало биться, раньше на несколько минут. И кровь потеряла сочность, как будто ее разбавили безвкусной водой.

С отвращением гнусный кровосос оттолкнул безжизненное тело Клеанта. Обезображенный камердинер повалился на ковер моей спальни.

– И все-таки до того, как он умер, удалось вырвать последний клочок сведений.

– Каких? – хрипло спросила я, еле ворочая пересохшим языком.

– Этот неудачник фрондер не единственный, кто мечтал об алмазе. Король Тьмы жаждет получить его тоже.

Одноглазый демон вытащил из кармана шелковый платок со своими инициалами, аккуратно вытер губы, натянул повязку на левую глазницу, которая уже успела погаснуть.

– Из того, что я выяснил, драгоценность будет алхимическим ингредиентом для покорения дня, – воскликнул он. – Ну разве это не восхитительно, дорогая Диана?

– В самом деле, потрясающе, – заставила я себя вымолвить, не показывая охватившего меня горя. – Не пришлете ли вы слуг убрать следы вашей… трапезы. Я хотела бы отдохнуть, но не думаю, что смогу лечь в… подобном беспорядке.

Настоящая личность моя сохранена, но никогда спасение не имело столь горького привкуса.

16

Пари

Укрывшись в спальне, я провела в прострации несколько часов, отказавшись от еды и от компании Поппи и Прюданс, стучавших в мою дверь. Я шептала им, что страшная головная боль мешает мне встать, и это было правдой: пульсирующая мигрень по кругу проигрывала картины агонии Клеанта. Навязчивые вопросы бомбардировали снова и снова, молотом ударяя по голове. Что предпримет Гиацинт, узнав о существовании «El Corazón»? Попытается ли заполучить его собственными силами, чтобы заслужить одобрение Короля? До сегодняшнего дня моим преимуществом была тайна поисков, казалось, что сам Бледный Фебюс проявлял мало интереса к алмазу. От мысли, что де Рокай теперь тоже в курсе, передернуло… Однако, даже зная местоположение хранилища, я не смогла бы появиться вблизи него после того, как член моего экипажа был взят с поличным: если меня заметят, это будет признанием соучастия. Ах как мне нужно посоветоваться с Главным Конюшим! Поделиться сомнениями с дорогой Наоко! Но после смерти Клеанта я осталась один на один с секретами моей двойной личности; один на один с миссией, которая сокрушала меня; один на один с этим миром.

Сквозь болезненные мысли, неотступно крутившиеся в голове, пробивалась мелодия: играли Большие Орга́ны. В отличие от симфонического потока, отражавшего в музыке морскую баталию, и от магического траурного реквиема, усиливающего бурю, музыкальный отрывок был простым, легким и сопровождался хрустальным голосом. Это была кантата[139]. Будь Гиацинт рядом, он бы сказал: «allegretto con amore» – «оживленно и с любовью».

Пела леди Джуэл. Я догадалась, что это была она, – фаворитка сегодняшней ночи в настоящий момент находилась рядом с властителем донжона. Даже издалека, приглушенные толщиной стен и рокотом волн, звуки арии меня глубоко взволновали. Если «Глоток Короля» превратил тембр Поппи в чистое золото, то пение вампирши было сродни сверканию кристаллов. Даже при обычном разговоре голос Джуэл восхищал, ну а при пении становился ангельским, будто сошел с небес до того, как Тьма полностью накрыла их и уничтожила саму идею о рае. Чистота неземного голоса девушки завораживала сирен в пещерах Клыка Смерти и приводила в восторг Бледного Фебюса, судя по почти радостным звукам его орга́нов. Навязчивый мотив, по обыкновению сопровождавший его игру, исчез.

Парадоксально, но эта ода, восходящая к небесам, бросила меня в пучину разочарования. Джуэл набирала драгоценные очки в глазах Фебюса, уменьшая тем самым мои шансы приблизиться к нему и заполучить «El Corazón». Ах, я больше не в силах выносить эту мелодию – свидетельство моего провала! Под рукой не было ни восковых шариков для ушей, ни пузырька с волшебной настойкой.

В отчаянии я бросила в рот не один, не два, а целых три шарика дурмана. Чтобы погасить адские воспоминания об агонии Клеанта, чтобы заглушить божественное пение Джуэл, чтобы погрузиться в забвение сна.

* * *

Неделя на борту «Ураноса» протекала как во сне – или, скорее, как в кошмаре наяву. Запасы шариков дурмана быстро закончились, что неудивительно, учитывая частоту их употребления, и я была вынуждена снова обратиться к Эмине за новой порцией настойки. Османка дала мне ее без лишних слов, но я чувствовала ее осуждающий взгляд в разрезе вуали. Если посланница думала, что я зависима, что ж, она ошибалась. Настойка просто помогала пережить трудный этап, только и всего! Я легко избавлюсь от нее, когда захочу!

Избегая компанию моей свиты, я проводила дни и ночи, блуждая по верхним палубам плавучей цитадели в поисках любой информации, которая могла бы помочь понять, что ожидает нас впереди. Часами стояла на носу цитадели, завернувшись в шаль и всматриваясь в горизонт в надежде увидеть наш следующий пункт и хоть что-то узнать о следующем подвиге. К сожалению, члены экипажа плавучей цитадели все так же упорно молчали, а горизонты все так же были наглухо скрыты за движущейся вместе с нами стеной Глаза урагана.

– Желаете занять место гальюнной фигуры «Ураноса»?

От неожиданности я подпрыгнула – нервы были на пределе – и повернулась к лееру. После подвига с сиренами прошла неделя. Я была удручена сегодняшним неминуемым испытанием и не слышала, как Гиацинт де Рокай приблизился ко мне поступью гепарда. Обычно он, любитель подольше поспать, не выходил на прогулку сразу после наступления сумерек.

– Не надо так испуганно дергаться! – усмехнулся вампир. – Я специально встал пораньше, чтобы поддержать вас перед сегодняшним подвигом.

– Не поддержка мне нужна, а информация, – буркнула я, все еще дрожа.

Корсар пожал плечами:

– К сожалению, моя дорогая, здесь я беспомощен. Никто не в курсе, что на сей раз родит изобретательная голова вашего суженого. Должно быть, ему нездоровится сегодня: клавиры не слышны и буря стихла.

В самом деле, облака стены Глаза двигались медленнее, ветер ослаб и температура воздуха смягчилась, потеплев на насколько градусов.

Гиацинт с комфортом расположился возле меня, облокотившись на леер. Я отвела от него взгляд, не желая смотреть в единственный глаз корсара. Но, даже не видя, я чувствовала, как вампир поглощал пространство вокруг, распространяя цветочный аромат, дразнящий обоняние.

– На мой взгляд, из вас получилась бы великолепная гальюнная фигура. Платье идет вам больше, чем нагрудник оруженосца. Он придает мрачноватый вид.

Де Рокай оглядел мою униформу, которую я надела специально для предстоящего испытания.

– Мы не в Версале, да и не вам судить о вопросах элегантности, – холодно возразила я. – Моя одежда идеально приспособлена для испытаний, вы сами сказали, что подвиг скоро начнется.

– Подвиг, да… но, если вы все же проиграете, несмотря на все мои самые искренние молитвы, могу ли я вам предложить украсить гальюнную часть «Невесты в трауре», что скажете? – Он театрально вздохнул. – Оказалось, что сирены Клыка Смерти сломили сопротивление моей последней дампирши: бедняжка так надрывалась в их присутствии, что у нее лопнули легкие. Эта страдалица продержалась недолго: ее хватило только на трансатлантический вояж из порта Вана[140], где я подобрал ее.

Его безобразная надгробная речь была отвратительна. Несчастная неизвестная совершила единственную ошибку – попала под чары слишком красивого бессмертного.

– Я невеста Бледного Фебюса, а не ваша, – сухо напомнила я вампиру, все так же упрямо не отводя глаз от черного горизонта.

– Одна из невест, – поправил он меня. – Да не волнуйтесь вы так, я просто пошутил.

– Покончим с шутками! – оборвала я вампира, желая поставить точку в одиозном разговоре. – Мне не смешно. В случае проигрыша предпочитаю оказаться в брюхе акулы, чем на носу вашей посудины. Никогда Людовик не позволит вам предать королевского оруженосца недостойной смерти.

– Королевского оруженосца, без сомнений, – согласился Гиацинт вкрадчивым голосом. – Но я попросил у Нетленного простого оруженосца: в ночь ареста Монтесуэно в Версаль отправилась чайка, унося в своей лапке мое прошение.

На этот раз мне все-таки пришлось заглянуть в единственный глаз корсара, зная, какая демоническая головешка скрывалась в левом глазу под повязкой в форме сердца. Бархатные губы вампира расплылись в медовой улыбке, те самые губы, которые неделю назад были в крови Клеанта.

– Ну да, а что? Люблю разнообразить свои удовольствия! – с невинным видом, словно малолетний озорник, запустивший руку в банку с бисквитами, продолжал де Рокай. – За несколько прошедших столетий всего несколько раз жених вместо невесты украшал нос моего корабля. Рафаэль де Монтесуэно – красивый малый, не испортит вид судна. В любом случае за дезертирство его ждет смертная казнь во Франции, так почему бы мне самому не привести приговор в исполнение, верно?

Я онемела. Исход, который демон уготовил Рафаэлю… наводил подлинный, неописуемый ужас. Но мне нельзя показывать страх. Возможно, эта провокация скрывала новые ухищрения демона, чтобы проверить мою лояльность Королю.

– Вы очень бледная, и лицо у вас осунулось, – заметил кровопийца. – Решили стать аскетом[141], как ваша инфернальная свита дез Эскай, которая, кажется, ничем не питается, кроме скуки? Это не принесло ей пользы, судя по тому, что мы не видели ее уже несколько ночей.

– Франсуаза отдыхает в своей каюте, вот и все, – притворилась я. – Что до меня, то ем я достаточно.

Правда в том, что настойка, даруя мне сон, в то же время был причиной ужасной тошноты. Половина принятой пищи оказывалась в ночном горшке через несколько минут после проглатывания. Поппи предупреждала меня об этом побочном эффекте, который, конечно же, скоро пройдет.

Гиацинт скорбно покачал головой:

– Еда на борту «Ураноса» особенно безвкусная, даже для меня, забывшего вкус твердой пищи. Она далека от изысков версальских ужинов, к которым вы привыкли.

– Благодарю за беспокойство, но я приехала в тропики не ради гастрономического туризма.

– Пренебрегая тропической кухней, вы сильно ошибаетесь. Она изобилует интересными вкусами. Конечно, Бледный Фебюс не подаст их на стол. Но, когда вы трансмутируетесь, я с удовольствием приглашу вас на ужин. Видите ли, арестованные, которых я взял на борт в Фор-Руаяле, самые вкусные. Губернатор Дю Касс отдал мне не только обычных рецидивистов, он также побаловал меня прекрасными экземплярами ранжированной крови.

Упоминание об этом новом ужасе заставило меня побледнеть еще больше, судя по довольному блеску единственного глаза Гиацинта. На городском базаре Фор-Руаля я встречала ранжированный ром и не смела думать о том, что кровососы могли интерпретировать антильское фирменное блюдо по-своему…

– О, моя дорогая, я читаю ваши мысли как открытую книгу, необязательно пробовать на вкус эту прелестную шейку. Сейчас вам все объясню. Экземпляр сажают на определенную монодиету, в зависимости от того, какого запаха хотят добиться. Ананас, апельсин, папайя – возможности здесь безграничны. Для лучшего результата его опаивают алкоголем, чтобы перед сбором закрепить аромат в крови.

– Как вы помните, я еще не имела чести быть трансмутированной. Поэтому будьте милосердны, не искушайте меня вашими бутылками с ранжированной кровью, – отрезала я.

Вампир рассмеялся, потрясая длинными платиновыми локонами вокруг идеального лица.

– У вас короткая память, Диана. Я вам говорил, что никогда не пью из бутылок. Ранжированная кровь, которую я взял на борт, все еще в оригинальной упаковке: это смертные, которых опаивают ромом с момента нашего отплытия. Я не стану вам рассказывать о состоянии их печени…

Чувствуя, как к желудку подступила новая волна тошноты, я поспешила удалиться от монстра на заплетающихся ногах. Это уже слишком! Надо бежать от этого чудовища как можно дальше, пока меня не вырвало на него. Я шла мимо матросов, работающих по ночам так же, как и днем, перешагивала через груды липкого такелажа. Вдали замаячил высокий темный шиньон, освещенный лампой, висевшей под мачтой: Поппи! Я бросилась к подруге, с облегчением думая о предстоящем общении с нормальным, живым человеком… но, когда оставалось всего несколько метров до подруги, заметила, что англичанка погружена в оживленную беседу с бессмертным, чья антрацитовая куртка сливалась с сумерками.

Стерлинг Рейндаст! Только его мне не хватало! Я приготовилась развернуться и убежать, но было слишком поздно, Поппи успела меня заметить.

– Диана! – воскликнула подруга. – Я тебя повсюду ищу и не могу найти.

– Я была на баке цитадели… – пробурчала я, отступая.

Оставив лорда позади, Поппи подбежала ко мне, чтобы удержать:

– Как ты себя чувствуешь? Мигрень прошла?

– Я вполне готова к сегодняшнему испытанию. А ты? О чем говорила с Коварным Альбионом?[142] Даже если ты родилась в Англии, напоминаю тебе, что Франция – твоя новая родина. Не думаю, что Зашари понравится подобное шушуканье.

– Я избавилась на время от Заша и Прюданс, они там, на корме, – торопливо заверила меня Поппи. – Мне необходимо было переговорить с лордом Рейндастом… чтобы помочь тебе, Диана.

– Помочь мне? – повторила я. Подруга завладела моим вниманием. – Ты получила какие-то сведения от Рейндаста? Этот хитрый лис неоднократно доказывал, что хорошо осведомлен о планах Бледного Фебюса. Скажи, тебе удалось выведать у врага что-то о предстоящем подвиге?

Поппи, понизив голос, взяла мои руки в свои:

– Лорд Рейндаст не враг тебе, Диана, он обещал перебросить тебя в Англию, если ты снимешь свою кандидатуру…

– О, знакомая песня. Избавь меня от деталей! – раздраженно оборвала я девушку. – Твой друг уже распевал мне ее на все лады. Поражает, что теперь он пытается убедить меня, используя тебя. Но я не откажусь от участия.

На лице Поппи застыла тревога. Из складок платья она вынула сложенный пергамент и незаметно сунула его в карман моих кожаных кюлотов[143].

– Это пропуск, подписанный рукой лорда Рейндаста как представителя королевы Анны, – прошептала мне на ухо подруга. – Документ позволит тебе попросить убежище в любом английском порту. Ветер ослаб, ты заметила? Идеальный момент, чтобы незаметно исчезнуть на борту корвета.

– Я искренне тронута твоей заботой, Поппи. Но об этом не может быть и речи.

Подругу начало трясти. От нетерпения. От разочарования. Но главное – от страха. Потому что прежде всего она хотела меня спасти. Ее преданность растрогала. Взволновала.

– Почему ты так упряма, Диана? Бледный Фебюс – психопат самого худшего толка, и ты это понимаешь лучше меня. В каждом подвиге играешь со смертью, ради чего?

– Ты сама знаешь: ради Короля Тьмы, – солгала я, сглатывая комок в горле.

Никогда я так не страдала из-за того, что не могла раскрыть подруге настоящую причину моего участия в испытаниях. В эту минуту мне не хватало дружеского плеча, к которому можно было прислониться. О, Наоко, Орфео, как же вы нужны мне сейчас!

Поппи нанесла последний, сокрушительный удар:

– Твое смертоносное упрямство напоминает мне то, которое овладело тобой во время гонки за «Глоток Короля», – с горечью сказала она. – Вспомни, ты наделала много ошибок тогда, в том числе не пощадила меня. Я поверила, что с тех пор все изменилось, но ты опять наступаешь на те же грабли.

– Моя преданность Королю безгранична… – беспомощно повторила я, как несчастный попугай, посаженный в клетку.

В эту секунду по палубе прокатилось возбужденное:

– Земля! Земля!

В самом деле, за стеной Глаза постепенно обретало очертание побережье: широкая полоса песчаной отмели, покрытая густыми зарослями, темнела в сумерках. Раскачивающиеся от ветра стволы кокосовых пальм не имели ничего общего с исступленной бурей, оголившей Клык Смерти неделю назад. Гиацинт прав: ураган на время стих. Его сменила тропическая гроза с размытыми контурами, заполнившая небо водянистыми облаками, между которыми периодически сквозила луна.

Зазвучала барабанная дробь. Экипаж и гости собрались у донжона, окруженного дымкой моросящего дождя, который преломлял свет фонарей. Гюннар, скрестив руки на широкой груди, высился у подножия башни – этакий загадочный сфинкс, хранящий секреты Бледного Фебюса.

– Подвиг скоро начнется, – объявил великан. Выразительное лицо его с глубокими морщинами блестело от влажного воздуха. – Через несколько минут мы причалим к Лукайским островам.

Позади меня по рядам матросов «Невесты в трауре» пробежал восторженный рокот. Я вспомнила, как де Рокай описывал Лукайские острова: сплетение непроходимых мангровых зарослей, где тайно собирались пираты Вест-Индии, чтобы весело проводить время. По-видимому, корсары тоже горели желанием хорошенько отдохнуть.

– Накачу десять бочек рома, – пообещал один из них.

– А я набью брюхо десятью жареными поросятами, потому что от вареной трески и овсяной каши меня уже воротит, – проворчал другой.

– А я не скажу, чтобы не хвастать, сколько девок проведут со мной эту ночь.

Гюннар положил конец потоку вульгарностей:

– События развернутся по-другому, не как на Клыке Смерти. В этот раз ни одна из избранниц не сойдет на берег со своим экипажем. Я лично прослежу за этим, потому что буду сопровождать их. К тому же свита им не понадобится: все, что от них потребуется, – продемонстрировать свой шарм.

Пока разочарованные корсары бранились, я быстро оглядела своих соперниц. Эмина завернулась в переливчатую вуаль изумрудного цвета, Джэул надела тонкое облегающее платье из белого кружева, расшитое пайетками. Обе были нарядней меня, одетой в кюлоты и нагрудник, поскольку я готовилась к физическим испытаниям. Плохой способ для демонстрации «шарма», какими бы ни были условия…

– Бледный Фебюс объявил местным пиратам о своем намерении жениться, – продолжал великан. – Сегодня ночью он пригласил в логово Лукайских островов самых влиятельных из них, чтобы познакомить с избранницами.

– Кажется, ваш господин без колебаний нападет на своих ближних, если представится такая возможность, – заметил Зашари. – Пираты его не боятся?

– Напротив. Но в эту ночь объявлено перемирие. В знак доброй воли наш капитан заперся в своей спальне, чтобы совершить мощные спиритические практики и успокоить бурю: он тихо играет сонату.

Сонату? Напрасно я напрягала слух: кроме скрежета мачт, скрипа шкивов[144] и шепота волн, ничего не было слышно. Трубы Больших Орга́нов тоже молчали. Музыкант ограничился легким касанием к клавирам?

– К тому же существует страсть, которая толкает пиратов, достойных этого названия, отважиться на любой риск и противостоять всем стихиям, – заключил Гюннар. – Это любовь к игре.

Дурное предчувствие охватило меня. Игра, как отвлекающий маневр от душевных мук, – это почерк Бледного Фебюса. Какая новая извращенная идея выйдет из его больной головы этой ночью? Первый лейтенант, не добавив ни слова, пригласил трех избранниц на один из небольших кораблей-спутников «Ураноса» – на шхуну, которая с двадцатью матросами на борту отделилась от конгломерата. Разрывая пелену тумана, плывшего над морем, судно направилось в сторону темнеющих контуров Лукайских островов. Позади нас на высокой палубе флагманской цитадели я различила три головы, склонившиеся над леером: высокий шиньон Поппи, по-военному короткую стрижку Зашари и косы Прюданс, мягко развевающиеся на морском бризе.

– Мы проведем не больше пары часов на земле, – объявил Гюннар через тридцать минут, когда один из матросов бросил якорь в нескольких метрах от пустынного пляжа, омытого мелким дождем. – Только представлю вас «Береговому братству»[145].

– «Береговому братству»? – удивилась Эмина. – Это пираты, приглашенные Бледным Фебюсом?

Норвежец кивнул:

– Старинный термин, появившийся несколько веков назад. Рассказывают, что в ту эпоху флибустьеры решили объединиться для создания братства с собственным кодексом чести. Прекрасная договоренность разбилась вдребезги с приходом эры Тьмы. С тех пор – каждый сам за себя. В редких случаях, как сегодняшний, они собираются, напоминая разрозненных членов одной семьи. Итак, мы прибыли.

Гюннар пересадил нас в шлюпку, чтобы довезти до побережья, его люди в это время грузили тяжелые сундуки на борт.

– Но… это же добыча от Александра де Мортанжа! – вскрикнула я, узнав печати с херувимами на коробах.

– Правильно. Мы собираемся выгрузить десять из его сундуков, – подтвердил великан. – Как уксус не привлекает мух, так и пустой кошель не привлечет флибустьеров.

С протяжным вздохом по влажному песку шлюпка пристала к берегу. Армия из пальм плотно обступила пляж, между их стволами клубился туман. Свет размытой луны отражался на мокрых от дождя листьях. Немного дальше в соседних бухточках я увидела покачивающиеся мачты других кораблей: нет сомнений – судна пиратов, ответивших на зов Бледного Фебюса. Каким образом требуется очаровать их? Танцем? Декламацией стихов? Или хуже? Гюннар даст объяснения лишь в последний момент…

Мы отправились в путь, за нами по пятам шли мужчины. Они, тяжело отдуваясь, тащили сундуки, наполненные золотом. Мои сапоги увязали в песке, волосы намокли под моросящим дождем. Как только мы вошли в джунгли, густая растительность закрыла луну; оставалось надеяться на две лампы в руках матросов, шедших впереди и освещавших дорогу. По крайней мере, плотная листва защищала нас от дождя.

По дороге я прислушивалась к суете окружающей природы. Остров не спал, напротив, вел активную ночную жизнь, невидимую. Странные вибрации крыльев… прерывистое жужжание… металлический стрекот… В тяжелом воздухе, насыщенном сладкими ароматами разлагающегося гумуса, дышалось тяжело. Ощущение страха больше, чем влажность теплого воздуха, сдавило мою грудь. Ледяная атмосфера на борту «Ураноса» заставляла мерзнуть, здесь же пот стекал крупными каплями под толстой кожаной униформой. После того как Гюннар объявил правила сегодняшнего испытания, Поппи успела воткнуть цветок в мой нагрудник, чтобы придать ему хоть какое-то подобие женственности. У меня не хватило времени проглотить шарик дурмана, чтобы успокоить натянутые нервы. Может, выпить больше настойки ночью?..

Я испытала определенное облегчение, когда мы вышли на расчищенную от растительности поляну посреди джунглей, где раскинулся огромный шатер-шапито. Частый дождь наигрывал монотонное «кап-кап» по его крыше. По периметру шатра бродили тени: вооруженные до зубов пираты стояли на страже лагеря. Они молча расступились, пропуская наш кортеж, пылающие взгляды мужчин прошлись по мне, Эмине и Джуэл и остановились, впившись, на сундуках с золотом.

Внутри интерьер щеголял роскошью, контрастирующей с дикими джунглями вокруг нас. Землю устилали персидские ковры, с потолочных брусьев свешивались хрустальные люстры, создавая мираж эфемерного Двора. В центре высился большой круглый стол, за которым восседала дюжина мужчин в экстравагантных шляпах. Страусиные перья, золотые побрякушки, жемчужные колье: пираты раскуривали трубки, украсив головные уборы военными трофеями. Горящие глаза внимательно нас разглядывали. Гюннар подал знак своим матросам поставить сундуки на краю шатра, затем опустился на свободное уготованное для него место. Великан вынул кинжал, спрятанный в рукаве ливреи, и толкнул его на середину стола, где уже высилась груда из ножей, пистолетов и ружей: вооружение «Берегового братства», от которого они на время отказались.

– Доброй ночи, месье, и благодарю, что откликнулись на призыв Бледного Фебюса, – завел речь великан.

Морские разбойники кивнули, некоторые сняли шляпы. По всей видимости, Гюннар был персонажем, внушающим уважение даже самым необузданным разбойникам Карибского моря.

– Где наша сестра Кармен? – поинтересовался морской волк с длинными белыми усами, чей акцент намекал на Восточную Европу. – Я ее не вижу, уж не она ли прячется за вуалью?

Он трубкой указал на турчанку.

– Это Эмина Паша, османская избранница, как вы видите, – поправил его Гюннар. – Вместе с ней прибыли Джуэл Кентерберийская, английская избранница, и Диана де Гастефриш, избранница французская. Кармен la Loca, к сожалению, проиграла третий раунд соревнования.

Возбужденный ропот обежал круглый стол, заскрипели стулья. Некоторые из присутствующих потянулись к центру стола, чтобы взяться за оружие. Но зычный голос великана положил конец воинственной суете:

– С Кармен или без, пари открыто для участия. И десять тысяч луидоров на кону.

Могучей рукой первый лейтенант указал на сундуки. Тотчас как по мановению волшебной палочки пираты успокоились.

– Достаточно будет анонимно проголосовать за избранницу, которую вы выберете, – важно, не спеша объяснял великан.

Я искоса взглянула на соперниц, одновременно наблюдая, как один из матросов «Ураноса» раскладывал конверты перед каждым из «Берегового братства».

– Нужно написать имя выбранной девушки на конверте, – инструктировал Гюннар. – В конце ночи выигравшие разделят между собой десять тысяч луидоров.

– Мы должны делать ставки на ту, кто выйдет замуж за Бледного Фебюса, я правильно понимаю? – спросил корсар с уродливым шрамом. Его треуголку перегружали военные медали всех стран, без сомнения, содранные с мертвых тел многочисленных флотилий.

– Нет. Имя будущей жены станет известно только через неделю, по результатам четвертого и последнего подвига, – ответил Гюннар. – Вы выберете ту, которую устранят сегодня ночью. Избранница, собравшая больше голосов, проиграет ставку… и одновременно жизнь.

Жестокие ухмылки оживили лица участников пари. Золото и кровь – вот идеальный рецепт, который пиратам по нраву. Кармен la Loca, единственная женщина, заседавшая в этой ассамблее, была уже позабыта ими.

– И каким образом выбирать проигравшую между этими глупыми трещотками? – спросил один, указав на нас крюком вместо правой руки.

– Вам решать. Бледный Фебюс не дал ни одного критерия, только сжатые сроки: у вас час, чтобы вынести свой приговор.

– А потрогать товарок можно? – залился хохотом здоровяк, сверкая золотыми зубами.

Это было слишком даже для Эмины, которая, не выдержав, взорвалась:

– Подобная буффонада не имеет ничего общего с подвигом! – гневно выкрикнула девушка под всколыхнувшейся вуалью. – Гюннар, вам должно быть стыдно: выставили нас на аукцион, как вульгарных скаковых лошадей!

– Именно так, – скалился косоглазый корсар. – И самая медленная кобылка будет пристрелена.

Зеленый попугай на его плече тут же отозвался зловещим эхом:

– Пристрелена! Пристрелена! Пристрелена!

Другой корсар указал грязным указательным пальцем с черным ногтем на османку:

– Покажи свое личико, что прячешь за этой тряпкой, красотка, если не хочешь, чтобы я написал твое имя на бюллетене. Ибо я определился с критерием моего выбора: напишу имя самой страшной.

Эмина возле меня дрожала от бешенства, и я ее понимала. Даже не лошадью, а вампирической кобылицей налетела бы я на «Береговое братство», чтобы разорвать им глотки одним укусом. Этим ли мужчинам, где один безобразнее другого, судить нашу внешность? Здесь собрались одни грубияны. Но самым низкосортным хамом был зачинщик злосчастного маскарада. Если в прошлых подвигах Бледный Фебюс еще мог притворяться в некоем извращенном рыцарском духе, требуя от нас прохождения через опасные испытания, то в этот раз спектакль был не более чем пародией на подвиг, пошлой забавой, жестоким развлечением и, прежде всего, абсолютно бессмысленным.

– Чтобы вы могли принять справедливое решение об избранницах, предлагаю им по очереди пройтись перед вами, – продолжал Гюннар. – У каждой четверть часа, чтобы представить себя. Оставшиеся пятнадцать минут вы могли бы потратить, чтобы вынести приговор. С кого начнем?

– Бросим кости! – рявкнул пират с крюком. – «Один» и «два» – за француженку, «три» и «четыре» – за англичанку, «пять» и «шесть» – за турчанку. Посмотрим, кто первым пойдет по кругу.

– Хорошо сказано! – поддержали разбойники.

Здоровой рукой ампутированный вытащил из кармана игральную кость и бросил ее на стол. Она остановилась на цифре три. Пират вновь бросил кость, на этот раз выпало шесть. Жребий брошен: я оказалась последней.

Великан развернулся на стуле и обратился к нам с Эминой:

– Не соблаговолите ли вы подождать свою очередь под навесом, дамы?

Два матроса приготовились вывести нас за пределы шатра, но османка грубо оттолкнула их:

– Уберите лапы! Нам некуда бежать.

Мы вышли в ночь под навес, по крыше которого продолжал барабанить дождь. В ореоле лампы, свисавшей с потолочных блоков, вышагивали силуэты пиратов, охранявших поляну по окружности; дальше них темнели непроходимые джунгли. Как сказала Эмина, нам действительно некуда бежать или лететь, к тому же мы пришли сюда, чтобы победить, каким бы грязным и отвратительным сегодняшнее испытание ни было. Испытание… я услышала голос чародейки Джуэл, который возносился вверх, там, за нашими спинами. Ну, конечно, вампирша использовала свой темный дар, она, которая и так уже награждена оглушительной красотой.

– Еще неизвестно, кто станет последней, но уже понятно, кто будет первой, – с досадой бросила я.

– Я вообще не собираюсь участвовать, – шепотом отозвалась Эмина.

Что она такое говорит? Я не была уверена, что правильно расслышала бормотание османки, да еще произнесенное сквозь вуаль…

– Я приготовилась бежать, – продолжала девушка вполголоса. – Поведение Бледного Фебюса у меня с самого начала вызывало отвращение. Эта ночь – последняя капля, переполнившая чашу терпения. Мои страхи не беспочвенны: мужчина – душевнобольной, опасный псих, с которым ни один союз невозможен. Таким будет мой отчет султану.

Глаза Эмины сверкали в прорези вуали, как у хитроумной Шахерезады, использующей всю свою смекалку, чтобы избежать фатального брака. Пар от земли, напившейся воды, создавал вокруг османки призрачный нимб. Монотонный стук дождя заглушал наш шепот. Только я могла слышать откровения турчанки.

– Мне жаль ту, кого он выберет, потому что это равносильно браку с Синей Бородой. Тот, кто с такой легкостью жертвует невестами, без колебаний убьет свою супругу, если ее смерть вдохновит на написание инфернальных симфоний.

– Но до сегодняшнего дня ты принимала участие наравне с другими… – напомнила я ей, задетая за живое.

– Да! Потому что у меня не было выбора! Но я не хочу проиграть и быть убитой! Любой побег был невозможен до сих пор: ураган был слишком мощным, а стена Глаза слишком плотной. Но в эту ночь буря стихла, я предупредила своих янычар, что момент наконец настал. Они отправились вслед за нами на своих шлюпках, скрываясь в тени галеры, не поднимая парусов, используя только весла, чтобы пройти незамеченными в тумане. Пока я с тобой разговариваю, янычары должны прибиться к берегу и молча взять шхуну на абордаж: убить его экипаж без малейшего шума.

Я лишилась дара речи, онемела так же, как беспомощные жертвы янычар. На борту шхуны оставалась дюжина матросов, и они не были обученными воинами, как профессиональная охрана «Ураноса». Вероятно, подготовленные османцы без малейших усилий установили контроль на небольшом судне.

– Если мы достигнем пляжа сразу же после результатов пари, нас будут ждать, – продолжала Эмина. – Стрелки́ в засаде нейтрализуют Гюннара и наш эскорт. Останется лишь подняться на борт шхуны и выйти в открытое море. Мы слишком далеко, чтобы орудия «Ураноса» могли достичь нас, к тому же Бледный Фебюс погружен в состояние глубокого полубытия, чтобы быстро воссоздать бурю. Никто не сможет остановить нас до самых берегов Флориды, которая всего в нескольких лье отсюда; там я организую свое возвращение в Турцию, ибо мои янычары добыли достаточно золота, чтобы купить пятимачтовое судно и его экипаж.

Пораженная смелым планом, я стояла как вкопанная. Ночь заполняла мое молчание незнакомыми звуками, пальмы плавно покачивались под луной.

– Мне казалось, что мы заключили соглашение, которое обеспечило бы победу одной из нас и спасение другой… – наконец с трудом вымолвила я. – Как я понимаю, наш пакт больше не имеет силы.

В глубине души мне и самой не верилось в наш договор. Я настолько приучилась не доверять всем и вся при дворе Версаля, что постоянно ожидала подвоха.

– Соглашение остается в силе, – заявила Эмина, к моему большому удивлению. – Поэтому я посвятила тебя в свои планы. Дочь визиря держит слово. Предлагаю тебе бежать со мной.

Я не верила своим ушам. Сначала пропуск Стерлинга, теперь еще одна дверь открывалась передо мной для спасения. Определенно, крысы покидают корабль первыми! Дождь усилился, барабаня по навесу в унисон с ударами моего сердца. Внутри шатра-шапито Джуэл прекратила пение. Ее пятнадцать минут истекли.

– Сейчас моя очередь, – напомнила Эмина. – Еще несколько минут притворства в этом театре абсурда. После я покину это безумие. Решай быстро, Диана: ты хочешь бежать со мной? Я должна знать до побега.

Занавес поднялся. Желтый свет люстр упал на навес вместе с дуновением холодного воздуха: нас обдала ледяная аура Джуэл. Эмина устремилась внутрь, не взглянув на молодую графиню Кентерберийскую, в чьей победе я должна навсегда расписаться, отказавшись от участия в борьбе.

17

Джуэл

– Леди Джуэл, могу ли я вас спросить?

Вампирша удивилась, не ожидав услышать обращение к себе по-английски, но удобнее вести разговор на родном языке леди, чем на ее приблизительном французском. Неуверенное «да» сорвалось с прозрачных губ.

– Вы действительно хотите выйти замуж за Бледного Фебюса?

– Это мой долг. Причина, по которой королева Анна отправила меня сюда.

– Вы не ответили на мой вопрос. Я спрашивала не о решении вашего суверена, а о лично вашем.

Растерянность заставила гладкий лоб девушки сморщиться. В ореоле лампы под навесом леди казалась совсем юной. Какой была ее короткая жизнь, пока она не бросилась в омут бессмертия? Я никогда не задавалась этим вопросом до сих пор, но этой ночью, когда дождь выводил монотонную протяжную песню, а джунгли выдыхали душистые пары, дрожащее лицо графини Кентерберийской вызвало мое любопытство.

– Хотите ли вы выйти замуж за капитана Фебюса? – уже мягче повторила.

– Единственное, чего я хочу, – доставить удовольствие Стерлингу. – Девушка тут же спохватилась: – О, то есть лорду Рейндасту.

Вуаля! Все встало на свои места! Как я и предполагала с самого начала! Джуэл абсолютно предана этому манипулятору Стерлингу. Но почему? Я знала ответ.

– Вы любите его, верно?

Вампирша кивнула, опустив длинные светлые ресницы. Если бы я не знала, что она – существо бескровное, то подумала бы, что девушка покраснела. В этой покойнице еще столько жизни!

– Но он, он же вас нисколько не любит, в противном случае не согласился бы отдать вас замуж за другого, – не удержалась я от «пощечины».

Джуэл резко подняла глаза и заглянула в мои. Лазурные зрачки бессмертной волновались, как два озера, по поверхности которых гулял весенний бриз. Ее взгляд, в отличие от большинства кровопийц, еще не успел полностью схватиться льдом.

– Да нет же, он любит меня! – горячо возразила леди. – Без него я бы умерла!

– Вы хотите сказать, что умерли из-за него. Напомню, что именно лорд трансмутировал вас, сначала убив для этого.

– Убив, он даровал спасение, – прошептала прекрасная англичанка.

Пыл в ее голосе, и даже больше – страстность, озадачили меня.

– Стерлинг Рейндаст – шпион, готовый на любую низость.

– Нет, он вовсе не такой, каким вы его описываете, – оборвала меня Джуэл. – Вы его не знаете по-настоящему. И меня вы совсем не знаете.

– О вас я знаю больше, чем кажется. Ваш аристократизм – лишь ширма. На самом деле вы – девушка с улицы.

Дождь, стучавший по крыше навеса, воодушевился, напомнив барабанную дробь, под которую поднимают театральный занавес во время спектакля. Было ужасно неловко говорить о бедной юности Джуэл, зная секреты собственного титула. Но леди не знала, и в этом мое преимущество. Я с усилием напомнила себе, что передо мной не молодая, как я, девушка, а оживленный труп. Несмотря на свою недавнюю трансмутацию, Джуэл наверняка уже выпила с десяток пузырьков крови, выкачанных из простолюдинов, а может, даже попробовала свои новенькие острые клыки на их шеях.

– Да, правда, я родилась простолюдинкой, а не графиней. Я не отрицаю своего скромного происхождения, даже призналась в нем Бледному Фебюсу во время нашего свидания, он не был шокирован. В родной деревушке Девоншир твердили, что у меня прекрасный голос. Два года назад, грея мечту стать оперной певицей в королевском театре, я переехала в Лондон. Но когти большого города безжалостно разорвали деревенскую девчонку. Закончилось тем, что, оставшись без крыши, я вынуждена была выступать на улице, чтобы заработать на милостыню.

Судить о Джуэл как о глупой дурочке, когда она изъяснялась на вымученном, плохом французском, было легко; но сейчас, слушая о невзгодах девушки, рассказанных на выразительном английском, я была глубоко тронута. Не знаю, что меня взволновало больше – факт, что простолюдины Англии могли разъезжать по стране без необходимости соблюдать закон о невыезде, или лицо графини, заметно оживившееся, когда она говорила о своем недавнем смертном прошлом.

– Лорд Рейндаст нашел меня на тротуаре, на углу улицы. Была дождливая ночь, совсем как эта, – шептала вампирша, утонув в воспоминаниях. – Он протянул мне руку, никто до него так не делал.

Губы бессмертной дрогнули. Несмотря на соперничество, что разделяло нас, мне стало жаль девушку. Я прикоснулась к ее пальцам, прикрытым ажурным кружевом: они были ледяными.

– Лорд Стерлинг, может, и протянул вам руку, но не открыл своего сердца, – заметила я. – И он не колеблясь отдаст вас другому, потому что так выгодно английской короне.

Джуэл покачала головой, прозрачные веки трепетали, как крылья потерянных ночных мотыльков. Девушка все еще верила в волшебные сказки, живущие в ее воображении.

– Мы снова увидимся после свадьбы, – продолжала она дрожащим голосом, тем самым, который завораживал монстров и очаровывал пиратов. – Брак с Бледным Фебюсом – политический шаг. Но наша связь со Стерлингом – вечна, я знаю это. Он будет приходить ко мне в то время, когда мой муж спит; каждый официальный прием, как на Антильских островах, так и в Англии, станет поводом для тайных свиданий; став запретной, наша любовь окрасится новой страстью.

– Вы действительно в этом уверены?

Настал момент, каким бы мучительным он ни был, открыть леди глаза. Для ее блага и для моего… а особенно для блага Фронды. Этой ночью мне необходимо вернуться на «Уранос» победительницей, встретиться с Бледным Фебюсом и получить «El Corazón»!

Из кармана кожаных кюлотов я вытащила документ, который получила от Поппи накануне отъезда. При свете лампы открыла его, демонстрируя печать, клеймо и элегантный почерк лорда.

– Пропуск, подписанный вашей так называемой «вечной любовью». Этой бумагой он приглашает меня отправиться в Англию, но не через год, по случаю какого-то официального приема, который, вероятно, никогда и не состоится, а сегодня ночью.

Глаза Джуэл распахнулись от изумления, зрачки сузились. Вопреки желанию вампирши кончики ее клыков вытянулись над губами: ревность уничтожила образ невинной девушки, ее сменила жуткая хищница.

– Я не верю! Он мне клялся, что между вами ничего нет!

Сердце мое бешено колотилось. Значит, Стерлинг и Джуэл уже обсуждали меня… и ему пришлось оправдываться и объяснять, что чувств между нами нет. Хотя мне твердил обратное, утверждал, что им движет забота. Кому он лгал? Джуэл? Мне?

– «В период ухаживаний мужчины – апрель, а после свадьбы – декабрь», – продекламировала я слова Стерлинга и его идеала – Уильяма Шекспира.

– Простите? – не поняла Джуэл.

– Другими словами, Стерлинг очарователен, как весна, пока не получит от вас то, что хочет. Но лорд уйдет и оставит вам холодное, как зима, одиночество и… объятия постылого мужа, в которые вас сам и бросит.

– Вы… вы лжете, – запинаясь, простонала вампирша. Чтобы удержаться на ногах, она схватилась за одну из опор шапито.

– Да нет же, я говорю правду! Проверьте сами. Испытайте Стерлинга. Да, леди Джуэл! Заставьте его сделать выбор между мной и вами.

Девушка открыла рот, но не произнесла ни слова, застыв хрустальной куклой в лунном свете.

* * *

– Как только вернемся на борт «Ураноса», вскроем конверты в присутствии капитана Фебюса, – объявил Гюннар, покидая вместе со мной шапито.

После Эмины я была вынуждена предстать перед отвратительным сборищем разбойников, отвечать на их глупые вопросы, с любезной улыбкой принимать неуместные ремарки, и даже бросать кокетливые взгляды, как учила Поппи. К счастью, мука длилась всего пятнадцать минут, иначе я бы расцарапала мерзкие рожи флибустьеров.

– Удобнее будет, если мы выстрелим из орудий: один раз – известив о проигрыше Эмины, два раза – Джуэл и три – Дианы, – продолжал норвежец. – Чтобы участники пари могли справедливо разделить добычу, я попросил каждого из них оставить второй экземпляр бюллетеня в качестве доказательства при получении приза.

Мне подумалось, что стоимость сего развлечения слишком высока для Бледного Фебюса, который не получил удовольствия от шоу. Десять тысяч луидоров только для того, чтобы увидеть, как одна из трех избранниц исчезнет в пучине океана… Чистое безумие! Правда в том, что деньги не имели ценности в глазах властителя «Ураноса». Гюннар бодро вышагивал, сжимая конверты в руках. Должно быть, великан догадывался, что каким бы ни был исход голосования, Братья Побережья перебьют друг друга, чтобы заграбастать деньги. Но это уже не его проблема: главное – вернуться к своему господину и приступить к мрачному подсчету голосов.

В сопровождении нескольких матросов «Ураноса» мы снова погрузились в непроходимые джунгли. Стрекот сверчков, не дававший покоя по дороге, оглушал. Я словно слышала «тик-так» судьбоносного обратного отсчета, усиливающегося с каждым шагом. Наконец показался небольшой пляж, умытый дождем, где нас ожидала шлюпка.

Как только мы вышли из джунглей, хруст и шуршание насекомых сменилось треском ружей. Трое мужчин, сбитые на месте, рухнули возле меня, не успев понять, что с ними произошло.

– Это ловушка! Отступаем за пальмы! – прорычал великан, выпустив из рук конверты, которые тут же подхватил ветер.

Скользя по мокрому песку, оставшиеся в живых матросы в панике разбежались кто куда. В этот момент турчанка бросила на меня горящий взор:

– Сейчас, Диана!

– Решено: я остаюсь. И уступаю место Джуэл.

Сквозь разрез намокшей от дождя вуали Эмина бросила взгляд на англичанку. Не обращая внимания на стрельбу, вампирша стояла на пляже, не двигаясь.

– Позаботься о ней, как обо мне, – торопливо попросила я. – Во имя нашего договора.

Гордая османка пристально посмотрела на меня, убежденная в том, что я совершаю ошибку. Тем не менее она, как и обещала, сдержала слово: кивнув мне, Эмина повернулась к Джуэл. Под грохот орудий вдвоем они бросились к скалам, за которыми в засаде прятались янычары.

Я же побежала в противоположную сторону – в джунгли, вслед за Гюннаром. Оттуда, позади стволов, я наблюдала, как отплывает шхуна с двумя беглянками на борту, ветер уносил их в туман.

* * *

Бах! – выстрелила пушка «Ураноса». Не для того, чтобы потопить шхуну, успевшую раствориться в тумане за еще слабой стеной Глаза урагана, а для того, чтобы сообщить Братьям Побережья, что турецкая избранница устранена, хотя голоса еще не были подсчитаны.

Бах! Бах! Новые пушеные выстрелы объявили о том, что англичанка тоже выбыла из игры. Беглянки, должно быть, успели уйти далеко. Плавучей цитадели потребовалось больше часа, чтобы отправить новое судно за уцелевшими в перестрелке, забрать нас с пляжа Лукайских островов и вернуть на борт.

– Ты выиграла, – прошептала Поппи на ухо. – Oh my gosh[146], Диана, darling! Я так рада, просто гора с плеч!

Высокий шиньон подруги распух от влажности и казался невероятно огромным. Джинсовые ленточки, которыми она тут и там оживляла прическу, напоминали мокрые голубые водоросли. Я так и не поняла, от чего потекла ее тушь – то ли от слез, то ли от моросящего дождя. Возможно, и то и другое.

– Я никогда не сомневалась в тебе, дорогая кузина, – улыбалась влажными глазами Прюданс. – В глубине души всегда верила, что именно ты выйдешь замуж за Бледного Фебюса. – Она рассмеялась сквозь слезы, затем еле слышно добавила: – Скажи, а мы с Поппи сможем стать подружками невесты?

– О лучшем не смею мечтать, – заверила я кузину, тронутая ее чистосердечием. – Только всему свое время. Нужно освежиться перед встречей с будущим мужем: он, конечно же, захочет увидеть меня сегодня. – Я оглядела свой нагрудник, вымазанный в песке и грязи. – Хочу предстать пред ним не замарашкой, а достойной подопечной Короля Тьмы.

В каюте я умылась, избавляясь от влажности джунглей, одеколоном подушила тело, нарядилась в белое платье из тюля – то самое, что понравилось Бледному Фебюсу. Пока наносила макияж перед зеркальцем туалетного столика, в мою дверь три раза постучали.

– Войдите, – пригласила я, ожидая увидеть Гюннара.

На пороге показался силуэт лорда Стерлинга Рейндаста. Испугавшись, я резко встала.

– Неожиданный визит! – произнес вампир, закрывая за собой дверь. – Занавес опущен, пьеса окончена, однако сюжет развивался не так, как ты предполагала. Если только ты не вернулась на сцену, чтобы выйти на бис?

Я нащупала эфес кинжала из смертоносного серебра, спрятанного в подвязке. Проницательный взгляд лорда тут же расшифровал мой жест.

– Он не пригодится, – бросил он. – Нужно быть безумцем, чтобы убить невесту Бледного Фебюса в сердце его королевства.

Свет, исходящий от потолочной лампы, очертил рельеф высоких скул юноши. Серебряная булавка в его ухе вспыхнула опасной искрой.

– От тебя можно ждать любой выходки, – бросила я.

– Только твоя удивила больше всего. Ведь это ты подтолкнула Джуэл отказаться от участия, верно?

Я не собиралась опровергать подозрения Стерлинга, напротив. Снова расположившись перед туалетным столиком, я возобновила наведение красоты.

– Твоя протеже не отказалась, – произнесла я, нанося румяна на щеки. – Наоборот, она заявила о своем освобождении.

– Не понимаю, что ты хочешь сказать, – прорычал голос Стерлинга за моей спиной. – Джуэл всегда была свободной.

– Перестань! – не оборачиваясь, бросила я. – Девушка была под твоим влиянием. Ты ей внушил представления о некоем светлом будущем, чтобы трансмутировать ее, а потом использовать.

Вампир ударил ботинком по паркету так сильно, что мне пришлось оторваться от зеркала и повернуться к нему. Глаза лорда, подведенные черным, пылали.

– Я не внушал ей представлений о некоем будущем: я предложил ей его, – вспылил юноша. – В ночь встречи с Джуэл я проводил расследования об убийствах проституток в злачных районах Лондона. Театральный квартал в Сохо остался моим любимым с тех времен, когда я, будучи смертным, ошивался там. Я регулярно возвращался туда, выполняя две миссии: поручения посольства в Париже и английской жандармерии, которая иногда обращалась ко мне за помощью в раскрытии темных дел. В ту ночь я установил слежку за одним подозреваемым. Чудовищем-садистом. Потрошителем. Его следы привели меня на темную улочку в тот момент, когда он убивал свою жертву. Пока я стирал с земли это ничтожество, бедная девушка успела потерять много крови. Либо смерть, либо ее трансмутация. Я предпочел предложить вечную жизнь.

Моя рука зависла над баночкой с румянами. Джуэл… проститутка? Она не осмелилась признаться мне в этом, сказав, что зарабатывала на кусок пением на улице. Каким бы чарующим ни был голос Джуэл, его красоты недостаточно для большого города, жаждущего свежей плоти и требующего юного тела. Теперь я понимала девушку, когда она сказала, что, трансмутировав, Стерлинг спас ее.

– Графиня Кентерберийская – девушка для утех… – прошептала я, пытаясь переварить информацию.

– Да, и на самом деле ее зовут Мери. Джуэл – уличное прозвище для привлечения клиента: имя, которое одновременно сверкает, как драгоценность, и отсылает к ангельскому голосу. Мы договорились, что для Бледного Фебюса сохраним именно его.

Вампир с вызовом посмотрел на меня.

– Тебя это шокирует? Баронету, что родилась с золотой ложкой во рту?

Я покачала головой. Ничего из его рассказа не шокировало меня. Если я и дрожала, то только из-за сострадания к юной девочке, которую жизнь не пожалела. Стерлинг, вне всяких сомнений, был ее единственным шансом.

– Хорошо, ты спас Джуэл, но медаль тебе все равно не положена, – произнесла я с комком в горле, вернувшись к макияжу. – Потому что после ты использовал ее. Предлагать девушку Бледному Фебюсу, украсив пышным титулом и сверкающими блестками, – это тоже проституция, но в другой форме.

Стерлинг, приблизившись, провел по моему плечу холодными пальцами. В печальных глазах вампира отразилась боль.

– Я ни к чему не принуждал Джуэл, Диана. Она сама добровольно согласилась на эту миссию, за что королева Анна даровала ей дворянский титул. Голос девушки и при жизни был чудесным, но, обретя мертвую жизнь, превратился в божественный. Таков ее темный дар. Королева Англии посчитала, что ангельское пение станет преимуществом в завоевании Бледного Фебюса. Джуэл решила принять вызов; я лишь сопровождал избранницу, защищал в качестве ее трансмутатора.

Мне нечего было возразить. Я легко могла понять обездоленную девушку, решившуюся на все ради титула графини, а значит, высокого социального статуса. А Стерлинг – образцовый телохранитель. За все время, проведенное на борту «Ураноса», я наблюдала, с каким старанием он оберегал Джуэл, как сражался вместо нее в морской баталии.

– Ты проявил такое рвение, даже разделил с ней спальню, – в отчаянии бросила я, исчерпав все аргументы.

– Тоже чтобы защитить ее: недавно трансмутированный вампир не умеет постоять за себя, если кто-то решит вонзить кол в его сердце во время сна. Пока борьба между избранницами была в самом разгаре, мне казалось это благоразумным.

– А благоразумно ли было позволять девушке без памяти влюбиться в тебя?

Слова вылетели так стремительно и быстро, что стало стыдно. Как будто мой пыл предал меня, выдав скрытые чувства. Надо было сделать вид, что ничего не случилось, вернуться к макияжу, но я не могла пересилить себя. Я поднялась с места и заглянула прямо в глаза непрошеному гостю.

– Не строй из себя невинность. Знаю, она питала определенные чувства к тебе, я даже уверена в этом. Можешь клясться самыми высокими божествами, рассказывать, что Джуэл сама приняла решение выйти замуж за Бледного Фебюса, но это не то, что девушка говорила мне. По ее собственным словам, она была готова выйти за него, только чтобы угодить тебе. Но я ей раскрыла глаза.

Стерлинг сжал кулаки, выстрелив в меня черными молниями:

– Что ты ей наговорила?

– Только то, что ей необходимо знать: что тебе нельзя доверять, что она лишь марионетка в твоих руках кукловода. Как ты сказал мне тогда в Париже? «Весь мир театр, а мы в нем лишь актеры»[147]. Помнишь? Так вот, Джуэл решила отказаться от роли, которую ты для нее уготовил.

Ярость исказила гладкие черты лорда; клыки вылезли над губами; его трясло так, что заплясала английская булавка в ухе.

– Я мог бы разорвать тебя, маленькая баронесса, – пригрозил вампир глухим голосом, впившись взглядом в мою шею.

– А я думала, что ты, наоборот, хочешь спасти меня, – возмущенно огрызнулась я.

– Да, хотел, и искренне, я бы все сделал для этого, – бросил Стерлинг бесцветным голосом. – Каким же дураком я был, думая, что смогу заставить тебя образумиться… – зрачки его уменьшились до крошечных точек, – а тем более влюбившись в такую неблагодарную, как ты.

Я шагнула к кровати, не в силах выдержать взгляд юноши. Пространство вокруг меня покачивалось – это не килевая качка под ногами, это сердце разрывало грудь. Он, неуловимый двойной агент, влюблен? Слово, которое я привыкла слышать из дрожащих уст Александра де Мортанжа, но никогда бы не подумала, что его произнесут сдержанные губы Стерлинга Рейндаста.

– Твое признание звучит фальшиво, как плохая тирада в драме за четыре су, – сухо ответила я. Отвернувшись к стене, я заставила себя громко рассмеяться, чтобы заглушить сумасшедшее «тук-тук» сердца, которое молотом отдавалось в висках. – Я не Джуэл и не собираюсь таять перед твоим обаятельным выступлением, достойным комедии дель арте[148].

Я слышала за спиной мягкие шаги Стерлинга. Он встал между мной и стеной, заставляя наши глаза встретиться. Его зрачки, сузившиеся от гнева, расширялись, как два чернильных пятна, постепенно захватывая белки.

– Мы можем сегодня отправиться в Англию. «Stormfly» способен противостоять бурям. Улизнуть будет легче, потому что стена урагана еще не до конца закрылась.

Я моргнула, не выдержав его взгляд. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. Суровая красота Стерлинга пронзила меня: высокие скулы, бархатные губы, холодная янтарная кожа. В эту секунду я каждой клеточкой тела почувствовала, что вампир совершенно и полностью искренен.

– Я уже говорил тебе, что не играю роли, – прошептал он. – Ты тоже, судя по тому, как смотришь на меня.

– Прошу тебя, не выдумывай. Ты не знаешь, что у меня в голове, – выдохнула я. – Ты вообще обо мне ничего не знаешь.

– Ты права, ничего не знаю. Тогда просвети меня и ответь на один-единственный вопрос: ты действительно хочешь выйти замуж за Бледного Фебюса?

Я схватилась за изголовье кровати, стало трудно дышать. Сам того не зная, Стерлинг вернул мне тот же вопрос, с помощью которого я влила сомнения в сознание его протеже. Как будто судьба повторилась. Самым ужасным было то, что я услышала себя, произносящую те же слова, что Джуэл:

– Это мой долг.

Стерлинг подошел совсем близко. Ледяная аура вампира проникла сквозь окутывающий меня тюль, как будто встретились наши обнаженные тела. Радужки его глаз напоминали два обсидиановых зеркала. В них отразилась темная спальня, а белое платье дрожало, как блуждающий огонек в ночи. По коже побежали мурашки, когда Стерлинг осторожно наклонился ко мне и нежно прижал к моим трепещущим, полным жизни губам свои бескровные, холодные, как смерть, губы.

Этот поцелуй не имел ничего общего со страстным, сорванным украдкой в разгар осенней охоты, поцелуем Тристана де Ля Ронсьера, где смешались наши пот и дыхание. Поцелуй с вампиром был полной противоположностью: кристальным моментом, отстраненным, вне времени; лаской, пушистой, как снежинка, и столь же хрупкой. Эфемерные хлопья снега растаяли в тот момент, когда Стерлинг медленно отстранился.

Он шепотом повторил свой вопрос:

– Чего ты действительно хочешь, Диана?

И я, как механическая кукла, повторила ответ:

– Исполнить свой долг…

Выражение, застывшее на янтарном лице лорда, не было ни досадой, ни гневом, а хуже – разочарованием. Мое крошечное отражение в его огромных, как космос, зрачках сокрушило меня.

– При Дворе Ураганов разбиваются не только корабли, – с горечью заметил вампир, – но и сердца. Прощайте, мадемуазель де Гастефриш. Надеюсь, что ваш Король и его почести стоят этих свеч.

Меня охватило неодолимое желание удержать Стерлинга, поведать ему, что ничего общего с Королем Тьмы у меня нет и не было, что мой долг – это Народная Фронда, и только она одна! Тот, кто обладает высокой душой, поймет, что я жертвую собой ради дела, а не ради почестей. О, я бы все отдала, чтобы стереть мучительную боль в глазах Стерлинга и зажечь их вновь огнем, который горел в них всего мгновенье назад. Но нет у меня права открыть юноше правду. Стерлинг Рейндаст развернулся, удрученно опустив голову, и вышел.

Сколько времени просидела я в одиночестве, застыв за туалетным столиком, вперив взгляд в свое отражение и не видя его? Несколько минут? Час? Лорд Стерлинг Рейндаст часто казался мне живее смертных. Но последний взгляд, который вампир бросил на меня, был взглядом мертвеца: образ неудавшейся любви, которая могла бы быть между нами, но которой никогда не будет.

В горле застрял ком, в глазах щипало, но я запретила себе плакать, чтобы не испортить макияж новобрачной, ведь цель уже так близка… Я заставила свое изображение в зеркале изобразить подобие радости. Клянусь Тьмой, как только Бледный Фебюс позовет меня, я разом покончу со всем!

– Дорогая кузина? – раздался за дверью робкий голос.

Прюданс… подружка невесты, которую судьба навязала мне. Наверняка пришла вместе с Поппи, чтобы сообщить о том, что будущий муж готов принять меня. Я прочистила горло и позвала ее. Девушка вошла одна. На ней была юбка из голубого хлопка, кружевные перчатки. Голубые ленточки в светлых косах делали ее образ еще более трогательным: ребенок, брошенный в самое логово Двора Ураганов.

– Вижу, ты уже надела подвенечное платье, хотя твоя свадьба состоится в ночь летнего солнцестояния, через месяц с небольшим, – заметила она, застенчиво улыбнувшись.

– Это платье нравится Бледному Фебюсу. Лучше надеть его этой ночью. Он звал меня?

– Нет, пока еще нет. Я пришла, чтобы снова сказать, что очень горжусь тобой и твоей победой.

Я заставила себя улыбнуться. Юная бретонка тихо прикрыла за собой дверь, чтобы мы могли уединиться. Ее невинность тронула меня, ее спонтанность взволновала. Когда Прюданс появилась в Нанте, я думала, что она станет занозой в пятке, но кузина оказалась безвредной и даже очаровательной. Я действительно привязалась к ней во время нашего рейса в море.

– Очень мило, Прюданс, только сомневаюсь, что моя победа – хорошая новость для тебя. Ведь если бы меня устранили, ты могла бы вернуться в поместье де Керадак, к своим родителям. Или ты действительно хочешь окончить свои дни далеко от родных, в качестве фрейлины герцогини дез Ураган?

Честно говоря, для себя я решила сделать все, чтобы избежать свадьбы с Бледным Фебюсом. Для меня она больше не цель, и Фронда ничего здесь не выиграет. К тому же перспектива этого замужества наводила ужас. Однако удастся ли избежать брака? Пока я плыла по течению: сначала необходимо получить «El Corazón de la Tierra», затем постараться убежать с алмазом; если не получится, возможно, решиться на свадьбу и после искать выход… Неизвестно, каким станет исход моей авантюры, но в одном я уверена: не стоит Прюданс вовлекать в это.

– Несколько недель в твоем обществе для меня бесценны, дорогая Прюданс, – тихо сказала я, надевая маску «старшей сестры», к которой кузина была так привязана. – Ты хотела увидеть мир – тебе это удалось. Но пришло время вернуться в родную Бретань. Могу представить, как волнуется моя тетушка. Отправляйся на борту «Невесты в трауре» в обратный путь вместе с Поппи и Зашари. Поверь, так будет лучше для тебя.

Я приготовилась услышать протесты нежной, ранимой девушки, однако, вопреки ожиданиям, Прюданс согласилась со мной:

– Ты права, дорогая кузина. Момент возвращения в Бретань наступил.

– И это правильно! – поддержала я, шагнув к ней, чтобы обнять. – Ты вернешься с кучей воспоминаний, которыми будешь делиться с будущими детьми.

– Я вернусь не только с кучей воспоминаний, но и с золотом, звонким и полновесным. Дети оценят его больше, чем пустой истеричный вздор.

Я застыла в метре от Прюданс, вытянув руки для объятий, точно пугало в платье из тюля.

– О каком золоте ты говоришь? Если о добыче Александра, то знай: оно не принадлежит мне.

– Тогда придется пустить в ход все свое красноречие, чтобы убедить Бледного Фебюса уступить его мне. Тебе я доверяю – ты хорошо умеешь заговаривать зубы, ибо сумела одурачить Короля Тьмы, Двор, королевство Франция и заставила всех поверить, что ты – моя кузина!

18

Шантаж

Лицо Прюданс преобразилось на глазах. Или, наоборот, мои глаза по-новому увидели ее.

Там, где еще несколько секунд назад я видела воплощение наивности и простодушия, появился двуликий демон. Взгляд больших, блеклых голубых глаз душил. Подобно горным озерам, они прятали под прозрачной поверхностью зловонные секреты, увязнувшие в тине. Две светлые косы с обеих сторон высокого выпуклого лба напоминали длинные болотистые корни.

Я вымученно улыбнулась, потянув при этом скуловую мышцу:

– Что за сказки ты рассказываешь, Прюданс? Я та самая Диана, твоя старшая кузина. Вспомни, ты узнала меня после стольких лет, несмотря на мои седые волосы…

– Ничего подобного! Я только сделала вид, что узнала.

Я открыла было рот, чтобы возразить, но девушка перебила меня:

– Не утруждай себя ложью, у меня есть доказательство твоей узурпации – письмо, что ты написала по моей просьбе родителям, где благодарила их за ручку. – Девушка победоносно вскинула острый подбородок. – Не надо глупо пялиться на меня, я его не отправила, а бережно сохранила и положила в надежное место, распорядившись, чтобы оно немедленно попало в руки Гиацинта де Рокайя при моем «случайном» внезапном исчезновении.

Этим предупреждением Прюданс устранила все попытки заставить ее замолчать. Она успела меня хорошо изучить, наблюдая за мной с самого начала испытаний, и знала, где постелить себе соломинку.

– Не представляю, каким образом это письмо что-то доказывает, – прохрипела я, отказавшись от мысли угрожать моей разоблачительнице кинжалом.

– Оно доказывает то, что ты ничего не знала о прошлом Дианы де Гастефриш, а все сведения о ней взяла из моего дневника. Думаешь я просто так упомянула о нем в твоем присутствии? А потом каждый вечер упорно оставляла его на своем секретере в каюте «Невесты в трауре», никогда не закрывая дверь на ключ? Потому что знала, что ты придешь искать его, ибо с самого начала поняла, что ты – самозванка.

Волна стыда накрыла меня. Я, заглянув в тайники души Прюданс без ее ведома, считала себя ловкой пройдохой. Здорово же она меня обвела вокруг пальца, заставив написать это благодарственное письмо, которое я начинила деталями, украденными из личных записей девушки. Я думала, что с их помощью придам посланию правдоподобность, но получилось наоборот: каждое слово превратилось в пулю, которую я сама себе выпустила в ногу.

– Моего отца зовут не Робер, а мою мать – не Анжелика, – продолжала Прюданс. – В Керадаке нет яблонь, только груши. И родилась я не в 282 году, а в 280-м.

Откинув голову, девушка залилась смехом, обнажая ряд жемчужных зубов.

– И да, моя так называемая старшая сестра, мне двадцать лет. Это я – твоя старшая кузина!

Последние намеки невинности, которые окружали Прюданс, растаяли. Она вдруг показалась старше и хитрее меня, потому что загодя распланировала мое позорное падение.

– Как только твой портрет в образе королевского оруженосца появился в газетах, я и родители догадались – ты не та, за кого себя выдаешь.

– Почему не предупредили жандармерию?

Прюданс пожала плечами, качнув узелками своих кос:

– Думаешь, без доказательств легко привлечь внимание Версаля таким, как мы, мелким провинциальным дворянам? Мы рисковали остаться без головы. Нет, настоящая возможность представилась, когда принцесса дез Юрсен предприняла поиски родных для сопровождения подопечной Короля. Ее службы связались с нами. Мы тут же поняли, что нужно делать: играть! До тех пор, пока не соберем неопровержимые доказательства. Вести себя так, будто ты наша кузина.

– Чтобы отомстить, а меня передать в руки властей?

– Ты оглохла от эмоций? Плевать я хотела на правосудие, меня интересует только золото. Единственная правдивая вещь, о которой я рассказала тебе, – это нищета поместья де Керадек. Я делила дни рождения с настоящей Дианой не ради удовольствия, поверь мне, а потому, что родители не имели средств платить за два праздника. Такое унижение приводило меня в ужас. Ограничения разъедали все детство: подержанные куклы, постные обеды, заштопанные платья. – Она с презрением оглядела свою скромную хлопковую юбку. – Какой смысл в благородной крови, если живешь, как вульгарная простолюдинка? К счастью, с золотыми горами, что привезу домой, я смогу закатить роскошный гала-ужин по случаю моего 21-летия в полностью отремонтированном и даже расширенном поместье. Надоело быть «благоразумной» Прюданс, хочу стать экстравагантной!

Улыбка заиграла на лице бретонки, отчего веснушки, словно самородки, заплясали в волнах золотоносной реки.

– Я хотела потребовать причитающееся мне еще две недели назад, на твоей свадьбе с Бледным Фебюсом. Объявление конкурса удивило меня так же, как и тебя, можешь поверить.

Я вспомнила, как Прюданс, узнав, что мне придется участвовать в борьбе с соперницами, испугалась, как я тогда думала, за меня. Вовсе нет! Она переживала за свои деньги! Все ее поощрения с самого начала были мотивированы только этим.

– К счастью, все позади. Теперь, когда ты одержала победу, я могу наконец выдвинуть свои требования. Они следующие, итак: требую тридцать тысяч луидоров, которые остались от сокровищей де Мортанжа, и сорок тысяч шведских крон герцогини Гюстафссон в довесок. Такова цена моего молчания. Как любила повторять моя старая шотландская тетушка Корнелия МакБи, «молчание – золото». – Девушка помолчала секунду и добавила: – И вот еще: хочу получить самую роскошную реликвию сирен – увенчанный короной череп. Эта безделица очень украсит каминную полку в зале приемов в отремонтированном поместье де Керадек и произведет незабываемое впечатление на наших гостей.

Список ее притязаний меня морально убил. Я надеялась предстать перед Бледным Фебюсом и попросить у него одно-единственное сокровище – «El Corazón». Но аппетиты Прюданс могли бы запросто заполнить трюмы «Невесты в трауре».

– Бледный Фебюс никогда не согласится…

– А ты убедишь его. Скажешь, что это прощальный подарок для твоей обожаемой кузины. В любом случае выбора у тебя нет: не дашь мне то, чего я хочу, де Рокай узнает правду. Если он бросил в темницу Рафаэля за единственное преступление – попытку побега, то страшно подумать, что сделает с тобой! И это не считая ярости Бледного Фебюса из-за того, что ему подсунули фальшивку… и Короля Тьмы из-за того, что он посвятил в оруженосцы парвеню[149]. Уверена, именно с этой целью ты присвоила имя моей кузины, чтобы получить место при Дворе, поближе к темному солнцу. Не так ли?

В этом месте проницательность Прюданс дала сбой. Сама являясь выскочкой самого худшего толка, она думала, что и у меня те же намерения. Девушка не подозревала, что я простолюдинка и даже фрондерка, к тому же виновная в смерти Дианы де Гастефриш. Но если Гиацинт узнает, что я прячусь за маской, мне конец. У капитана уже имелись подозрения на мой счет, после того как он обнаружил, что Клеант состоял в Народной Фронде; ему достаточно вонзить клыки в мою шею, чтобы «прочитать» мое настоящее имя и реальную причину моего присутствия в тропиках… Я не могла допустить этого.

– Ты будешь молчать, если получишь то, чего хочешь? – спросила я, сдерживаясь, чтобы не наброситься на Прюданс и не разорвать ее в клочья.

– Обещаю. В моих интересах не поднимать шума и сохранить сказочные сокровища, которые ты мне передашь, ну и избавить государство от его поисков. Ну что, по рукам?

Она протянула свою тонкую кисть. Я осторожно пожала ее, подавляя жгучее желание раздавить:

– По рукам.

Выходя из моей спальни, Прюданс наткнулась на массивное тело Гюннара.

– Надеюсь, я не прервал важного семейного совета, – пошутил норвежец.

– Я лишь приходила поздравить кузину с победой, – улыбнулась Прюданс.

– Кое-кто еще хочет поздравить ее. Диана, капитан просит вашего присутствия в его покоях.

* * *

Проводив меня до донжона, Гюннар толкнул бронированную дверь на последнем этаже. Ледяной порыв ветра обнял меня, когда я вошла в верхнюю спальню. Несмотря на холод, я пришла без шали и без накидки, в одном белом платье из тюля, – настал момент использовать весь свой шарм.

Капитан в белом камзоле стоял посередине безупречной спальни с тем же погребальным видом, как в нашу первую встречу, когда сообщил мне о четырех избранницах. Как только первый лейтенант удалился, тихо закрыв за собой дверь, Фебюс прошептал:

– Мадемуазель де Гастефриш, вернее, теперь я должен называть вас мадам дез Ураган.

Титул придавил меня тяжелой свинцовой короной, означая, что я одержала победу в битве, а также то, что отныне у меня есть право пройти трансмутацию кровью Нетленного, – леденящая душу перспектива, которая не состоится, потому что я больше чем когда-либо настроена на побег с «El Corazón» в руках.

– Можете называть меня мадам дез Ураган после нашей свадьбы, когда мы получим титулы герцога и герцогини, месье, – поправила я Бледного Фебюса, опустившись перед ним в реверансе.

Мужчина кивнул. Волосы, убранные, как обычно, в катоган, открывали лицо, на котором выделялись опаловые глаза. В них плясали отблески свечей в белых, припудренных изморозью кованых канделябрах.

– Конечно, у нас еще нет единого родового имени, – согласился он. – Но позвольте называть вас Дианой и обращаться на «ты».

Смесь утонченности и варварства жениха не переставала изумлять. За высокими оконными проемами, открытыми всем ветрам, светало. Настенные мраморные часы возле кровати с балдахином указывали пять часов утра – приближался рассвет.

– С удовольствием, Фебюс, перейдем на «ты».

– Я рад, что ты победила, Диана. По крайней мере, так думаю.

Забавное признание. Однако оно меня нисколько не удивило, еще меньше успокоило. Неуверенное существо сомневалось не только в своем месте в этом мире, но и в своих собственных чувствах.

– Нет, на самом деле, я в этом уверен, – добавил Фебюс решительнее. – Я действительно… счастлив.

Улыбка озарила лицо капитана, когда он произнес слово, не часто слетающее с его уст. Он повторил его как магическое заклинание, осязаемую, живую эмоцию, за которую держался в меланхолическом водовороте своей жизни.

– Счастлив, да. С первого момента нашей встречи мне понравились твои красивые серо-синие глаза и кошачье лицо. Я почувствовал, что ты отличаешься от других избранниц, но ничего не сказал, чтобы не выводить из равновесия битву. Ты – более дикая и нелюдимая. Как я.

– Наши одиночества встретились, чтобы соединиться, я в этом уверена. Что касается свадьбы, она состоится в ночь летнего солнцестояния – 21 июня?

– Гюннар так решил.

– Твой преданный первый лейтенант? – насторожилась я, удивленная тем, что великан командовал календарем властителя «Ураноса».

– Он больше, чем лейтенант: он мой приемный отец, тот, кто меня вырастил.

Пораженная, я застыла на месте, мое теплое дыхание паровым облачком поплыло в неестественно холодной спальне.

– Пришло время поведать о себе чуть больше, ведь нам предстоит провести вместе жизнь, – произнес он, все так же улыбаясь. – Во время последней встречи я говорил тебе, что ничего не помню из раннего детства.

– Да. И что ты чуть не умер в своей колыбели.

– Нет, не совсем.

– О, прости, значит, я не так поняла. Ты рассказывал, что единственное твое воспоминание – это смерть, склонившаяся над кроваткой.

– Это была не метафора. Я действительно видел воплощение Смерти. Но появилась она не для того, чтобы «скосить» меня, а чтобы проклясть судьбу, как злая фея из сказки.

Я окаменела. Вспомнился расклад с ужасным Безымянным Арканом.

– Ты видел Смерть? – еле двигая губами, прошептала я. – На что она похожа? Э… на скелет?

Фебюс покачал головой:

– На ней был длинный темный саван. Это все, что помню, но ее образ впечатался в память. Мои ранние воспоминания начинаются с побережья, места, где Гюннар нашел меня. Я лежал без сознания, выброшенный на берег.

– Берег… Норвегии?

– Те замерзли еще несколько столетий назад так же, как в Швеции.

В самом деле, я вспомнила, что герцогиня Ульрика Гюстафссон, добираясь до Канады, пересекала ледяные поля на санях.

– Гюннар подобрал меня на пляже Бермудских островов.

На большой карте морских путей, которую Гиацинт показывал нам накануне прибытия на Мартинику, Бермудские острова находились в углу от севера Вест-Индии и представляли собой горстку земель, затерянных в середине океана.

– Бермуды – последний промежуточный порт между Англией и ее колониями в Северной Америке, – объяснил Фебюс. – Если только удастся там высадиться, потому что коралловые рифы, которые их окружают, явились причиной не одного кораблекрушения.

– Это то, что с тобой произошло?

Молодой человек покачал головой, блеснув серебряными галунами на плечах.

– Не знаю. По словам Гюннара, рядом со мной не было никаких обломков в то утро, весной 281 года Тьмы. Никаких следов кораблекрушения, только лужа на песке, где я лежал, замерзшая из-за моего неестественного холода. И медальон на шее, с указанием даты рождения и имени.

С этими словами Фебюс приоткрыл воротник камзола и расстегнул блузу, обнажая опалово-бледный торс. Свет лампы отразился от гладкой кожи, придавая мужчине иллюзорную ауру. В центре сгустка лучей сверкал маленький золотой кулон с выгравированными цифрами и буквами.

Фебюс застегнул блузу и продолжил рассказ:

– Гюннар был капитаном норвежского китобойного судна, прибывшего на охоту в Бермуды.

– Китобоец? Минуту назад ты говорил, что скандинавское побережье круглый год сковано льдом.

– Да, это так. Поэтому китобойцы на суднах-ледоколах пробиваются сквозь льдины к океану. Видишь ли, до пришествия эры Тьмы норвежцы считались самыми лучшими охотниками на китов; таковыми они являются и сегодня, хотя им приходится все дальше отдаляться от родных берегов, чтобы достичь морей, где могут надеяться на удачный улов. Такая добыча теперь на вес золота, но и она стала редкостью.

В Версале, я знала точно, продукция китобойной индустрии повсюду: масло применяется для освещения, жир добавляют в румяна для кокеток, китовые усы используют для зонтов и корсетов, от которых без ума дамы при Дворе.

– Старушка Европа расхищает не только золото Америки, но и богатства морских глубин… – вслух продолжила я его мысль.

– Речь идет не только о европейцах, – поправил меня Фебюс. – Сирены тоже ответственны за прогрессирующее исчезновение китов. На протяжении трех веков они ими питались… во всяком случае, когда им не хватало матросов. До такой степени, что сегодня эти морские гиганты почти исчезли.

Я никогда в жизни не видела китов, но их судьба странным образом опечалила меня. Они стали жертвой ненасытного аппетита Магны Вампирии и нечисти, которая появилась с приходом эры Тьмы.

– Киты на грани исчезновения последние двадцать лет, – продолжил мой меланхоличный собеседник. – Судно Гюннара многие месяцы бороздило воды Бермуд без малейшего намека на улов. Не может быть и речи о возвращении в Норвегию с пустыми трюмами: будучи простолюдинами, китобойцы во время охотничьей кампании пользовались специальным разрешением, освобождающим их от закона о невыезде. Если они вернутся ни с чем, то их ждет смертная казнь. Экипаж с трудом перебивался прибрежной рыбалкой и скудным уловом, который собирали с бесплодных земель Бермуд, одновременно продолжая выслеживать маловероятного китообразного. Вместо кита они нашли меня.

Фебюс тяжело и протяжно выдохнул холодный бриз, ледяной, как северные ветра во фьордах Норвегии. Я могла бы быстренько свернуть разговор и попросить «El Corazón» в подарок, потому что до тех пор не найду покоя. Время поджимало, Прюданс разоблачила меня, забег на длинную дистанцию сменился спринтом. Но в то же время история жениха завораживала… Я разрешила себе послушать ее еще несколько минут.

– Меня вырастили Гюннар и его люди. Суровые морские волки пустили корни в скалистом уголке архипелага, презираемом англичанами. Они постепенно теряли надежду поймать кита и вообще когда-либо вернуться в родные края. Гюннар обучил меня всему, что узнал сам во время своих путешествий: английскому и французскому – языкам, необходимым для ведения торговли в Северной Атлантике, названиям звезд на небе и стран на земле. Прежде чем стать моим первым лейтенантом, он был и остается в сердце первым человеком в моей жизни, тем, кто позаботился обо мне, сироте-альбиносе, отвергнутом океаном.

Я задумалась над услышанным. Странник в этом мире, Бледный Фебюс воспитан изгнанниками, которые сами были вынуждены покинуть свой далекий дом. Властитель «Ураноса» впервые упомянул о своем сердце и только для того, чтобы подчеркнуть, что его спаситель занимал в нем главное место. Гюннар, мужчина грубой внешности, подаривший приемному сыну солидное образование, напомнил моего собственного наставника – де Монфокона: сложную личность, играющего роль мужлана.

– Самый ценный подарок, которым он меня одарил, – это овладение универсальным, в полном смысле слова, языком музыки, – прошептал Фебюс.

Он сделал несколько шагов в сторону кровати с балдахином, чтобы открыть продолговатой формы деревянный кофр с запорошенной инеем инкрустацией. На моих глазах развернулся гибкий деревянный механизм, снабженный натянутыми струнами и миниатюрной клавиатурой.

– Он принадлежал Гюннару, – объяснил Фебюс. – Великан купил его у венецианского купца на доходы от рыболовных компаний, предшествующих бермудским. Это Складной Клавесин, другими словами – транспортабельный. Его можно возить с собой по морю. Именно на нем в детстве я учился играть. Гюннар подарил его на мое семилетие. Потом я перешел на орга́ны, но по-прежнему дорожу клавесином и достаю его по определенным поводам.

Кончиками пальцев я коснулась пожелтевших и выщербленных от времени клавиш. Определенно, Гюннар все больше удивлял меня: он вложил свои сбережения в предмет исключительной изысканности, он, кого я считала невеждой! И передал приемному сыну, которого подарила ему судьба.

– А остальным членам экипажа «Ураноса» известно, что великан воспитал тебя? – не удержалась я от вопроса.

– Большинство не знает. Гюннар сам решил представляться моим лейтенантом. Чтобы присматривать за мной. Чтобы предупреждать реакцию команды на мое проклятие. Ибо со временем оно только ухудшается.

Проклятие… Оно проявляется не только холодом, как я поняла, но также темпераментом меланхоличным и печальным, подпитывающимся резней и убийствами. И вновь этот парадокс вызвал во мне смятение. Как столь тонко чувствующий молодой человек может быть таким кровожадным?

Мой собеседник глубоко вздохнул, бережно закрыв крышку клавесина длинными белыми пальцами.

– На Бермудах по мере моего взросления холод вокруг меня неумолимо усиливался. Вскоре стало невозможно обрабатывать мерзлую землю и даже рыбачить в моем, пусть отдаленном, присутствии. Когда мне исполнилось восемь, бури достигли высоты моего жилища. Сначала один корабль разбился у наших берегов, затем второй. Норвежцы разглядели в этом свой интерес: они превратились в морских разбойников, сделали из меня своего укротителя бурь, задолго до того, как твой Король пожаловал мне титул герцога дез Ураган.

Хищным блеском полыхнули стеклянные глаза капитана. Отблеском пламени свечей или кораблей, подожженных молниями бурь, причиной которых явился он сам?

– Затянутые вихрем английские судна разбивались на кораллах. Я с норвежцами собирал их обломки, увязнувшие в песках продовольствие, одежду, иногда сокровища. Тех, кто выжил, приглашали присоединиться к команде, Гюннар оставлял за ними право выбора. Большинство соглашалось, боясь возвращаться в Англию, где рисковали быть повешенными за потерю кораблей Ее Величества. Но постепенно английский флот, устав от этих потерь, прекратил заходить в Бермуды. Гюннар решился на захват морских вод: корабли больше не приходили к нам, тогда мы отправились к ним. Обломки судов, менее поврежденные, стали основой того, что с годами превратилось в «Уранос».

Я взглянула на своего жениха под новым углом. Сирота, вырванный из лап смерти, обернулся морским разбойником и пиратом. Как будто само его существование стало реваншем, победой над проклятием злой феи, когда-то склонившейся над его колыбелью. Рассказ Фебюса объяснял, почему Стерлинг был информирован о капитане «Ураноса» лучше, чем службы принцессы дез Юрсен. Долгие годы только Англия платила высокую цену за его страшную силу.

– Проклятие достигло пика, когда я повзрослел. Но музыка в некоторой степени научила меня сдерживать его. Она позволила мне… э-э-э… перенаправлять мою энергию, мою ауру. Принуждая себя играть «пианиссимо»[150], мне удавалось поднимать температуру окружающего воздуха на несколько градусов, чтобы на несколько часов успокоить бурю, – то, чем я занимался этой ночью на Лукайских островах. Оставив на время Большие Орга́ны, я на Складном Клавесине исполнял легкую фугу.

Так вот почему я ничего не слышала, когда Гюннар сообщил нам, что Фебюс играл сонату, – тихая мелодия камерной музыки не звучала за пределами донжона. Этот способ справиться со своим проклятием странным образом напомнил мне Наоко. Дорогая подруга имела привычку медитировать на свой манер, чтобы успокоить мальбуш, эту опухоль Тьмы, привитую к ее затылку. Благодаря упорству ей в конце концов удалось усмирить его. Что, если однажды Фебюсу тоже удастся стать полновластным хозяином своих нездоровых импульсов? В уединении его покоев, слушая откровения его сердца. В это искренне верилось.

– Знаешь, почему я решил назвать мою цитадель «Ураносом»? – все так же тихо спросил он меня.

– Эм… так называли бога неба в античные времена? – ответила я, воскрешая в памяти «Метаморфозы» Овидия.

Фебюс кивнул, всматриваясь в бесконечную даль.

– То, к чему я стремлюсь: к небу. Вознестись над низменными проявлениями этого мира… – Он поколебался, потом добавил: – И над болезненными сквернами моего состояния.

Капитан посмотрел на меня. Показалось, что он вновь вернулся на землю после того, как побывал в небесных сферах.

– Ну какой же я глупец, разглагольствую тут, а ты синеешь от холода! – встревожился жених.

– Уверяю тебя, все в порядке…

– Я вижу: ты дрожишь, зубы стучат. Только для того, чтобы надеть платье, которое мне понравилось… как я виноват! Возьми, накройся!

Он сдернул с кровати длинную белую шубу и набросил ее на мои плечи, слегка приобняв. Меня охватили противоречивые чувства: густой мех согревал, объятия жениха морозили.

– Благодарю, Фебюс, – прошептала я.

– Пожалуйста, Диана. Могу ли я что-то сделать, чтобы согреть тебя? – Он трогательно смутился. – Боюсь, мое тело не может подарить той нежной теплоты, о которой грезят влюбленные… Но, возможно, стакан старого рома вернет тебя к жизни?

Вот он, момент, которого я ждала! Ради него совершила весь долгий путь от одного края света до пика этой ледяной башни.

– Доказательство твоей любви воспламенит меня сильнее, чем стакан рома, – произнесла я, выдохнув паровое облачко в холодный воздух.

При этих словах смущение Фебюса усилилось. Он отвел от меня взгляд, чувствуя неловкость.

– Любовь… Не уверен, что понимаю значение этого слова, я, у которого ледяное сердце.

– Не такое оно ледяное, как ты описываешь. Ты говорил, что испытываешь что-то вроде сыновней любви к Гюннару, а вскоре познаешь супружескую.

Глаза Бледного Фебюса напоминали две молочного цвета жемчужины с неразличимыми тревожными зрачками.

– Ты меня научишь? – робко прошептал он.

Я рассмеялась как можно непринужденнее, чтобы разрядить обстановку, чтобы забыть собственное смятение. В голове все еще звучали объяснения Стерлинга, губы все еще помнили его нежную ласку. Трудно клясться в любви, даже фальшивой, после того, что я пережила меньше чем час назад.

– Я далеко не эксперт в этой области, Фебюс, – постаралась я уйти от вопроса. – Но обещаю: будем учиться вместе. Я часто слышу фразу: «любви нет, есть только доказательства любви». Извлечем из этой максимы наш первый урок. Помнишь, ты обещал: если я выполню подвиг, ты подаришь драгоценность в знак своей признательности.

Молодой человек кивнул с воодушевлением, которого я еще за ним не наблюдала:

– Конечно, все, что ты захочешь! Отправимся прямо сейчас в сокровищницу.

Он предложил мне руку, как тогда, когда мы неспешно прогуливались в меандрах плавучей цитадели. Я позволила повести себя по винтовой лестнице, которая спускалась в недра судна, сердце мое сжималось от предупредительности жениха. Почему судьба заставляет меня лгать всем вокруг? Почему каждый встречный обманывается на мой счет? Мне всего восемнадцать, но я уже ощущаю вселенскую усталость, даже с трудом передвигаю ноги. Я так близка к цели и… все-таки в эту самую секунду готова от нее отказаться. Согреть Фебюса правдивыми речами или броситься в объятия Стерлинга и найти его губы? О, как бы мне хотелось позволить себе любить, дружить и общаться в соответствии со своим возрастом. Стоят ли эти жертвы… одного камня?

Испугавшись собственных мыслей, я постаралась воскресить в памяти все, что мне удалось сделать, чтобы приехать сюда: борьбу, которую пришлось вести против стихии, против соперниц, против сирен… В тени лестницы разгневанная фигура Нетленного что-то неразборчиво шептала мне… Образы людей и существ закружились в вихре перед глазами, заставив пошатнуться.

– Ты вся дрожишь, Диана, не волнуйся: мы почти пришли, – мягко успокоил меня Фебюс.

Я подняла глаза на бледное лицо жениха, заставила себя вспомнить, как он хладнокровно убил герцогиню Гюстафссон, как развязал морскую баталию, ставшую причиной десятков смертей только ради блеска удовольствия в своих глазах. Он бы точно так же казнил Эмину и Джуэл, если бы они не сбежали. И будет множество других жертв, потому как его жажда к развлечениям, как можно догадаться, не будет никогда утолена. Напрасно это сломленное существо пытается растрогать меня, он – жестокий убийца. Нельзя забывать об этом.

– Благодарю, мне уже лучше, – произнесла я, опираясь на его руку, чтобы выпрямиться. – Просто мимолетная усталость.

– Уверена? Ты как будто дрожишь.

– Есть кое-что еще, Фебюс. Не смею тебя просить…

– Проси, Диана. Я сделаю все, что ты хочешь.

– Не для меня, для моей кузины Прюданс. После нашей свадьбы она вернется в Бретань, но ее семья очень бедна, и я хотела бы им немного помочь.

– Не продолжай. Я организую для девушки хорошее приданое, чтобы она в свою очередь могла счастливо выйти замуж. Что ты скажешь о тысяче золотых монет?

Я вымучила благодарную улыбку:

– Очень щедро с твоей стороны.

У меня не хватило духу открыть кавалеру, что Прюданс потребовала сумму в семьдесят раз больше, не считая бесценной реликвии сирен. Вернусь к этому позже. Сейчас главное – завладеть алмазом.

– Вуаля! Мы пришли! – объявил Фебюс в конце нашего продолжительного спуска.

Мужчина вытащил из кармана ключ, вставил его в замочную скважину бронированной двери. Тяжелое полотно со скрипом отворилось. Властелин «Ураноса» прокрутил колесико большой масляной лампы на стене, и… моим глазам явилось сказочное великолепие, несметные богатства, золотой дождь!

Десятки открытых сундуков демонстрировали сокровища, среди которых я узнала те, что принадлежали Александру и герцогине Ульрике. Эта манна была засыпана канделябрами тонкой работы, масками инков, шпагами с эфесами, декорированными драгоценными камнями. Сверкающие жемчужные колье лианами свисали в этих джунглях, таких же буйных, как на Лукайских островах.

– Кажется, я попала в пещеру Аладдина! – воскликнула я.

– Кто такой Аладдин?

– Герой сказки «Тысяча и одна ночь».

Любимая сказка моего брата Бастьяна. Он, простолюдин, вздыхавший по настоящей баронессе де Гастефриш, узнавал себя в бедном Аладдине, влюбленном в девушку султана.

– В пещере Аладдин нашел волшебную лампу. В ней был заточен джинн, он мог исполнить любое, даже самое безумное желание.

– Джинн? – переспросил Фебюс.

– Бесплотный дух, изгнанник мира, узник лампы.

Произнося эти слова, я понимала, насколько они перекликались с жизнью капитана «Ураноса», этого призрачного молодого человека, для которого реальность – невыносимая тюрьма.

– И джинну удалось освободиться? – голос капитана вибрировал.

Глаза его расширились, совсем как у Бастьяна, когда в библиотеке родителей я вслух читала ему старинный сборник легенд. Как и мой брат, Фебюс по-детски жадно смотрел на мои губы, ожидая продолжения истории. Сердце мое вновь сжалось. Версия той сказки, которую знала я, ничего не говорила об освобождении джинна.

– А дальше не помню, – притворилась я. – Да и неважно, это же сказка. Джинны – пришельцы из других миров, на самом деле их нет.

Но Фебюс настаивал: схватив мое запястье длинными пальцами-сталактитами, он потащил меня в угол сокровищницы. Там одним рывком сдернул полотнище, открыв замечательное псише[151] в раме, декорированной золотой лепниной. В широкой зеркальной поверхности я увидела свое отражение в полный рост: лаковые туфли, платье из тюля, скрытое под длинной белой шубой, лицо с посиневшими от холода губами. Фебюс не отражался, вернее, отражался не полностью. Камзол цвета слоновой кости и бархатные бледные брюки четко виднелись, но длинные руки, меланхоличное лицо были полупрозрачны, как стекло. Свет масляной лампы проходил насквозь высокого открытого лба, и я могла даже наблюдать сверкание сокровищ через его прозрачные щеки.

Голос мужчины, словно северный декабрьский ветер, просвистел у края моего уха, пронзив иголочками мою шею:

– Помнишь, в ночь нашего знакомства я сказал тебе, что на самом деле не принадлежу этому миру? Смотри, вот доказательство. Я как джинн из лампы.

Вздохнув, он отступил на шаг, оценивая мою реакцию.

– Ты молчишь. Я тебя пугаю? Вызываю отвращение?

От волнения я потеряла дар речи и не могла ответить. Призрачное отражение Фебюса не внушало ни ужаса, ни неприязни, но ввело в ступор. Потому что его полупрозрачную кожу я уже видела… то была моя кожа, из последнего кошмара, до того как настойка положила конец ночным видениям. В зеркале, которое протягивала мне мама, я тоже была стеклянной куклой.

– Я… я просто удивлена, – пролепетала я. – Это так необычно.

– По этой причине Гюннар запретил зеркала в моих покоях. Чтобы я каждый раз не сталкивался со своей необычностью.

Я решилась высказать предположение:

– Бессмертные вовсе не имеют зеркального отражения. Может, ты немного… вампир? Поэтому трансмутация, предложенная Королем Тьмы, не очень-то и интересует тебя?

Конечно, задавать настолько прямой вопрос – дерзость с моей стороны, но я не удержалась, потому что, спрашивая, не вампир ли он, хотела понять, кем было похожее на него существо из моего ночного кошмара.

– Я не питаюсь кровью и не боюсь солнца, если ты об этом.

Некоторые существа-гибриды, такие как гальюнная фигура «Невесты в трауре», могут отважиться в течение короткого времени или под защитой вуали встретить лучи солнца. Но, по словам Клеанта, дампиры нежизнеспособны и не могут жить дольше нескольких недель. А Фебюс существовал в этом мире двадцать два года.

– Что касается трансмутации, у меня есть еще месяц перед свадьбой, чтобы подумать. Кто может сказать наверняка, как подействует на меня операция? Я не знаю, кто я есть. Я даже не знаю, что я есть. Почему не тот самый джинн из лампы? Мне кажется, с тобой я смог бы перевернуть страницу, забыть похоронную мелодию прошлого и сочинить новую музыкальную тему: нашу, общую.

Улыбка мужчины стала шире, озарив опалового цвета лицо. В это мгновенье он больше не измученный фантом, который прячется за клавиатурой орга́на. Он – настоящий бог Фебюс, который сияет, как холодное зимнее солнце.

– Ты сказала, что джинн исполняет желания, даже самые смелые, – с пылом воскликнул капитан. – Вот мы и спустились сюда, чтобы исполнить твое. – Широким жестом он обвел зал сокровищ. – Скажи, что тебе доставит радость, Диана? Кольцо с рубином, похожее на то, что я подарил Кармен?

Я вспомнила, почему мы здесь, в сокровищнице. Только один камень имел подлинную ценность в моих глазах.

– Нет, красный не подходит к цвету моей кожи, – притворилась я.

Жених схватил колье из черного жемчуга, свисавшее с канделябра, и встал за моей спиной. Он не увидел талисман, спрятанный глубоко в моем декольте, а на кожаный шнурок не обратил никакого внимания

– Ты позволишь? Эта парюра подчеркнет сияние твоей кожи.

Мужчина осторожно приложил колье к моей шее, чтобы я полюбовалась на свое отражение в псише. Жемчужины блистали мягкой красотой, отбрасывая радужные блики. Но я с трудом удерживала взгляд на них: полупрозрачный силуэт Фебюса за спиной тревожил меня, холод его рук и колье на моей коже заставляли дрожать.

– Мне кажется, этот черный немного печальный, – продолжала кокетничать я. – Все-таки мы собираемся праздновать нашу свадьбу, а не похороны.

Моя попытка пошутить провалилась. Улыбка Фебюса потухла. Его солнце зашло. Он поднял шкатулку из розового дерева, приоткрыл крышку, демонстрируя прекрасные каплевидные серьги лазурного цвета.

– Эти сапфиры чудесно оттенят блеск твоих серо-голубых глаз, – предложил жених менее уверенно.

– Наоборот. Боюсь, они будут соперничать с моими глазами.

Выражение крайнего замешательства появилось на лице Фебюса:

– Я не понимаю. Думал, что ты хочешь, чтобы я сделал подарок, но тебе ничего не нравится.

Он отбросил сапфиры, будто это был мусор.

– Выбери тогда сама украшение, если считаешь, что я не способен этого сделать!

Я прекрасно осознавала, что мои наигранные капризы только что разрушили романтику, и, чтобы скрасить неловкую ситуацию, выдавила из себя беззаботную улыбку. Но Фебюс не улыбался: очарование момента было нарушено, и между нами повисло скрытое недовольство капитана.

– По правде говоря, мне не очень нравятся парюры. Самое важное для меня, как я тебе уже говорила, – получить доказательство твоей любви. Чем больше это доказательство будет… тем больше оно мне понравится.

– Не уверен, что понимаю тебя.

– Другими словами, хотелось бы увидеть самый массивный камень в твоей коллекции.

Единственное, чего я не знала о «El Corazón», это его размер. Избегая раздраженного взгляда кавалера, я быстро и внимательно прощупывала взглядом хранилище. Даже если алмаз такой же большой, как мяч для игры в жё-де-пом, как кратко описал мне его Король, найти его здесь равносильно поиску иголки в стоге сена. В отчаянии мои глаза остановились на Фебюсе. И я увидела в его взгляде свое отражение: ничтожной куртизанки, готовой перевернуть все вверх дном ради своего каприза. Невозможно было признаться жениху, что мне известно о существовании «El Corazón», что этот камень – не блажь, что судьба мира зависит от него. Я должна любой ценой сохранить секрет его силы до тех пор, пока не передам Фронде.

– Ты спрашиваешь о самом объемном камне этого хранилища и тебя не волнует его красота? – своим удивлением Фебюс выразил непонимание и презрение. – Все, что тебя заботит, – это его рыночная цена?

– Нет, не рыночная, любовная, – повторила, сгорая от стыда и неловкости.

– Ты – аристократка Версаля, а говоришь как бакалейщица, измеряя любовь по весу, – ответил он мне пощечиной. – Самый большой камень моей сокровищницы вряд ли заинтересует тебя, и размер его мне неизвестен: это необработанный и неотшлифованный алмаз. Большой шар молочного цвета, тяжелый как свинец, найденный несколько месяцев назад в трюме испанского галеона, который возвращался из Мексики.

Сердце ухнуло где-то в грудине. Жаркая волна поднялась к лицу, заливая румянцем щеки, несмотря на окружающий холод.

– И все-таки, можно посмотреть на этот алмаз? – прошептала я.

– Я только что сказал тебе: он чертовски скучен. Ты не только не доверяешь моему вкусу в украшениях, но и опровергаешь мои эстетические суждения?

– Простое любопытство… – еле слышно пробормотала я.

– Клянусь Тьмой! – в бешенстве рявкнул Фебюс, грубо отбрасывая приглушенный тон, которым вел с самого начала беседу.

Образ любезного возлюбленного, который он примерил на себя, померк перед его истинной сущностью: вспыльчивого тирана, молодого Нерона[152] с нервами-струнами, неспособного вынести малейшего противоречия.

Мужчина резко развернулся и большими шагами направился в глубину сокровищницы, в темный угол, где были свалены артефакты, не удостоенные его интереса. Сундуки и кофры лежали в одной куче как попало. Он порылся в этой груде и вытащил толстый черный бархатный кошель. Я не смела дышать. «El Corazón» – уникальный алхимический ингредиент, остро необходимый Королю Тьмы! Я сейчас увижу его, прикоснусь к нему… получу его!

Фебюс потянул за шелковый шнурок… и вытряхнул алмаз, который тяжело перекатился в его руку. Я увидела полупрозрачный шар размером в мужскую ладонь, идеально сферической формы. Молодой человек был прав: неровная, шероховатая поверхность поглощала свет больше, чем отражала. Камень далек от тех бриллиантов, которыми я восхищалась, глядя на шеи придворных дам Версаля. Алмазов, тщательно ограненных лучшими ювелирами Антверпена[153], чтобы рассеивать лучи их многочисленными гранями. Но, несмотря на свой тусклый облик, «El Corazón» мистическим образом пленил меня. Мой взгляд утонул в его неясных глубинах, неопределенных, как голоса из будущего.

– Он… удивительный, – восторженно прошептала я. – Пожалуйста, Фебюс, подари его мне.

– Что ты с ним будешь делать? – презрительно бросил он.

– Буду дорожить им, как своей собственной жизнью.

Должно быть, вид у меня был чрезвычайно возбужденным, потому что Фебюс поморщился от досады.

– Такое впечатление, что ты дорожишь этим камнем больше, чем мной! – выплюнул он. В бледных глазах вспыхнуло подозрение. – Если только твое сердце уже не занято? Тем жалким вампиром, что гниет в моих трюмах? Этим Мортанжем? Признайся!

– Есть только ты, – заверила я.

Произнося эту ложь, я видела перед собой лицо не Александра, а Стерлинга.

– Мы еще даже не женаты, а я уже не верю тебе, – с горечью добавил Фебюс. – Но, как джинн из лампы, сдержу свое слово и исполню твое желание. Вот, держи свое огромное доказательство любви! Наслаждайся!

Властелин «Ураноса» выпустил алмаз из своих длинных пальцев, перебросив в мои: камень, заиндевевший в ледяной ладони капитана, был таким же холодным, как если бы я держала саму зиму в руках.

19

Побег

У меня получилось! Отважный Клеант, где бы он сейчас ни был, гордился бы мной! Путь был извилистым, усеянным чудовищными испытаниями и мучительными жертвами, но «El Corazón de la Tierra» отныне в моих руках. Я испытывала радость, такую же дикую и неприкрытую, каким был необработанный и неотшлифованный камень. Неохотно передав его мне, Бледный Фебюс тотчас сделал вид, что хочет отдохнуть. Я чувствовала, что он был страшно разочарован нашим разговором и не мог больше выносить моего присутствия. Но мне все равно! Моя миссия соблазнительницы заканчивалась на этом месте. Поппи права: этот мужчина – психопат; Эмина предупреждала, что он – Синяя Борода. Теперь главное – сбежать. И у свободы единственное имя: Стерлинг Рейндаст!

К тому времени, как я покинула донжон, день уже занялся, слишком поздно спускаться к внутренним палубам, чтобы признаться лорду о моей готовности принять его предложение. Нужно набраться терпения и дождаться сумерек. Я ждала в одиночестве, сидя в каюте и не сводя глаз с алмаза. Подобно гадалке, склонившейся над хрустальным шаром, я всматривалась в тусклые глубины драгоценного минерала, желая заглянуть в таинственное будущее. Представляла ярость Прюданс, когда она обнаружит, что «кузина» исчезла, не выплатив ей требуемого; заранее радовалась предстоящему вояжу в Англию, этим четырем неделям, в течение которых появится шанс лучше узнать бессмертного, признавшегося мне в любви… и к которому осмелилась испытать пылкие чувства; обдумывала планы по установлению контактов с Фрондой в Лондоне; даже предвкушала встречу с Главным Конюшим и видела его сдержанную гордость, когда он получит алмаз; слышала смех Наоко и ощущала на себе нежный взгляд Орфео.

Погруженная в грезы, я едва обращала внимания на симфонию, звуки которой сотрясали мое закрытое окно. Наверху, не в силах оторваться от Больших Орга́нов, Бледный Фебюс, всю ночь не сомкнувший глаз, изливал свое разочарование на клавиши из слоновой кости. Навязчивая мелодия без конца пережевывала одну и ту же незаконченную музыкальную тему, давно преследовавшую капитана, он, будто помешанный, снова и снова копался в своей боли. Fortissimo furioso: «чрезвычайно громко, с яростью», и все потому, что я посмела возразить ему…

В какой-то момент властелин «Ураноса», признаюсь, тронул меня, но к нему быстро вернулось его подлинное лицо. Под маской трогательной хрупкости скрывался опасный душевнобольной. Союзником Народной Фронды не может быть безумец, получающий удовольствие от казни неугодных ему женщин. Опасения Главного Конюшего беспочвенны: Фебюс не способен вообще быть чьим-то союзником – ни Короля, ни кого-либо еще, он слишком погружен в свои страдания, слишком непредсказуем, чтобы выполнять какие бы то ни было соглашения. Не имело значения, смогу ли я устранить его до своего отъезда, ибо была убеждена, что вскоре он саморазрушится: заморозится в собственном холоде, утонет в собственных страданиях.

Около полудня в дверь постучалась Поппи. Перед тем как открыть, я быстро спрятала алмаз в котомку. Озадаченный и несколько помятый вид подруги контрастировал с той радостью, которой светилось ее лицо вчера, при объявлении моей победы.

– Мне не спалось, darling, – призналась она, закрывая дверь. – Я испытала невероятное облегчение от того, что ты осталась жива, даже не подумала о последствиях. Но сегодня прекрасно понимаю, что это значит: ты выходишь замуж за монстра. И это невыносимо! – Она коснулась моей щеки: – Какая ты бледная и холодная, можно подумать, что встречалась с самой Смертью… О Диана, должно быть, ты в ужасе от предстоящей свадьбы.

– Я в порядке, уверяю тебя.

Но Поппи не отступала:

– Я… я думаю, что не смогу вернуться в Версаль после свадьбы, зная, что ты брошена на милость этого существа.

Забота подруги грела сердце. С самого начала этой странной авантюры она делала все, чтобы помочь мне, сначала щедро снабжая советами и подбадривая, после договариваясь о моем побеге. Возможно, однажды я смогу ей довериться полностью и рассказать о том, кто я есть, но пока хотелось предложить ей бежать вместе со мной.

– Не будет свадьбы, – произнесла я, едва шевеля губами.

Глаза напротив, обведенные угольно-черными тенями, округлились:

– Прости?

– Я решила принять предложение лорда Рейндаста. Я хочу бежать этой ночью на борту «Stormfly».

Лицо Поппи озарилось.

– Правда? О Диана, как я счастлива! Это правильный выбор, я убеждена! Мне кажется, что Рейндаст действительно волнуется о тебе… и ты, возможно, тоже?

– Возможно… – уклончиво ответила я. – Но особенно я волнуюсь о тебе, Поппи.

Я убрала длинный темный локон с глаз подруги, чтобы заглянуть в них.

– Отправляйся с нами. Давай сбежим от этого безумного мира. Вместе поплывем в Англию.

Губы Поппи, тронутые помадой цвета темной мальвы, задрожали. Я видела, что она колеблется.

– Что держит тебя? Статус оруженосца? Преданность Нетленному? Тебе больше нечего ждать от него: «Глоток Короля» вылечил тебя от туберкулеза, ведь ради этого ты приехала в Версаль. На родине начнешь новую жизнь.

– Не зависимость от Короля заставляет меня колебаться. Дело в Заше. Его преданность Нетленному безгранична, тебе это известно так же хорошо, как и мне. Он никогда не согласится уехать, а я не смогу покинуть его.

Я помолчала, задумавшись. Одно дело – втянуть Поппи в побег, другое дело – Зашари. Даже просто рассказав ему о планах, я сильно рисковала все испортить.

– Зашари доберется до французских берегов с Гиацинтом, Франсуазой, Прюданс и остальным экипажем «Невесты в трауре», – настаивала я. – Как только я исчезну, избранниц больше не останется и абсурдный проект свадьбы канет в Лету.

– Гюннар четко сказал: корабли гостей не смогут поднять якоря до ночи летнего солнцестояния, – напомнила мне Поппи.

– Возможно. Но утром 22 июня они уедут. Под этим первый лейтенант тоже подписался.

Девушка тяжело вздохнула:

– Но, если я возвращусь в Англию сейчас, а Заш во Францию через месяц, смогу ли я с ним когда-нибудь встретиться?

– Я в этом уверена, Поппи.

Чем больше я пыталась убедить ее, тем больше упиралась в непроходимую стену: страсть. Каждый мой довод подруга разочарованно отметала.

– Поезжай без меня, – наконец произнесла она. – Клянусь, я никому не скажу. Лучше займусь тем, что отвлеку других, и тем самым прикрою побег. С наступлением ночи я созову тайное совещание на борту «Невесты в трауре» под предлогом подготовки свадебного сюрприза, ведь такова роль подружки невесты, верно? Пока ты будешь удирать, Зашари, Прюданс и де Рокай будут сидеть за круглым столом.

Поппи так много сделала для меня, хотелось ответить ей тем же. Заглянув подруге прямо в глаза, я решилась задать болезненный вопрос:

– Ты уверена, что луизианец ценит тебя так же, как ты его? Не рискуешь ли ты ошибиться на его счет… так же, как Александр обманулся во мне?

– Могу только надеяться, что мои чувства взаимны, – подруга улыбнулась грустно и нежно.

– Но это безумие – играть судьбой, полагаясь лишь на надежду.

– Это и есть любовь, darling, немного надежды и много безумия. У твоего де Мортанжа не было иного выхода: он должен был пересечь океан ради тебя. В чувствах мы все, что смертные, что бессмертные, марионетки в руках Венеры.

В конце концов я поняла, что не смогу убедить Поппи. Тогда я просто крепко обняла подругу, молясь, чтобы наше объятие было только прощальным.

* * *

День заканчивался, когда кто-то постучал в мою дверь. Разве уже время ужина? Я была занята приготовлениями к побегу: укладывала в котомку вместе с бельем и мазями нагрудник и кожаные кюлоты. Никакого желания отрываться от этого занятия у меня не было.

– Унесите еду. Я не голодна.

– Откройте, Диана де Гастефриш, – произнес низкий голос Гюннара.

Я спешно спрятала котомку под кровать, радуясь, что все еще в своем платье из тюля, которое решила не снимать, пока не окажусь на борту «Stormfly». Надо сохранять видимость обычной жизни и не допускать подозрений в последний момент перед бегством.

– Месье, чем обязана удовольствию? – ответила я, открывая дверь великану. – Мой жених отправил вас ко мне?

– Нет, я сам решил прийти.

Норвежец внимательно оглядел меня с головы до ног, нахмурил густые белые брови.

– Вы выглядите крайне уставшей, мадемуазель.

Инстинктивно я бросила взгляд в зеркальце над туалетным столиком. Отражение удивило меня. Ранее в псише сокровищницы я, примеряя колье, рассматривала Бледного Фебюса, а не себя, но сейчас ничего не отвлекало меня. Поппи сказала, что у меня такой вид, будто я виделась со Смертью. Действительно, лицо осунулось и стало бледным, как будто я уже прошла трансмутацию. Тяжелые мешки под глазами, напротив, говорили о том, что я смертная. Несмотря на дурман и настойку, я больше не могла найти покой во сне.

– На камбузе сказали, что вы отказываетесь от еды, уже несколько дней едва прикасаетесь к ней.

– Хочу сохранить фигуру ради жениха, – притворилась я.

– Вы не настолько толстая, чтобы придерживаться диеты.

– Всего лишь немного нездоровилось, легкая тошнота скоро пройдет.

– Так же, как пройдет вкус к настойке?

Похолодев, я снова бросила взгляд на туалетный столик и только сейчас заметила, что по неосторожности оставила пузырек с настойкой среди баночек с румянами и мазями.

– Не понимаю, о чем вы… – промямлила я.

– Не увиливайте. Я узнал пузырек. Аптекарь моего китобойного судна всегда приносил матросам такой же в качестве анестетика для ампутаций. Легко раздробить ногу или руку, охотясь на животных, в пятьдесят раз превосходящих тебя по размеру. Ваши симптомы указывают на то же: рвота, истощение, апатия… зависимость.

– Нет никакой зависимости, – решительно возразила я. Понимая, что отрицать использование дурмана бессмысленно, я решила приуменьшить его значение: – Брошу, когда захочу.

– Так говорят все наркоманы, однако никогда не останавливаются.

– Я не наркоманка, вот доказательство! – схватив пузырек, я открыла окно и выбросила его за борт.

Моя мизансцена, казалось, не произвела впечатления на великана:

– Кто знает, может, вы прячете другую дозу в каюте?

Туше![154] Два пузырька уже спрятаны в моей котомке, рядом с «El Corazón». Это просто легкое лекарство, только чтобы преодолеть трудности на пути. Как только отправимся в Англию, он мне больше не понадобится. Однако не смею представить, что подумает первый лейтенант, если обнаружит мою котомку…

– Уверяю вас, я ничего не утаиваю, – я заставила себя невинно улыбнуться. – Во-первых, зачем мне настойка, если я собираюсь замуж за самого красивого жениха, которого можно себе представить?

– Настойка – тоже муж, – прорычал Гюннар. – Ревнивый любовник, требующий абсолютного подчинения от своей жертвы. Если однажды попробовали, то даже при конфискации всех запасов вы всегда отыщете возможность вернуться к ней. Единственный способ избавиться от нее – закрыть вас в такое место, где настойка будет не доступна для вас. Так я поступаю с аптекарем, когда он слишком увлекается своим собственным лекарством: запираю его на месяц в трюме. – Великан пронзил меня голубым льдом своих глаз цвета морей, которые бороздил на своем ледоколе. – При необходимости мы найдем время до свадьбы. Я мог бы посадить вас под замок в другую каюту, подальше от ваших вещей.

Я отметила, что тон лейтенанта не был угрожающим. Норвежец появился в каюте так внезапно вовсе не для того, чтобы осуждать меня… а чтобы помочь?

– Повторяю: я не страдаю никакими зависимостями, но премного благодарна за заботу. Правда.

– Это естественно. Вы скоро станете полноправным членом экипажа «Ураноса». Войдете в нашу большую семью.

Мне подумалось, что когда-то на берегах Бермуд Гюннар и его матросы китобойного судна превратились в морских разбойников. Фебюс говорил, что приемный отец вербовал уцелевших при кораблекрушениях. Этот случайный экипаж, объединивший полупреступников, полужертв, – и есть семья? Ну уж нет! У меня было две семьи: одна на плоскогорье Оверни, которую убили, другая – вынужденная жить тайно в подземелье Гранд Экюри.

– Это ведь вы, верно? – поинтересовалась я, повинуясь голосу интуиции. – Это вы побуждаете Фебюса принимать в вашу «большую» семью тех, кто просится.

Норвежец уставился в пустоту. Ранее его взор казался ясным блеском льдин, теперь же, пронзительный, как у альбатроса, он парил где-то высоко в небе.

– Верно. Таков кодекс у северных моряков, а до нас у древних викингов. В тех воинственных краях, откуда я родом, гостеприимство – не пустой звук, но предлагают его только раз. Османские рабы, английские вампиры останутся на борту своих кораблей до ночи летнего солнцестояния – свадьбы моего приемного сына. После им предстоит сделать выбор: присоединиться к «Ураносу» или покинуть плавучую цитадель как свободные люди на борту своих галер или корветов, чтобы отправиться туда, куда занесет их судьба.

Приемный сын… Впервые при мне Гюннар упомянул о своих отношениях с капитаном пиратов. Значит, он знал, что я в курсе. Но понимает ли великан истинную природу своего протеже? В памяти всплыло спектральное отражение властелина «Ураноса» в псише сокровищницы, которое перекликалось с моим призрачным отражением из кошмарного сна. Это мой последний до отъезда шанс узнать больше о Бледном Фебюсе… а значит, узнать больше о самой себе.

– Скажите, когда вы нашли ребенка на побережье, вы знали, кто он?

Норвежец несколько секунд молча рассматривал меня, будто оценивал – понимаю ли я то, о чем спрашиваю. В тишине слышались аккорды Больших Орга́нов: наверху, в донжоне, безумный музыкант играл, не останавливаясь, уже несколько часов.

– Существует старое понятие викингов, восходящее к заре времен, и к которому моряки севера до сих пор привязаны: «wyrd», судьба. Идея, согласно которой сумма всех наших действий в прошлом определяет наше будущее. Я долгое время охотился на китов и никогда не уставал от бойни: как только один улов был разделан и отправлен в сушильню, снова выходил в море, чтобы накормить мою деревню и да, чтобы обогатиться. Вместе с кровью китов я приобретал ценные вещи, как тот Складной Клавесин, что привез из Венеции, баловал себя изысками культуры, мечтал о ленивой утонченности юга, забывая, что я – северный варвар, убийца китов. Но «wyrd» настиг и меня. Способствуя исчезновению магических созданий, я вырыл собственную могилу: когда охота сошла на нет, обнаружил себя в изгнании на Бермудах.

Едва заметная тень пробежала по лицу великана. Чувство вины? Сожаления? Тоски? Впервые за грубой красотой скульптурного лица я увидела реальный возраст норвежца. Черты, выточенные ветрами и снегами, были испещрены морщинами усталости от бродячей жизни, от скитаний по чужим морям, далеким от родных мест.

– Однажды утром океан приготовил мне новый вызов, – продолжил Гюннар, вновь погружаясь в туман воспоминаний. – Не гигантского кита, а крошечного ребенка.

– Полагаете, что это океан породил Фебюса? Что именно в его глубинах он приобрел сверхъестественный холод и демоническую власть, способную вызывать ураганы?

– Фебюс не только вызывает ураганы: он сам – человек-ураган, – сила природы, такая же, как киты. Не стоит осуждать природу, называя ее демонической: с ней или борются, или принимают, как я девятнадцать лет назад принял Сироту, выброшенного на побережье. Если тропические ураганы и разрушают все на своем пути, то после прохождения предлагают возможность отстроиться на новом фундаменте.

Такое видение мира насторожило меня. Сначала крушение, потом построение – таков проект Фронды.

– Новые фундаменты, о которых вы говорите, могли бы простираться за пределами Глаза урагана?

– Они уже тянутся вдоль Антильских островов. Карты перетасованы с тех пор, как «Уранос» пересек эту часть земного шара. Гегемония колониальных держав побита. Атлантика ищет новый «wyrd».

– Слышала, что иные силы, помимо ураганов, добиваются дестабилизации господства европейцев. Мне говорили о Народной Фронде.

Гюннар раздраженно пожал плечами:

– Фронда – лишь маленькая сила в этом грандиозном перевороте. Едва заметный бриз посреди яростной бури. Разрозненные группы, сплоченность которых еще предстоит доказать. Я предсказываю фрондерам такую же судьбу, что и «Береговому братству». Они раздробятся, даже если считают себя мятежниками, потому что брошены в ту же гонку, что и их враги: в захват власти.

Да, но ради людей, а не ради личной выгоды, в этом все отличие! – хотелось мне возразить. Однако я промолчала, чувствуя, что Гюннар не готов сейчас слышать мои аргументы. В любом случае, слишком поздно об этом говорить. Сегодня я уезжаю, чтобы никогда не вернуться. Этого, конечно, старый охотник за китами не знал.

– Хочу сказать последнюю вещь. Я сожалею, что вам пришлось сразиться с избранницами перед тем, как выйти замуж за моего приемного сына, и прошу не держать на него зла. Когда Фебюс узнал, что Людовик собирается его женить, то решил сам установить правила и условия. Игра могла показаться жестокой, согласен. Но эта игра – политическая. Посредством ее мой сын заявил всему миру: его рука не будет отдана первой встречной, за альянс с ним нужно побороться.

Лицо Гюннара омрачилось.

– На самом деле и вы, избранницы, не простые молоденькие девушки, брошенные в борьбу против воли. Вы представляли собой вооруженную власть тех сил, которые желали присвоить себе силу урагана. Вспомните: объяснив правила, я дал время до утра, чтобы желающие могли выйти из игры. Но все осознанно остались.

Оправдания Гюннара взволновали меня. Я чувствовала, что он не согласен с собственной попыткой логически обосновать безумие Бледного Фебюса. Преданный своему сыну, норвежец стал его верным исполнителем, а после – соучастником. Я догадывалась, что теперь великан сожалел об этом, но было слишком поздно: Гюннар связал свою судьбу с «Ураносом». Под внешним обликом уверенного в себе Геркулеса этот мужчина полон сомнений. Он грешен, как и мой наставник де Монфокон, как и я, как и все люди.

– Со своей стороны могу заявить, что политический результат меня мало волнует, – продолжил лейтенант. – Какая разница, будет ли это Франция, а не Швеция или Англия? Главное, надеюсь, данный союз принесет моему сыну эмоциональную устойчивость, в которой он так остро нуждается. Дату летнего солнцестояния, которую я выбрал для свадьбы, до прихода эры Тьмы в Норвегии широко отмечали как праздник Мидсоммар. Хочется верить, что этот день, когда солнце светит ярче всего, – самый благоприятный для уравновешивания мрачных, холодных настроений, посещающих Фебюса.

Великан тяжело вздохнул:

– Я не горжусь тем, что, используя маленького сына, провоцировал кораблекрушения. После я пытался контролировать подростка, надеясь, что музыка сотрет последствия. Теперь я старик, которого неотступно преследуют фантомы убитых китов. Мне на смену должен прийти другой, вернее другая. Ею будешь ты, Диана: «wyrd» так решил.

Последнее пророчество Гюннар произнес без эмоций, голосом уставшего мужчины, полностью смирившегося с судьбой. Затем, вновь надев маску непроницаемого цербера, он склонил лысую голову в легком поклоне и бесшумно вышел из моей спальни.

* * *

Как только стемнело, я отправилась в недра «Ураноса», к спальне, которую Стерлинг делил с леди Джуэл всего ночь назад, постучала три раза в дверь, крепко прижимая котомку к плечу. Она сразу же отворилась, будто лорд ждал меня. Он всегда был «жаворонком».

– Ты! – присвистнул вампир, выражая то ли удивление, то ли досаду.

В свете лампы черные глаза его метали гром и молнии, белая хлопковая майка с широким вырезом обнажала амбровую кожу. Чтобы никто нас не увидел, я втолкнула Рейндаста в каюту и закрыла за собой дверь. Мы оказались в полной темноте. Вампиры – ночные создания, и в логове юноши не было ни лампы, ни свечей.

– Какая муха тебя укусила? – прошептал Стерлинг совсем рядом.

– «Муха Бури»! Я решилась бежать с тобой на борту «Stormfly».

Я могла бы почувствовать теплоту его тела, если бы Рейндаст был смертным, но даже холод юноши воспламенял меня словно костер. Я положила одну руку на его грудные мышцы, гладкие, как мрамор, другой обвила шею, ероша бритый затылок, там, где начинался гребень. Под подушечками моих пальцев волосы казались нежным шелком.

– Не понимаю, почему ты изменила мнение. Вчера еще твердила, что твой единственный долг – служба Королю.

– «Женская любовь непостоянна»[155].

В тот самый момент, когда его полуобнаженный торс коснулся моего корсажа, а наши губы почти соприкоснулись, Стерлинг внезапно замер.

– Мой напор тебя охладил… больше, чем ты уже есть?

– Наоборот, маленькая нахалка, я в буквальном смысле слова сгораю от желания.

Я ощутила, как его руки обвили мою шею. Он вновь наклонился ко мне и, уже не останавливаясь, подтвердил свои слова поцелуем.

Резкий порыв ветра ударил меня по лицу, когда мы вышли на главную палубу. Резкие звуки орга́нов сыпались градом из донжона.

– Бледный Фебюс в ярости, – прошептал Стерлинг на ухо. – Посмотри на океан, как он разбушевался!

Мы ступили на вспомогательный трап выше ватерлинии флагманского судна. Узкий канатный мостик вел к другим корпусам «Ураноса» до периферии, где были пришвартованы корабли гостей. Но даже здесь, на низкой высоте, относительно защищенной от стихии, гулял ураганный ветер. Обычное спокойствие Глаза урагана сменилось мощными шквалами, подчеркнутыми зловещими вспышками молнии. Северный ветер срывал с ночных волн соленую абразивную пудру, разъедавшую губы и раздражавшую глаза. Однако на морском просторе жуткий спектакль завораживал: в свете луны, окруженной клубящимися облаками, стена Глаза никогда не казалась столь плотной.

Моя уверенность колебалась так же, как шаткий мостик под ногами.

– Вчера море было таким спокойным… – с сожалением и ужасом произнесла я.

– Прошлого уже не существует, Диана. Есть только настоящее. Возьми, накройся.

Стерлинг снял свой антрацитовый жюстокор и деликатно накинул его мне на плечи. Чтобы защитить от холода и чтобы скрыть слишком заметную в этот час белизну моего платья из тюля. Я сбросила туфли на высоком каблуке: долой дамские ухищрения, удобнее продвигаться босой.

Крепко прижимая котомку к сердцу, вслед за Стерлингом я устремилась к сети трапов, соединяющих различные сегменты плавучей цитадели. Ярость клокочущих волн стремилась их разорвать. Канаты под нашими ногами вибрировали, как сухожилия титана, растянутого на дыбе. Корпуса сталкивались и скрипели, как кости, раздробленные колесом палача. Гнев стихии может замедлить наш побег, но в то же время защитит его: большинство матросов заперлось внутри, а те несколько, что остались на верхней палубе, слишком заняты маневрами, чтобы наблюдать за происходящим под леерами. Члены моей команды совещались далеко отсюда, в кают-компании «Невесты в трауре», где их собрала Поппи. Я подумала о Прюданс, ждущей свое золото. Бретонскому поместью придется повременить, чтобы вернуть себе былой блеск! Да к черту этих Керадеков и Гастефришей!

Коренастый силуэт «Stormfly», наконец, проступил в темноте. Офицеры – вампиры, которых Стерлинг предупредил заранее, готовились к отплытию. Одетые в серое, едва различимые в темноте, эти существа привыкли двигаться среди теней, не привлекая внимания; они – шпионы, такие же, как и Стерлинг.

Паруса тоже серого цвета распустились в ночи. Я вздрогнула, ступив на палубу «Stormfly», – маленький кусочек Англии.

– Отдать швартовы! – приказал Стерлинг.

Взметнулись сабли, срубая последние канаты, удерживавшие корабль в плену. Паруса надулись. Корвет рванулся в открытое море… и резко остановил свой порыв.

– Что происходит? – крикнул Стерлинг. Он повернулся к матросам. – Вы забыли якорную цепь или…

Пронзительный вой поглотил конец его фразы вместе с безумными аккордами орга́нов. Я подумала о дампирше «Невесты в трауре», прежде чем вспомнила, что ее больше нет. Вопила не она, к тому же источник рева находился рядом, тогда как корабль Гиацинта был пришвартован далеко от нас.

– Доносится со стороны трапов! – крикнул один из вампиров.

Мы поспешили к леерам. Многочисленные окна и иллюминаторы плавучей цитадели, которую мы предполагали покинуть тайком, ярко горели. Внизу, на одном из нижних трапов, я различила человеческую фигуру, сжимавшую тяжеленную цепь – якорь «Stormfly», не давая нам уплыть. То была не массивная статуя Гюннара, а хрупкая демуазель в придворном платье, удерживающая корвет одной рукой. Внешность обманчива: под кружевами и юбками тело, оснащенное шестеренками, обладало монструозной силой, нечеловеческой. Под огромными окулярами, отражающими луну, зияющий рот изрыгал сирену оглушительнее набата.

– Франсуаза дез Эскай! – ужаснулась я, впервые услышав звуки, исходившие из немой. Как будто вся ее злоба из-за заточения, из-за того, что она надолго потеряла меня из вида, выплеснулась в одно мгновение.

Я дотронулась до своей шеи и декольте, нащупывая талисман, который защищал меня, делал невидимой для сверхъестественного чутья преследовательницы. Медальон исчез. Однако он был на мне, когда я уходила из своей каюты, чтобы найти Стерлинга, я уверена в этом! Я вспомнила, как Стерлинг внезапно застыл, когда наши тела соприкоснулись, как его пальцы пробежались по моей шее, чтобы обнять или… воспользоваться?

Я повернулась к лорду, задыхаясь, будто получила удар под дых:

– Только что в темноте спальни ты сказал, что в буквальном смысле слова сгораешь…

– Твой проклятый серебряный медальон обжег меня. Я незаметно расстегнул шнурок, чтобы снять его и поцеловать тебя, не нарушая магию мгновенья.

– Я должна хранить этот талисман все время возле сердца, он маскирует сердцебиение.

– Сердцебиение? Я… я не знал. Я положил украшение в карман моего жюстокора.

Я пошарила в кармане жюстокора, что был на мне, и, найдя талисман, лихорадочно приложила его к шее.

Но было слишком поздно! Я уже видела десятки бегущих с факелами и мечами по паутине трапов. Карающее завывание Франсуазы разрывало барабанные перепонки так сильно, что я не услышала первый выстрел.

20

No future

Абсолютной катастрофой, вот чем закончился красивый побег, который я так хорошо распланировала в своей голове. Три четверти экипажа «Stormfly» были убиты. Даже будучи вампирами, они не смогли противостоять легиону смертных, непрерывным морским потоком хлынувших с многочисленных составляющих «Ураноса». Паруса корвета занялись огнем, когда меня сильно ударили по голове. Я потеряла сознание, чтобы позже очнуться в темном помещении без окон, где лежала сейчас.

О, моя бедная черепушка!

Я вслепую пошарила вокруг себя, в надежде найти котомку с настойкой и облегчить свою боль, но руки, скованные тугой цепью, натыкались лишь на сырые доски. На ощупь я подползла к деревянной стене, слегка изогнутой, из чего сделала вывод, что находилась в камере, примыкающей к корпусу: я – в трюме. Талисман Зефирины, как и мою котомку, отобрали, а вместе с ними и кое-что более ценное, чем настойка: «El Corazón»!

Жалобный стон сорвался с моих уст:

– Тьма выиграла…

– Конечно, разве могло быть иначе?

Я поняла, что не одна в темнице.

– Стерлинг?

– Я здесь, Диана.

Мучительная ирония ситуации разрывала сердце.

– Мне так жаль, Стерлинг, – в отчаянии разрыдалась я. – Это из-за меня ты в железных оковах. Совсем недавно, в уединении твоей спальни, было так легко мечтать о радужном будущем.

– Будущего никогда не было, Диана.

В голосе ни досады, ни упрека оттого, что он пленник по моей вине. Я чувствовала приближение юноши по звону цепей, которые, должно быть, сковывали его запястья. Наши пальцы встретились. Холод вампира немного облегчил мою мигрень, от которой закипал мозг.

– Нет будущего… – повторила я. – No future. Опять твоя чертова присказка. Мы не смогли завоевать будущее, однако были в двух шагах от него.

– Нет, Диана, – мягко возразил англичанин. – Это не будущее, а отсрочка. Вспомни, что я сказал тебе на трапе, когда ты сожалела о вчерашней хорошей погоде: прошлого уже не существует, а будущего еще нет. Мы в мимолетном настоящем. Если бы нам удалось сбежать, мы смогли бы лишь продлить его чуть дольше. У нас не получилось, что поделать. По крайней мере, наши последние часы были окрашены бурей эмоций, – я был прав на этот счет, ты – королева сценических эффектов.

Этой ночью флегма моего прекрасного англичанина имела вкус цикуты[156] – яда, смешанного с нектаром, с помощью которого философы и генералы античности, потеряв надежду, сводили счеты с жизнью.

– Бледный Фебюс нас казнит? – спросила я с комом в горле.

– Завтра ночью, – спокойно подтвердил Стерлинг, как будто перспектива скорой встречи с небытием его совсем не волновала.

Я задумалась, рассматривая темноту. Мой сокамерник видел меня, но сам оставался невидимкой. Я подняла скованные руки к его лицу, коснулась кончиками пальцев высоких скул… Прямого носа… Четко очерченного рта без привычной зубочистки, которую он выставлял напоказ, издеваясь над своим вампиризмом. Стерлинг провел по моим щекам руками, холодными, как мрамор, и в то же время бесконечно нежными. Мы постояли так несколько минут, не произнося ни слова, наслаждаясь мгновеньями близости, украденными у судьбы, которая вскоре нас разлучит. В темном коконе, который стал нашим первым альковом и последним пристанищем одновременно, не было ни порывов ветра, ни волн, ничего, кроме ударов далеких и повторяющихся.

– Должно быть, это ветер, который хлопает штагом[157] об мачту… – прошептала я.

– Мы сидим слишком глубоко в трюмах «Ураноса», чтобы слышать шум верхней палубы, – возразил Стерлинг. – Этот звук – удар кулаками по стене твоей преследовательницы: фурия заперта в темнице недалеко от нас.

– Франсуаза, – произнесла я с горечью.

Я убрала руки от Стерлинга. Угрызения совести одолевали меня.

– По ее вине мы здесь, а особенно по моей вине. Если бы ты не организовал мой побег, был бы сейчас свободен. Если бы я не потеряла талисман, тебе бы не грозила Абсолютная Смерть.

– Не бери всю ответственность на себя, ты слишком требовательна, – мягко проворчал Стерлинг. – Напомню, что это я предложил тебе бежать, я снял этот медальон. И прекрати разговоры об Абсолютной Смерти: рядом с тобой я как никогда чувствую себя живым.

Мое сердце болезненно сжалось. Приговоренный к смертной казни юноша пострадал из-за любви ко мне, но вскоре он узнает, что пожертвовал собой ради лгуньи. Потому что сейчас, когда меня сбросили со счетов, ничто не помешает Прюданс рассказать всем, что я – ненастоящая Диана де Гастефриш. А может, она уже успела открыть правду Бледному Фебюсу, Поппи и Зашари. Взвесив все, я решила, что будет лучше, если Стерлинг узнает правду от меня, здесь, в этом временном храме, который принадлежит только нам, чем на главной палубе перед толпой зрителей.

– Этот талисман мне тайно передал один человек, – прошептала я. – Чтобы защитить меня не только от девушки-привидения, которую Факультет прикрепил ко мне, но еще от нечисти во много раз хуже, преследующей меня по наводке моих врагов, потому что я не та, за кого меня принимают в Версале.

– Хочешь сказать, что не являешься придворной? Несмотря на твое нелепое упрямое желание служить Королю, я всегда подозревал это. Продолжай.

– Я приехала в Версаль не для службы, а чтобы…

Лязг ключей, поворот невидимой замочной скважины оборвали меня на полуслове. Дверь темницы со скрипом открылась, на пороге стояла фигура с лампой в руках. Мои волосы встали дыбом. Час казни настал?

– Диана, поднимайся! – послышался знакомый голос.

– Зашари?

В контражуре действительно стоял он, оруженосец из Луизианы. Если меня назвали Диана, значит, Прюданс еще ничего не рассказала. Возможно, ждет момента казни. Я прищурилась: четверо членов экипажа выстроились за Зашари в узком проходе «Ураноса».

– Ты пришел, чтобы отвезти меня на казнь? – с тяжелым сердцем спросила я. – Рассчитываешь в свой послужной список к Рафаэлю добавить нового оруженосца?

– Я пришел не для того, чтобы отвести тебя на казнь, а чтобы спасти, – сухо ответил он мне. – Я вел переговоры с Бледным Фебюсом и добился твоего перевода на французскую территорию: в трюм «Невесты в трауре». Я убедил капитана, что твое преступление должно рассматривать королевское правосудие: бежав из-под венца, ты ослушалась приказа Нетленного.

– Не понимаю, каким образом этот трансфер может означать спасение, – пробормотала я. – И что лучше: быть расчлененной на площади Франции или сожранной акулами в Вест-Индии?

Зашари вошел в темницу и притянул меня к себе, двое других, сопровождавших его, направили на Стерлинга острие своих шпаг, чтобы удержать вампира на расстоянии.

– Как ты не понимаешь? – шепнул оруженосец мне на ухо. – Переходя под мою юрисдикцию, ты не только избежишь акул, ты получишь адвоката. Если быть точным, Прозерпину. Король приказал мне взяться за вторую миссию в Луизиане, как только эта, на Антильских островах, закончится. Но Прозерпина возвращается в Версаль, где объяснит, что ты была схвачена английским вампиром против воли, и тем самым поможет спасти тебе жизнь.

Я остолбенела. Зашари, образцовый оруженосец, готов дать ложные показания, чтобы спасти мою шкуру? И что это за секретная миссия в Луизиане? Я попыталась расшифровать выражение его лица, но в потемках оно оставалось непроницаемым. Глухой скрип корпуса заполнял тишину.

– Почему? – спросила я, придя в себя.

– Потому что обдумал то, что ты сказала в прошлый раз, – продолжал шептать он. – Можно вести борьбу, не предавая товарищей по команде… или хотя бы постараться. Прозерпина также попросит за Рафаэля, как только вернется во дворец: я ей передал письмо, подписанное моей рукой, где объяснил, что ошибся, думая, что испанец хочет бежать.

Перемены Зашари меня потрясли и озадачили. Я догадывалась, чем он рискует, чтобы спасти нас – Рафаэля и меня. Знала также, что Гиацинт выдвинет свои аргументы против письменного свидетельства оруженосца, он уже отправил чайку в Версаль, чтобы получить разрешение обескровить Рафаэля. К тому же мне угрожали отягчающие разоблачения Прюданс. Но если есть шанс выбраться, даже самый ничтожный, я должна хвататься за него вместе со Стерлингом.

– Спасибо, Заш, – прошептала я. – От всего сердца. Нужно взять лорда Рейндаста с нами.

– Англичанина? – задохнулся лиузианец, бросив взгляд в глубину темницы на фигуру Стерлинга. – Не может быть и речи!

Бах! Удар, похожий на пушечный выстрел, как будто подтвердил категорический отказ.

– Что это? – обеспокоенно спросил оруженосец.

– Это Франсуаза. Бесится в своей темнице, должно быть, чувствует мой скорый уход. В любом случае, повторяю: я не уйду без Стерлинга.

Бах! Новый удар, более сильный, – пушечный выстрел перешел в таран.

– Ты ошибаешься, Франсуаза больше не сидит в темнице, – сказал Зашари. – Я ее тоже перевожу на борт «Невесты в трауре».

Он кивнул в сторону узкого прохода: в самом деле, моя преследовательница стояла там в сопровождении двух членов экипажа. Они обращались с ней, как с диким животным: стоя в ошейнике со скованными руками, она не могла двигаться, тем более бить по стене кулаками…

Бах! Третий шоковый удар был таким мощным, что я потеряла равновесие. Дождь из опилок посыпался с потолочных перекладин, искрясь в свете огня. Двое матросов, все еще держа Стерлинга на мушке, подняли лампы.

– Удар не со стороны трюмов, – прошептал Зашари. Он схватился за эфес шпаги, свисавшей с его пояса. – Похоже на… что-то таранит цитадель с внешней стороны.

У сопровождавших оруженосца членов экипажа, видимо, было такое же ощущение, потому что они направили свет своих ламп на изогнутую стену корпуса. Я видела, как Стерлинг переминался с ноги на ногу, конечно же, подгадывая момент для побега.

Бах! Четвертый удар. Стены темницы заходили ходуном, как язык колокола. Животный страх сковал меня изнутри. Я будто вновь услышала деревенский набат, возвещавший о начале комендантского часа, как в былые времена, когда удары колокола объявляли о наступлении ночи и пробуждении кровососов. Сегодня поднятая тревога могла говорить о пробуждении еще более жутком: о нечисти морских глубин…

– Может… акулы невиданных размеров? – предположил один из четырех матросов. – Или касатки?

– Корпус «Ураноса» достаточно прочен, чтобы выдержать любую атаку, – неуверенно пробурчал другой. – Даже киты не смогут…

Бах! Пятый удар поглотил конец фразы. Корпус, предположительно нерушимый, разломился с оглушительным треском, деревянные балки, длинные как сваи, разлетелись в разные стороны. В пробоине показался беловатый столб. Жуткое зрелище: то была гигантская кость, выстреливающая струи морской воды сильнее, чем все фонтаны Версаля, вместе взятые.

Моя паника перешла в парализующий ужас, я окаменела, глядя, как ледяная вода за несколько секунд поднялась до моих колен. Кость отплыла, чтобы тут же возобновить атаку. Есть существо, там, в морской бездне, использующее кость Левиафана[158] в качестве тарана, чтобы открыть дверь крепости. Страшное предположение ударило мне в голову: Тристан? Нет, невозможно! Даже если на мне нет защитного талисмана, призрак не мог так быстро обнаружить меня посреди Атлантики.

Матросы, захлебываясь в воплях, бросив Стерлинга и Франсуазу, спасали свою шкуру. Но бурлящий поток не давал им уйти. Их визги потонули в реве океана, столбом воды ворвавшимся в пробоину.

Пролом расширился…

…по стене поползли трещины…

…разрушив ее окончательно.

Огромная волна затопила темницу и проход, разбила фонари, смыла матросов и пленников. Тотальная темнота обрушилась на меня, как наковальня, а вместе с ней вся тяжесть Атлантики.

Океан подхватил меня.

Я барахталась в темных водах, но скованные руки мешали плыть. В туманном мозгу промелькнула мысль: каждый рывок сжигает новую порцию кислорода в легких. Вокруг меня сплошная Тьма, бесконечная, ледяная. Я открыла глаза, разъеденные морской солью, вглядываясь в пучину, – тщетно.

Внезапно кто-то схватил меня за запястье. Обезумев от страха, я беззвучно крикнула, выпустив драгоценный пузырек воздуха. Прорывающееся сквозь водную стихию завывание достигло моих ушей:

«Диааа-а-а-ана-а-а»!

Стерлинг или Франсуаза не могли держать меня: их руки были скованными, как и мои. Это был Зашари. Он тащил меня наверх. Я прекратила барахтаться, бросив последние силы на то, чтобы отталкиваться ногами в едином ритме с моим спасителем.

Скорее к поверхности!

Взлететь, как человеческие торпеды, к воздуху!

Дышать!

Когда над головой показался размытый диск луны, чьи-то железные тиски захлопнулись на моей щиколотке. Потом другие. И третьи. Руки, появившиеся из глубин океана, не имели человеческой теплоты Зашари. Холодные свинцовые объятия затягивали меня в черное небытие.

Луна уменьшалась, как угасающий язык пламени, лишенный кислорода.

Первым отключилось задыхающееся сознание.

Я смутно понимаю, что иду ко дну под тяжестью отвратительных существ, которые только что управляли тараном. Я… тону. Гигантская пропасть, черная, бездонная: так вот что такое смерть?

– Мама, папа, мне так жаль: моя служба на благо Народной Фронды провалилась. Раймон де Монфокон, простите меня: я не стала той, кто смог бы свергнуть Короля Тьмы! Наоко, Орфео, я обманула вас: мы никогда больше не увидимся!

Мои жалкие крики теряются в пустоте. Пропасть эхом кидает в меня два слова:

– Кто ты?

Опять этот назойливый вопрос. Его задавали упыри в глубинах земли, а после родители в кошмарных видениях.

– Кто ты?

Хочется заткнуть уши, чтобы больше его не слышать, но мои руки все еще скованы.

– Кто ты?

Светлое пятно мелькнуло в глубине. Мой отец, успокаивая умирающих, всегда обещал свет в конце туннеля их агонии. Теперь пришла моя очередь. Я иду ко дну, а свет неумолимо приближается.

Что-то похожее на мерцающий прямоугольник, на поверхность зеркала…

… зеркала в форме псише…

… псише, в которое я смотрелась вчера рядом с капитаном «Уранаса».

Но сейчас вижу только свое отражение. Я в платье из тюля, прозрачная ткань которого медленно колышется, как щупальца гигантской медузы. Мое лицо, руки и кисти тоже прозрачны: желатиновая кожа, студенистое тело. Или как отражение Бледного Фебюса. Рот, задающий мне один и тот же вопрос, не принадлежит ни упырю, ни маме. Мои собственные полупрозрачные губы повторяют загадочные два слова:

– Кто ты?

– Я – Жанна Фруаделак!

Выкрикнув свое имя, я вытолкнула остатки воздуха из легких, выплюнула соленую слизь, ожидая, что со следующим вздохом захлебнусь морской водой… но захлебнулась йодистым воздухом. Резкий приток кислорода, воспламенив бронхи, спровоцировал раздирающий кашель. На губах вспенилась слюна, из глаз потекли слезы. Я перевернулась, сдирая кожу со скованных цепью рук о шершавый камень. Задыхаясь, попыталась встать. Однако ничего, кроме мучительной рвоты, не вышло. Стоя на четвереньках, я исторгала длинные нити желчи и морской воды, намокшие волосы водорослями свисали с обеих сторон лица.

– Очаровательно! – раздался чей-то голос неподалеку.

Отдуваясь и задыхаясь, я вытерла губы о плечо и судорожно заморгала, чтобы смыть царапающую глаз песчинку. Перед глазами поплыли звездочки, слезы рассеивали их бледное сияние. Я находилась в широкой бухточке, окруженной высокими скалами. Было тепло и безветренно. Из гладкой водной поверхности торчали камни, как тот, на котором я очнулась. На островке в десяти метрах от меня высилась чья-то фигура.

– Зашари? – я снова закашляла. – Это ты?..

– Да. А ты, кто ты?

Навязчивый вопрос преследовал меня. Теперь устами Зашари. Несколькими секундами ранее я вроде бы произнесла свое настоящее имя или показалось? Оруженосец его услышал?

– Ты же прекрасно знаешь, кто я! – Мой голос звучал хрипло от раздирающей горло соли, дыхание не слушалось. – Диана де Гастефриш, оруженосец, с кем ты заключил договор на крови.

Значит, Прюданс все же успела поделиться правдой? Я сделала усилие, чтобы собраться с мыслями, воробьиными стаями разлетающимися в разные стороны. Но даже если бретонка поведала Зашари, что я – мистификатор, она не могла рассказать то, чего не знала, а именно, что я – фрондерка.

– Беспокоишься о том, что услышал минуту назад? Спешу успокоить: Жанна – мое второе имя, только и всего.

Мой нервный взгляд зацепился за тихую, как у озера, поверхность воды.

– Я крикнула, что было холодно в этом озере[159].

– Совсем не холодно, даже наоборот. Но ты произнесла: «Фруаделак» – родовое имя простолюдина. Что касается твоего якобы второго имени «Жанна», оно скорее похоже на вторую личность.

– Ты бредишь!

– Бредила ты, пока лежала без сознания на камне. «Мама, папа, мне так жаль, моя служба на благо Народной Фронды провалилась», – твои собственные слова.

Кровь застыла в моих жилах, конечности парализовало. Зубы, напротив, застучали мелкой дробью, не давая четко и уверенно произнести хоть что-нибудь толковое.

– Я… я…

– Ты еще упомянула Главного Конюшего, – продолжал разоблачать меня Зашари, возвышаясь на своем камне, словно прокурор на преторском[160] суде. – И японку Наоко Такагари, которая мистическим образом куда-то испарилась из Гранд Экюри в последний год учебы. И свержение Короля Тьмы.

Выйдя из столбняка, я одним прыжком вскочила на ноги, как черт на пружинках, что выпрыгивает из механического ящика. Бежать! – набатом трезвонил инстинкт. Но выхода не было: мой камень, где я могла сделать едва ли пять шагов, окружала черная вода. Пошатываясь, я приблизилась к краю, с мокрого платья на босые ноги стекала вода.

– На твоем месте я бы не нырял, – произнес голос за моей спиной с противоположной стороны от высокого мыса, на котором расположился Зашари.

Я растерянно развернулась, чтобы обнаружить третьего уцелевшего, спрятавшегося за далеким рифом в тени. Сердце мое подпрыгнуло от радости, узнав фигуру Стерлинга, и тут же застыло от страха: ведь он, возможно, все слышал.

– Совсем недавно в темнице ты говорила, что не та, за кого тебя принимают в Версале.

Нет необходимости повышать голос, чтобы быть услышанным: здешнюю тишину нарушал лишь тихий плеск воды. Несмотря на расстояние, разделявшее нас, я отчетливо различала каждое слово лорда, будто он их шептал мне на ухо.

– Я ожидал все, что угодно: думал, ты расскажешь о своих тайных амбициях. О стремлении получить титул выше герцогского или, напротив, о желании сбежать от почестей и обязанностей, чтобы вести богемный образ жизни вдали от дворца. Но Народная Фронда? Об этом я даже помыслить не мог.

Стерлинг протяжно вздохнул. Гневно? Презрительно? В полутьме я не видела ничего, кроме светлого пятна его мокрой рубашки, и не могла определить выражение бледного лица. Луну, должно быть, заслонили облака, а свет далеких звезд был слишком тусклым.

– Свергнуть Короля Тьмы, не меньше… – эхом повторил он мое страшное, нечаянно сорвавшееся признание. – К слову, королева Анна была бы не против. Но проблема в том, что вы, фрондеры, хотите уничтожить всех вампиров, верно? Французских, английских, без разницы. Скажи, а когда ты планировала засадить мне кол в сердце? До или после свержения Нетленного?

– Я бы никогда с тобой так не поступила!

– Да ладно, не надо клятв. Ты нас всех уже достаточно одурачила, не стоит добавлять «никогда» и «всегда» в свой внушительный список лжи.

Его плечи затряслись от хохота, от гребня разлетелось облако мелких брызг, искрящихся в ночи, в ухе блеснула булавка.

– «Королева сценических эффектов»! Не думал, что попаду в яблочко, наделяя тебя этим титулом!

Хохот оборвался так же внезапно, как и начался.

– Мой долг – казнить тебя прямо сейчас, таков же долг шевалье де Гран-Домена. Несмотря на наши с ним разногласия, тебе удалось объединить нас против общего врага: против тебя, дорогая Жанна.

По телу пробежала дрожь от звуков моего настоящего имени, слетевших с его уст. Хотелось бы услышать их во вздохе любви, а не в угрозе смерти. Колени подкосились. О, если бы у меня было хоть немного настойки, я бы могла мыслить яснее. В отчаянии я подняла скованные руки и яростно потрясла цепями. Развернулась, посмотрев сначала на Зашари, потом на Стерлинга: у одного длинная шпага, вложенная в ножны, у другого, несмотря на связанные запястья, два острых клыка-кинжала. Мне не выстоять.

– Предупреждаю: не приближайтесь! – пригрозила я им несмотря ни на что. – Я задорого отдам свою шкуру.

– Успокойся, твоей шкуре пока ничего не грозит, – процедил сквозь зубы Стерлинг. – Мы не рискнем заплывать так далеко, по крайней мере, пока вода заражена.

Я опустила взгляд на молчаливые, идеально спокойные воды. Под блестками отраженных звезд двигались длинные, темные фигуры. Похоже на стаи акул, кружившихся вокруг скал.

– Полагаю, вы оба ничего не помните, – изрек Стерлинг. – Гран-Домен очнулся на несколько минут раньше тебя. А я никогда не теряю сознания: мой мозг – бессмертный и не отключается при недостатке кислорода, в отличие от вашего, смертного. Я ни на минуту не смыкал глаз, даже когда мешали оковы. Так вот, после того как брюхо «Ураноса» было вспорото сиренами, Гран-Домен потянул тебя к поверхности. Какая ирония: он думал, что спасает фаворитку своего суверена, не зная, что речь шла о заклятом враге последнего! Душераздирающее квипрокво[161], достойное великих трагедий!

Зашари неслышно выругался, но Стерлинга не прервал: как и я, оруженосец жаждал узнать, где мы находимся и как нам отсюда выбраться.

– Именно в этот момент я увидел внезапно всплывающих из глубин Сирен. Тех самых, что окружили нас сейчас.

С… Сирены? Я снова вгляделась в темные, спокойные воды. В самом деле, если присмотреться, размытые формы, плавающие между рифами, показались мне отдаленно знакомыми… Человеческий корпус плавно переходил в длинный рыбий хвост.

– Та гигантская кость, которой они протаранили стену, вероятно, была китовой, – предположила я, вспомнив, что китообразные входят в рацион этой нечисти.

– Как только океан хлынул внутрь корпуса, они бросились на вас, выпустив когти. Я, скованный цепями, не мог барахтаться, Франсуаза тем более. Сирены вынесли нас сюда, всех четверых.

– Франсуаза здесь? – удивилась я, сканируя взглядом пространство.

– За твоей спиной.

Если я не сразу заметила четвертого уцелевшего пленника, вернее пленницу, то только потому, что девушка была крепко привязана к скалистому пику зелеными веревками, похожими на длинные жилистые водоросли. Из них же ей сделали кляп.

– Она отбивалась так остервенело, что Сирены ее привязали, – объяснил Стерлинг.

– Нечисть воспользовалась тем, что стена Глаза на короткое время втянулась, когда «Уранос» приблизился к Лукайским островам, – догадался Зашари, нервно разглаживая блестящий от влаги нагрудник, выжимая из него воду. – Может, они следили за ураганом в течение последней недели, намереваясь отомстить за кражу реликвий? Не понимаю, почему тогда, пробив корпус, они не убили нас на месте; еще меньше нахожу объяснений тому, как мы смогли выжить под водой…

– Ваши похитительницы позаботились об этом, – объяснил Стерлинг. – Они воткнули вам в рот длинные тростники, чтобы вы могли дышать во время заплыва до самого Клыка Смерти.

Мы с Зашари обменялась изумленными взглядами.

– Что? – громко возмутился луизианец. – Но Клык Смерти находится в десятках лье от Лукайских островов! Вы уверены в том, что говорите, лорд Рейндаст?

– Абсолютно. Я узнал подступы к этому черному мысу, поднимающемуся со дна океана. Подходы, по которым мы прибыли сюда, этой ночью были погружены в воду, в отличие от нашего первого посещения неделю назад, когда сверхъестественный отлив оголил их. К тому же конфигурация Клыка достаточно специфична, чтобы ошибиться.

Мои глаза, привыкшие к темноте, внимательно осмотрели местность. Я узнала черную, пористую субстанцию наших камней: это действительно вулканическая порода Клыка Смерти. Тот же гранит поднимался вокруг озера из морской воды, где мы оказались в заточении. Не оставляя просвета, крутые скалы соединялись над нашими головами, образуя герметичную крышу. Это не бухточка, а гигантская пещера. В тихом склепе не было ни малейшего ветерка, поэтому мы так хорошо слышали друг друга. «Звезды на небе» представляли собой тысячи люминесцентных точек, прикрепленных к широкому скалистому своду. Их тусклый свет освещал нас с самого начала.

– Фосфоресцирующие грибы, – заметил Стерлинг, проследив за моим взглядом. – Без сомнения, здесь уже много веков, даже тысячи лет. Потому что добраться до этой полузатопленной крипты можно лишь подводными путями. Теми, которые привели сирен сюда и которые теперь они проклинают. – Он кивнул на молчаливых часовых, кружившихся в глубине. – Мы в их власти.

Зашари, стоя в опасной близи к краю скалы, всматривался в морскую пучину.

– Почему? Зачем они нас принесли сюда? – Оруженосец перевел свой взгляд на меня, выпустив из своих глаз молнию. – Есть ли у тебя хоть какое-нибудь объяснение, фрондерка? Слышал, что ренегаты твоего типа развлекаются Запретными Арканами алхимии. Может, это черная магия? Или происки ведьмы?

Его голос звонко отскакивал от каменных стен. Ведьма… таким прозвищем меня наградили жители деревушки на Крысином Холме из-за моих седых волос и моего якобы дурного глаза. Вымокшая до нитки, дрожащая от усталости, я чувствовала, как ко мне вновь возвращаются детские страхи. Да, я как те «ведьмы», которых «проверяют», бросая в воду, – всплывут ли несчастные? Несчастные в конечном итоге гибнут.

– Я такая же ведьма, как и ты, Зашари, – ответила я луизианцу, выдерживая его инквизиторский взгляд. – Мотивация этих мерзостей мне неизвестна. Однако, в отличие от тебя, не думаю, что речь идет о простой мести за кражу реликвий. В противном случае сирены воспользовались бы своим гипнотическим пением, чтобы привлечь внимание матросов «Ураноса» и заставить большинство из них выпрыгнуть за борт. Ведь так куда проще, тем более что на «Невесте в трауре» больше нет «сигнальщицы», которая предупредила бы об опасности. Но они вышибли дно точно в том месте, куда заточили меня вместе со Стерлингом. Больше похоже на хорошо и заранее продуманный акт.

Зашари раздраженно пожал плечами, мои доводы не убедили его.

– Хорошо продуманный акт, ты шутишь? Сирены в море все равно что упыри на земле – это монстры, лишенные мозга. Недостаток кислорода все же имеет последствия в твоем тоже, фрондерка!

– Не спеши судить о них как о примитивных чудовищах, – возразила я. – Реликвии, созданные ими, доказывают, что они – нечто большее. Да, жестокие существа, никто не спорит, но способные на… искусство.

– Думаю, эта интриганка права, де Гран-Домен, – вмешался Стерлинг. – Сирены захватили нас с умыслом. Не все удостоились их великодушия.

– Что вы хотите сказать, Рейндаст?

– Вы забыли про матросов «Ураноса», что сопровождали вас в трюмы. Для них не нашлось ни тростников для поддержки дыхания, ни внимательного эскорта. Им приходится довольствоваться одним камнем на четверых.

Стерлинг указал на самый высокий риф в центре озера. Сначала я ничего не поняла: на крутой вершине не было ни одного пленника. Мой взгляд постепенно опускался, ощупывая отвесно падающую скалу, пока не уперся в кромку воды. И только тут я увидела четыре трупа, водорослями привязанные к подножию скалы. Смерть матросов наступила недавно, в начале ночи, но на их месте уже белели почти полностью обглоданные скелеты. Я содрогнулась, вспомнив реликварий с его отвратительными артефактами из костей и золота.

– Время господствует над людьми, не разделяя; оно их отец и могильщик[162], – торжественно продекламировал Стерлинг, словно выступая с надгробной речью.

У меня не хватило духу поинтересоваться, из какой трагедии Шекспира он позаимствовал очередную цитату.

– Сирены, должно быть, весталки[163] Времени, потому что всего за несколько часов выполнили работу многолетнего разложения плоти, – мрачно прокомментировал английский лорд. – Они соскребли все, до чего добрались их когти, а завершить работу по разделке туш доверили своим маленьким ручкам, если можно так выразиться.

Нашим глазам предстало жуткое зрелище: в самом деле, крошечные черные ручки копошились над бледными костями, извлекая последние лоскуты органической ткани из впадин суставов и глубин пустых глазниц. Только вместо пальцев у ручек клешни, острые, как скальпель. Сотни крабов трудились, очищая каркасы, чтобы передать безупречные холсты ювелирам моря.

21

Зашари

– Скоро взойдет солнце, – заметил Стерлинг, оторвав меня от нездорового созерцания скелетов.

– Откуда вы знаете, Рейндаст? – удивился Зашари.

– Чувствую каждой клеточкой.

Даже на нижних палубах «Ураноса» сверхъестественное чутье Стерлинга предсказывало движение звезд на небе. Его инстинкт самосохранения безошибочен, как у всех кровопийц, для которых солнечные лучи смертельны.

Скользнув в карман платья из тюля, я вытащила маленькие часы, переданные мне Гиацинтом де Рокайем неделю назад, чтобы следить за временем на Клыке Смерти и не пропустить рассвет. Какая ирония! Теперь мы у сирен в вечном плену! Стрелки исправно шли: чудно, но часы, показывающие 6:30 утра, кажется, выдержали погружение в воду.

– Ты чувствуешь приближение дня, но что скажешь про небо? – поинтересовалась я у Стерлинга. – Далеко ли мы от поверхности?

– С тобой, Жаннетон, мы частенько идем к самому дну, – усмехнулся он. – Твоя удивительная способность низко падать, увлекая за собой окружающих, восхищает. Вчера – Двор Чудес, сегодня – Двор Сирен. После катакомб Парижа и глубин Атлантики куда ты меня приведешь? К дверям ада?

Не дав мне ответить, Рейндаст задрал голову к скалистому своду, усыпанному мириадами фосфоресцирующих грибов. В размытом контражуре профиль, увенчанный гребнем, напоминал человека-ворона. Пронзительное карканье вырвалось из его горла, такое же, как в Париже: вампир призывал птиц, используя свой дар Тьмы.

– Если мой голос пробьет поверхность, мы получим ответ, – с этими словами Стерлинг, устраиваясь удобнее, улегся на камне.

– Что вы делаете? – спросил Зашари.

– Ложусь спать, – устало произнес лорд и широко зевнул, выставив напоказ клыки, частично скрытые в десне. – Все равно, кроме ожидания, нам больше делать нечего.

Вампир свернулся калачиком и закрыл глаза, будто ничего больше в этом мире его не волновало.

Ждать… Другого выбора не было. После нескольких недель оголтелой гонки я вынуждена резко притормозить. После трансатлантического вояжа через половину земного шара должна довольствоваться территорией в едва ли несколько квадратных метров на своем камне. Но я не одинока. Подобно пантере, поджидающей подходящего момента, чтобы наброситься на изнуренную жертву, напротив затаилась тень. Тень ломки.

Я пыталась отвлечься от этого навязчивого чувства, наблюдая за товарищами по несчастью. Каждый как мог выживал в своем лилипутском королевстве, разделенном от соседей морем, кишащим монстрами. Погрузившись в мертвый сон, неподвижное тело Стерлинга напоминало усопшего в мраморе. Франсуаза тоже застыла, надежно сдерживаемая узами водорослей. Зашари, крепко стоявший на ногах, созерцал змеевидные формы в черных водах. Движения ночных мерзостей немного замедлилось, вероятно, потому, что далеко на поверхности царило солнце, но в гротах Сирены по-прежнему – грозные стражники.

– Ты в самом деле веришь, что Народная Фронда поможет справедливости восторжествовать? – голос Зашари внезапно пронзил темноту.

Вопрос застал меня врасплох. Я поняла, что не за тенями сирен наблюдал юноша эти несколько часов молчания, он обдумывал дальнейшую жизнь.

– Убеждена в этом, Зашари. Знаю, что в глазах Магны Вампирии Фронда – преступная организация и что во мне ты видишь террориста. Но правда в том, что фрондеры борются за справедливость. Телом и душой.

– Говорят, они борются против ига вампиров с целью уничтожить только один вид несправедливости: тот, что бессмертные совершают в отношении смертных. Рабство – не их проблема.

Пытаясь унять возбужденное сердцебиение, я подошла к краю камня. Какая разница, услышит ли нас Франсуаза со своей скалы, в эту минуту важно было достучаться до Зашари. Мне никогда не завербовать Бледного Фебюса, но мой товарищ по оружию мог бы занять в рядах Фронды достойное место. Эта амбиция на время заглушила настойчивый зов настойки.

– Ты ошибаешься, – тихо продолжила я в торжественной тишине грота. – Народная Фронда стремится построить общество, справедливое для всех. Она борется против всех кровопийц, реальных и фигуральных: вампиров, которые питаются простолюдинами; хозяев, которые процветают, эксплуатируя рабов.

Зашари вскинул подбородок:

– Что ты знаешь о рабстве, Жанна Фруаделак? Что ты знаешь о страданиях тех миллионов, которых вырвали из родного континента, чтобы обратить в рабов? Учитывая закон о невыезде, много ли ты видела городов и селений до своего приезда в Версаль?

Масштабы преступления, в течение веков совершаемого против части человечества, сокрушали. Перед дорожным катком Истории я ощущала себя песчинкой, не способной изменить ее ход, хотя понимала, что достаточно и крупинки, чтобы застопорить работу привычно откатанной машины смерти.

– Ты прав, Зашари, – прошептала я. – Маски сняты: Жанна – всего лишь мелкая простолюдинка из глубинки Оверни, не видевшая большого мира. Я никогда не смогу поставить себя на место жертв, которыми являются чернокожие рабы из Америки, но могу попытаться узнать и уважительно тебя выслушать, тебя, кто близок к ним.

Ноги Зашари, сильные и крепкие, как колья, согнулись, а за ними и все тело. Впервые с момента появления в гроте юноша разрешил себе сесть. Его плечи ссутулились, шпага упала на камень. Я ни разу не видела луизианца в минуты слабости, он замкнулся в своем стремлении служить Королю, замуровался вместе со своим прошлым, своими воспоминаниями, чувствами, чтобы версальский Двор мог лицезреть непреклонного оруженосца, этакую бронзовую статую.

Но основание статуи пошатнулось. Одно дружеское слово, и болезненное прошлое всколыхнуло память. Перед благородной Дианой де Гастефриш юноша не мог открыть своего сердца, глядя в лицо простолюдинки Жанны Фруаделак, он, наконец, сдался.

– Я мог бы догадаться, что Король ничего не предпримет, – задумчиво и тихо произнес Зашари.

Реверберация[164] грота позволяла шепоту звучать отчетливо, как если бы оруженосец стоял рядом со мной.

– Должен был понять: Нетленный не поднимет и мизинца своей бессмертной руки… той самой, которая триста лет назад подписала позорный Черный кодекс. Какой же я дурак! Поверил в то, что смогу изменить его! – Мужественное лицо скривила горькая гримаса. – Отец и мать в Гран-Домене рассчитывают на меня.

– Ты сын рабыни и Филибера де Гран-Домена, который даровал тебе свободу? – мягко поинтересовалась я.

Глаза юноши полыхнули огнем:

– Никто мне ничего не даровал, свою свободу я вырвал!

Давно подавляемый бунт, наконец, вырвался наружу: крик души взорвал оруженосца, реверберируя под скалистыми сводами. Его пыл потряс меня. Он мощно перекликался с моими собственными чаяниями. Я бросила взгляд на крепко спящего Стерлинга.

– У этого склепа все шансы стать нашей гробницей, – произнес Заш тише. – Но если каким-то чудом мы ускользнем от сирен, передо мной встанет дилемма: предать тебя смерти именем Короля Тьмы или вступить в ряды фрондеров. Последние несколько часов я только и делаю, что вновь и вновь вспоминаю все, что пережил, приехав во Францию, обдумываю то, что ты высказала мне тогда ночью, на палубе «Ураноса». Не желаю становиться новым Сураджем и напрасно надеяться на добрый жест Нетленного – его никогда не будет. Время уходит, а его и так мало.

Он поморщился при упоминании мистического обратного отсчета. Время чего? Какая срочность приперла его к стенке? Моя задача привлечь юношу на нашу сторону, на сторону Фронды!

Я открыла рот, приготовившись привести веские доводы, но он опередил меня:

– Я пощажу тебя, Жанна. И попрошусь в ряды Фронды. Таков мой выбор. – Зашари тряхнул головой, как бы подкрепляя свое решение, противоречившее всему, во что он верил, когда прибыл в Версаль. – Я буду бороться за спасение рабов с тем же рвением, которое тратил на службу Короля.

Категоричность его слов взволновала меня, я понимала масштаб разрыва идеалов для юноши, чувствовала, что сейчас он готов открыть свое сердце.

– Ты сорвала маску, Жанна, теперь моя очередь сбросить доспехи. Тебе и мне предстоит продолжить борьбу не оруженосцами при ярком свете дня, а изгоями в полной темноте. Видишь ли, ты не единственная, кто хранит секреты: вопреки тому, что написано в моих бумагах о происхождении, я не являюсь сыном Филибера де Гран-Домена.

У меня перехватило дыхание: фальшивые бумаги о дворянстве? А я считала себя единственной подопечной Короля, кто сфальсифицировал документы личности. Подумать только: самый ревностный оруженосец Нетленного тоже прибегнул к подобной стратагеме[165]!

– Но имя моей матери указано верно. Ее зовут Аньес де Ля Розре, она из мелких дворян Нового Орлеана. Ее обедневшая семья устроила брак с Филибером де Гран-Доменом. Молодая невеста отличалась умом и красотой, муж богатством и властью, а также злостью и жестокостью в избытке, о чем бедная девушка не подозревала. К тому же он был на пятнадцать лет старше. В Гран-Домене с рабами обращались хуже, чем на других плантациях, и смертность была выше. Чернокожие крестьяне и белые слуги тряслись от страха перед хозяином. Каждый опасался за свою жизнь под игом надсмотрщиков – горстки бесчеловечных мужчин, которых Филибер сделал своей охраной; грубых безродных животных, поклявшихся ему в абсолютной верности. С первых дней этого проклятого союза Аньес, желая смягчить судьбу несчастных, навлекла гнев мужа. Молодая писательница, изучавшая гуманитарные науки, осмелилась мечтать о том, как облегчить жизнь эксплуатируемых, и даже задумывалась о полной отмене рабства… Тайком от жестокого мужа она посещала хижины рабов, проводила с ними время, заботилась об их ранах, снабжала книгами и продовольствием. Тиран обнаружил экстравагантные эскапады молодой жены, запретил ей покидать поместье и сжег всю ее библиотеку, сопровождая позорное действо словами, которые она запомнила на всю жизнь: «Женщинам, как и рабам, не нужно читать, ибо они – лишь тело без разума. Руки одних служат для производства сахара, животы других для производства наследников».

Зашари сжал челюсть, играя желваками, будто хотел размолоть эти гнусные слова и превратить их в месиво.

– Производство наследников… – повторил он сквозь зубы. – Филибер де Гран-Домен был одержим идеей наследника. В течение многих лет Факультет Луизианы предлагал ему трансмутацию, как вознаграждение за денежные поступления, что его плантация приносила Короне, но Филибер жаждал сперва заделать наследника мужского пола, ибо трансмутация, даруя вечную жизнь, отнимала способность размножаться смертным способом. Тогда и начались мучения молодой жены. Напрасно каждую ночь со все возрастающей жестокостью Гран-Домен посещал ее спальню, женщина оставалась бесплодной. Чем больше попыток старого мужа заканчивалось неудачей, тем злобнее он становился, осыпал Аньес проклятиями, убежденный в том, что вина лежит на ней, слишком самодовольный, чтобы задуматься о стерильности собственного семени. Мать сообщала мне о злоупотреблениях Филибера, о них я не осмелюсь поведать тебе.

Желваки юноши вновь перекатывались на его щеках. Казалось, он хотел раздробить зубами шею истязателя матери.

– Однажды произошла трагедия. Аньес забеременела. Она поняла это по утренней тошноте и усталости, по набухшей, болезненной груди. Мать ничего не сказала мужу, решившись избавиться от ребенка. Одна опытная травница из домашней прислуги согласилась помочь и приготовила девушке отвар из белладонны, безвременника, мака и барвинка[166]. Но один из соглядатаев хозяина перехватил саше… Филибер де Гран-Домен впал в безумную ярость, уязвленный тем, что молодая жена отказывалась вынашивать его потомство. Он запер Аньес в комнате, словно телку в коровнике, приставил к ней фермера, обычно помогавшего коровам телиться, отдав тому отвратительный приказ: спасти ребенка и принести в жертву женщину, так как после рождения наследника нужды в ней не было. Мать прожила девять мучительных месяцев, зная, что вынашивает ребенка не от Филибера де Гран-Домена. Тем ребенком был я.

Жестокость истории ошеломила меня. В голосе Зашари не было ни горечи, ни обиды на женщину, которая хотела отправить его в небытие, только искреннее сострадание к ней.

– Самая благородная в мире причина побудила мою мать поступить так, а не иначе, – признался луизианец, увидев в моих округлившихся глазах вопросы. – Она хотела спасти любимого человека, его семью и, конечно, другие жизни. Потому что, даже живя в удушливой тюрьме своего брака, молодая женщина продолжала посещать хижины рабов на окраине байю[167], ухаживать за несчастными, кормить, несмотря на запрет мужа. Там и встретила любовь в объятиях моего отца, молодого чернокожего мужчины, который родился воином в Африке, был схвачен в битве в Дагомее, а после отправлен в Америку. Между ними завязались запретные отношения – абсолютное табу в расистском высшем обществе Луизианы. Их чувство, это яркое безумие, подпитываемое украденными мгновениями и мечтой о побеге, оскорбляло ничтожные законы вице-королевства. Аньес называла возлюбленного не рабским именем Адам, официально закрепленным за ним в книге регистрации плантации, а Аджиле, настоящим именем отца, означающим принц. Имя, как по заказу созданное для него, для истинного принца воинов.

Зашари умолк, вероятно, заново переживая волшебные мгновенья тайных встреч родителей, о которых они ему сотни раз рассказывали.

– Запертая в комнате без окон, Аньес не имела возможности бежать. Узница знала о том, что цвет кожи новорожденного раскроет ее измену, а значит, будут искать отца ребенка, чтобы казнить, и соучастников, чтобы наказать.

Я представила себя на месте Аньес, вынашивающей плод безумной страсти и прекрасно осознающей, что рождение ребенка приведет к смерти любимого. Сколько часов, дней, недель пыток пришлось пережить молодой девушке! А ему, тайному возлюбленному, через какие муки пришлось ему пройти!

– Я появился на свет после полуночи 25 сентября 281 года Тьмы, – торжественно объявил Зашари. – История гласит, что Филибер де Гран-Домен не сразу понял, что новорожденный – не его сын. Этот мужлан, не догадывающийся о своем бесплодии, ожидал увидеть наследника белым. Надсмотрщики же его слишком боялись, чтобы открыть правду сразу после рождения младенца. Возможно, шампанское, которое перепил хозяин, отмечая свое отцовство, исказило его суждение. Но ночь угасла, наступил рассвет, при свете дня цвет моей кожи разрушил его иллюзии. В Гран-Домена воплотился сам сатана. Он не стал требовать имени моего отца, как предполагала мама. Нет. Он приказал уничтожить всех рабов мужского пола плантации. Не считаясь ни с рыночной, ни с тем более человеческой ценностью. Садист-демон хотел только одного: пролить как можно больше крови.

Я с трудом сглотнула, чувствуя, как внутренности живота скрутились в тугой узел, будто сама стала участницей тех страшных событий. Первые часы жизни Зашари отмечены потоками крови и слез, он нес в себе печать бедствия человечества.

– Резня началась на рассвете. Но впервые жестокость Филибера де Гран-Домена натолкнулась на непредвиденное препятствие. Ночью, когда хозяин, отмечая отцовство, опрокидывал в себя бокал за бокалом, неслыханная новость о рождении метиса пронеслась по плантации. Рабы, чувствуя угрозу, нависшую над их головами, успели объединиться под командованием Аджиле. Лопаты, палки, столярные пилы – все, что было под рукой, собрали в противовес огнестрельному оружию надсмотрщиков. Вопли проклятий старого сеньора раздались с первыми лучами утра: «Я убью! Всех!» После десятилетий террора на плантации Филибер де Гран-Домен совершил ошибку. Тиран мог вечно угнетать рабов, пока давал им возможность выжить; но, отнимая малейшую надежду на жизнь, он разрушил последние барьеры, сдерживающие страдальцев от яростного сопротивления. Битва была отчаянной в то утро. Из двухсот рабов плантации половину нашли мертвыми. Все двадцать надсмотрщиков до последнего были вырезаны. К этим зловещим цифрам добавь несколько слуг, попавших под перекрестный огонь. Главный виновник бойни встретил смерть от рук той, которую так долго мучил. Пока мужчины сражались в полях, он, опьянев от вина и ненависти, поднялся в спальню к жене, чтобы убить мать и ребенка; но у молодой девушки хватило сил встать с родильного ложа и размозжить череп ненавистного старика ударом канделябра.

Юноша вновь умолк. Сцена жуткого побоища тяжелой могильной плитой повисла в гробовой тишине пещеры. Я всегда подозревала, что луизианец хранил тайну, но была далека от мысли, насколько страшной она была. Другие, как Бледный Фебюс, сломались, пройдя через трагедию прошлого, но не Зашари.

– Твой отец Аджиле выжил в баталии? – боясь своего вопроса, тихо спросила я.

Зашари кивнул:

– Да, ему ампутировали простреленную руку. Даже покалеченный он отличается большим благородством: смелый и дальновидный, справедливый и рассудительный. В течение девятнадцати лет он управляет плантацией вместе с моей мамой.

Луизианец приподнял голову, демонстрируя сильную шею, волевой профиль. В приглушенном свечении пещеры я не знала, на кого смотрела в тот момент – на отца или сына? В одном я не сомневалась: это был воин.

– С осени 281 года мама держит ставни самой высокой комнаты поместья плотно закрытыми. Ей удалось убедить аристократов региона, что Филибер де Гран-Домен подхватил лихорадку байю и с тех пор прикован к постели. У этого ничтожного человека не было друзей, только коммерческие партнеры, которые удовлетворились ведением дел с представителем владельца. О надсмотрщиках, этих мужланах без семей, тоже никто не обеспокоился. Согласно официальной версии, они все еще щелкают кнутами по полям, хотя на деле давно гниют в земле.

Я на мгновение задумалась над поворотом судьбы, заставившей останки палачей, убивавших рабов, удобрять сахарный тростник.

– Подделав подчерк мужа и получив чистый бланк, мама вступила в управление доменом. Она объявила меня ребенком Филибера от красавицы рабыни Симони и добилась моего признания с помощью той же игры с поддельными декларациями. Плантация Гран-Домен до сих пор производит сахар в большом количестве. Но за воздвигнутыми стенами вокруг нее эксплуатация не имеет ничего общего с другими хозяйствами: все чернокожие освобождены от рабства и, переехав в многочисленные постройки усадьбы, больше не ютятся в непригодных для проживания хижинах на краю байю. Белая прислуга, выжившая в баталии, приняла решение остаться и поделить права и обязанности с бывшими рабами. Отныне в Гран-Домене цвет кожи не имеет значения: мы все связаны общей судьбой. Блага и еда в равной степени распределяются между крестьянами. Мои мать и отец обрабатывают землю наравне с другими жителями домена[168]. Все работают усерднее, чем раньше, но без свиста хлыста. Своевременно вносить солидный и даже возрастающий налог Короне – необходимое условие, чтобы обезопасить себя от любопытства властей. Я унаследовал имя де Гран-Домен – синоним абсолютного зла, – произнес Зашари, поморщившись, – но для сотен душ оно стало символом надежды. – Он повторил не как оскорбление, а как молитву: Гран-Домен.

Два слова прозвенели в тишине грота, равнодушного к делам человечества и к неподвижным телам Стерлинга и Франсуазы, этим забавным свидетелям наших откровений: спящего вампира и связанной куклы, вокруг которых тенью кружилась морская нечисть. Последние звуки повествования вознеслись к люминесцентной россыпи на скалистом своде, затерявшись в суррогате звезд, тускло мерцающих, как далекая мечта о лучшем мире.

– Ужасная история, Заш, – прошептала я. – Но, как ты сказал, она дает надежду.

Слабая улыбка лучом солнца в пасмурный день осветила лицо юноши.

– Жители домена понимают, что вечно так продолжаться не может, Жанна. Рано или поздно какая-нибудь деталь нас выдаст. Факультет заинтересуется, почему якобы больной хозяин, теперь уже постаревший, стоя на пороге смерти, не требует обещанной трансмутации. Если власти заподозрят, что он мертв, то отзовут у матери разрешение на управление, ибо патриархальное общество Луизианы не потерпит, чтобы одинокая женщина унаследовала огромный домен. В день, когда инквизиция переступит порог плантации, наш выстраданный эгалитарный опыт потонет в крови. Поэтому Аньес и Аджиле решили опередить события, взяв инициативу на себя. Они дали мне такое образование, чтобы, став взрослым, я выступил адвокатом их дела. Мама приучила меня к книгам и дала знания о мире; отец научил разбираться в оружии и выживать в природе. Вся община передала мне свою силу, веру и мечты. Долгими вечерами у огня я впитывал легенды Африки, их меланхоличные песнопения, смех. В возрасте пятнадцати лет я был отправлен за моря в Версаль в школу Гранд Экюри, на учебу в которой мог претендовать как единственный сын богатого плантатора Луизианы. Я бился за «Глоток Короля», но желал получить не доступ к крови Нетленного, нет, мне нужно было его ухо. Когда, наконец, получил заветное место оруженосца, то смог выполнить миссию, ради которой пересек океан. Я на цифрах показал Людовику, что свободная плантация Гран-Домен получает больше прибыли, чем порабощенная.

– Ты… ты рассказал Нетленному то, что и мне? – задохнулась я, не поверив своим ушам.

– Только то, что ему необходимо было услышать. Я подозревал, что расписывание всех ужасов рабства ничего не изменит в политике Короля. Вместо этого я рассказал, что Филибер де Гран-Домен ради эксперимента решил временно освободить своих рабов, что это привело к многообещающей экономической модели, что свободная рабочая сила дешевле во всех отношениях. При освобождении рабов их так называемая природная лень исчезает. Дав им средства к существованию, хозяин упразднил свои дорогостоящие обязательства на кормление, содержание, лечение… Эти расходы составляли значительный бюджет. При разговоре с Нетленным я подчеркнул, что благоприятные условия работы на плантации приводят к меньшему количеству смертей. Одним словом, пытался доказать суверену, что, отменив институт рабства, он улучшит экономическое положение колоний в Америке. Я объяснил, что здоровые работники, мотивированные свободой, даже относительной и контролируемой, будут продуктивнее, чем истощенные непосильным трудом рабы. Эти аргументы он, должно быть, оценил по достоинству.

Я чувствовала, насколько выстраданной была речь Зашари, понимала, что временный отказ от борьбы за отмену рабства в пользу экономических вопросов – единственный потенциальный аргумент, чтобы заставить Нетленного уступить.

– «Свобода под контролем» – точная копия лицемерного обещания, которые повелители ночи предлагают простолюдинам Европы, – заметила я.

– В конечном итоге это лицемерие лучше, чем полное уничтожение человеческой личности, которым является само рабство, – возразил Зашари. – Закон о невыезде и комендантском часе невыносимы, но закон плантаторов – это верная, скорая смерть от кнута, линчевания или от отчаяния.

Я кивнула, соглашаясь: здесь он снова прав. Условиям простолюдинов не позавидуешь, но они в сто раз предпочтительнее рабских.

– Десять раз Король обещал, что подумает над моей просьбой, – с горечью вспоминал Зашари. – И десять раз я верил монарху, удваивая рвение в службе, чтобы угодить ему. Когда Нетленный пригласил меня, чтобы сообщить о предстоящей миссии по ту сторону Атлантики, я подумал, что время, наконец, пришло, что он воспользуется случаем и доверит мне королевский указ об отмене рабства если не во всей Луизиане, то по крайней мере в регионе Гран-Домена. Действительно, я получил королевское письмо с печатью, которое должен вручить отцу после окончания миссии в Вест-Индии. Людовик приказал в течение года прекратить эксперименты по освобождению плантаций с тем, «чтобы восстановить порядок в колониях во время текущих политических трений с Англией». Восстановить порядок… Таковы его аргументы, чтобы опутать моих братьев и сестер железными оковами.

Лицо Зашари дрогнуло. Я вспомнила то тягостное напряжение, под прессом которого находился юноша во время трансатлантического вояжа, его бесконечные военные экзерсисы на палубе «Невесты в трауре». Все это время он будто боролся с собственной тенью. Луизианец вез в Америку приговор, знаменующий конец надеждам и чаяниям своего народа.

– Как последний дурак я убеждал себя, что, если преуспею в устройстве твоего брака с Фебюсом, Король, возможно, пересмотрит свое решение, – бичевал он сам себя. – Даже собирался написать суверену из Луизианы, воспользоваться его благодушием в результате удачного альянса, обратиться с просьбой дать плантации еще один шанс. Но вера утрачена. Никогда Людовик не отменит рабства. Мои экономические доводы его не убедили. Для него важна власть. Эмансипация части подданных, пусть даже немногочисленной, не вписывается в планы абсолютизма. Время идет. Каждый прожитый день приближает нас к концу свободной общины Гран-Домена. Если мы выберемся отсюда, я вернусь в родные земли, как и планировал, только не для того, чтобы исполнить приказ Короля, а чтобы эвакуировать плантацию. Поэтому я вновь задаю свой вопрос, Жанна Фруаделак: поможет ли мне Фронда?

Я энергично кивнула:

– Убеждена в этом, Заш. В Фор-Руаяль я встречалась с командующей Фрондой Мартиники. Ее люди подрывают экономику плантаций путем краж и саботажей. Другие филиалы американского континента движутся в том же направлении. Свобода или смерть! Для всех! Таков девиз Фронды. Мы освободим ваш народ.

Я знала, что сделаю все, чтобы помочь Зашари: обеспечу поддержкой Зефирины и Фронды Антильских островов, предупрежу де Монфокона и Фронду Европы. Вместе мы победим!

– Мятежники просили меня убедить Бледного Фебюса вступить в наши ряды, – призналась я юноше. – Ты достаточно долго наблюдал за этим странным существом, чтобы считать это возможным. С тобой мы сумеем все изменить. Ты – сын воина, и я предвижу, что в один прекрасный день станешь командующим. Добро пожаловать, Зашари! Добро пожаловать в ряды Фронды!

Мне хотелось обнять его, но нас разделяло море. Тогда я широко развела в стороны свои руки, а он свои. Мы стояли так, лицом друг к другу, на краю наших скал, словно два ангела, готовые взлететь. Ангелы свободы, пленники скалистого неба.

22

Голгофа

По тому, как фыркнул Стерлинг, я догадалась, что вечер на подходе.

Невидимый день казался вечностью. Оттого ли, что все временны́е ориентиры были потеряны в безжизненном склепе? Или просто потому, что, несмотря на попытки хоть немного поспать, мне так и не удалось сомкнуть глаз? Когда я пришла в радостное возбуждение после разговора с Зашари, одержимость настойкой коварно вернулась. Ах, чего бы я только не отдала ради нескольких капель настойки! Всего нескольких капель!

– Ты до сих пор не спишь? – удивился Стерлинг, потягиваясь. – Я надеялся, что во время моего сна сирены воздадут тебе должное.

Полуулыбка играла на его губах. Как всегда, при разговоре с ним невозможно было понять, шутит ли он или говорит серьезно. Что лорд думал обо мне теперь, узнав мою истинную личность? Трудно было сказать. Что до меня… Должна признаться, мои чувства к нему не изменились.

– Жаль разочаровывать, но сирены даже носа не показали, – заявила я, стараясь повлиять на равнодушие Рейндаста.

– Должно быть, они приходили после того, как крабы закончили препарирование трупов, но ты отвернулась.

Я посмотрела на самый высокий пик грота. В самом деле, четыре скелета матросов «Ураноса» исчезли, поглощенные глубинами океана… и существами, которые там рыскали.

– Может, нечисть ждет, когда мы ослабеем от голода и жажды, чтобы в свою очередь разделать нас? – предположила я.

– Даже в голодном обмороке я заставлю тварей попробовать на вкус смертоносное серебро! – выпалил Зашари. – Посмотрим, как они запоют тогда.

Стерлинг внезапно вскочил, подняв указательный палец:

– Тс-с, помолчите! Говоря о пении, вы что-нибудь слышите?

Я встала, прислушиваясь, с трудом дыша в разреженном воздухе душной пещеры. Да, острый слух вампира первым уловил нарастающее крещендо, но скоро звуки мелодии достигли и моих смертных барабанных перепонок. Кажется, они доносились из едва различимой узкой впадины на другом конце склепа в нескольких метрах над водой. Несмотря на небольшую громкость, медленный, торжественный ритм проникал в самое сердце. Ноты падали свинцовым дождем… Темп ускорялся в военном марше… Музыка повторялась снова и снова!

– Утерянная музыкальная тема Бледного Фебюса, – пробормотала я.

– Ну, конечно! Ты права! – воскликнул Стерлинг, вытаращив глаза. – Я узнал мелодию! Капитан бесконечно наигрывал ее в течение нескольких недель подвигов, начиная с морской баталии, заканчивая ураганами.

– Да, точно она, – согласился Заш. – Только прислушайтесь повнимательнее, это немного другая соната… законченная.

Законченная. Именно. Ноты, убегавшие от Бледного Фебюса, нашли здесь свой приют. Мелодия торжественно разворачивала музыкальную спираль.

– Похоже на орга́ны, – определил Стерлинг.

– «Ураноса?» – встревожился Заш. – Возможно ли, чтобы плавучая цитадель стояла на якоре где-то над нами?

Вампир качнул головой:

– Сомневаюсь. Тропическая температура в склепе указывает на отсутствие Бледного Фебюса в ближайших лье от нас. К тому же со вчерашнего вечера ни одна птица не ответила на мой призыв, из чего делаю вывод, что пути, ведущие на поверхность, либо преграждены, либо очень далеко. Музыка исходит из самого Клыка Смерти.

Лорд указал пальцем на темный вход в скале, откуда струились звуки.

– Может, узкое отверстие ведет в пещеру, смежную с нашей?

Задумавшись, мы умолкли, слушая продолжение сонаты. Обретет ли Бледный Фебюс покой, если, наконец, услышит законченное произведение, неотступно мучившее его? Мелодия странным образом дарила мне чувство наполненности. Раньше, слушая помпезные хоралы гематического Факультета, воспевающие господство повелителей ночи, будь то в деревенской церквушке на Крысином Холме или в монументальной Королевской Часовне Версаля, я не испытывала ничего, кроме скуки. Но этой ночью приглушенные ноты разбередили душу, внушив почти религиозные чувства. Почему? Как? Мелодия прекратилась до того, как пришли ответы.

Почувствовав головокружение, вызванное волнующими звуками сонаты, духотой, настойчивой потребностью в настойке, я покачнулась. Нужно присесть, да, сейчас станет лучше… Когда я опустилась, ощущая дрожь в коленях, мои босые ноги соскользнули с мокрого камня. Я попыталась удержаться, но из-за цепей, сковавших руки, не сумела…

… и упала в воду.

– Жанна! – За возгласом последовал громкий всплеск: Стерлинг нырнул, не раздумывая.

Я видела, как он, извиваясь угрем, рассекая толщу воды, рванул в мою сторону. Запястья его, как и мои, были скованы. Черные фигуры торпедой устремились ко мне, опережая вампира. Где та отважная охотница, вплавь поднимавшаяся по рекам Оверни? Я барахталась, но силы были на исходе, навалилась усталость, ноги превратились в желе…

Как тогда, во вспоротом брюхе «Ураноса», перепончатые руки обхватили мои икры, но не для того, чтобы увлечь за собой на дно. Мощные хвосты полурыб-полулюдей выбросили меня на камень, куда я приземлилась, сгруппировавшись, чтобы смягчить удар. Почему сирены упрямо сохраняют мне жизнь? Спасают, чтобы сожрать позже? Как пауки, выжидающие несколько дней, наблюдая за трепыхающейся в паутине добычей?

Кое-как вскарабкавшись, разодрав локти до крови, я приготовилась вновь броситься в воду, чтобы спасти Стерлинга. Лорд с трудом держался на поверхности, поднимая большие брызги. Однако одна из сирен преградила мне путь, поднявшись во весь рост у края камня.

Я в ужасе застыла, задыхаясь от запаха гнилой рыбы, исходившего от существа. Хотя я уже видела тварей, охранявших реликварий, шок все равно был столь же силен, как и при первой встрече. Эти красноватые жабры… чешуйчатые слуховые проходы… эта разверстая пасть с выступающими вкривь и вкось клыками, будто обезумевшая природа решила впихнуть туда как можно больше зубов. В уродливом существе меня поразили, как и десять дней назад в реликварии, большие, молочного цвета глаза сирен. И снова вспомнились парижские упыри.

– Послушай меня! Я не прыгну, если ты спасешь вампира! – крикнула я, дрожа от страха, указывая пальцем на Стерлинга. – Ты и твои сестры, вынесите его на твердую землю, как вынесли меня. Сейчас!

Прошла секунда. Сирена не двигалась. Затем, опираясь перепончатыми руками на камень, опустилась в воду. Вскоре хвост, удлиненный плавником с шипами, бесшумно исчез. Тень присоединилась к другим фигурам. Чудовища сгрудились вокруг лорда и единым рывком выбросили его в воздух, не всплывая на поверхность.

Рейндаст приземлился на свой камень, перекатился на спину.

Страх, одышка, усталость – все обрушилось на меня, кувалдой сбив с ног. Опьянев, я рухнула на колени.

– Что будем с ней делать? – вибрирует голос в ночи.

– Мудрее будет избавиться.

Не так давно, в Париже, я испытала ужас быть съеденной заживо: застряв в подземных галереях столицы, я слышала, как упыри обсуждали меня, словно дичь. Но это ничто по сравнению с тем шоком, что я переживаю сейчас. Ибо голоса, обсуждающие мое право на жизнь, принадлежат не ночной мерзости… а моим собственным родителям!

– Слишком опасно ее оставлять, – озабоченно произносит отец. – Эксперимент не удался.

– Но она кажется такой безобидной… – тревожно отвечает мама.

– Это видимость. Она могла бы воплотить в себе прекрасные надежды, но превратилась в страшную угрозу. Ты знаешь, каким способом мы ее создали: нечеловеческим. Пробы ее крови и кожи заражены тьмагной. Ты видела ее отражение в зеркале? Это нечисть!

Лавина обвинений лишила меня последних сил. Ложь… Ложь, продиктованная Тьмой, которая течет в моих венах, с тех пор как я глотнула «Глоток Короля». Ах, если бы я никогда не окунала в него своих губ!

– Сегодня она кажется безобидной, а что будет через несколько лет? – бормочет отец. – Мое сердце тоже разбито, но подумай о Бастьяне, Валере. Мы не можем допустить, чтобы в нашей семье, под нашей крышей жил непредсказуемый монстр.

«Ваша семья и моя тоже! – хочется мне крикнуть. – Даже если мое детское отражение призрачно, став взрослой, я не стану чудовищем, как Бледный Фебюс».

Я убежала в черную ночь, как можно дальше от этих дьявольских голосов, которые не могут, никак не могут принадлежать моим родителям. Я не могу в это поверить.

– Жанна!

Они преследуют меня.

– Жанна, ты слышишь меня?

Хватит!

– Жанна!

Я распахнула глаза. Надо мной нет ни ночи, ни дня, лишь фальшивое небо грота сирен.

– Жанна!

Я приподнялась, растерянно оглядевшись. Стерлинг, стоя на своем камне, скандировал мое имя. Кажется, прошло всего несколько секунд с тех пор, как я потеряла сознание, но рубашка на теле вампира была сухой, а цепи, сковывавшие его руки, спали.

– Стерлинг… – еле ворочая языком, хрипло произнесла я. – Сколько… сколько времени я спала?

– Больше двадцати четырех часов, Жанна! Я думал, ты никогда не проснешься.

Болезненная ломота пробежала по телу и выплеснулась ужасной рвотой, разрывая живот. Меня лишили всего, особенно той вещи, которую я желала до умопомрачения: настойки. Зловещий напиток дарил мне сон и забытье, притуплял чувства, прогонял кошмары, что вернулись с новой силой, более неудержимой, чем когда-либо. Я только что испытала их горечь.

– Жанна, поговори со мной, как ты себя чувствуешь? – тревожился Стерлинг.

Его заботливые интонации – бальзам для измученного сердца. Он любит меня, Жанну, как любил, когда я была Дианой. Тихая уверенность несколько успокоила, затянув на время черную дыру, разросшуюся до размеров моего тела: всепоглощающую ломку.

– Чувствую себя хорошо, – притворилась я. – У меня легкий насморк, скоро пройдет.

Я попыталась встать, но мягкие, как у тряпичной куклы, ноги не выдержали: я тотчас рухнула щекой на твердый камень, куда вытекла моя слюна, образовав маленькую лужицу, пока я лежала без сознания.

– Держись, это приказ! – выкрикнул Стерлинг. – Ты очень бледная. Двадцать раз я хотел помочь тебе, но двадцать раз эти проклятые твари преграждали мне путь. Кажется, они стремятся держать пленников отдельно друг от друга. Почему? Непонятно. Нужно, чтобы ты поела и попила.

Все еще лежа на щеке, я медленно перевела взгляд в сторону: в метре от меня лежало филе сырой рыбы, рядом стояли большие конические ракушки, покрытые длинными шипами.

– Рыба съедобна, сирены принесли ее, – послышался голос Зашари. – Раковины муреска[169] наполнены питьевой водой.

Я ощутила сухость во рту, нестерпимо хотелось пить. Дрожащими руками взяла один из муресков, едва не поранив пальцы. Отверстие ракушки закрывала костяная пробка.

– Вероятно, позвонок котика или другого морского млекопитающего, – предположил Заш, не задумываясь о возможностях человеческих позвонков. – Сирены закупоривают мурески, наполнив их дождевой водой.

Мягкая вода потекла по потрескавшимся губам, орошая горло, обожженное солью. Опустошив три полных раковины, я нашла в себе силы встать, но голод скрутил живот. Схватив филе рыбы, грубо срезанное когтями сирен, подавляя отвращение, я впилась зубами в сочную мякоть. От непривычной еды подступила дурнота, пришлось выплюнуть первый кусок. Второй с трудом, но все-таки проложил себе дорогу. Длинный вдох-выдох помог успокоить конвульсии и удержать содержимое желудка.

– Хорошо, – похвалил Стерлинг. – Тебе нужно восстановить силы, прежде чем думать об отпиливании цепей.

– Отпиливании? – пробубнила я ртом, набитым едкой рыбой. – Чем?

– Шпага де Гран-Домена творит чудеса: никакой металл не выдержит смертоносного серебра.

Стерлинг взмахнул клинком, который Зашари, должно быть, перебросил ему, пока я была без сознания.

– Не знаю, что здесь более чудесного: твердость смертоносного серебра или ваши новые отношения. – Усилием воли я сдерживала тошноту, чтобы казаться сильнее, чем была на самом деле. – Уснула, оставив вас врагами, проснулась, а вы уже снюхались!

– Колоритное слово! Несомненно, из твоего деревенского прошлого, – улыбнулся Сурадж, явно довольный тем, что я пришла в себя, раз не стеснялась в выражениях.

– В сложившейся ситуации мы не можем позволить себе роскошь оставаться врагами, – уточнил Зашари. – Я признался Рейндасту, что отныне служу не Франции, а Фронде.

– С Королем Тьмы и его сбирами нет возможности договориться, – согласился лорд, облачаясь в одежды двойного агента. – Но с Фрондой и ее представителями, думаю, альянс реален. Во всяком случае, к тому времени, как выйдем отсюда.

Время… Слово отскочило от скалистого свода. Вот он, наш общий враг отныне. Кто может сказать, выберемся ли мы когда-нибудь из этой тюрьмы? Я и Зашари не умирали от голода, хоть с этим проблем не было. А Стерлинг? Рацион бессмертного составляет единственный ингредиент: человеческая кровь.

– Как ты собираешься питаться? – спросила я вампира.

Он пожал плечами, будто услышал глупый вопрос:

– Не волнуйся за меня. Мы, кровопийцы, способны поститься несколько дней подряд. Когда перед тобой вечность, ты учишься спокойствию. И потом, я рассчитываю на компаньонку, буду вместе с ней держать пост, пока вы с де Гранд-Доменом наслаждаетесь дарами моря, искусно приготовленными нашими хозяйками. – Он кивнул в сторону Франсуазы, все еще крепко привязанной к скале. – У мадемуазель дез Эскай, по словам де Гран-Домена, нет аппетита.

Как и я, Зашари тоже заметил исключительную сдержанность девушки в еде во время вояжа на борту «Невесты в трауре». Тело моей преследовательницы двигалось благодаря не земной пище, а черной магии, которую я не смела представить. Если бы кляп из водорослей на вынуждал ее молчать сейчас, уверена, Франсуаза голосила бы, как в ночь моего побега. Огромные окуляры таращились на меня, не отрываясь. Через них на меня уставилась моя собственная пропасть, выдолбленная абстинентной ломкой.

* * *

Легко потерять временны́е ориентиры, не наблюдая за балетом звезд в небе. Я заставляла себя следить за движением стрелок карманных часов и вела календарь, отмечая звеном срубленной цепи каждый прожитый день на камне. Прав был Стерлинг: шпага из смертоносного серебра легко разделалась с наручниками. Сон и пробуждение вампира заменили чередование утра и ночи. Зашари поддерживал дисциплину в свойственной ему манере – нагружая себя интенсивными тренировками. Время от времени из воды выныривали перепончатые руки, чтобы снабдить пленников новой порцией сырой рыбы и питьевой воды. Вряд ли сирены поддерживали нашу жизнь с единственной целью съесть позже. Тогда каковы их планы? Я не знала. Но самым странным знаком течения времени являлись звуки далекой сонаты, проникавшие в грот каждые двадцать четыре часа. Наши дружные вопли, чтобы привлечь внимание музыканта, не приносили успеха, будто мелодия проигрывалась автоматом, а не живым существом. Оставалось лишь созерцать вход в скале, откуда лилась музыка, понимая, что, пока сирены на страже, возможности попасть туда не представится. Музыкальная тема, повторяясь, все так же, как и в первый раз, будоражила душу. То был гимн изнуряющей борьбы, которую я вела сама с собой; предсмертный крик, который мог длиться вечно. Ломка душила, и с каждым днем все больше…

Мой путь на Голгофу не просто отмечен тошнотой, судорогой, мигренью, от которых хотелось выть, это путь моего падения. Отрезанная от всего мира на камне, как больное животное в клетке, я часами валялась в своей рвоте, отползая на край рифа только затем, чтобы справить нужду в море, стараясь найти такое место, где бы ни Стерлинг, ни Зашари меня не увидели. В остальное время ничто не скрывало от них зрелища моей физической и ментальной гибели. Не было сил притворяться, что у меня насморк, – жалкая ложь, в которую никто не поверит. Временами ломка оглушала настолько, что я орала благим матом до срыва голоса, требуя у сирен настойки. Но даже когда тело отказывало, вопли продолжались в голове и в кошмарах, населенных призраками и монстрами.

Я ненавидела себя за то, что пала так низко, понимая, что пожинала то, что посеяла. Я заслужила свою Голгофу. Я, часто хваставшаяся, что остановлюсь, когда захочу, была в пролете. Я была зависима до последней клеточки и теперь платила высокую цену. Гюннар предупреждал, что настойка – ревнивый любовник, жестоко мстивший за неверность. Смогу ли я когда-либо выбраться из его цепких объятий? Стерлинг больше никогда не захочет меня. Да и как можно желать существо, ползающее в собственных экскрементах и орущее от боли?

– Зашари крепко спит после вчерашних чересчур интенсивных тренировок, – нарушил молчание Стерлинг однажды ночью, когда я была более-менее в сознании. – Сними свое платье.

Из-за присохшей к векам слизи я с трудом открыла глаза, чтобы посмотреть на то, что когда-то было безупречным свадебным платьем. Белоснежная ткань почернела от грязи, обтрепанные ленты смешались с волокнами коричневых водорослей, когда-то воздушный тюль стоял колом от морской соли и моих выделений. Меня охватило неудержимое отвращение к омерзительному существу, в которое я превратилась. Слезы потекли по грязным щекам.

– Сними платье, – мягко повторил Стерлинг.

– Я… я не хочу, чтобы ты видел меня такой, – всхлипнула я, отвернувшись. – Мне очень стыдно.

Каждый стон мучительно сдавливал грудь, из носа потекло, на губах проступила пена.

– Тебе не должно быть стыдно, Жанна. Нет ничего стыдного в том, что живешь.

Я решилась взглянуть на него между прядями, затвердевшими от пота и соли. Рейндаст ответил тихой улыбкой.

– Тело страдает, потому что живет, – прошептал он. – Именно хрупкость делает его бесценным. Огонь бытия быстро гаснет… так же легко, как трубка. Я был тому свидетелем в лондонских курильнях. Сколько судеб сгорело в этих проклятых подвалах! Но ты сильная, Жанна. Конечно, иногда раздражаешь, делая то, что взбредет тебе в голову, но у тебя могучий инстинкт, такого я больше не видел. В тебе много жизни. Ты – сама жизнь, такая же красивая! Я заметил это еще в нашу первую встречу, той ноябрьской ночью на виселице де Монфокона, и с тех пор не мог позабыть.

Мои губы задрожали. От замешательства. От признания. От измученной любви.

– Красивая? В этой грязной оболочке? – тихо плакала я. – Это придворное платье – мое отображение, такое же черное, как ложь и предательство, которые я совершила на своем пути. И что в итоге? Я проиграла по всем статьям! Не отомстила за свою семью. Не выполнила миссию Фронды. Не обуздала свои пороки. Я – неудачница!

– Это платье – не ты, Жанна. Это – последний костюм твоей роли, роли Дианы. Последняя тюрьма. Поэтому повторю: сними его!

Словно поощряя меня, Стерлинг расстегнул свою широкую рубаху с жабо и снял ее, обнажив безупречный торс в полумраке грота.

– Что ты делаешь?

– Дарю тебе новую кожу, моя прекрасная Жанна.

Рейндаст подобрал камень, обвязал вокруг него свою рубашку, уверенной рукой бросил самодельный снаряд, который описав дугу над морем, кишащим сиренами, приземлился точно возле моих ног.

– Раздевайся, не бойся. Не стану смотреть на тебя, даже сгорая от желания это сделать.

Вампир отвернулся. Я поспешно освободилась от засаленного платья, отяжелевшего от органических отходов моей дезинтоксикации. Стерлинг был прав: сбросив с себя мертвую шкуру, словно животное при линьке, я ощутила не просто облегчение, а истинное освобождение. Теплый воздух грота ласкал обнаженную кожу. Я чувствовала, как моя оболочка, до недавнего времени превшая в гнилом коконе, дрожала, дышала. Возрождалась. Схватив один их мурексов, принесенных сиренами, я вылила питьевую воду на грудь, живот, бедра, волосы. Чистые струи смывали не только струпья и грязь, они очищали душу от стыда и страданий. Я чувствовала себя заново рожденной. Дождавшись, когда тело полностью высохнет, бережно развернула одежду Стерлинга. Элегантная хлопковая рубашка была будто новой – очевидно, вампир отстирал ее от соли чистой водой из ракушки, а после хорошо просушил. Все еще храня вампирическую ауру хозяина, широкая блуза окутала меня прохладой, туникой укрыла до колен мое хрупкое тело. Я подхватила ее на талии длинной скрученной нитью водоросли вместо пояса.

– Можно повернуться?

– Да.

В гроте сирен не было зеркал, но лицо Стерлинга – самый лучший псише, в котором я увидела свое отражение.

– Я знал это, – прошептал он. – Мой серебряный феникс возродился из пепла.

А вампир, наоборот, увял: щеки впали, обнаженный торс похудел, грудные мышцы потеряли рельеф, ребра торчали. Я вспомнила, что давно не вела календарь на камне.

– Стерлинг! – выпалила я, ужаснувшись. – Сколько уже мы здесь?

– Чуть больше месяца. Тридцать три дня, если быть точным.

Тридцать три дня? Это я до такой степени потеряла счет времени? Вампир ничего не ел!

– Ты же умрешь от жажды!

– Я уже мертв.

– Не играй словами!

Я схватила пустой мурекс, воду которого использовала для умывания. Длинные шипы раковины напоминали иглы шприцев из аптеки на Крысином Холме. Отломив один из них, я вонзила его в сгиб локтя, точно так же, как делал мой отец, когда пускал кровь жителям нашей деревушки.

– Жанна, что ты делаешь? – закричал Стерлинг.

– Сам видишь: плачу десятину простолюдина, – ответила я, подставив под струйку крови пустую раковину.

Бледный вампир побелел еще больше.

– Что? Я… я приказываю тебе прекратить!

– Не забывай, что простолюдинка и одновременно фрондерка не признает приказов, исходящих от кровопийц. Я плачу эту десятину, потому что сама так хочу, и точка!

Я выдержала его возмущенный взгляд, а он мой. Мы смотрели друг на друга до тех пор, пока мурекс не заполнился. Только потом я вытащила иглу из плоти, аккуратно заткнула костяной пробкой раковину и наложила на руку жгут из водорослей.

– Осталось прицелиться так же, как ты. До того как вступить в ряды Фронды, я умело обращалась с рогаткой, охотясь в лесах Оверни.

Кинув быстрый взгляд на Заша, который все так же крепко спал, я бросила мурекс. Раковина описала дугу под сводом, где мерцали фосфоресцирующие грибы, пролетела над водами, где плавали сирены, и приземлилась перед исхудавшими ногами Стерлинга.

– Ты не потеряла хватки, – присвистнул он.

– Я ни разу не промахнулась по фазану. Твой петушиный гребень мне его напомнил.

Лорд улыбнулся:

– Дрянная охота, дорогая: фазан не очень жирен.

Вот тот Стерлинг, которого я любила: способный посмеяться над собой так же, как и над всем миром, превращая все в элегантную шутку.

Вампир открыл мурекс, с жадностью поднес его к губам, не отводя от меня глаз. Пока он пил большими глотками немного меня, я видела, как втянулись его зрачки – рефлекс хищника, с которым он ничего не мог поделать. Но взгляд убийцы меня не пугал.

– Спасибо… – прошептал Стерлинг, осушив раковину и облизнув ее покрасневшим языком, чтоб ни одна драгоценная капля не была потеряна. – Твой вкус такой… уникальный.

– Ты говорил это, вспомни: в Лувре, когда своими поцелуями лечил мою шею, раненную Маркантонио де Тареллой.

– Я помню, и очень хорошо, Жанна. Этот букет не забыть. Он не похож ни на один из смертных, в нем вкус самого желания.

– Поэтому ты меня любишь? Из-за моего вкуса?

– Это твоя составляющая. Как твои серебристые волосы, очаровательное лицо ласки, твой острый ум… и скверный характер. Я принимаю все. Ты – восхитительный рецепт, изысканное лакомство: макарон горько-сладкий, чьи ингредиенты невозможно разделить.

– Хм… если все существа – рецепты, а я макарон[170], то чем же будешь ты? Склоняюсь к jelly[171] с ментолом. Достаточно гибкий, чтобы проникнуть в каждый уголок, и в то же время дипломатично растворяющийся и леденяще-ироничный. Прости меня за скудное сравнение, но английское кулинарное искусство – не самое известное в мире.

– Очень французский предрассудок.

– Требую доказать обратное!

Мое сердце колотилось от переполнявших эмоций. Как это возможно испытывать сумасшедшую радость сегодня, когда еще вчера переживала муки ада? Я могла бы часами острить со Стерлингом, позабыв о спящем Зашари, Франсуазе с кляпом, сиренах, наблюдающих за нами. Только один вопрос не давал мне покоя, мешая полностью насладиться волшебной нежностью момента.

– Ты не единственный, кто утверждает, что у меня необычный вкус.

Почувствовав укол ревности, Рейндаст выпятил исхудавшую грудь:

– Другой вампир тебе сказал об этом? Этот де Мортанж, наверное?

– Нет, поверь мне. Дегустатор, о котором я говорю, вовсе не твой соперник. Ужасный упырь лизнул мою кожу в катакомбах Парижа. – Я поколебалась, прежде чем добавить: – Я слышала их беседу… они поняли меня, когда я обратилась к ним. Я так думаю.

– Ты называешь неясное рычание упырей их языком? – фыркнул Стерлинг. – Как ты его поняла? С помощью какого заклинания?

Я пожала плечами:

– Не знаю. Возможно, «Глоток Короля» проявил во мне этот темный дар.

– И поэтому в бреду ты требовала от сирен подать тебе настойку… Надеялась, что они поймут тебя, как те упыри. Но этот вид нечисти совсем другой.

– Не уверена. Помнишь, когда ты упал в воду, я попросила сирену вынести тебя, она послушалась.

– Она бы это сделала в любом случае. Эти существа хотят сохранить нам жизнь, всем четверым, это очевидно, даже если причина нам неизвестна.

– Что касается «Глотка Короля», есть еще одна вещь, о которой я тебе не сказала… С тех пор как пригубила его, мне снятся вещие сны, по крайней мере раньше, пока их не сменили леденящие душу кошмары, где мои родители терзают меня, говорят обо мне не как о ребенке, а как о неудавшемся эксперименте.

Я умолкла, чувствуя, как к горлу подступил комок. Я только что поделилась со Стерлингом откровениями, о которых никому никогда не рассказывала. Худой силуэт лорда, высившийся на скале, напоминал пугало, которыми крестьяне Оверни отпугивали скворцов.

– Родители были алхимиками, но я ничего не знаю об их тайной службе в рядах Фронды. Что, если они пытались экспериментировать оккультным искусством со своей собственной дочерью? Чтобы сделать из меня… – я споткнулась на слове, которое в моем кошмаре употребил отец, – монстра?

– Не говори глупостей, – проворчал Стерлинг. – Каким монстром ты бы стала?

– Таким, как Бледный Фебюс. Его отражение в зеркале призрачное. В кошмарах я видела такое же у себя-младенца.

– Ты сама сказала, то были кошмары. Я десятки раз видел твое отражение в зеркалах, оно одно из самых прекрасных. Поверь, ничего общего с этим свихнувшимся Фебюсом у тебя нет.

Речи Стерлинга успокоили. Он настолько верил в меня, что внушал эту веру и мне.

В этот момент за моей спиной раздался рык. Проснулся Зашари. Он снял рубашку, чтобы надеть на голое тело кожаный нагрудник, больше подходящий для влажного климата грота. Юноша потянулся, зевая, вытягивая голые руки. В отличие от Стерлинга, который угасал в течение нескольких недель без еды, Заш сохранил и даже развил мускулатуру: упражнения принесли плоды.

– Жанна? – луизианец еще раз протер глаза, глядя на меня. – Ты… ты исцелилась?

– Думаю, да.

Широкая улыбка озарила лицо смертного:

– Как я счастлив!

– И я тоже, за то, что судьба подарила мне таких товарищей по несчастью. – Я взглядом обняла Зашари и Стерлинга, смуглого воина и бледного вампира. – Теперь, возродившись заново, обещаю быть на высоте. Мы найдем способ выбраться из этого грота, обещаю.

Мы чуть не позабыли об еще одном члене нашей странной четверки: Франсуазе дез Эскай. Девушка изгибалась всем телом на камне, пытаясь освободиться от пут водорослей. После нескольких недель неподвижности она внезапно захотела свободы, лихорадочно спеша…

– Возможно, твоей компаньонке здесь нравится и идея о скором уходе ее расстроила? – предположил Стерлинг.

– Или, наоборот, хочет сказать, что час прощания настал! – воскликнула я.

Я указала на край грота, туда, где бурлила вода. Удлиненные тени сирен таинственным образом сгрудились в углу, словно стая акул, привлеченная мясной тушей. Через несколько секунд нечисть исчезла в глубинах. Подступы к нашим скалам, в течение нескольких недель окруженные неустанной стражей, впервые оказались свободны.

– Пора! – выкрикнула я.

23

Объятия

Впервые за прошедший месяц я окунулась в воду. Море показалось теплее, чем помнилось, а может, и потому, что я восстановила силы. Зашари и Стерлинг нырнули сразу же после моего сигнала. На нас троих была одна цель – конец грота в противоположной стороне от той, где исчезли сирены. Там, у крутого обрыва, скрывался темный вход, через который тридцать три ночи подряд лились звуки таинственной сонаты.

Это наша лазейка!

Зашари внезапно изменил траекторию и поплыл к скале, где стояла привязанная Франсуаза.

– Что ты делаешь? – возмутилась я. – Сирены исчезли на время, в любой момент они могут вернуться!

– Нужно закрыть тылы, – прорычал луизианец, подтягиваясь на руках к скале. – Это существо Факультета наблюдало за всеми нашими перипетиями в течение месяца. Франсуазе известно твое настоящее имя, моя история, наша борьба на стороне Фронды. Если удача нам улыбнется и мы выберемся из грота, нельзя рисковать тем, что однажды преследовательница заговорит. Нужно заставить ее замолчать навсегда.

Зашари добрался до пика Франсуазы, шпага из смертоносного серебра в полумраке грозно сверкнула на поясе. Мое сердце замерло. С самого начала вояжа преследовательница была для меня обузой, именно она послужила причиной провала нашего побега со Стерлингом. Но даже в столь странной манере девушка делала все, чтобы меня защитить. Несмотря на то что сегодня она – кукла, созданная Факультетом, когда-то моя одноклассница была полна надежд и амбиций. Наверное, за бездонными окулярами скрывалась крошечная искорка той, кем она когда-то была. Неужели мы придушим эту искорку? Возможно, так поступила бы Диана де Гастефриш, бывший оруженосец Короля, готовая ради цели смести все преграды на своем пути, – но не Жанна Фруаделак.

– Подожди! – выкрикнула я, барахтаясь в воде.

Шпага Зашари зависла в нескольких сантиметрах от горла Франсуазы. Она пыталась освободиться, но жгуты из водорослей такие же крепкие, как канаты из пеньки. Цепи, сковывающие ее запястья в течение месяца, заржавели.

– Подожди, Заш, – повторила я. – Не убивай ее.

Несмотря на расстояние, я видела, как глаза Зашари удивленно округлились. Стерлинг, подплывший ко мне, озадачился не меньше.

– Ты потеряла рассудок, Жанна?

– Что плохого Франсуаза может нам сделать? Связанная, закованная в цепи? – бросилась я на защиту преследовательницы в середине водоворота. – Если она когда-нибудь сбежит от сирен, что маловероятно, то мы будем уже далеко. Один шанс из тысячи, что она вернется в Версаль! К тому же у меня, как и у тебя, Заш, тоже нет таких намерений! Пусть Франсуаза сколько угодно дает свидетельские показания Экзили, если заговорит когда-нибудь. Здесь, в Америке, ничего для нас не изменится.

Собрав всю силу убеждения, я выкрикнула:

– Ты и я, Зашари, мы выберемся, мы разрубим рабские путы тех, кто надеется на нас! Так давай не станем резать глоток тем, кто не может говорить!

Луизианец спрятал клинок и нырнул в воду, благодаря своей спортивной подготовке скоро нагнал нас. Втроем мы одновременно добрались до подножия скалы, вскарабкались на стену, цепляясь за неровности скользкими пальцами. Стерлинг шел впереди: его зрение повелителя ночи острее, чем наше, смертное. Он быстро и четко ориентировался в пространстве, освещенном тусклым полумраком, исходящим от фосфоресцирующих грибов. Вынужденное голодание подарило его телу легкость, моя кровь придала необходимую энергию. Зашари и я шли следом за вампиром. С каждым метром мы удалялись все дальше от воды и от когтей сирен, надеясь больше их не увидеть.

Время от времени я бросала взгляды через плечо на гладкую поверхность озера, которая по-прежнему была спокойной.

– Давай помогу.

У порога темного входа в двадцати метрах над водой Стерлинг протянул худую руку с проступившими фиолетовыми венами, не без труда подтягивая меня наверх.

– Вот мы и добрались, – пробормотал Зашари, присоединяясь к нам. – Не знаю, суждено ли нам добраться до поверхности, но, по крайней мере, необходимо найти того, кто в течение месяца услаждал наш слух серенадой.

Мы бросили последний взгляд на место, где провели фантасмагорический месяц. С высоты соленое озеро было совсем небольшим. За последние четыре недели мой мир сузился до размеров этого каменного амфитеатра, где я опасалась закончить свои дни. На самом деле эта невероятная колыбель вернула меня к жизни. Я уже собиралась отвернуться, но что-то привлекло мое внимание – внизу, в том месте, где исчезли сирены, неожиданно взбурлила вода.

– Нечисть возвращается! – крикнул Зашари.

Не успев понять, что происходит, мы услышали дивную мелодию. Возвышенную, изысканную, сладкую, как нектар богов. Она разливалась по гроту, возносилась к скалистому, тускло мерцающему небосводу.

– Соната изменилась, – восхищенно прошептала я, плененная звуками.

– Музыка доносится не из галереи, а из пещеры, – зачарованно добавил Зашари, низко наклоняясь к воде.

Стерлинг прорычал, стараясь отрезвить нас:

– Это не соната, несчастные! Это песни сирен!

Он схватил меня и Зашари за руки, грубо прижал к себе. Но магия нечисти сильнее ослабленного тела вампира. Меня охватило единственное желание: прыгнуть! Зашари боролся с лордом, чтобы присоединиться к коварным обитательницам Клыка Смерти. В тот миг, когда нам почти удалось вырваться из исхудавших рук Рейндаста, он издал протяжный трубный клич, зов человека-птицы, достаточно мощный, чтобы подняться до небес и заглушить голоса Сирен. В один миг рассеялись колдовские чары: Зашари и я, пошатываясь, отступили от края скалы, обменялись растерянными взглядами. Мы чуть не прыгнули…

Стерлинг продолжал кричать, увлекая нас за собой в узкий проход. Перед тем как раствориться в темноте, я в последний раз окинула взглядом грот сирен. Даже при тусклом свечении фосфоресцирующих грибов заметила, что бурлящая вода озера приобрела цвет крови.

Раньше на главной площади Крысиного Холма, отмечая конец жатвы, жители деревушки отплясывали народный прованский танец – фарандолу: крестьяне выстраивались цепочкой под звуки скрипки. Сегодня Стерлинг вел нашу фарандолу, держа меня за правую руку, свою левую я протянула Зашари. Так мы и шли втроем, пошатываясь в темноте.

Рейндаст перестал кричать, когда мы прошли, по моим оценкам, не менее ста метров. Тишина обступила нас со всех сторон, такая же плотная, как мрак. Мы находились глубоко в недрах крутой скалы, песни сирен не доходили до нас.

– Они пели не для нас, вернее, не только для нас, – произнесла я, восстанавливая дыхание. – Думаю, таким образом они защищались от того, кто напал на них.

– Я тоже об этом подумал, – согласился Зашари.

Голос юноши звучал совсем рядом, но видеть его я не могла в темноте.

– Вы видели? Море окрасилось в цвет крови.

– Сирены покинули нас, должно быть, им угрожала смертельная опасность, – предположил Стерлинг. – Может, непрошеный гость пытался проникнуть в грот через подводные пути? В тот самый момент, когда мы уходили, ему удалось прорваться, при этом он убил несколько сирен.

Мы помолчали несколько секунд, прежде чем каждый начал выдвигать собственную гипотезу.

– Каким должно быть существо, чтобы обратить в бегство стаю сирен? – поинтересовался Зашари. – Акула? Особенно свирепая?

– Зубы сирен не уступают акульим, – возразил Стерлинг. – Они – главные хищники морей, осмеливаются нападать даже на китов.

– Пока не встретили хищника более грозного… чужака в океане, – испуганно прошептала я.

Липкий страх обуял меня, пропитав каждую клеточку тела. Еще месяц назад, когда сирены пробили брюхо «Ураноса», меня не покидала уверенность, что Тристан не скоро обнаружит мой след, но прошло достаточно времени с тех пор, как я потеряла талисман Зефирины, защищавший меня…

– Откуда может прийти этот монстр, если не из океана? – усомнился Зашари.

– Из мрачной алхимической лаборатории, как Франсуаза. Вспомните: в ту минуту, когда сирены покидали грот, девушка разволновалась, как никогда, изо всех сил вырываясь из пут водорослей, будто заметила угрозу, скрытую от наших глаз.

– Ты хочешь сказать, угрозу, исходящую от другого призрака? – уточнил Стерлинг. – Почему ты так думаешь?

В узкой галерее грота я поведала моим компаньонам о том, как мои враги воскресили Тристана де Ля Ронсьера, как пустили его по моему следу, чтобы отомстить.

Зашари, прошлой осенью из «первого ряда» наблюдавший за разгромом заговора, присвистнул:

– Вот это да! Чемпион заговора де Ля Ронсьер воскрес из мертвых!

– Талисман Зефирины скрывал меня не только от Франсуазы, но и от Тристана. Прошел месяц, как я потеряла медальон. За прошедшие четыре недели привидение могло выйти на мой след.

– Нет гарантий того, что это он. Но даже если так, с клинком из смертоносного серебра нам нечего бояться.

– Лучше, если ты, д’Артаньян, воспользуешься им на открытом пространстве, а не в этой дыре, где ничего не видно, – возразил Стерлинг. – Продолжаем наш путь.

Наш путь… я не представляла, как он выглядит, полностью полагаясь на зрение вампира. Мы с Зашари пристроились за лордом, стараясь не спотыкаться, ощупывали пространство, чтобы не удариться головой и не содрать кожу с колен. Наше продвижение было медленным, трудным. Стерлинг терпеливо указывал на препятствия в неровных проходах, пучком нервов пронизывающие Клык Смерти. Одна вещь была бесспорной: галереи не были рукотворными, это были явления естественного происхождения еще с незапамятных времен… На каждой развилке наш гид уходил то вправо, то влево, в зависимости от того, какой маршрут ему казался проходимым, отдавая предпочтение восходящим коридорам, в надежде вывести нас на поверхность. На самом деле даже с развитым ночным зрением Стерлинг ощущал растерянность так же, как и мы.

– Настоящий лабиринт, – наконец признался вампир. – Нет ни конца и ни края, а я начинаю слабеть: снаружи светает.

Мне никак не привыкнуть к его способности чувствовать наступление дня и ночи, особенно в этой клоаке, куда лучи солнца никогда не заглядывали.

– Сейчас не время останавливаться, – забеспокоился Заш, – поспишь позже.

Стерлинг старался держаться, но шаги его постепенно замедлялись, мы почти топтались на месте.

– Отпей из моего горла, чтобы взбодриться, – предложила я.

– Не… не хочу обескровить тебя… – проскрипел лорд слабым голосом.

– У меня еще есть силы, а у тебя их почти не осталось.

Расстегнув ворот широкой рубахи, я приблизилась в темноте к вампиру, мягко притянула его голову к себе, но не для поцелуя, как тогда в каюте Рейндаста на борту «Ураноса». Я хотела, чтобы он припал к моей пульсирующей ключице. Закрыла глаза, ожидая болезненный укус…

…но вместо него почувствовала холодную щеку на своей груди, жесткий гребень коснулся моего лица. Стерлинг, не проронив ни слова, замер.

– Уснул, – взволнованно прошептала я.

Зашари потряс лорда, чтобы разбудить, но тщетно. Я остановила дальнейшие попытки луизианца:

– Дай ему поспать. Он еще слаб.

– Но без него мы слепы!

– Веская причина, чтобы дать ему набраться сил. Его глаза – наши глаза. Мы снова двинемся в путь, когда они откроются.

Странен наш побег: мы ушли, будто улетели, и вот, снова обездвижены. Новая темница теснее, чем одинокие камни, – слепота воздвигла непроницаемый барьер. Я даже не имела возможности проверить по карманным часам, сколько часов нас отделяло до следующей ночи: слышала «тик-так», но не различала стрелок.

В этой тюрьме тьмы нам с Зашари ничего не оставалось, как, сидя на неровном полу, ждать. Мы прислонились друг к другу спинами, чтобы в случае атаки встретить врага лицом к лицу. Мой товарищ по дозору сжимал в кулаке свою шпагу, а я острый камень, подобранный наугад с земли. Голова вампира лежала на моих коленях.

– Ты действительно любишь его? – спросил вдруг луизианец, интонацией выражая сомнение. – Признаюсь, мне непонятно. Не должны ли фрондеры быть заклятыми врагами кровопийц?

– Я понимаю не больше твоего. Никогда не предполагала, что Стерлинг Рейндаст появится в моей жизни. Он перевернул все мои представления.

– Вы должны остановиться. Ваша история невозможна, тебе известно не хуже меня. Безумие надеяться на другое.

Слова моего союзника задели за живое:

– Любовь, плодом которой ты являешься, тоже была невозможной.

Заш помолчал, потом тихо выдохнул:

– Ты права, Жанна Фруаделак.

– Знаешь, одна подруга как-то сказала мне: любовь – это немного надежды и много безумия.

– Подруга умеет выражать свою мысль, но знала ли она, о чем говорила?

– Она говорила о тебе, Зашари де Гран-Домен.

Спиной я почувствовала, как взволнованное дыхание юноши расширило его грудную клетку.

– Говорила… обо мне?

– Да, о тебе, и ни о ком другом. На устах девушки только твое имя, но я никогда не слышала ее имени на твоих.

– Прозерпина… – прошептал Заш.

Настала моя очередь удивляться:

– Ты знал?

– Как не знать, когда твое сердце тает каждый раз при ее улыбке, одновременно дерзкой и робкой? Как оставаться равнодушным при звуках ее хриплого смеха?

– Но ты ничего никогда не говорил!

Луизианец тяжело вздохнул, вибрации его тела отдались в моем.

– Я делал все, чтобы забыть Поппи. Потому что история с ней – это безумие, на которое я не имел права. Вся моя энергия была направлена на одну-единственную цель: убедить Короля отменить рабство. Ты знаешь, что Нетленный отрицает союзы, скрепленные не его руками. То был риск, которому я не хотел, нет, которому не мог подвергать себя.

Горькое сожаление слышалось в словах Заша. Он запретил себе отвечать на авансы Поппи, боясь вызвать недовольство Нетленного, пожертвовал любовью, которая в Версале могла бы облегчить его тоску по родному дому. Только сейчас юноша осознал, что верность неблагодарному суверену не стоила того.

– Не будем об этом. В любом случае, слишком поздно: я больше никогда не увижусь с Поппи. Мы принадлежим разным мирам: я – фрондер, она – оруженосец Короля.

Не успела я возразить ему, как тишину галереи нарушил хруст. Спина Заша мгновенно напряглась.

– Ты слышала? – прошептал он. – Звук с твоей стороны, верно?

– Да, где-то рядом. До сих пор продолжается.

Хруст усиливался… и приближался, под тяжелыми ботинками трещал мелкий гравий. Я потрясла Стерлинга, пытаясь разбудить его, но мне не удалось, как ранее не удалось Зашари. Тогда я осторожно переложила безжизненную голову со своих колен на плоский камень и встала, сжимая пальцами булыжник, готовая защищать себя и своего спящего красавца.

– Это Тристан. Я узнала шаги.

Страх сдавил мою грудь. Нахлынули воспоминания о прошлогодней первой встрече с привидением. Той декабрьской ночью, едва ли светлее этой, под тяжелыми шагами призрака гололед набережной Сены ломался так же, как гравий сейчас. Я не смела представить бездны океана, которые пересек монстр, сотрясая дно своей неумолимой поступью, чтобы добраться до меня…

– Берегись, нечисть! – внезапно прорычал луизианец.

Отличный воин решил атаковать первым, гибкой пантерой вскочив на ноги. Я слышала удар столкнувшихся тел, воинственный клич Зашари, свист шпаги, смену шагов и приемов несравненного фехтовальщика. Соперник, напротив, оставался нем: безголовый Тристан не имел голоса. Эхо невидимой схватки было мучительным, создавало тягостное впечатление, что оруженосец сражался сам с собой и эта борьба начала изматывать его. Интенсивность ударов ослабла, дыхание стало тяжелым, прерывистым. Я понимала очевидное: если целая стая сирен, способная видеть в темноте, не смогла справиться с привидением, то шевалье де Гран-Домен, каким бы доблестным бойцом он ни был, не сможет тоже. Я даже не могла кинуть свой камень, чтобы помочь ему: в темноте высок риск промахнуться.

– Беги! Прямо сейчас! – крикнула я. – Пока еще есть силы!

– Что? – спросил, задыхаясь, Заш.

– Тебе не справиться с Тристаном. Он пришел за мной. Клок моих волос у него в сердце, ничто не остановит его до тех пор, пока мы не встретимся.

Взмах шпаги, хрип боли.

– Беги, говорю тебе! – завопила я, сердце мое билось раненой птицей, разрывая грудь.

– Не может быть и речи… пфф… чтобы ты жертвовала… пфф… ради меня.

– Это не жертва, это моя судьба. Не твоя. Дуэль заранее проиграна. Продолжать битву – самоубийство. Свободная плантация Гран-Домена и Фронда нуждаются в тебе!

Зашари вновь прохрипел от боли – так близко от меня, что я почувствовала движение воздуха.

– Сделай это ради меня! Ради своих родителей. Ради своего народа. Ради Стерлинга. Меня ты не сможешь спасти, спаси его! – взмолилась я, вытянув дрожащую руку в темноту. Пальцы коснулись потного плеча юноши. Я обняла его по-сестрински, прощаясь.

– Я… я отказываюсь тебя покинуть, Жанна… пфф… я…

Он не договорил: глухой удар размозженной плоти поглотил слова юноши. Последовал звон упавшей шпаги, грохот рухнувшего тела.

– Зашари! – взвыла я, устремившись к другу на помощь.

Чья-то рука сомкнулась на моей шее. Прикосновение этой кожаной перчатки я помнила еще с прошлогодней ночи, когда Тристан душил меня на пустынной набережной Сены. Только сегодня запах ее был иным: затхлый смрад тины и рыбы напомнил зловоние сирен. Привидение прижало меня к себе так, чтобы я не могла вырваться. Моя щека расплющилась об склизкий, покрытый водорослями и морским мхом нагрудник, ухо уловило «тик-так» шестеренок механического сердца инфернальной машины, чья единственная цель – мое уничтожение. Монстр сдавил мои ребра, как пресс-папье, и в этот раз ничто не могло разжать его смертельных объятий. Ракушки, приросшие к его телу, раздирали кожу через рубашку Стерлинга. Биение моего сердца замедлилось. Дыхание стало редким.

Я…

сейчас…

…умру.

Истошный рев пронзил тишину. Однажды этот звериный рык, сковав ледяным ужасом душу, принес гибель моих надежд. Сегодня он означал их воскрешение.

– Фра…Фран…суаза? – задохнулась я.

Рев стремительно, со скоростью фурии-мстительности, вылетевшей из мрака ночи, приближался. От яростного удара земля ушла из-под ног. Хватка моего палача ослабла: одной рукой он удерживал меня, другой отбивался от атакующей. Мои сдутые легкие с жадностью вдохнули порцию воздуха. Я замолотила руками, остервенело колошматя кулаками пустоту.

Новый удар. Франсуаза снова набросилась на привидение, склонив голову, продолжая выть. Она билась за меня, потому что такова была программа Факультета. Хрупкая фигурка девушки заставила Тристана качнуться. В лесах Оверни я научилась остерегаться компактных размеров кабанов, этих мешочков с мускулами, разрушающих все на своем пути. Металл Факультета, скрытый под юбками, делал Франсуазу столь же опасной, как пушечный удар.

Третий удар отбросил безголового в галерею, чуть не размазав меня по стене. Ушибая ребра, я перекатилась по острым камням, проползла вперед. Рука нащупала тело Зашари, которое растянулось на том месте, где его сразило привидение. Я слышала, как оно поднялось за спиной, чтобы атаковать меня вновь… Франсуаза обрушилась на него в четвертый раз. Вскоре истошный рев преследовательницы перешел в тонкий, еле слышный вой. Вероятно, монстр душил девушку, чтобы покончить с ней, а потом свести счеты со мной.

– Жанна? – раздался слабый стон.

– Заш! Ты жив!

– Моя… моя шпага.

– Не время искать ее!

Не успела я договорить, как низкий аккорд сотряс галерею, смешавшись с хрипом агонии Франсуазы. Звуки сонаты, мощные, близкие, означали наступление ночи… Вампир должен скоро проснуться.

– Стерлинг! – крикнула я, задыхаясь, в потемках ощупывая пустоту.

Его рука поймала мою:

– Я здесь, Жанна.

Ничего не пришлось объяснять вампиру, он мгновенно оценил ситуацию, помогая мне встать. Зашари – молодая, живительная сила природы, уже был на ногах. С пробуждением Рейндаста мы приобрели зрение, с музыкальным сопровождением сонаты – компас.

Наша сумасшедшая гонка возобновилась. Держась за руки друзей, я не обращала внимания на острые камни, раздирающие ступни. Мчаться! Навстречу музыке! Только это имело значение. Наше сбившееся дыхание смешалось с длинными аккордами, такими же завораживающими, как у неутомимой джиги. Ноты вели нас, призывали к себе… манили. Не проблеск ли огня мелькнул впереди? Ну да, бледный свет. Усиливающийся с каждой секундой. Безумная надежда добраться до поверхности подарила чувство головокружительного полета.

Внезапно галерея расширилась, открыв экстраординарное пространство. Широкий скалистый амфитеатр не более ста метров в диаметре напоминал тот, где сирены удерживали нас в плену в течение месяца, только без скалистого небосвода. В отверстии круглой высокой отвесной скалы, окружающей нас, уверенно сверкали настоящие звезды.

Я догадалась, что мы находились в потухшем кратере вулкана, венчавшем Клык Смерти, скале, затерявшейся посреди Атлантики. Лучи горбатой луны выхватили большой дом в центре впадины, невидимый со стороны моря.

Сюрреалистичное зрелище жилища, одиноко стоящего в бесплодном, без единой растительности поле черной лавы, ошеломило, как и исходившие из него звуки утерянной сонаты, которую давно и тщетно искал Бледный Фебюс.

24

Атанор[172]

Последний аккорд сонаты наполнил погруженный во мрак кратер волшебным эхом. Едва завершился этот музыкальный отрывок, как за нашими спинами раздались звуки нового, с таким же торжественным темпом. То была поступь тяжелых ботинок Тристана, которому наконец удалось освободиться от Франсуазы. Я подозревала, что его появление – всего лишь вопрос времени.

Мы обменялись тревожными взглядами: воин, лишенный своей шпаги, ослабевший вампир и девушка в тунике вместо доспехов. Не было никаких шансов осилить непобедимого монстра, преследовавшего меня. Единственное возможное спасение – жилище посреди небытия, хотя его кирпичные стены и окна с деревянными ставнями – слабая защита от штурма призрака. В едином порыве мы бросились к дому. Каменная арена так огромна, а убежище так далеко! Я обратила внимание на останки морских животных, усеявших окрестности: кости больших рыб, лучи плавников, белесые хрящи. В голове зажужжали вопросы: не плоть ли водоплавающих дымилась в камине? Кто мог жить в этом отдаленном от всего мира пристанище? Вспомнилась сказка «Три медведя», любимая еще со времен детства. В доме нас встретят медведи? А может, кто-то еще? Похуже?

Зашари первым добрался до жилища и заколотил в дверь:

– Откройте!

Раздался оглушительный грохот, будто небеса обрушились на нас: удары юноши разбудили колонию летучих мышей, гнездившихся под крышей. Десятки ночных животных, крупных, размером с собаку, взметнулись в небо. Они кружились над нашими головами, звонко хлопая перепончатыми крыльями.

Стерлинг в свою очередь с силой забарабанил по толстой деревянной панели:

– Откройте! Именем королевы Англии! Она не забудет вашу гостеприимность! Королева Англии щедро вознаградит вас!

Однако дверь оставалась герметично закрытой. Пока мои товарищи без устали стучались в дом, я развернулась, чтобы лицом встретиться со своей судьбой: Тристан пришел за мной, а не за ними. Монстр находился на полпути к убежищу. В лунном свете я увидела то, что угадали мои пальцы в недрах скалы: тело, покрытое ракушками… мох, разросшийся на плечах… ботинки, за которыми волочились длинные нити склизких водорослей. Если недавно абсолютная темнота грота внушала страхи, то сейчас наружность привидения странным образом успокоила меня. Тело без головы не излучало ненависти. Тристан – машина, безусловно неумолимая, но, по сути, такая же, как шестеренки часов. Нельзя обвинять часы за то, что они показывают время, – если мое пришло, значит, так тому и быть.

Я закрыла глаза. Хруст механической походки призрака смешался с исступленным штурмом двери моими друзьями. Синкопированный ритм[173] инстинкта смерти и желания жить… который внезапно оборвался.

Озадаченная, я открыла глаза. По неизвестной мне причине Тристан замер недалеко от меня. За моей спиной умолкла барабанная дробь кулаков. Дверь отворилась, застонав на петлях. Я медленно развернулась к входу. На пороге из вулканического камня в квадрате света, отбрасываемого горящим камином, стояла высокая фигура в длинном платье – панье[174]. Контражур обозначил силуэт весталки и контур длинных волос.

– Мадам, – приветствовал Зашари, склонив голову в легком поклоне.

– Madam, – повторил Стерлинг.

Дама неподвижной статуей застыла на пороге, черты ее лица приглушала тень. Понимала ли она английский или французский?

– Мадам, впустите, – взмолилась я. – Хотя бы их двоих. Обещаю, монстр не причинит вреда вашему дому. Он остановится, как только коснется меня.

– Он уже остановился, – ответила дама.

В голосе, звучном и низком, не было и тени страха. Я оглянулась на Тристана. В безумном беге я не заметила белую линию на скалистой земле перед рыбьими скелетами, огибающую дом, диаметром около двадцати метров. Я и мои спутники перешагнули границу, даже не обратив внимания, но Тристан уперся в нее, как в непреодолимую стену.

– Ни одна нечисть не может пересечь Защитную Линию, которую я прочертила собственноручно, – объяснила дама. – Однако вы перешли ее без приглашения.

Холодок пробежал по моей спине: кем бы ни была эта колдунья, теперь мы в ее власти. Если она способна остановить такого могущественного демона, как Тристан, то нас, вне всякого сомнения, может просто раздавить. Слова, что мы произнесем сейчас, решат нашу судьбу.

– Мы – жертвы кораблекрушения, ищущие прибежище, – начал Стерлинг.

– И что заставило вас подумать, что мой дом открыт для англичан?

Язвительный тон прозвучал, как удар хлыста. Причислять себя к подданным королевы Анны, очевидно, было не лучшим началом. Я сощурилась, стараясь выхватить из темноты как можно больше деталей, чтобы установить личность незнакомки. Силуэт юбки-панье, загородивший вход, напоминал платья, что носили в Версале; туфли возвышались на красном каблуке по моде вампиров Двора. Эта дама – бессмертная из Франции!

– Шевалье де Гран-Домен и я, мадемуазель де Гастефриш, – французы, – поспешила добавить я. – Как и вы, не так ли, мадам? Лорд Стерлинг Рейндаст, конечно, англичанин, но он спас нам жизнь. Не именем королевы Анны мы просим убежище, но короля Людовика.

– Вы осмелились причислить себя к подданным Нетленного? Кто вы? – строго потребовала незнакомка.

– Его оруженосцы, мадам, вот доказательство! – воскликнул Зашари. Он повернулся к лунному свету так, чтобы лучи выхватили эмблему солнца, вытисненную на кожаном нагруднике.

– Входите! Все трое! – смилостивилась таинственная обитательница дома, пропуская нас.

В тот момент, когда я шагнула в дом, меня обдала волна сверхъестественного холода, мгновенно пробрав до мозга костей. Внешность хозяйки смутила. Придворное платье на деле оказалось траурным: с головы до ног дама была во всем черном. Даже голову покрывала сетка непрозрачной, густой вдовьей вуали, скрывавшей черты лица; в контражуре я приняла ткань за волосы. Макабрическая фигура женщины излучала ледяную ауру власти. Я замерла в дверях, похолодев от страха. Вспомнилась гальюнная фигура «Невесты в трауре». Может, это существо – дампирша? Или… воплощение самой Смерти? Ибо она соответствовала точному описанию в откровениях Бледного Фебюса, наравне с незаконченной сонатой его единственным воспоминанием о раннем детстве: «Я видел, как Смерть склонилась надо мной. Она была в длинном темном саване».

Голос жуткой хозяйки вырвал меня из воспоминаний:

– Прошу, – длинными пальцами дама указала на единственное светлое пятно в глубине гостиной.

Напротив камина прекрасной работы кресла на резных ножках-балясинах[175] будто специально ожидали гостей. Четыре спинки, обтянутые малиновым бархатом, украшала большая вышитая буква М. Остальная часть комнаты демонстрировала такую же роскошь, контрастируя со скромным внешним видом жилища: инкрустированные круглые столики на одной ножке, шкафы, золотые канделябры. Главное место занимал орга́н, высокие трубы которого теснились в правой части; и, хотя его размеры были скромнее Больших Орга́нов «Ураноса», инструмент, чрезмерно огромный для этого помещения, был достаточно мощен: звуки достигали недр Клыка Смерти, проникая в грот сирен. На орга́н смотрела внушительная библиотека, заполненная книгами с блестящими корешками. Наконец, бесчисленные портреты на стенах с лепниной расположились так плотно, что за вычурными рамами с трудом угадывался цвет панелей. Важные мужи и благородные дамы, улыбающиеся дети и мечтательные девы: ассамблея незнакомцев пристально рассматривала меня нарисованными глазами, обездвиженными навсегда.

– Итак? – нетерпеливо обратилась к нам дама.

Я обменялась взглядами с юношами. Выбора у нас не было. Придется подчиниться, в противном случае, покинув пределы дома и переступив границу Защитной Линии, мы окажемся в руках преследующего меня мстителя. Я опустилась на край кресла, чувствуя себя не в своей тарелке: рубаха вампира в роли туники, обнаженные ноги, растрепанные волосы. Я не вписывалась в изысканный декор дома. Стерлинг и Зашари, один с голым торсом, другой весь в ранах, тоже были сконфужены.

Хозяйка расположилась в кресле лицом к нам. Тепло камина расслабило мое измученное тело. Чугунок над огнем кипел; я вдыхала ароматы пахучих растений, которые не могла определить, несмотря на годы, проведенные рядом с мамой-травницей. Яркое пламя очага осветило черную вуаль дамы, не позволяя заглянуть за нее. Однако вероятность того, что перед нами дампирша, рассеялась. Клеант объяснял, что несчастные живут несколько месяцев, а мы имели дело с отшельницей, прожившей, судя по всему, долгую жизнь.

– Снимите эти угрюмые маски с ваших лиц! – приказала она нам. – Монстр, преследующий вас, не войдет сюда. На протяжении веков Защитная Линия еще ни разу не подводила.

Веков? Стало ясно: ледяная аура дамы – признак того, что она давно под властью Тьмы. Помимо холода чувствовалась сила, которую редко встретишь даже в Версале; лишь древние бессмертные и могущественные архиатры производили подобное впечатление. Здесь, в уединенном уголке земли, каким образом кровопийца питала себя? Я надеялась, что потерпевшие кораблекрушение не составляли ее рацион…

– Расскажите мне наконец, что оруженосцы Нетленного делают на затерянном острове? – потребовала дама.

Я украдкой взглянула на Зашари. Нас пустили в дом как верных слуг тирана. Необязательно хозяйке знать о том, что мы отреклись от него.

– Король отправил меня на Антильские острова, чтобы выдать замуж за капитана пиратов и таким образом скрепить дипломатические связи. Но сирены схватили нас, меня и этих дворян из моей свиты.

Невеселый смех оживил вуаль:

– Пожертвовать юной девой, чтобы вступить в альянс с преступником на другом конце света? Как это похоже на Людовика!

Ее фамильярное замечание о Нетленном заставило меня встревожиться:

– Вы знаете Короля?

– Лучше, чем кто-либо.

Вуаль вампирши внезапно напомнила маску суверена, с которой он не расставался более трехсот лет. Несмотря на огонь камина, мне показалось, что температура в гостиной упала сразу на несколько градусов. В глубине комнаты пробил тяжелый бронзовый маятник высоких часов.

– Юная мадемуазель, ты далеко не первая, кем Людовик пожертвовал ради своих амбиций. Однако меня заинтриговало другое: почему сирены пленили вас, а после сохранили жизнь? Обычно они не церемонятся со своей добычей.

– Не знаю, мадам…

– Должно быть, заметили в вас что-то необычное, иное. Что же именно?

Шурша платьем, дама подалась вперед:

– Покажи свою ладонь.

– Мою ладонь, мадам?

Вместо ответа она схватила мою руку. Несмотря на страх и ледяную кожу вампирши, я не стала вырываться. Сейчас не время протестовать.

– Очень интересно, – шептала дама, проводя по моей ладони темным накрашенным ногтем. – Линия смерти невероятно длинная.

Я не смогла сдержать дрожи, которую хиромантка немедленно заметила:

– В чем дело?

– Ничего, просто мне холодно.

Я не осмелилась рассказать ей о том, что однажды, прошлой зимой в Париже, похожие слова Ока Невинных привели меня в такой же неописуемый ужас. Другой отшельник в другой обители, но с тем же предсказанием.

Вампирша резко отбросила мою руку, провела указательным пальцем по моему колену, ободранному в галереях Клыка Смерти. Палец с кровью скрылся за вуалью, коснувшись невидимых губ.

– Этот вкус… – прошептала она. – Я узнала его.

Мое сердце ушло в пятки. Стерлинг говорил, что мой вкус уникален, об этом же шептались парижские упыри. Но никто из них не признавался в том, что узнал мой вкус.

– Что вы хотите сказать, мадам?

– То, что в тебе редкий букет других времен, именно он остановил сирен.

Вампирша навела указующий перст на Стерлинга, словно обвиняя его:

– Ты, вампир Туманного Альбиона, ты пробовал кровь Дианы де Гастефриш, верно?

– Только два раза. Последний несколько часов назад.

– По этой причине сирены пощадили тебя.

Дама повернулась к Зашари:

– Думается, что и в тебе, смертный, течет живительный флюид молодой особы.

– Перед тем как отправиться в Вест-Индию, мы заключили Договор на крови, – вспомнил Зашари.

– Франсуаза тоже смешала свою кровь с моей, надрезав свою руку, – добавила я.

Я рассказала хозяйке дома о том, что сирены схватили четвертую пленницу, но она не смогла пробиться к кратеру, и о том, что тюремщицы грота убили, не задумываясь, четырех моряков, которым не повезло затонуть вместе с нами… и в жилах которых не было ни капли моей крови. Вампирша кивнула, всколыхнув свой черный покров:

– Сирены атаковали именно ваш корабль потому, что почувствовали твои флюиды, их обоняние такое же превосходное, как у акул. Возможно, они уже пробовали твою кровь?

Я сглотнула, поразившись ее проницательности:

– Полтора месяца назад я была здесь, на Клыке Смерти. Точнее, в реликварии сирен. Богатый коллекционер поручил мне добыть трофеи морской нечисти. Большой отлив временно оголил внутренние пещеры горы, сделав их доступными для посещения.

– Да, помню ту бурю, совершенно поразительную для этого времени года. Ветер над кратером был настолько сильным, что я не смела показать носа наружу. Ты встретила сирен во время твоей эскапады?

– Они проплыли мимо. Одна из них ранила меня в щеку.

– Этот «амюз буш»[176] их явно заинтриговал.

Все встало на места. Как подсказывала интуиция, ночные мерзости преследовали «Уранос» не ради мести. Они искали мой след. Как только стена урагана в районе Лукайских островов на короткое время потеряла силу, сирены с точностью хирургов Факультета пробили корпус нашего корабля именно в том месте, где находилась я.

– Сирены, кто они? – поколебавшись, спросила я, чувствуя, что мою умную собеседницу не испугают вопросы, даже на самую оккультную тему.

– Дочери алхимического брака моря и Тьмы.

Ответ, в котором прозвучала мрачная поэтичность, напомнил слова Раймонда де Монфокона об упырях, на которых он охотился: «Известно, что мерзость формируется прямо в недрах земли, путем спонтанного размножения с помощью Тьмы».

– Получается, сирены – кузины упырей, детей земли? – поразилась я.

– Верно. Когда триста лет назад над миром воцарилась Тьма, она оплодотворила четыре стихии земли, чтобы создать четыре вида нечисти. Упыри – дети земли, сирены – воды, ифриты[177] – огня и сильфы[178] – воздуха.

Ифриты, сильфы… упоминание этих существ, о существовании которых я и не подозревала, вызвало недоумение. Наша троица разом стихла. Мягкие звуки в чугунке заполнили напряженную тишину – тихое бульканье жидкости, кипящей на медленном огне. Хозяйка величественно поднялась, сняла длинный ковш с крюка над камином и окунула его в отвар.

– Здесь, посреди океана, нет упырей, – продолжила вампирша, помешивая варево. – Только сирены представляют угрозу. Когда потоки больших осенних дождей заполняют галереи Клыка Смерти, бывает, они заглядывают и в кратер, но никогда не пересекают Защитной Линии, застревая перед ней, как мошки в паутине.

Я бросила взгляд через одно из окон, единственное с открытыми ставнями. На меня смотрела долина черной лавы и безголовое тело Тристана на границе Линии. В течение часа он не сдвинулся ни на йоту, застыв как вкопанный в широком шаге. Скелеты, которые я приписала гигантским рыбам, были увенчаны черепами, похожими на человеческие: десятки сирен, приплывавших на штурм жилища дамы на протяжении веков, остались здесь навсегда. Если магическая Защитная Линия – нить полотна, означает ли, что наша хозяйка… паучиха? Я по-новому взглянула на траурный наряд дамы, с тревогой подумав, что перед нами, возможно, черная вдова.

Вампирша, перестав помешивать зелье, повесила ковш на крюк.

– Несмотря на это сирены год за годом продолжают приходить сюда, умирая здесь, как волны на песке, – произнесла дама с долей фатализма в голосе. – Думаю, пытаются вернуть сокровища, что я у них украла.

Она махнула рукой в сторону золотых канделябров, изящных безделушек на полках, старинных флаконов, выстроенных в ряд.

– Пираты не единственные, кто стремится попасть в реликварий сирен. Мои крыланы регулярно наведываются туда.

– Ваши крыланы? – не понял Заш.

– Гигантские летучие мыши, стражники моего спокойствия. Они отпугивают стервятников, гнездящихся на высотах кратера, которых привлекают туши, выброшенные морем, потому что морские ювелиры для своих артефактов выбирают только определенные скелеты. Крыланы приносят мне безделушки, книги, одежду. Два века назад я с их помощью воссоздала кабинетный орга́н, на котором наигрываю мелодии былых времен, чтобы отвлечься от своего одиночества. Но, прежде всего, они обеспечивают меня флаконами крови, необходимыми для поддержания жизни. Все можно найти на кораблях, разграбленных сиренами.

Вот каким образом питала себя эта одинокая кровопийца. После нескольких веков вынужденной скудной диеты, страшно подумать, насколько дьявольски соблазнительна для нее перспектива утолить жажду прямиком из яремной вены двух живых смертных… Словно прочитав мои мысли, вампирша разразилась сухим смехом:

– Не надо так на меня смотреть! Не собираюсь прыгать на твое горло! Сирены пощадили тебя, потому что их заинтриговал редкий вкус твоей крови, и я в таком же положении: меня раздирает любопытство.

Эти медовые речи с целью заговорить зубы меня совсем не успокоили. Если бессмертной действительно знаком вкус моей крови, значит, она ее уже пробовала. И возможно, захочет повторить, несмотря на все разговоры.

– Кто вы, мадам? – еле слышно спросила я.

Вместо ответа вампирша указала на монограмму, вырезанную над камином, – та же большая буква М, что украшала спинки кресел.

– Я – буква. Зови меня мадам М.

«М» от слова… Мертвая? И вновь я не могла отделаться от мысли, что видела перед собой воплощенную детскую фантазию Бледного Фебюса – Смерть.

– Позволь мне задать твой же вопрос тебе. А ты? Кто ты?

Опять эта проклятая шарада, нашедшая меня даже в этом пустынном кратере на другом краю света! Кто ты?..

Конечно, вампирша не спрашивала меня о гражданском статусе, указанном в моих фальсифицированных дворянских бумагах. Вопрос был глубже: кто я как личность?

Я бросила взгляд на Стерлинга, развалившегося в кресле. Он тоже, казалось, с нетерпением ожидал моего ответа. Только ответа у меня не было! Голова внезапно закружилась, я вынуждена была ухватиться за спинку кресла.

– Я… я вам уже говорила, кто я, – заикаясь, промямлила я, шаря глазами по непроницаемой черной вуали. – Диана де Гастефриш, оруженосец Короля Тьмы, дочь барона Гонтрана де Гастрефриша.

– Уверяю, мадам, это так, – поспешил подтвердить мою ложь Зашари.

Легким взмахом руки дама остановила его порыв, снова обратившись ко мне:

– Избавь меня от титулов и имен! Они – всего лишь шелуха. Кто ты на самом деле?

– Не знаю!

То был крик отчаяния! Потому что в течение последних недель я терзала себя тем же вопросом. Потому что постоянные кошмары, возвращаясь, по капле вселяли в меня затаенный страх, сегодня достигший апогея.

Несколько секунд мадам М. сидела неподвижно, окаменев, словно одна из тех статуй плакальщиц, что украшают надгробия и осуждают живых.

– То есть ты не имеешь ни малейшего представления? Бедное дитя! – прошептала она, как мне показалось, с сочувствием в голосе. – Ты совсем не знаешь, кто ты есть, и еще меньше – что ты есть? Но я догадываюсь.

– О чем догадываетесь?

Атмосфера в гостиной неуловимо изменилась. Все замерли в мучительном ожидании. А может, мы провалились в бездну, где время внезапно остановилось? Стерлинг застыл в своем укрытии, Зашари затаил дыхание. Даже огонь в камине перестал потрескивать. Мы будто оказались внутри картины, и лишь тихое «тик-так» настенных часов напоминало о течении времени.

– Как сирены и упыри, я интуитивно чувствую, что ты – существо алхимическое, – торжественно объявила мадам М.

Кресло подо мной зашаталось или мне показалось? Впившись ногтями в подлокотники, держась за них как за последнюю соломинку, я возмутилась:

– Я – человек, а не алхимическое существо! Я рождена от смертных родителей! Я росла рядом с ними при свете дня! У меня нет ничего общего с сиренами и упырями… даже… даже если я понимаю язык последних.

Поняв, насколько мое признание противоречило отчаянному стремлению быть «нормальной», я бессильно закончила:

– Я… я не ночная мерзость.

– Ты не ночная мерзость, абсолютно нет! Ты – что-то более редкое: нечисть дневная – продукт самой передовой алхимии.

Это уже слишком! Я вскочила на ноги, дрожа от гнева.

– Чтобы делать подобные заявления, мадам, надо разбираться в алхимии!

– Изучением которой я занимаюсь уже три века, – спокойно парировала вампирша, указав на свою обширную библиотеку.

– Не стоит считать себя сильно сведущим, – вступился за меня Стерлинг, – «Глупец почитает себя мудрецом; но мудрый знает, что он лишь глупец».

– Шекспир. «Как вам это понравится». Акт V, сцена I, – не раздумывая, выстрелила в ответ вампирша.

Стерлинг застыл, потеряв дар речи. Впервые за всю свою жизнь он столкнулся с человеком, который так же хорошо, как и он, знал труды его Барда.

– Эта юная леди не имеет ничего общего с нечистью, что бы вам ни говорили ваши древние гримуары[179], – продолжил англичанин, понизив голос. – Я могу подтвердить.

– Так же, как можешь подтвердить восхитительный аромат ее крови, милый лорд? – строго спросила дама. – Не по этой ли причине ты так привязан к ней?

– Я?.. Нет!

– Не лги! Сама знаю, насколько подобный вкус может быть привлекателен для нас, бессмертных. Очевидно, ты находишь в нем то, чего не хватает в нашем бесконечном существовании? То, чего мы так жаждем в глубине нашей вечной ночи? Что для нас навсегда под запретом? – Грустный смех вырвался из-под черной мантильи: – Это аромат дня!

При упоминании дня, безвозвратно утерянного для вампиров, огонь в очаге разгорелся с удвоенной силой. Стрелинг молчал. Я вспомнила, как он описывал мне мою кровь, говорил о том, что она имеет «вкус самого желания». Бессмертные больше всего на свете тосковали по солнцу. Вероятно, по этой причине хозяйка уделила нам время. Чтобы изучить меня. Или приручить. Может, это мой шанс найти ответы на вопросы, преследовавшие меня последнее время? Озадаченная, я медленно опустилась в кресло.

– Вы утверждаете, что моя кровь имеет аромат дня, – прошептала я. – Вы также сказали, что узнали ее. Именно это слово вы употребили.

– Верно. Ибо я уже ее пробовала: кровь моих хоррорусов, которых сама создала.

Термин «дневная нечисть» уже напугал меня, потому что отобразил в сознании бесформенные тени ночных монстров, с которыми я успела столкнуться в жизни. «Хоррорусы» же наполнили неописуемым ужасом, ибо я о них ничего не знала. Оно звучало как «хоррор» – первое, что пришло мне в голову. Я со страхом посмотрела на юношей: оба сидели с мертвенно-бледными лицами.

– Хоррорусы, безусловно, считаются творением самым редким в оккультном искусстве, – продолжала мадам М. голосом звучным и глубоким, как сама ночь. – Настолько экстраординарным, что некоторые считают их существование невозможным. Как если бы алхимик выступил в роли Бога и изменил порядок микрокосмоса в своем атаноре, совершил Тьмагнацию мира.

Микрокосмос… Атанор… Тьмагнация… незнакомые слова вызывали дурноту.

Мадам М. резко встала, складки ее платья зашуршали, вызвав поток холодного воздуха.

– Следуйте за мной, если желаете узнать больше, – приказала она, взяв канделябр с двумя неровно мерцающими свечами.

Я вздрогнула, почувствовав ледяное прикосновение к руке: Стерлинг помог мне встать.

– Я рядом, – шепнул он мне на ухо, – что бы ни случилось.

Мадам М. шагнула к длинной портьере из черного бархата возле библиотеки, одним рывком одернула ее. Не поверив глазам, я увидела за ней вторую комнату, такую же просторную, как первая. Скромное снаружи жилище на деле было таким же огромным, как фермерский дом. Интерьер комнаты отличался от гостиной. На длинных столах выстроились колбы, дистилляторы, пробирки. Мягкий свет канделябров проливался на реторты разных размеров, распустившиеся на треножниках большими цветками. Железная лестница поднималась к слуховому окну, выходящему к астрономической зрительной трубке, направленной в небо.

– Добро пожаловать в мою лабораторию!

В большом овальном зеркале, мимо которого мы прошли, отразился черный наряд дамы без ее белоснежных обнаженных рук. По воздуху проплыли кюлоты и туфли обнаженного по пояс Стерлинга… и его серебряная булавка. Смелый и гордый Зашари, облаченный в нагрудник оруженосца, замыкал шествие.

– Жемчужина моей коллекции, – объявила мадам М., оторвав меня от завораживающего созерцания наших отражений. – Мой атанор, моя философская печь.

Она показала на плиту из бронзы с выгравированными на ней каббалистическими символами[180].

– Многие пытаются в атаноре превратить свинец в золото, но настоящие алхимики преследуют более духовные цели. Например, создание философского камня или эликсира бессмертия.

Я невольно содрогнулась, чувствуя, что таинство, совершаемое здесь, выходило за рамки поиска моих корней. Речь шла о рождении самой Магны Вампирии! В лаборатории, наполненной запахами серы, железа и раскаленного стекла, дышалось с трудом.

– Не этот ли тип печей использовался для трансмутации Нетленного? – осмелилась я спросить.

Вуаль мадам М. всколыхнулась:

– Этого я не знаю. Мне пока еще не удалось разгадать секрет Тьмагнации, то есть каким способом три века назад появилась Тьма, вселившись в тело первого в истории вампира, до того как начала распространяться по всему миру.

Хозяйка тяжело вздохнула. Я увидела в ее вздохе десятки тысяч ночей, проведенных за разгадыванием неразрешимой мистерии, распознала масштаб длительного одиночества среди дистилляторов и колб, наполненных диковинными жидкостями.

С моих уст слетел не дававший покоя вопрос:

– Вы не знаете, как возникла Тьма, но можете сказать, что она такое?

– Трудно дать ей определение. Энергия? Волна? Эфир? Прежде всего она проявляется через свою активность: везде старается испортить материю.

Помимо сирен и упырей, на ум пришли кровавые апельсины из оранжереи Версаля, вампирические шпаги-кровопийцы, затылок моей дорогой Наоко, инфицированный мальбушем. Тьма оскверняла все, к чему прикасалась… Есть подмастерья колдунов настолько глупых, чтобы верить, будто они могут навязать Тьме свою волю, на деле лишь помогая ей распространяться.

– Тлетворная власть Тьмы может быть перехвачена алхимиками для дальнейшего использования, – с горечью заметила я. – Тот обезглавленный призрак, застывший перед Защитной Линией дома, доказывает мою мысль так же, как вампирические розы Версаля и прочие ужасы. Даже вы сами нам признались в своем увлечении темными экспериментами.

– Верно, – согласилась мадам М. – Неважно, архиатры Факультета или подпольщики в пещерах – все алхимики действуют одинаково. Мы выбираем объект, живой или мертвый, и насыщаем его Тьмой для дальнейшей трансформации. Некоторые операции сложнее других. Создание вампирической розы – задача относительно легкая, воскрешение привидения – труднее, ну а хоррорусы – редчайший опыт, ибо затрагивает основы нашего мира… и другого.

Величественная тишина кратера, где расположилось жилище вампирши, неожиданно высветилась в новом, почти священном ракурсе, напомнив усыпальницу Нетленного. В том мавзолее вне времени, где прошла трансмутация Людовика XIV три века назад, я на несколько мгновений прогрузилась в иной мир. В мир Франции, где господствовал Свет, где были живы мои родители и братья, где не было вампиров. Спустя несколько месяцев, когда я шла по Парижу, держа за руку Пьеро, юного пророка-чудотворца, меня снова посетило дивное видение Света.

– Тот другой мир, о котором вы говорите, я… я видела его однажды.

– Что совсем не удивляет меня, поскольку в тебе есть частица его.

Мои колени подкосились. В попытке ухватиться за столик я опрокинула треножник. К счастью, отточенные рефлексы Заша позволили ему поймать реторту, не дав ей разбиться. Свечи, как в театре теней, вырисовывали силуэт моей собеседницы.

– Видишь ли, хотя мастера-алхимики еще не до конца изучили природу Тьмы, зато в течение веков разработали теорию параллельных миров, – объяснила дама.

– Параллельных… миров, говорите?

– Да, двух независимых линий, которые на всем своем протяжении никогда не пересекаются. Согласно этой теории в 1715 году древней эры, в год трансмутации Нетленного, Тьмагнация, вероятно, создала вторую реальность: мир Тьмы, в котором мы живем. Мир Света, однако, не пропал и в течение прошедших трех столетий существовал в другой пространственно-временной параллели…

– В которой сейчас… 2015 год, – прошептала я, потрясенная. – Дата древнего календаря, если бы его никогда не меняли.

Вампирша кивнула, изящным жестом указала на несколько томов научных книг, разложенных в лаборатории. В полумраке Стерлинг подошел ближе и вслух зачитал заголовки:

– Беседы о множественности миров… Гипотезы о других реальностях… Споры об Антиподах…

– Невероятно! – ошеломленно выдохнул Зашари.

– Невероятно, но правда. – Мадам М. повернулась ко мне: – Ты не первая, кого посетили видения мира Света. Считай их подтверждением моей теории. Другой знак, более явный, – существование хоррорусов. Крайне редко встречающиеся в жизни, они – живое доказательство множественности миров: существа, рожденные в мире Тьмы, но отмеченные миром Света.

– Отмеченные миром Света? – растерянно повторила я. – Не понимаю…

– Тогда позволь объяснить процесс их создания.

Мадам положила белую руку на поверхность широкой реторты:

– Первый этап: Сублимация. В течение месяцев я очищаю несколько литров собственной бессмертной крови, кипячу ее, чтобы выпарить главную эссенцию – тьмагну.

Она показала на запутанную сеть медных трубочек, ведущих в алхимическую печь, которая таинственно мерцала в мягком свечении канделябров.

– Второй этап: Переваривание. Пары тьмагны отправляются в атанор, где в течение нескольких месяцев нагреваются до экстремальных температур. Это и есть алхимическое переваривание. Принцип в том, чтобы заставить Тьму воздействовать не на материю, а на саму себя. Что противоречит ее тлетворной натуре, которая всегда ищет для трансмутации поддержку извне. Этот этап чрезвычайно трудоемок и деликатен, даже, я бы сказала, опасен. Неопытные алхимики гибнут в страшных взрывах, пытаясь принудить Тьму переварить саму себя. Но я преуспела в этом.

Пагубная сила Тьмы… обращенная на саму себя? Стерлинг, сделав шаг вперед, заслонил своим исхудавшим телом меня от мадам М. и ее открытий, которые она приготовилась сделать:

– Сначала назвали мадемуазель де Гастефриш нечистью, а теперь хотите заставить нас поверить в то, что она даже хуже, чем упыри и сирены? Если первые рождены землей, трансмутированной Тьмой, вторые водой, я даже боюсь представить, какую мерзость могла породить Тьма, трансмутированная собой!

– Милый лорд, ты прекрасно разбираешься в литературе, цитируешь Шекспира. А что насчет алгебры? По ту сторону Ла-Манша тебя не учили тому, что минус на минус дает плюс?

Я вспомнила это правило из подзабытого курса математики, которому обучал меня отец за прилавком аптекарской лавки. Только в этот раз речь шла не о пилюлях и мазях. Формула мадам М. – суть моей природы, моей мистерии.

– Минус на минус дает плюс, – прошептала я. – Вы хотите сказать, что Тьма, помноженная на Тьму… порождает Свет?

– В этом и состоит идея создания хоррорусов, – согласилась вампирша. – Истончить ткань между миром Тьмы и Света до такой степени, чтобы она пропускала Свет. Внимание! Это лишь мимолетная вспышка, длительностью меньше секунды, ибо завесу, разделяющую миры, нельзя разорвать, и ни один физический элемент не может переходить из одной части в другую. Что ведет к третьему этапу: Дистилляции. Речь идет о том, чтобы зафиксировать летучий Свет до того, как он погаснет, конденсировать его в драгоценную жидкость: светнин.

– Светнин… – пробормотала я, перекатывая новое, многообещающее слово на языке. – Это то же самое, что Эссенция Дневного Света?

Прошлой зимой де Монфокон подарил мне кольцо, содержавшее несколько капель волшебной Эссенции, для того чтобы ею ослепить парижских упырей, ненавидящих Свет.

– Вижу, ты и сама немного разбираешься в алхимии, – призналась мадам М., – но нет, эти две субстанции различны. Эссенцию Дневного Света получают путем кропотливого сбора лучей солнца нашего мира. Тогда как светнин – это концентрат солнца другого мира, не просто неорганический эликсир, а истинный дух, противоположный тьмагне.

Вампирша взяла со стола лаборатории один из гримуаров, открыла его на заложенной ленточкой странице. Старинный пергамент иллюстрировал три этапа процесса, только что описанного нам, включая последний: Инъекцию.

– Вам известно, что для трансмутации смертного в вампира нужно, чтобы организм первого абсорбировал большое количество крови с концентрацией тьмагны, – пророческим голосом объясняла мадам М. – Для создания хорроруса алхимику требуется выполнить обратную операцию – ввести ребенку инъекцию противоположного духа. В результате мы получаем не повелителя ночи, а воина Света, способного оттеснить Тьму и привести новый рассвет в наш мир. Homo aurorus.

25

М

HOMO AURORUS!

Следует понимать аврорус – как «аврор»[181], а не как хоррорус – «хоррор».

С самого начала объяснений мадам М. я неправильно истолковала имена существ, о которых она рассказывала. Я думала о кошмарных монстрах, но женщина-алхимик говорила о воинах Света, способных одолеть Тьму…

Ее последние слова повисли в тишине дома. Зашари и Стерлинг, похоже, так же как я, были поражены услышанным. Неужели этот разговор с нами вела бессмертная? Неужели это уникальное оружие пытается создать одинокая кровопийца, существующая столько же, сколько и Нетленный? Это огромное преимущество позволит Народной Фронде выйти из тени!

– До эры Тьмы древние религии считали ангелов существами чистого Света, – задумчиво продолжала мадам М. – Издревле люди взывали к небесным светилам, моля о защите от мрака. Но небо мира Тьмы опустело, триста лет никто не отвечает на наши молитвы. Значит, нужно придумать своих ангелов или, по крайней мере, попытаться создать таких, что будут приближены к ним. Такая роль отведена аврорусам.

Хозяйка листала страницы гримуара с иллюстрациями, украшенными каббалистическими символами и странными миниатюрами.

– В этом оккультном трактате говорится о том, что инъекция, сделанная новорожденному, максимально увеличит шансы на успех. По двум причинам. Во-первых, количество светнина, полученного посредством дистилляции, настолько незначительно, что растворится без следа в организме подростка или взрослого. Во-вторых, существо, только что родившееся, более податливо и не загрязнено нашим миром.

Вампирша остановилась на простой гравюре, бесхитростно изображающей ребенка с нимбом в мандорле[182] из сусального золота:

– В трактате утверждается, что аврорусы, недавно получившие инъекцию, излучают вокруг себя тепло, потому что их тела насыщенны Светом, в отличие от бессмертных, окутанных аурой холода. К тому же эти чудесные создания обладают силой рассеивать Тьму с помощью простого контакта. Даже больше: аврорусы привлекают вампиров, как пламя свечей ночных мотыльков, чтобы потом превратить их в пепел. Теоретически, в большом количестве они могли бы одолеть повелителей ночи, растопить землю и уничтожить нечисть. – Мадам М. тяжело вздохнула и устало закрыла гримуар. – К сожалению, все это не больше чем научные гипотезы. Создание эквивалента ангелов во плоти – демиургическая[183] амбиция. Чем больше проходит времени, тем больше я сомневаюсь, сможет ли алхимик, каким бы одаренным он ни был, когда-либо сравняться с Богом…

Словно богиня судьбы Парка, мадам М. направила на меня указующий перст:

– Ты – плод алхимической дерзости, юная мадемуазель. Не знаю, кто создал тебя такой, но этот эксперимент провалился. Ты – дефективный аврорус. Алхимическая химера. Черновой вариант. Ибо твой Свет скрыт. Светнин, использованный для твоего создания, не был чистым. Алхимическая реакция в атаноре не была закончена. Тьма полностью не трансмутировалась. Дистилляция была подкрашена тенью, а в экстракт светнина, который тебе впрыснули, попало немного ночи. Это очевидно: даже твои странные седые волосы – смесь светлого и темного. – Вампирша провела кончиками пальцев по моим локонам, будто перебирала струны арфы. – Этот мир поймал тебя, почти ничего не оставив от другой параллели, кроме уникального вкуса, неуловимого аромата Света, который задержался в твоей крови, тысячу раз разбавленный. Вампиры смогли бы ею насладиться без риска обжечь горло. На этом все заканчивается. Ты не обладаешь силой, способной рассеять Тьму. Напротив, Тьма преобладает в тебе, ибо достаточно окрепла в результате операции, которой ты подверглась. Именно этим объясняется то, что ты, по твоим словам, понимаешь язык упырей. Потому что ты сама нечисть, как и они, как все дефективные аврорусы, созданные в том числе и мной.

Речь вампирши меня уничтожила. Горло сдавило так, что я не могла вымолвить ни слова. Словно парализованная, я стояла напротив мадам М., рассматривавшей меня сквозь вуаль, в то время как я не могла ее видеть. При воспоминаниях о родителях сердце мое сжалось, глаза наполнились слезами. Аврорус! Вот, значит, кто я есть… Кем являлся, как я догадалась, Бледный Фебюс. Вот в чем смысл тайны, его окружающей, шарады происхождения, темного фебюса его существования. Осознание схожести с сумасшедшим пиратом угнетало меня больше всего.

– Я лишь удивлена тем, что ты сумела дожить до своего возраста в добром здравии, несмотря на все свои раны, – не унималась мадам М. – В тебе нет ледяной ауры, которая усиливается в моих созданиях, – знак того, что Тьма продолжает пожирать их изнутри. Твоя первоначальная аура остыла и обрела банальную человеческую оболочку, как у любого смертного.

Она указала на огромное овальное зеркало в глубине лаборатории:

– В то же время твое зеркальное отражение полное, а не половинчатое, как у существ, разрываемых между двух миров, коими являются неудавшиеся аврорусы. Такая нестабильность разрушает их физически и ментально, ведя к безумию, а после к неизменной гибели. По моим наблюдением в течение веков, никто из них не дожил до зрелого возраста. Все мои эксперименты по созданию идеального авроруса потерпели неудачу.

– Диана – не эксперимент, тем более не неудавшийся, – возмутился Стерлинг.

Я почувствовала, как он споткнулся о мое фальшивое имя. Еще труднее Рейндасту выслушивать беспощадную тираду дамы-алхимика.

– Нет, Стерлинг, я как раз и есть неудавшийся эксперимент, – прошептала я. – Мои кошмары – реальные воспоминания, а не фантазии. Невозможно отрицать очевидного.

Я приподняла длинную рубаху-тунику до середины бедра, где в нескольких сантиметрах над коленом розовело пятно.

– Я все время считала его родимым и запретила себе сопоставлять факты, когда однажды увидела во сне отца, забиравшего с помощью скальпеля образец с моей кожи для анализа.

При воспоминаниях вновь подступил комок к горлу. В течение нескольких недель я боролась изо всех сил и отрицала очевидное, которое рвалось из меня до такой степени, что я заболела, одурманила себя. Теперь, когда я их, наконец, приняла, стразу стало легче. Не в этом ли значение карты «Повешенный» в раскладе командующей Зефирины из Форт-Руаяля? Жертва, которую я должна принести, – это мои иллюзии, мои фантазийные видения безупречной семьи, которую я ошибочно идеализировала.

Мне все равно, как меня называли – аврорусом или нечистью, это всего лишь слова. В обоих случаях родители использовали меня в качестве подопытного кролика, пытаясь создать оружие для Фронды. Эксперимент провалился. Отец сам признался: «Она могла бы воплотить в себе прекрасные надежды, но превратилась в страшную угрозу». Это ужасное понимание распяло меня, но в то же время освободило. И многое объяснило. В детстве отец поставил мне диагноз – полусангвиник-полумеланхолик, чтобы объяснить мои экстремальные перепады настроения. Но то была не борьба крови и избытка черной желчи во мне: то было столкновение светнина и тьмагны. Нескончаемая, свирепая борьба наполняла каждый мой день, воспламеняла мозг жестокими мигренями. Вояж в печальные тропики явно благоприятствовал моей темной стороне. В ледяной компании Бледного Фебюса, так похожего на меня, моя Тень воодушевилась, разожгла в моем сердце жажду к бойне, напугавшей меня во время морской баталии.

Я опустила подол импровизированной туники на колени, медленно повернулась к вампирше:

– Мужчина и женщина, воспитавшие меня, оба занимались алхимией, мадам. В последнее время воспоминания раннего детства постоянно приходят ко мне в ночных кошмарах. Они в точности соответствуют вашим описаниям. Вы правы, в младенчестве я не полностью отражалась в зеркале. Я даже помню слова родителей «эксперимент провалился», которые они произнесли над моей колыбелью.

Я сглотнула, стараясь избавиться от горького привкуса страшной фразы, и продолжила распутывать нить своего прошлого, чуть повысив голос:

– Вы говорите, что я понимаю язык упырей благодаря темным силам во мне. Может, они и послужили причиной моих многочисленных вещих снов прошлой зимой в Париже. Каждый раз они предупреждали меня об очередной смертельной ловушке на моем пути.

– Ты – плод операции, которая попыталась исказить само время, – заметила вампирша. – Возможно, твое сознание хранит ее последствия и даже то, что можно сравнить с даром предчувствия…

– Дар, который я изгнала, и возможно навсегда, переборщив с настойкой. Парализованная бременем надежды, возложенным на мои плечи, я искала успокоение.

Зашари пожал мою руку, удерживая меня от дальнейших откровений. Новобранец Фронды, он боялся, что я выдам себя, а заодно и общее дело.

– Оставь, Зашари, – успокоила я его. – Эта дама из одного с нами лагеря. Сопротивления Тьме. Все, что она рассказала, свидетельствует об этом. Но возникает вопрос: почему?

Я уставилась на лицо, закрытое вуалью.

– Мадам, настал мой черед задать ваш вопрос вам: кто вы?

– Я тебе повторю: я – буква, – уклончиво ответила вампирша.

– Мне нужно больше. М. – первая буква, за ней должны стоять другие.

– Имя, стоящее за начальной буквой, принадлежит к давно минувшим дням. У него больше нет значения, ибо я покинула людской мир.

– Тем не менее вы оставили там свой след, другое имя, которое начинается с буквы Ф… Фебюс.

Облако черных одежд предо мной вздрогнуло. На мгновение показалось, что длинная тога черных кружев укрывала пустоту и что сейчас покров спадет. Но мадам М. держалась стойко.

– От… откуда ты знаешь Фебюса? – тихо прошептала она.

– Я встретила его.

– Это невозможно! Он умер девятнадцать лет назад!

– Он очень даже жив, уверяю вас. Только, выражаясь вашими же словами, разрывается между двух миров. Его многострадальная ледяная аура способна поднимать бури, невзирая на время года, наподобие той, что пронеслась над Клыком Смерти в прошлом месяце.

Мадам М. вцепилась в ближайший столик, удерживая равновесие. Стоящая на нем пробирка покачнулась и упала на пол, разбившись вдребезги. Ранее дама призналась в том, что тоже почувствовала ту майскую бурю. Но в затворническую жизнь вампирши не доходили слухи о капитане пиратов, годами терроризирующем побережье Атлантики.

– Значит, он выжил… – прошептала она, обращаясь к самой себе, будто забыв про нас. – Я была убеждена, что он умер, как и другие. Стервятник выкрал его из-под носа моих бдительных стражей.

– Стервятник выбросил ребенка на одном из пляжей Бермуд, в нескольких лье отсюда. Возможно, сверхъестественный холод добычи вспугнул хищника, заморозил его лапы… Норвежский китобоец подобрал Фебюса и вырастил, сделав из него пирата.

Мадам М., медленно ступая по осколкам и держась за стены, вышла из комнаты. Мы молча шли за ней. После пронизывающего холода лаборатории я облегченно вздохнула в уютной гостиной. Хотя я не знала, что за варево томилось в чугунке, его аромат настойчиво напомнил о голоде. Но еще больше я умирала от любопытства, предчувствуя, что мадам М. собиралась поделиться дальнейшими откровениями.

Она тяжело опустилась на табурет возле органа. На пюпитре над парной клавиатурой находилось несколько предметов: закрытая нотная тетрадь, метроном и эбеновая шкатулка. Дрожащими руками вампирша открыла шкатулку и высыпала ее содержимое на клавиши из слоновой кости: около двадцати позолоченных медальонов, похожих на тот, что я видела на шее Бледного Фебюса. Я приблизилась, чтобы лучше рассмотреть их. На каждом выгравировано имя, дата и время.

– Крыланы приносят мне не только одежду, книги или флаконы с кровью, – продолжала дама, рассматривая медальоны. – Иногда они улетают далеко от реликвария, к берегам, где судна терпят спровоцированные сиренами кораблекрушения. Я обучила их искать выживших. Иногда на борту кораблей оказывается ребенок: юнга или благородный отпрыск, совершающий трансатлантический рейс. Крыланы в этом случае выхватывают жертву из лап сирен, спасая ее от гибели. Примерно один раз в двадцать лет им удается принести спасенное дитя. Я забираю его, тут же делаю инъекцию и после обращаюсь с ним, как со своим собственным ребенком.

Дама погладила поверхность медальонов, будто лаская лица своих ушедших протеже.

– Каждому аврорусу я дарила подвеску с выгравированным именем, – меланхолично прошептала она.

– Медальон рождения? – вмешался Зашари. – Но вы же не знаете дату их появления на свет.

– Я фиксировала точное время введения инъекции светнина. Видишь ли, в самый пик алхимического переваривания приборы измерения времени рядом с атанором останавливаются в тот момент, когда высвобождается драгоценная эссенция. Я отмечаю эту информацию на медальонах в научно-исследовательских целях, чтобы впоследствии понять: существует ли у светнина, полученного в определенное время года и в определенный час, больше шансов для создания идеального авроруса. К тому же если я и пробую кровь моих протеже, то только для того, чтобы понять, усилилась ли сила Света в них со временем. К сожалению, она всегда уменьшалась. Мои надежды всегда обманывались. Бедные ангелочки чахли и умирали, как бабочки-однодневки, несмотря на всю мою заботу о них.

При этих словах голос мадам М. сорвался:

– Они… они бы все равно умерли, если бы остались в лапах сирен. Со мной их жизнь продлевалась еще на несколько лет. Но мало… слишком мало. Я храню медальоны в память об ушедших душах. Только подвески Фебюса не хватает в моей коллекции. По моим подсчетам, мальчику было всего несколько месяцев, когда крыланы принесли его. До трех лет он жил со мной, пока стервятник не выкрал ребенка. Фебюс – самый юный из моих протеже. Может, по этой причине он прожил дольше других инъецированных? – Вуаль вампирши уставилась на меня: – Как и ты, подвергнувшись операции в самом нежном возрасте.

Откровения дамы меня ужаснули и тронули. В своих безумных стремлениях вернуть Свет мадам М. жертвовала невинными детскими жизнями, которых спасала только ради того, чтобы ставить на них опыты. С другой стороны, женщина-алхимик мучительно переживала смерть каждого. Он не могла утешиться спустя десятилетия и даже столетия. Зачем совершать такие преступления? Зачем подвергать себя такому горю?

– Аполло, Соль, Фаэтон, Гелиос, Фебюс… – читала я. – Имена всех «неудавшихся экспериментов» означают солнце, день, свет. Почему вы, бессмертная вампирша, боретесь за то, чтобы Свет вернулся в наш мир Тьмы?

– Потому что хочу, чтобы Людовик вернулся ко мне, – горько вздохнула она.

Ее признание пригвоздило меня к месту. Заш выругался. Даже Стерлинг ахнул, выйдя из своей привычной флегмы.

– Вы… вы любили его? – запинаясь и не веря, спросила я.

– Инфернальный полубог, спустившийся к нам, – вот кто Нетленный для меня, как и для других подданных Магны Вампирии. Никогда бы не подумала, что можно испытать к нему иные чувства, кроме восхищения, ужаса или ненависти. Я любила его, – призналась мадам М., подчеркнув прошедшее время. – Еще в то время, когда мы оба были смертными. Сначала тайно, после кончины его первой супруги в 1683 году. Потом открыто. В Версале меня называли «почти королева». Я – Франсуаза д’Обинье, маркиза де Ментенон[184].

Мадам де Ментенон… Да, это имя навеяло туманные воспоминания папиных уроков истории. Я обменялась взглядами со Стерлингом и Зашари. Они, похоже, тоже слышали об этой женщине, последней фаворитке Людовика XIV, которая была с ним до его трансмутации. Официальная историография не причисляла маркизу к числу важных аристократов, которые трансмутировались вслед за Королем, таких как принцесса дез Юрсен или маркиз де Мелак. По собственным словам вампирши, ее имя принадлежало прошлому.

Но именно прошлое овладело ею, как пифией[185]. Я видела, как мадам М., погружаясь в свои воспоминания, которые для нее, очевидно, до сих пор были так же ярки, как и в прошлом, впадала в меланхоличный транс.

– Людовик был существом самым солнечным из всех, кого я когда-либо встречала, – вспоминала маркиза, нервно поигрывая медальоном с именем Аполло, ловя его поверхностью отблески свечей. Он сделал солнце своей эмблемой – он, кто был королем звезд и звездой среди королей. Его пыл воспламенял войска на поле битвы. Он любил танцевать и зажигал сцену одним своим присутствием. Когда в Галерее Зеркал его взгляд касался вас, казалось, будто раскаленные лучи обжигали кожу, но наедине он мог быть нежным и мягким, как майское ласковое солнце.

Мне трудно было представить Нетленного, эту свирепую ледяную глыбу, объятого огнем и страстью. И все-таки после стольких лет в голосе мадам М. вибрировала теплота, пылал все еще жаркий костер любви.

– Однако каким бы ни было солнце, по вечерам оно уходит, – вздохнула маркиза. – Так и сердце Людовика, старея, леденело. Чувствуя дыхание смерти, Король потускнел. Жизненный путь внезапно показался ему пугающе коротким, ведь нужно было столько еще сделать, совершить. Тогда-то он вместе со своими медиками и начал интересоваться запретными тайнами алхимии. В то время я была очень набожной и пыталась отговорить его, ибо древняя Церковь, ныне исчезнувшая, прокляла оккультные науки. Но чем настойчивее я требовала прекратить богохульные исследования, тем больше он упрямился… и все больше удалялся от меня.

Мадам М. выронила медальон Аполло, смахнула остальные на нижнюю клавиатуру орга́на, сухой звук удара напомнил нож гильотины[186].

– Тогда из-за любви я совершила огромную ошибку своей жизни. Прокляла себя ради него. Я решилась пройти по его стопам, чтобы не потерять: я получила свой поцелуй Тьмы. Нас было семь вампиров первого поколения, трансмутированных не с помощью крови другого вампира, а путем грандиозной алхимической операции под управлением Экзили, единственного владевшего ее секретами. Король был первым, я – второй и пять остальных принцев. Мы отдали себя в руки архиатров. Я наивно полагала, что после трансмутации мы с Людовиком будет жить вместе вечно. Но, проснувшись на своем мраморном ложе в погребальной комнате, я поняла, что уже не та, как прежде, и мужчина моей жизни тоже бесповоротно изменился. Таково проклятие семерых вампиров первого поколения: мы были страшным образом изуродованы. Лицо Людовика исчезло за золотой маской. Свое я прячу уже три века под непроницаемой завесой ночи.

Мадам М. поднесла дрожащую руку к вуали. Стерлинг, Зашари и я молчали, не смея произнести ни слова. Кто знал, какой невыразимый ужас поселился на некогда прекрасном лице маркизы де Ментенон?

– Я заклинала Людовика положить конец нашему безбожному существованию, – продолжила вампирша. – Умоляла вместе встретить лучи Авроры, чтобы солнце, которое он так любил, осветило нас в последний раз и объединило. Король отказался. Изгнал меня не только из Двора, но и из анналов истории, и из своей памяти. Отвергнутая, с разбитым сердцем я бежала, похитив из библиотеки Факультета труды, самые ценные. Путь скитальца отдалил меня от былой веры и привел в эту долину слез, покинутую Богом. Я вернулась на Антильские острова – регион, где прошло мое детство. В конце концов обнаружила место, самое уединенное на свете: этот вулканический остров. Здесь, вдали от всех, ничто не отвлекает меня от алхимических исследований. Верю, что именно они привлекают сирен: Свет, пробивающийся с перебоями из недр моего атанора, стимулирует их сверхъестественное чутье. В течение трех столетий они превращали чрево этой горы в свое подводное святилище и преуспели настолько, что моряки окрестили его Клыком Смерти. Здесь хранятся реликвии из золота и драгоценных камней. Догадываюсь, что посредством искусства иллюминирования[187] – имитации Света, запретного для них навсегда, сирены отчаянно ищут способ осветить их вечные ночи.

– Сирены не только подарили имя Клыку Смерти, – мрачно заметил Зашари. – Из-за них Бермудский треугольник приобрел зловещую репутацию, в место, где постоянно и бесследно исчезают корабли, что в конечном итоге вам на руку: обилие необходимого материала для оккультных работ.

Поглощенная своими мыслями, вампирша ответила, даже не взглянув на юношу:

– У сирен, думаю, своя выгода… Нужно лишь сохранять дистанцию. В этом функция моей Защитной Линии. Она охраняет не только от морских мерзостей, но и от Факультета, преследующего меня в надежде вернуть украденные гримуары.

Умолкнув, мадам М. собрала медальоны, бережно убрала их в эбеновую шкатулку, торжественно опустила ее крышку, словно закрыла гроб.

– Потому что, превратив себя в бессмертных демонов вопреки законам божьим, мы обречены на попытки создать собственных ангелов во имя своего спасения. Все аврорусы носили имена богов, лучезарных духов, потому что все, к чему я отчаянно стремилась эти триста лет – возродить на земле солнце, даже если возвращение Света in fine[188], – означает исчезновение бессмертных, пусть и самых именитых среди них. – Мадам М. протянула руку к ближайшему подсвечнику, играя с пламенем свечи кончиками пальцев. – И если Людовик сгорит, то я сгорю вместе с ним. Огонь нас вновь воссоединит.

В этой надежде скорого их разрушения слышалось душераздирающее признание любви. Я осторожно, все еще колеблясь, опустила свою руку на плечо мадам М. Под черным кружевом ее тело обдало меня холодом, как мраморное ложе, на котором она очнулась триста лет назад.

– Чтобы напомнить себе о том Людовике, которого я любила, каждый вечер я играю музыкальный фрагмент, который так нравился молодому Королю. Это первое, что я делаю, проснувшись: сажусь за орга́н и исполняю увертюру к Королевскому балету ночи[189].

Вампирша подошла к пюпитру орга́на, открыла потрепанную от времени партитуру. Я увидела выцветшие ноты на желтом листе бумаги. Скромный пергамент взволновал меня до глубины души: то был кусочек счастливых времен до наступления эры Тьмы, то были ноты, которые в течение девятнадцати лет неотступно преследовали Бледного Фебюса.

– Давно, в эпоху, когда он еще любил танцевать, Людовик исполнил главную роль балета, сочиненного месье Люлли, – вспоминала мадам М. – Он воплотил образ бога Аполлона в золотом костюме, призванном рассеять мрак ночи своими лучами под хвалебные оды Авроры. Да, в том балете он был идеальным аврорусом. Именно того Людовика я хочу сохранить в памяти.

Мадам М. листала страницы партитуры, пока не нашла либретто к балету. Несколько строчек она зачитала нам вслух: я догадалась, что это те самые строчки, что пела Аврора Аполлону, – ода восходящему солнцу, затмевающему звезды.

Солнце, что идет за мной, – это Людовик молодой.

Меркнет россыпь звезд мерцающих

Перед его красотой.

Золотое светило на эмпирей восходит.

Лунная Ночь в слезах уходит,

Прячась от его глаз.

Серебряный месяц растворяется в небе высоком,

Озаряет землю в порыве благородном

Аполлона лучезарный лик.

Мадам М. заиграла начало сонаты. Музыка Фебюса… Глубокое звучание инструмента заставило стены вибрировать вместе с бесчисленными портретами в рамах, будто оживляя воспоминания о прошлом. Сколько из современников маркизы де Ментенон превратились в прах, а сколько продолжают существовать, как и она, триста лет?

– Этот отрывок – не только ваши воспоминания, но и Фебюса, – призналась я ей, когда прозвучали последние ноты. – Это его единственное воспоминание о первых годах жизни, проведенных здесь, в этом кратере, рядом с вами.

Она задумалась на несколько мгновений, прежде чем объявить:

– Судя по тому, что ты мне рассказала, этот дефективный аврорус, с одной стороны, уникальный долгожитель, но, с другой, боюсь, слишком загрязнен Тьмой, чтобы быть способным бороться против нее.

Она тихо пролистнула партитуру, а вместе с ней страницу прошлого.

– За последние годы я пришла к выводу, что для создания идеального авроруса не хватает одного главного ингредиента, компонента совершенной чистоты, который мне нужно добавить в момент алхимического переваривания, чтобы он завершил и произвел незапятнанный светнин. Субстанцию абсолютно стойкую до такой степени, чтобы в недрах моего атанора Тьма не смогла его разрушить. Я говорю о материале самом прозрачном, когда-либо рожденном Землей, – ее сердце.

– Сердце Земли: «El Corazón de la Tierra», – прошептала я, потрясенная.

Впервые услышав это название, Зашари и Стерлинг обменялись озадаченными взглядами. Мадам М. резко повернулась ко мне. Но мне не разобрать ее черты, лишь по вибрациям в голосе я догадалась о невероятной взволнованности дамы:

– Как ты сказала? Откуда ты знаешь это имя? Оно встречается только в древних испанских кодах, датируемых la Conquista[190], и то как гипотеза. Имя алмаза, настолько древнего и настолько чистого, что он восходит к истокам самого времени…

– Этот алмаз. Я его видела. Я прикасалась к нему. Он получен из шахт Мексики и находится на борту плавучей цитадели Бледного Фебюса. Капитан ничего не знает о его ценности, но Гиацинт де Рокай, корсар, сопровождавший нас до Вест-Индии, в курсе. Думаю, он захочет присвоить себе драгоценность. И не он один. Нетленный приказал мне привезти «El Corazón» для его собственных алхимических опытов, цель которых противоположна вашим, мадам. Король не мечтает о победе Света над Тьмой, напротив: желает, чтобы Тьма покорила день.

– Диана! – выкрикнул Стерлинг, ошеломленный моим признанием.

Это была моя тайна, последняя, о которой я молчала. Но пришло время обо всем рассказать мадам М.

– Нет необходимости использовать имя, которое мне не принадлежит, – тихо ответила я Стерлингу. – Маски спали. Можешь называть меня Жанной, именем, под которым меня знают в Народной Фронде.

Я вновь повернулась к вампирше:

– Да, мадам, я состою в рядах Фронды. Как Зашари. Мятежники преследуют ту же цель, что и вы: вернуть Свет.

– Я слышала о ней, но никогда не воспринимала всерьез. Конечно, я знала, что многие среди них пробовали себя в алхимии, что иногда даже отлавливали «лишних» вампиров для своих экспериментов, но никогда не думала, что простые смертные действительно способны свергнуть режим повелителя ночи. Однако ты сейчас передо мной и рассказываешь о «El Corazón de la Tierra»!

Я сделала глубокий вдох, прежде чем спросить:

– Если я вам принесу «El Corazón», мадам, думаете ли вы, что сможете, наконец, создать тот идеальный аврорус, о котором мечтаете? Существо, которое не только выживет, но сможет эффективно бороться против Тьмы?

Вампирша кивнула:

– Уверена в этом, но мне нужен ребенок, чтобы ввести сыворотку…

– Достаточно невинных жертв в этой игре! В этот раз придется ограничиться взрослым, который уже получил свою первую дозу. Считайте это вызовом!

Стерлинг возмущенно прорычал, протестуя:

– Ты, Жанна? Нет, это слишком опасно!

– Напротив. Если я выжила в первый раз, значит, у меня больше шансов, чем у кого-либо другого.

Отблеск свечей пролился на выступающие скулы моего недоверчивого англичанина, высекая впадины на его щеках. Несмотря на худобу, лицо его было неотразимо прекрасным. Стерлинг пленил своей невозмутимой флегмой, но еще больше своей страстью, которую я способна была в нем разжечь. В это мгновение я осознала, что никогда никого не любила так, как этого юношу. Я также понимала, что, если добуду «El Corazón» и мадам М. удастся возродить мой дремлющий Свет на благо Фронды, Стерлинг никогда больше не сможет целовать меня. Я дрожала от ужаса и смятения, он, напротив, постепенно возвращал себе хладнокровие, свое знаменитое self-control[191].

– Если ты хорошо подумала и если ты этого действительно хочешь, Жанна, я уступлю, – произнес его низкий, спокойный голос. – Что ж, буду любоваться тобой сквозь защитные очки с затемненными стеклами, только и всего.

Его попытка посмеяться над обстоятельствами в свойственной только ему «рейндастовской» манере наполнила мое сердце нежностью и болью одновременно.

– Стерлинг… – еле слышно прошептала я.

Мысль, что больше никогда не смогу ощутить вкус его губ, нежность его рук, убивала… Ну почему мне все время приходится жертвовать любовью? Может, я проклята?

Видя, что моя решимость пошатнулась, лорд пришел на помощь, пытаясь утешить:

– Ты знаешь мой девиз: No future. Я его не выбирал, но принял, потому что другой альтернативы не было. Впервые у нас с тобой появилась возможность написать будущее, я понял это только сейчас. Будущее для тебя. Для Зашари. Для всего мира.

Улыбка растянула бледные губы вампира – те самые, которые всего несколько часов назад были красными от моей крови.

– Предпочитаю прожить рядом с тобой обжигающие лучи надежды, пусть краткосрочные, чем вечный холод, зная, что однажды Тьма заморозит всю вселенную. Вот чего я хочу, Жанна. Я не отрекусь от этого! – Его улыбка стала шире, обнажив острые клыки. – Видишь, я тоже могу быть упрямой деревянной башкой. Прозерпина проговорилась, что это твое прозвище. Должен признать, оно отлично тебе подходит.

Такова наша алхимия. Нам не нужны гримуары, чтобы понять: мы созданы, чтобы уравновешивать друг друга, как два балансирующих противоположных характера. Когда Стерлинг застывает в своем фатальном настроении no future, я воспламеняю его. Когда сомнения закипают в моей голове, он охлаждает мой перегретый мозг. Жар и холод. Жизнь и смерть. Нет необходимости изучать оккультные науки, чтобы понять этот вечный закон природы: противоположности притягиваются. Я подошла к нему, положила руки на обнаженный торс, забыв на время про мадам М. и Зашари. Остались только я и Стерлинг.

– Ничто не сможет заставить тебя передумать, лорд Рейндаст, – прошептала я. – И ничто не заставит меня свернуть с выбранного пути. И все же…

Пришло время открыто задать себе важный вопрос: по-прежнему ли я убеждена в том, что смысл моего присутствия в этом мире – служить Свету? Я только что узнала, что мои родители рисковали моей жизнью, чтобы обеспечить Фронду оружием. В этих условиях хочу ли я еще вести борьбу, в которую была брошена силой? Я прислушалась к своему сердцу – оно все еще жаждало справедливости. Не для того, чтобы подхватить факел Фруаделаков, нет. А ради тех, кого встретила на пути с тех пор, как покинула Оверни. Де Монфокон и Наоко, Туанетту и Полин, Пьеро, Клеанта, Зефирину. И особенно тех, кто молча страдал, как жители свободной плантации Гран-Домен, и тех бесчисленных угнетенных, что надеялись на освобождение.

– Пусть будет так, – произнесла я, ощущая в себе новые силы. – Мы постараемся вернуть «El Corazón».

Я повернулась к мадам М.

– Вы могущественная бессмертная, вы нам поможете?

– Я не смогу пойти вместе с вами, ибо навсегда привязана к этому месту, – печально ответила вампирша. – Если я покину дом, не только Защитная Линия потеряет силу, пропуская непобедимых привидений, брошенных по твоему следу. Очнется вся нечисть, которую Факультет отправил за мной. Десятки привидений оживились бы, чтобы напасть на мой след, и если бы им удалось, то всем нашим мечтам пришел бы конец. И все же, хотя я обречена остаться здесь навсегда, позволь мне сделать тебе подарок.

Она шагнула к этажерке и взяла оттуда маленький хрустальный Сиреневый флакон, запечатанный сургучом.

– Три века мне потребовалось для того, чтобы приготовить это приворотное зелье. Я дистиллировала слезы разочарованной любви: три века томления, сконденсированные в маленьком пузырьке. Зелье не имеет ни цвета, ни вкуса, ни запаха, но ты не обманывайся: тот, кто его попробует, хотя бы глоточек, влюбится до безумия в первого, на кого взглянет.

Она поднесла бесценную жидкость к свету.

– Я предполагала дать напиток Людовику в вечер нашей встречи после разлуки, чтобы вновь раздуть в нем огонь любви до того, как мы вместе сгорим. Но выпьет его Фебюс из бокала, который ты ему поднесешь. Ты получишь сердце капитана, а значит, Сердце Земли, потому что он ни в чем не сможет тебе отказать. И все-таки будь осторожна: чары настолько сильны, что никакая сила в мире не сможет их разрушить, даже я. Только смерть одного из влюбленных сможет рассеять их.

Стерлинг вскипел, я тут же обезоружила его клятвой:

– Успокойся, я не собираюсь играть в Ромео и Джульетту с Фебюсом. Как только получу алмаз, уйду и больше его не увижу.

Эта отсылка к Шекспиру успокоила вампира. Он позволил мадам М. передать мне флакон. Несколько секунд я рассматривала его в своих ладонях, изумленная тем, как в таком маленьком сосуде помещалась такая мощная сила.

– Если у меня получится пробраться к ложу Бледного Фебюса ночью, то смогу влить эликсир в его губы. И буду первой, кого он увидит, проснувшись.

– Но мы даже не знаем, где «Уранос», – заметил Зашари. – Мы покинули его месяц назад…

– Не вы ли говорили мне, что ураган сопровождает цитадель? – напомнила мадам М.

Среди причудливых инструментов своей лаборатории вампирша прошла к позолоченному деревянному циферблату, украшенному морскими коньками.

– Посмотрите на этот барометр: он показывает, что давление ниже средних показателей этого времени года, – дама показала на стрелку, которая отклонилась влево. – То есть грозовой фронт находится по меньшей мере в десяти лье отсюда.

– Логично, – громко заметил Стерлинг. – «Уранос» имеет привычку крейсировать в морях Бермудских островов, когда не подходит к южным берегам, чтобы атаковать флотилии. Но даже если попадем на плавучую цитадель, каким образом мы проникнем в спальню капитана? Его донжон – настоящая крепость…

– Кроме окон, не имеющих ни рам, ни наличников, чтобы постоянно проветривать комнату и изгонять ароматы, которые его раздражают.

– Да, но спальня на высоте двадцати метров, – уточнил Стерлинг, лицо его было сосредоточенным. – Есть риск сломать себе шею, повторяя сцену на балконе из Ромео и Джульетты.

Он снова вернулся к своим главным принципам. Перспектива увидеть Фебюса, безумно в меня влюбленного, беспокоила его больше, чем моя трансформация в смертельного для него воина Света.

– Откажись от этой идеи с зельем, Жанна. Если хорошо подумать, затея плохая. Должно быть другое решение.

– Стерлинг, еще раз повторю: о настоящей любви нет речи. Это лишь стратагема. Не я собираюсь пить эликсир, а Фебюс.

– И чем раньше он его выпьет, тем лучше, – серьезно заметила мадам М. – Необходимо как можно быстрее вернуть «El Corazón», пока кто-нибудь другой, вроде упомянутого вами де Рокайя, его не захватил.

– А какой сегодня день? – ужаснулась я, внезапно осознав быстротечность времени. – Стерлинг говорил, что мы были пленниками сирен тридцать три дня. Значит, сегодня…

– …вечер двадцатого июня, канун ночи летнего солнцестояния! – воскликнул Заш, проведя быстрый подсчет. – С завтрашнего дня кораблям гостей Бледного Фебюса разрешат отплыть, если только они уже не подняли паруса после исчезновения всех избранниц. Де Рокай тоже уйдет. Вместе с алмазом, если успел прибрать его к рукам.

– Это именно то, чего я опасаюсь, – вздохнула мадам М. – Нельзя терять ни минуты.

Она подошла к окну, открыла створку. Теплое, влажное дыхание тропической ночи ласково коснулось моего лба. Запах кратера, на который я не обратила внимания в безумной гонке, наполнил легкие. Терпкий аромат вулканической породы смешался со сладковатыми испарениями разложения останков, которыми была усеяна Защитная Линия.

Мадам М. наклонилась вперед и крикнула, пронзительно и протяжно, напомнив Стерлинга, призывающего ночных птиц. Огромную луну в высоком небе, размытую в насыщенном влагой воздухе, заслонила большая тень. Темный дар хозяйки был связан с рукокрылыми, если верить рыжей летучей мыши, которая повисла головой вниз, вцепившись длинными когтистыми лапами в наличник. Черные глаза на длинной, как у лисы, морде внимательно нас рассматривали. Тело ее настолько массивно, что крылья, пусть и сложенные, загораживали все окно.

– Мои крыланы достаточно сильны, чтобы переносить тяжелые реликвии и даже тела, похищенные у сирен, – заверила мадам М. – Для этого они используют толстые сети, украденные с рыболовных судов на Бермудах. Таким же способом они могут доставить вас в спальню Фебюса, а затем унести, после того как вы заберете «El Corazón». – Вампирша погладила треугольную пасть крылатого создания, которое по-собачьи охотно приняло ласку. – Крыланы легко обнаружат ураган, атакуют его сверху по воздуху, преодолеют стену и спустятся прямо на Глаз, не подвергаясь опасностям бури.

– Минуточку, мадам, – остановил ее Стерлинг, все еще противясь тому, чтобы использовать меня в качестве приманки. – Если мы прилетим на «Уранос», экипаж легко нас заметит в воздухе.

– Или вас не увидят. Лорд Рейндаст, алхимия способна создать мощную дымовую завесу, иллюзию, которую ошибочно можно принять за облака.

Она хлопнула в ладоши:

– Идемте, я дам пищу смертным и флакон с кровью для тебя, вампир. К тому же вам нужна приличная одежда. Только что наступили сумерки, ночь еще молода: у вас есть время выкрасть алмаз и принести его до наступления рассвета. Но надо уходить без промедления.

– Стойте: мы не говорили о том, что юноши должны сопровождать меня. Я протестую! Я справлюсь одна.

– Я этого не допущу! – возмутился Заш. – «Свобода или смерть!» Отныне это и мой девиз, если помнишь. Я буду биться рядом, если вдруг что-то пойдет не так.

– Боюсь, придется смириться и с моим присутствием тоже, – вмешался Стерлинг. – Я тоже иду с вами. Лишь позвольте мне интерпретировать девиз фрондеров по-своему. «Свобода или смерть» – этот выбор я предложу Бледному Фебюсу, если, будучи слишком влюбленным, он откажется предоставить тебе свободу после того, как подарит алмаз. Я охотно предам его смерти – единственный путь разрушить чары приворотного зелья.

26

Зелье

Мне казалось, что я парю на крыльях мечты.

Полет местных крыланов удивительно ровен, в отличие от зигзагообразного летучих мышей, за которыми я наблюдала в Европе. Вероятно, их гигантские перепончатые крылья придавали устойчивость. Сеть, в которой я вытянулась, мягко покачивалась, как гамак. Высокогорный воздух, свежий, но не холодный, ласкал лицо. У меня даже не было головокружения: бутылки с дымовой шашкой, прикрепленные к петлям, выпускали легкий алхимический туман, который скрывал море в нескольких сотнях метрах под нами. Из своего облачного кокона я больше не различала звезд, луна превратилась в ореол.

Я прекрасно себя чувствовала в платье из дамасского шелка, которое мадам М. давным-давно привезла из Версаля. Она выбрала нежный фиалковый цвет, чтобы не раздражать сверхчувствительное зрение Бледного Фебюса. Мера предосторожности излишняя, на мой взгляд: как только капитан пригубит зелье, то не сможет оторваться от моего лица.

Заш и Стерлинг путешествовали в сетях, похожих на мои. Завывания ветра и шум крыльев не давали нам возможности говорить. В сумерках я едва угадывала их силуэты. Для них вампирша тоже нашла одежду, только я не осмелилась спросить у маркизы, привезла ли она из Версаля эти великолепные жемчужно-серые жюстокоры или же добыла их в реликварии сирен…

После длинного, окутанного дымкой перелета я почувствовала, что мы приступили к спуску. Грохот волн, бьющихся о корпус судна, смешался с хлопаньем крыльев. Слышались крики матросов, занятых работой на палубе, но ни единого звука орга́нов: в разгар ночи капитан, должно быть, спал. Постепенно под нами проступили неясные очертания темного конуса, пронзившего искусственные облака: крыша донжона «Ураноса». Мы достигли места назначения, даже не почувствовав свирепый бушующий ураган.

Крыланы приземлились на крышу удивительно бесшумно для крупного зверя. Вскоре черепица покрылась рыжим мехом. Сети свесились с остроконечного донжона рядом с широким оконным проемом, открытым всем ветрам. Зависнув между небом и землей, я посмотрела на часы: один час ночи. Прикидывая время на обратный путь, мы должны улететь не позже четырех часов, чтобы вернуться на Клык Смерти до восхода солнца – приблизительно до семи часов утра. Не только потому, что крыланы ориентируются в темноте лучше, но и потому, что дневной свет опасен для Стерлинга.

Он сейчас находился в рыболовных сетях на другом краю оконного проема, рядом с Зашем. Дымовые шашки продолжали выпускать густой туман. Юноши приготовили кинжалы, что мадам М. вручила им. При малейшей опасности они смогут запрыгнуть в спальню, чтобы прийти мне на помощь. На всякий случай я припасла один клинок и для себя, но не рассчитывала воспользоваться им: в зелье содержалось оружие более изощренное и уж точно более эффективное.

Я подтянулась к краю сети и заглянула через оконный проем в просторную затемненную спальню. Свечи не горели. Только слабый свет луны, поглощенный дымкой, струился на контуры мебели, клавиатуры Больших Орга́нов, Складного Клавесина в углу. В глубине я различила очертания кровати с балдахином и бледную фигуру, проступающую под покрывалом, скованным холодом: Бледный Фебюс крепко спал.

Я выбралась из сети, перешагнула за оконный проем и поставила ногу на заиндевевший паркет. Среди многочисленных туфель мадам М. я выбрала пару «балерин» на плоской подошве – обувь воров и убийц, не делающая лишнего шума. На цыпочках подкралась к кровати. Туманное облачко дымовых шашек проникло вместе со мной в спальню, чтобы замаскировать мое вторжение. Бесшумно передвигаясь, я тихонько откупорила флакон. Черты Фебюса проступили четче, его белая голова покоилась на покрытой инеем подушке, как опаловый камень на бархатном валике. В причудливой фантазии я увидела себя прекрасным принцем, крадущимся к деревянному ложу Спящей Красавицы, чтобы пробудить ее ото сна поцелуем…

– Диана де Гастефриш?

Я замерла на месте, сообразив слишком поздно, что Фебюс не спал. Призрачные бесцветные глаза капитана, которые я приняла за бледные закрытые веки, обманули меня. На самом деле его белые глазные сферы с бесцветными радужками следили за мной. Я поспешно закрыла флакон. Может, запрыгнуть на кровать и силой влить зелье в рот пирата? Тогда велик риск пролить драгоценную жидкость. Или, приставив клинок к его шее, потребовать алмаз? Трудно представить, как после я смогу убежать вместе с ним, оказавшись в охраняемой сокровищнице на нижних палубах.

– Думал, что больше никогда не увижу тебя. Как я счастлив, что ты здесь! – объявил Фебюс, дернув бархатный шнур у изголовья.

От трели колокольчика мороз побежал по коже. Слова, только что прозвучавшие из уст капитана, ввели меня в ступор.

– Ты прибыла на нашу свадьбу, верно?

В полумраке светился молочного цвета торс, маленький золотой медальон с выгравированным на нем именем сверкнул на груди.

– Вижу, что ты не одна.

Встревоженные нашими голосами, в спальню вошли Стерлинг и Зашари.

– Да, я прибыла на свадьбу, – солгала я. – Умоляю простить меня, Фебюс. Моя попытка к бегству в тот вечер была вызвана волнением молодой невесты перед свадьбой. Сирены похитили меня вместе с двумя компаньонами, страшная история! Они держали нас в плену долгое время. С приближением даты солнцестояния я все больше изнывала от разлуки с тобой. Наконец нам удалось бежать. И вот я здесь, чтобы навсегда соединить свою судьбу с твоей. – Я одарила его самой соблазнительной из своих улыбок. – Может, выпьем вдвоем бокал твоего старого рома за наш брак?

Я шагнула к плетеной мебели, взяла графин белого рома – тот самый алкогольный напиток, который Фебюс предложил мне в вечер нашей первой встречи. Наполнила хрустальные бокалы, украдкой, под прикрытием сумерек вылила флакон с приворотным зельем в один из них.

Услышав шаги Гюннара и его людей, бежавших по лестнице донжона, я поспешила к кровати с бокалами в каждой руке, протянула Фебюсу тот, что был предназначен для него.

Капитан принял его из моих рук, но вместо того, чтобы отпить, поставил на столик у изголовья. Подняв другую руку, он вытащил пистолет, припрятанный до поры под покрывалом, прицелился в мою грудь. В упор.

– Боюсь, слишком поздно пить за наш союз, дорогая Диана, ибо я поменял свои планы, – прошептал Фебюс. – Я женюсь на другой. Гиацинт де Рокай нашел тебе замену. Но повторюсь: очень рад твоему приезду в компании друзей. Честь для меня увидеть вас троих завтра вечером среди гостей на свадьбе с леди Каслклифф.

* * *

«Гости» или «пленники»? Давно понятно: эти два слова для Бледного Фебюса – синонимы. Он запер нас троих в комнате донжона без окон, где из мебели было несколько стульев и одна масляная лампа. Я не строила иллюзий по поводу судьбы, которую он нам уготовил после свадьбы. Мы отправимся на корм акулам, и сомневаюсь, что в этот раз сирены успеют спасти нас.

– И все-таки надежда еще есть, – поддерживая своих сокамерников, я пыталась убедить и саму себя. – Вы видели своими глазами, как Фебюс вылил содержимое двух нетронутых бокалов в графин. Драгоценное зелье не пропало.

– И что? – резко ответил Заш. – Даже если этот безумец осушит наполненный до краев бокал, он лишь влюбится в свое собственное отражение в зеркале.

– За исключением того, что он никогда не пьет в одиночестве и испытывает отвращение от собственного полупрозрачного отражения. Однако завтра вечером он обретет супругу: Поппи.

Имя камнем ухнуло в тишине карцера. Для меня это имя преданной подруги. Для Заша – девушка, в которую он тайно влюблен. Стерлинг высоко ценил свою землячку, особенно после того, как она пыталась уговорить меня бежать вместе с ним.

– Этот монстр Гиацинт принес ее в жертву, чтобы покрасоваться в Версале! – прошипел Зашари, вне себя от ярости. – Так и вижу, как он хвалится, что выполнил миссию, – выдал замуж оруженосца Короля, кто бы она ни была, за принца пиратов.

– Именно! Мы могли бы возобновить игру с помощью Поппи, – заметила я. – Только нужно найти способ предупредить ее о существовании зелья. Если ей удастся заставить мужа выпить его, когда они будут одни в супружеской спальне, то она обретет над ним власть.

– А если Гиацинт трансмутирует ее до? – помрачнел Заш. – Разве ритуал проводится не в брачную ночь?

– Мадам М. берегла эликсир лично для Короля Тьмы, – напомнила я ему. – Значит, заклинание подействуют и на Фебюса, неважно, смертный он или бессмертный.

Я умолкла, зная, что Зашари, как и я, боялся трансмутации Поппи. Если ее новоявленный супруг станет вампиром, тогда и она тоже… предположение, которое мы старались не произносить вслух.

– Каким образом связаться с ней? – спросил Стерлинг.

– Придется дождаться свадебного пира, до тех пор нас не выпустят.

– Что ж, в таком случае хорошего дня и приятных снов, – Стерлинг широко зевнул.

– То есть как хорошего дня? – запротестовал Заш. – Только не говори, что ты опять собираешься плющить щеки, словно убитый.

– Прошу чуть больше уважения к мертвецам, Гран-Домен. Скоро утро, and I need my beauty sleep[192], как говорят комедианты в театрах Сохо. Вам тоже не мешает отдохнуть. Ночь солнцестояния – самая короткая в году, но, учитывая обстоятельства, для нас она станет самой длинной.

С этими словами вампир свернулся калачиком на полу и закрыл глаза.

* * *

Папа и мама здесь, напротив. Я знаю, что сплю, но сцена поражает реальностью. Это вновь воспоминание, продолжение длинной серии кошмаров. Но я больше не чувствую тревожного страха прошлого, потому что теперь знаю, кто я.

Я также знаю, кто эти люди передо мной. Это не мои родители, которых я идеализировала всю свою жизнь. Это обычные люди, полные прегрешений, парадоксов, сомнений, недостатков.

Отважные мятежники на службе идеала? Да, но также и алхимики без угрызений совести, для которых цель оправдывает средства.

Заботливые родители для двух сыновей? Без сомнений, но и палачи, без колебаний рискующие жизнью собственной дочери.

Если я – неудавшийся эксперимент, то и они тоже!

– Ты уверена, что хочешь сохранить ей жизнь? – спрашивает отец. Лицо его искажено тревогой и страданиями. – Подумай об опасностях.

Мама кивает, голос ее не дрожит:

– Абсолютно уверена. Она остается нашей дочерью. И нам никогда не искупить вину за то, чему мы ее подвергли.

Чувства вины и сожаления борются на его лице.

– Знаю… – вздыхает отец. – И как сильно я ругаю себя… Мы пожертвовали плотью от нашей плоти в надежде создать оружие, которое могло бы спасти миллионы других жизней. Нам не удалось. Алхимическое переваривание провалилось.

– Не полностью, смотри!

Мама вынимает из фартука маленькие карманные часы, которые я сразу узнаю, поскольку помню их с детства: она часто носила часы как колье на шее. Я хранила их как память о ней, пока не подарила их Орфео.

– Стрелки остановились на 7:38, когда атанор достиг пика температуры, – утверждает мама. – Это означает, что немного светнина мы все же получили и ввели ей.

Отец растерянно качает головой:

– Возможно, но ее Свет скоро погаснет, – бормочет он, его голос срывается. – Она потеряла тепло и начинает остывать, леденеет, как вампир. Тьма завладела ею. Мы взялись за слишком сложную для нас операцию. Какое безумие – пытаться создать аврорус! А если вместо него мы создали демона? Кто нам скажет, кто из нее получится, когда она вырастет?

– Ни один родитель не сможет предсказать, кем станет его ребенок. Он только может окружить его своей любовью, и все. Мы должны сполна отдать ее Жанне, чтобы расплатиться за содеянное.

Улыбка надежды освещает мамино лицо. Эмоции застают меня врасплох. Карманные часы, доказательство моего отличия от других, мама хранила до самой смерти как драгоценность, поместив внутрь прядь моих волос.

Я вдруг понимаю, почему стала такой, какой являюсь сегодня. Если бы со мной обращались, как с обычным «экспериментом», я бы в скором времени умерла, как многочисленные создания мадам М., слишком поглощенной своей безутешной душевной болью, чтобы одаривать настоящей любовью окружающих. Если бы меня подобрал экипаж загрубевших матросов, переквалифицированных в береговых разбойников, как, например, Фебюса, я бы, возможно, и выжила, но терзалась бы чувством вины за то, что меня использовали как оружие, и страдала от того, что не знала своих корней. После хаотичного начала мама и папа растили меня в коконе нежности вместе с Валером и Бастьяном. Более того, они меня оберегали и скрывали свою деятельность фрондеров, зная, что я все еще хрупка. Так я вошла в этот мир, к которому Фебюс никогда не смог приспособиться. Мои волосы поседели, в то время как его остались белыми. Мое отражение в зеркале стабилизировалось, в то время как его никогда полностью не материализовалось.

Несмотря на опасность, которую я представляла, мои родители взяли на себя риск оставить меня.

Вырастить. Воспитать.

А особенно – любить меня.

Я бросаюсь в объятия женщины, которая мне улыбается, ее глаза блестят от слез, губы шепчут «прости».

Из моего детского рта вырывается первое слово: «Мама!»

Я осторожно открыла глаза. Не мама прижимала меня к себе. Несмотря на то что объятия холодные, я ощущала полную умиротворенность. Потому что я в руках Стерлинга Рейндаста.

– Ты уже проснулся? – голос мой охрип от сна.

– «А ты уверена, что мы проснулись? Кажется мне, будто мы спим и видим сны», – ответил он мне, лукаво улыбаясь.

Свет фонарей на потолке преломился в моих еще влажных от сна глазах, вырисовывая ореол вокруг головы Стерлинга. Я – седой искусственный ангел, он – мой черный ангел-вампир.

– Шекспир?

– Сон в летнюю ночь.

– Подходяще для ночи солнцестояния, первой в начале лета.

Если Стерлинг проснулся, значит, солнце в самом деле село. Я поднялась, потянулась, оправила платье. Зашари потянулся тоже. Он все-таки последовал совету Стерлинга и поспал, чтобы набраться сил.

За дверью комнаты раздался стук шагов. Повернулся замок. Дверь отворилась. На пороге стоял Гюннар, его сопровождала дюжина вооруженных до зубов гвардейцев. Он не стал унижать нас, безоружных, наручниками. Не поинтересовался, каким образом нам удалось проникнуть на вершину донжона ранним утром. Эта информация уже неважна: великану известно, как и нам, что Бледный Фебюс не оставит нас в живых до рассвета.

– Месяц назад, когда я пришел к вам в каюту, вы уже знали, что сбежите, но ничего мне не сказали, – шепнул он, когда мы поднимались по винтовой лестнице к верхним палубам.

В голосе не было ни ненависти, ни упрека, только констатация факта.

– Вы могли стать той, кто вышел бы замуж за капитана. Вместо этого на рассвете умрете, увлекая за собой компаньонов. Для чего тогда было совершать побег, а после возвращаться?

– Я испугалась. Такова человеческая натура. И теперь я расплачиваюсь за это. Или же это месть «wyrd».

Первый лейтенант несколько секунд размышлял над моими словами, пока мы пересекали широкий кулуар, где я никогда не была.

– Я не смог бы защитить вас перед Фебюсом, – признался он. – После того как вы его покинули, он впал в небывалую ярость…

Кажется, я уловила в голосе норвежца эмоции, которые раньше за ним не замечала. Что-то вроде дурного предчувствия. Возможно, страх, что он способствовал созданию монстра?

– Благодарю вас за желание меня защитить, Гюннар. Разрешите мне обменяться несколькими словами с леди Каслклифф, она могла бы повлиять на решение мужа.

– Сделаю все возможное после свадебного пира. Но у меня будет мало времени, так как трансмутация супругов запланирована сразу после.

– Свадебный пир, уже? А брачная церемония?

– Ее провели только что, в тесном кругу. В «Ураносе» нет часовни. Фебюс торопился жениться на новой невесте из страха, что она тоже сбежит. Их трансмутация произойдет ровно в полночь, сразу после торжественного ужина.

Гюннар умолк. Створки дверей раскрылись перед нами. Под сопровождение камерной музыки мы вошли в самое просторное помещение плавучей цитадели. Вероятно, оно находилось на корме судна, в глубине которой гигантский застекленный проем смотрел на ночное небо, где ярко горела полная луна. Зал был похож на кают-компанию «Невесты в трауре», только в десять раз больше. В центре под ослепительной люстрой у всех на виду высился широкий стол, покрытый белой скатертью и украшенный выбеленными кораллами в качестве цветочных композиций. Больше двадцати гостей заняли свои места – все в бледных нарядах, несомненно, чтобы пощадить чувствительные глаза жениха. Гвардейцы подтолкнули нас вперед. По краям зала, в темных нишах, скрипачи, окруженные тридцатью стражниками, готовыми в случае малейшего неповиновения принять меры, исполняли концертную программу.

Мы расселись на свободные места. Среди присутствующих я узнала кучку корсаров из «Невесты в трауре»; экипаж «Ураноса» в бесцветных робах; несколько флибустьеров из «Берегового братства» с берегов Лукайских островов; испанских или португальских дам, уцелевших в морской баталии. Взгляд остановился на человеке, самом отвратительном для меня: на Прюданс. Девушка сидела на другом конце стола, диаметрально противоположном от моего. С обеих сторон от нее расположились шведские луветьеры, избежавшие резни экипажа герцогини Гюстафссон и вынужденные, как и мы и как остальные гости, участвовать в массовке спектакля. На лице, обрамленном белыми косами, совершенно лишенном той душевной чистоты, которую, как мне казалось, я в нем когда-то видела, застыла каменная злоба. Я догадалась, что девушка еще не раскрыла тайну моего настоящего имени окружающим, потому что все продолжали называть меня Дианой. Чего она ждала? Думала, что у меня еще есть шансы вернуть жениха? Или выстраивала другой план, более вероломный – использовать меня, чтобы получить вожделенные деньги?

– Всегда знал, что ты выйдешь замуж только за меня, – кто-то прошептал мне на ухо.

Я резко повернула голову, чтобы обнаружить соседа справа: Александр де Мортанж в великолепном жюстокоре кобальтового цвета, идеально подходящем к его глазам, смотрел на меня в упор.

– А… Алекс… – пролепетала я.

– Понимаю, тебя захлестывают эмоции, – улыбнулся он, обнажив клыки. – Моя голова тоже кружится от счастья. Я специально попросил место рядом с тобой, как только узнал, что ты вернулась.

– Но… я думала, ты пленник Бледного Фебюса…

– Верно: был. Колесо фортуны повернулось, дорогая Диана! Капитан решил выпустить меня в день твоего побега: с того момента ты была вне игры, и он не видел необходимости держать меня в оковах, поскольку больше не считал своим соперником. Завтра мне разрешено покинуть цитадель на борту моего корабля. Помнишь его? То судно, что ты взяла штурмом и освободила от золота?

В речах Александра слышался ледяной сарказм; но голос его преображался, наполняясь надеждой, когда он шептал слова, которые только я могла услышать.

– Я мог бы увезти тебя с собой, если в этот раз пообещаешь любить меня искренне.

Я украдкой посмотрела на Стерлинга, сидевшего через три стула от меня, между двух бледных дам в кремовых платьях. Вампир бросал испепеляющий взор на нас, наблюдая за моей задушевной беседой с Мортанжем, которого мы ошибочно считали навсегда канувшим в Лету.

– А, это тот коварный «англик», который похитил тебя в ночь побега, – проскрежетал зубами Александр. – Он тебе вскружил голосу, внушил, будто ты не любишь меня. Но я знаю, ты любишь меня, Диана! Всегда знал.

Упорство виконта в желании убаюкивать себя собственными иллюзиями, даже после всего, что я обрушила на него, шокировало. И печалило, поскольку я сама находилась во власти тяжелого наркотика, который назывался любовью.

Оттого-то я больше не собиралась использовать его зависимость в своих интересах. В этом больше не будет необходимости, если мне удастся поговорить с Поппи и осуществить задуманное. И все-таки хорошо постелить соломинку в случае, если план провалится.

– Благодарю за великодушие, Алекс. Мне очень повезло.

В эту секунду двери зала отворились, впуская главных гостей. Я повернулась. Новобрачные!

Бледный Фебюс, как обычно, был одет в белый мундир с серебряными галунами; на волосах его, убранных в катоган, лежал золотой круг: герцогская корона. Поппи было не узнать. В глаза бросилась ее болезненная мертвенная синюшность той поры, когда она страдала от туберкулеза. Девушка сменила яркий деним на огромное белое платье с бесконечным шлейфом. Я узнала бледную ткань парусов «Ураноса», из которой был сшит этот барочный, фантасмагоричный наряд, превративший мою подругу в корабль-призрак в человеческом обличье. Стильный шиньон в богемном стиле уступил место огромной многоярусной конструкции из той же ткани, венчавшей голову такелажем, который почти касался потолка. Похоже, кутюрье плавучей цитадели компилировали самые экстравагантные гравюры Меркюр Галан и добавили еще, чтобы создать эту монструозность, которая, по их задумке, должна была соперничать с нарядами Версаля.

За парой следовал мрачный кортеж: Гиацинт де Рокай в черной мантии, украшенной золотой вышивкой, и его четыре лейтенанта-вампира. Последние торжественно несли большие черные керамические кувшины, запечатанные сургучом. Кровь Короля Тьмы.

– Дамы и господа, представляю вам герцога и герцогиню дез Ураган, милостью Людвика Нетленного! – объявил Гиацинт, театрально взмахнув рукавом, отделанным кружевом.

Аплодисменты слились со звуками скрипок, пока молодожены занимали места за столом рядом с де Рокайем и Гюннаром. Четыре лейтенанта расставили четыре кувшина на трехногих столиках. В конце этого ужина, в полночь, согласно протоколу Факультета и под контролем Гиацинта содержимое кувшинов вольют в тела жениха и невесты.

Фебюс настойчиво попросил тишины, постучав ложкой по одному из многочисленных кубков, расставленных перед ним:

– Дорогие гости, благодарю за то, что вы собрались здесь сегодня вечером, чтобы отпраздновать счастливое событие для меня и моей герцогини.

Действительно ли он верил тому, что говорил? Половина присутствовавших находилась на ужине против воли. Лицо невесты выражало не счастье, а душевные муки. Это была пародия на свадьбу. Зловещий фарс. Я одновременно страшилась и жалела Фебюса, несчастное существо, так и не нашедшее своего места в существующем мире. Ни металл герцогской короны, ни обручальное кольцо на пальце не помогут ему «заземлиться» и обрести здесь свое пристанище. В это вечер капитан достиг пика безумия.

– Как доказательство моей любви, хочу преподнести драгоценность моей дорогой и нежной жене.

Капитан щелкнул пальцами. Один из его стражников поспешил вручить ему черный бархатный кошель, который я тут же узнала.

– Имею честь предложить вам этот необработанный алмаз, Прозерпина, – объявил Фебюс, вынимая огромный камень из чехла. – Аквамарин мог бы, на мой взгляд, больше подойти вашим глазам, но я выполняю вашу просьбу, хотя по-прежнему не понимаю, что особенного вы и мадемуазель де Гастефриш нашли в этом тусклом шарике инея.

– Это… просто убедиться, что меня вы любите так же, как любили ее, – натянуто улыбнулась Поппи, белая как смерть.

Запертая в смирительном наряде платья-парусника, она, как баклан, попавший в рыболовные сети, бросила на меня обезумевший взгляд.

– Ах, женская логика навсегда останется для меня загадкой! – рассмеялся жених.

За столом послышалось несколько приглушенных смешков, в большинстве заискивающих. Прюданс буравила меня взглядом, как бы говоря: «Это ты должна восседать там в белом платье. Если ничего не предпримешь, чтобы вернуть себе законное место, я все расскажу Гиацинту де Рокайю!» Среди гостей этот вампир был единственным, кто смеялся громче всех. В мгновение ока я догадалась, что произошло в наше отсутствие: это он убедил Фебюса взять в жены Поппи; это он заставил невесту потребовать «El Corazón» у жениха… чтобы сбежать, прихватив камень! Чем пригрозил он подруге, чтобы заставить ее уступить его требованиям? Я не смела представить.

О, как я хотела поговорить с Поппи! Рассказать ей о существовании колдовского зелья, которое дожидалось своего часа на дне графина с белым ромом в брачной спальне донжона. Но время еще не подошло. Экипаж корабля, переодетый в униформу слуг, внес в зал угощение для гостей: флаконы с кровью для одних, блюда с дымящимся мясом для других. Одно из них поставили передо мной. Глядя на черную плоть, обнажившую тонкий каркас костей, я не могла определить, что это. Курица? Кролик?

– Желая внести разнообразие в меню с вареной рыбой, я решил доставить себе удовольствие и предложить гостям мясо, – объявил Фебюс. – Вчера вечером на «Уранос» загадочным образом приземлилась стая рукокрылых, словно подарок небес к моей свадьбе. Повара зажарили летучих мышей и приготовили блюдо на свой вкус.

– Летучая мышь – символ Короля Тьмы, – довольно оскалился Гиацинт. – Специальное блюдо вечера перед тем, как выпить его священную кровь.

Я ощутила приступ тошноты. Крыланы мадам М., которые должны были нас унести к маркизе, больше никогда не поднимутся в небо.

– Предлагаю произнести тост за молодых! – радостно воскликнул де Рокай, поднимая бокал.

Смертные приготовились поднять кубки из олова, бессмертные бокалы с кровью, но в этот момент большие двустворчатые двери снова распахнулись. Скрипачи отложили смычки.

– Прибыл новый гость, – объявил один из стражников.

– Но мы больше никого не ждем, – нахмурился Гюннар.

– Французский корабль только что пересек стену Глаза. На его борту посланник Короны. – Гвардеец шагнул в сторону, пропуская высокую фигуру в величественном тюрбане цвета охры. – Сурадж де Джайпур, оруженосец Короля Тьмы!

27

Свадьба

Я не могла поверить своим глазам.

Сурадж? Здесь? Каким чудом?

Одетый в нагрудник с вытисненной эмблемой солнца – символом королевской власти, он низко поклонился:

– Мое почтение, капитан Фебюс. Примите извинения за вторжение во время вашего торжества, о котором мне только что сообщил ваш экипаж.

За столом прекратились разговоры и стук приборов. Гости затаили дыхание. Даже Гиацинт, чей тост за молодых был прерван, смутился. Его рука с бокалом замерла в воздухе.

Сурадж поднял голову, поочередно посмотрел на меня и Поппи:

– Вижу, вы женитесь на леди Каслклифф, а не на мадемуазель де Гастефриш, капитан.

– Верно. Такова Наша добрая воля. Разве не так выражается ваш суверен? Во множественном числе?

– Да, месье.

– Теперь, став герцогом, думаю, мне понравится подражать ему… э-э-э… Нам понравится подражать ему, Мы хотели сказать!

Фебюс ухмылялся жестоко и наивно одновременно, напомнив мне ребенка, который забавляется тем, что мучает насекомых, королем которых сам себя провозгласил.

– Но скажите, Джайпур, что привело вас к Нам? Вы говорите, что узнали о свадьбе только что, значит, вы пересекли океан не для того, чтобы поздравить Нас.

На скульптурном лице Сураджа играли яркие блики люстры. Тюрбан, украшенный эгретом[193] из топаза, выгодно оттенял медную кожу юноши. Оруженосец был красив и величествен: посланец Версаля во всем великолепии власти.

– Верно, я ехал не на свадьбу. Мой суверен, Нетленный, месяц назад получил чайку, уведомившую его о дезертирстве одного из оруженосцев, caballero Рафаэля де Монтесуэно. Суверен приказал мне вернуть виновника во дворец, где его будут судить.

Де Рокай единственным глазом выпустил молнию в индуса. Это он отправил птицу в Версаль в ночь ареста Рафаэля.

– Как? – возмутился вампир, поставив бокал на стол. – Отвезти его во дворец? В своем послании я сообщил Его Величеству о готовности предать оруженосца казни.

– Его Величество благодарит вас, капитан де Рокай. Но оруженосца, испившего «Глоток» священной крови, никто не смеет судить, кроме самого Короля.

Корсар в роскошной мантии, вышитой золотой тесьмой, нахохлился. Конечно, он мечтал превратить Рафаэля в свою новую гальюнную фигуру, однако противиться воле Короля не смел.

– Да будет так! – объявил Фебюс. – Приведите этого де Монтесуэно на наш праздник! Хочу, чтобы сегодня все веселились, даже заключенные. Вы тоже, де Джайпур, оставьте оружие у входа и занимайте место среди мирных людей. Разрешаю вам завтра отплыть вместе с вашим пленником.

Сурадж положил свою шпагу и клинок «халади» в широкую чашу возле дверей, где уже хранилось некоторое количество оружия приглашенных на торжество. Тут же принесли два новых стула и два новых блюда с мясом крыланов. Скрипачи вновь взялись за смычки, исполняя нежный мотив; присутствующие возобновили разговоры.

Горящий взор Сураджа украдкой встретился с моим. Нас разделяло несколько гостей.

– На чем мы остановились? – воскликнул Фебюс. – Ах да, де Рокай: вы хотели провозгласить тост за наш союз. Пожалуйста, продолжайте.

Гиацинт мгновенно стер с лица мрачное выражение, привычно натянув улыбку придворного, как того требовал этикет. Он потерял гальюнную фигуру, но остался шанс завладеть «El Corazón», бесценным камнем в его глазах алхимика. Вампир поднял бокал, наполненный кровью:

– Герцог и герцогиня! Выпьем за ваше счастье, которое скоро станет вечным!

Вслед за гостями я машинально поднесла оловянный кубок к губам, не отрывая глаз от невесты. Поппи вынуждена пить за этот союз, который приводил ее в ужас. Страдающий взгляд подруги впился в мой. Ах, если бы я обладала телепатическим даром!

– Выпьем и за наше счастье, Диана, – прошептал Александр. – Посмотри на меня, любовь моя!

Не успели мои губы коснуться кромки кубка, как голова закружилась от аромата алкоголя. Я перевела ненавистный взгляд на своего соседа. Его пылкость насторожила меня.

– Пей! – нетерпеливо повторил он дрожащим голосом. – И будем любить друг друга вечно!

Охваченная дурным предчувствием, я отодвинула бокал. Необычный аромат напитка, одновременно тонкий и обжигающий, показался знакомым. Да, я узнала его! Это белый ром Бледного Фебюса! Александр подозрительно настойчиво требовал, чтобы я отпила из кубка. Неужели рыжеволосый демон завладел графином с приворотным зельем?

– Чего ты ждешь? Пей наконец! – приказал вампир. – И смотри на меня!

Выхватив кубок из моих рук, он поднес его к моим губам, намереваясь силой влить в меня напиток. В панике я вскочила с места, мой стул с грохотом перевернулся. Скрипки умолкли. Стража приблизилась, вынув шпаги. Все взгляды ассамблеи обратились на меня.

– Что там за скандал? – прорычал Фебюс. – Ты проиграла, Диана, и потому отказываешься поднять тост за мое счастье? Как неуклюже!

– Я бы охотно выпила, но из другого кубка, – тихо отозвалась я.

– Почему же не из этого?

– Потому что… потому что подозреваю, что виконт де Мортанж хочет меня отравить.

Александр, в свою очередь, вскочил с места, дрожа от гнева:

– Отравить тебя? Это ты меня отравляешь своим равнодушием, жестокая! Я желаю только одного: чтобы ты любила меня так, как хотела заставить этого мужчину полюбить себя!

Вампир вытянул указательный палец в сторону жениха.

– Александр… – ахнула я, чувствуя, что ситуация выходит из-под контроля.

Слишком поздно урезонивать вампира. Логорея[194] несла его вперед бурным потоком неразделенной любви. Гости навострили уши. Всхлипывая, виконт продолжил:

– Едва вчера вечером я узнал, что ты на борту, сердце мое перевернулось: «Бум!» Я побежал к донжону, куда тебя заперли. Ты знаешь, что Тьма одарила меня способностью преодолевать стены, даже самые крутые.

Воспоминания о нашей первой встрече на балконе поместья де Гастефриш вернулись ко мне с новой силой. Отвратительное зрелище Александра, ящером ползущего по стене тронного зала Версаля, вызвало дурноту. Я нервно огляделась. Ассамблея возбужденно перешептывалась. Фебюс застыл, словно пораженный ударом молнии, Поппи побледнела еще больше.

– Проникнуть в комнату без окон и дверей, где ты сидела взаперти, не представлялось возможным, – продолжал Александр, прерывисто дыша. – Тогда, прижавшись к стене, прильнув к ней ухом, я решил дождаться зари. Так я подслушал твой разговор с Гран-Доменом и Рейндастом и узнал о вашем плане околдовать Фебюса приворотным зельем, которое находилось в графине с белым ромом.

– О, какая прекрасная басня, только послушайте! – иронично отозвался Стерлинг, сохраняя свойственное ему хладнокровие. – Лорд повернулся к хозяину цитадели: – Капитан Фебюс, это бред отвергнутого поклонника, ничего больше.

Но Александр, обезумев, продолжал:

– В сумерках я снова вскарабкался на донжон, только в этот раз, чтобы похитить графин из спальни Бледного Фебюса. Я исхитрился вылить его содержимое тебе в кубок, Диана.

Он поставил напиток передо мной на стол.

– Пей, говорю! Если я лгу, как говорит этот «англик», эффекта не будет; но, если говорю правду, зелье подействует и ты наконец полюбишь меня.

Повисла мертвая тишина. Александр признался в краже, одновременно обвинив меня в попытке отравления. Его тактика выжженной земли[195] имела одну цель: заставить меня выпить любым способом, даже если мы оба погибнем. Не смея дышать, я вновь обвела взглядом зал. Прюданс дрожала от разочарования: упомянутое зелье могло поменять ход игры, заставить меня выйти замуж и, как она надеялась, обеспечить ее состоянием. Бледный Фебюс, напротив, все так же сидел, застыв, как будто, встретившись со смертельным взглядом Горгоны, в одночасье окаменел.

Но ум его все же был подвижен и жив, судя по желчному шипению, вырвавшемуся из бескровных губ:

– Этот кубок… Схватить немедленно!

– Верно! И заставить Диану выпить его! – не унимался Александр. – Вы увидите, что я прав.

– Согласен с де Мортанжем, – вмешался Гиацинт де Рокай, сидевший рядом с капитаном. – Заставим эту интриганку испробовать ее собственное лекарство.

Но Фебюс, кажется, колебался, все так же не двигаясь, испытывая гнев и шок одновременно.

В эту секунду двустворчатые двери банкетного зала вновь распахнулись. От неожиданности ассамблея вздрогнула. Подвески на люстре всколыхнулись. Два корсара «Невесты в трауре» стояли на пороге рядом с фигурой, одетой с головы до ног в темный бархат. На мгновение мне почудилось, что перед нами мадам М., впервые за три века покинувшая свою скалу… Но нет. Это был молодой мужчина: Рафаэль де Монтесуэно в строгом черном наряде по моде испанского двора. Руки его были связаны за спиной, толстая черная повязка на глазах скрывала половину лица, поэтому я не сразу узнала его.

Матросы, стоя в дверях, колебались, понимая, что в зале разворачивалась какая-то драма.

– Вуаля! Досадная помеха! – выругался Гиацинт. – Подождите в кулуаре.

– Напротив! Вы как раз вовремя. Проведите Монтесуэно к столу, – хлопнул Фебюс в ладоши.

Корсары грубо подтолкнули испанца. Рафаэль со связанными за спиной руками обрушился на свободный стул между дрожащими от страха дамами. Что это? Ловкий маневр безумного Фебюса? Неужели он забыл о существовании зелья и желал продолжить праздник как ни в чем не бывало?

Я бросила взгляд на другой конец стола, туда, где сидел Сурадж. Его лицо под тюрбаном цвета охры побагровело при виде дорогого друга, которого подвергли тяжкому оскорблению.

– Как посмели вы обращаться таким образом с оруженосцем Короля? – вспылил он. Голос его искрил от холодной ярости. – Завязали глаза, как приговоренному к расстрелу!

Тонкие губы де Рокайя растянулись в оскале:

– Решительно, судьбу этого ренегата вы принимаете слишком близко к сердцу, шевалье де Джайпур. Можно подумать, он ваш брат.

– Брат по оружию, верно.

Отчаяние Сураджа терзало мое сердце. Слабая улыбка под толстой повязкой, тронувшая бледные губы Рафаэля, растрогала меня еще больше. Испанец узнал голос возлюбленного, хотя и не мог его видеть.

– Я приказал завязать глаза де Монтесуэно, чтобы приготовить его к роли гальюнной фигуры, которую ему прочил, – защищался Гиацинт. – Я лишь ждал разрешения Короля. Да что уж там! Тем хуже! Много чести этому щеголю! Недостоин он того, чтобы украшать мой гордый корабль.

Вампир махнул своим корсарам:

– Снимите повязку! И больше не будем об этом.

– Нет! – воскликнул Фебюс, второй раз выступая против слов Гиацинта. – Пусть сначала опустошит кубок с ромом.

Все взгляды обратились к капитану цитадели. Загадочная улыбка на обескровленных губах не предвещала ничего хорошего: она появлялась, когда новая извращенная идея рождалась в помутившемся разуме пирата.

– Но… Кубок предназначен для Дианы! – рассердился Александр, пружинкой соскочив со своего места.

– Спокойно, де Мортанж! – охладил его пыл Фебюс, поправляя корону герцога. – Сядьте! Мы, герцог дез Ураган, не собираемся следовать приказам вульгарного воришки! Радуйтесь тому, что Мы не бросили вас акулам.

Два стражника заставили Александра сесть, в то время как третий поднес к губам Рафаэля кубок, поскольку руки последнего все еще были связаны.

– Что все это значит, Фебюс? – возмутился Сурадж.

– Добавим немного перчинки нашему торжеству! Вуаля! Не бывает достойной свадьбы без галантных игр. Двор дез Ураган может посоперничать с самим Двором Тьмы. Слышал, что игра в жмурки произвела фурор в Версале.

– Не думаете же вы… – ужаснулся Сурадж.

– Успокойтесь! Речь идет о невинном развлечении, ничего особенного. Монтесуэно отведена роль охотника. Нужно его покрутить вокруг себя несколько раз, после снять повязку. Первая дама, на кого он взглянет, станет его женой. Две свадьбы по цене одной, а? Веселимся, черт побери! Вот будет потеха!

Мания величия Фебюса достигла пика безумия. Даже Гюннар, сидящий от жениха справа, выразил обеспокоенность:

– Капитан, это необходимо?

– Ваша Светлость, а не Капитан. Впредь обращайся к Нам только так. – Фебюс щелкнул пальцами: – Стража, вперед! Заставьте охотника выпить. Скрипки, сыграйте для Нашей игры что-нибудь жизнерадостное!

Музыканты заиграли ритмичную мелодию. Один стражник прижимал голову Рафаэля к спинке стула, в то время как другой силой пытался открыть рот юноше, чтобы влить содержимое кубка. Вне себя от бешенства, Сурадж вскочил с места и кинулся к Рафаэлю, чтобы положить конец зловещей буффонаде:

– Оставьте его!

Быстрее молнии Гиацинт бросился наперерез оруженосцу, преграждая путь своим телом. Торсы двух мужчин столкнулись, нагрудник с королевским солнцем против блузы с жабо. Сурадж, конечно, элитный воин, но одноглазый демон – бессмертный с многовековой историей: ему удалось укротить противника, схватив его.

– Ваше рвение защитить этого преступника наводит на подозрения, – прошептал вампир, продолжая бороться с оруженосцем. – Интересно, что стоит за этим. И у меня есть верный способ узнать…

Он широко разинул пасть, обнажив выступившие клыки… и вонзил их в основание шеи Сураджа.

– Гиацинт! – взвыла Поппи, будто очнувшись от кошмара. – Остановитесь! Не трогайте Сураджа!

Но кровопийца продолжал высасывать кровь из слабеющей жертвы. Фебюс откровенно наслаждался развернувшимся театральным зрелищем, не пытаясь прекратить безумие. Мое сердце загнанной птахой билось в груди, ощущая беспомощность, разочарование, ужас и злость. Если бы у Сураджа в руках оказался меч «халади» из смертоносного серебра, он смог бы защитить себя! Если бы вооруженные стражники не держали нас, пригвоздив к стульям, мы с Зашари прилетели бы на помощь.

– Сурадж? Что происходит? – рявкнул вынужденно слепой и закованный в наручники Рафаэль.

Одноглазый демон вытащил клыки из шеи оруженосца, зловеще улыбнулся ассамблее, сверкнув окровавленными клыками:

– Как я и думал! У этой крови пикантный вкус страстной любви! Джайпур и Монтесуэно больше, чем братья по оружию… И эта якобы миссия по возвращению преступника на родину ничего общего с именем Короля не имеет. А! Не позволю, чтобы у меня из-под носа увели гальюнную фигуру! Де Монтесуэно не только никуда не поедет, он будет умолять, чтобы я делал с ним все, что захочу!

Вампир, одной рукой сжимая шею парализованного Сураджа, другой потянулся к Рафаэлю… и одним движением сорвал с него повязку.

– Рафаэль, закрой глаза! – в неописуемом ужасе крикнула я.

Слишком поздно. Испанец, не подозревая о силе зелья, которое в него влили, испуганно вытаращил глаза, ища взглядом возлюбленного, голос которого он только что слышал… но наткнулся на ближайшее к нему ухмыляющееся лицо Гиацинта де Рокайя. Рафаэль моргнул один раз, второй, прежде чем восхищенно спросить:

– Кто… кто вы?

– Я твое будущее, твой друг, – прошептал кровосос. – Будущее, которое напиталось твоим прошлым. Скоро ты будешь умолять подарить тебе мои смертельные объятия. Только сначала я покончу с этим.

Он хотел вновь вонзить клыки в яремную вену Сураджа, чтобы прикончить его, когда раздался душераздирающий окрик Поппи:

– Гиацинт, вы обещали, что не тронете оруженосцев! Что поможете мне убедить Фебюса пощадить их! То, что относится к Диане и Зашари, распространяется и на Сураджа с Рафаэлем! – Девушка всхлипнула, голос ее сорвался на рыдания: – Вы… вы поклялись… в обмен на алмаз!

Стоя с открытой окровавленной пастью, гнусный кровопийца бросил косой взгляд на Бледного Фебюса. Довольная улыбка с лица последнего мгновенно исчезла.

– Алмаз? – прорычал жених, схватив невесту за руку. – Это злая шутка, Прозерпина? Мы считали, что свадебный подарок предназначен тебе!

– Гиацинт требовал, чтобы я попросила его у вас, – рыдала подруга. – Сказал, что намерен воспользоваться им в своих алхимических опытах. Зная, что оккультные науки запрещены, он взял с меня клятву, что я буду молчать и никому ничего не скажу, особенно Королю.

Гримаса бешенства исказила бледные черты Фебюса. Он задрожал, еле сдерживая себя. Температура в зале мгновенно упала сразу на несколько градусов.

– Ты тоже, ты солгала Нам! – ревел он, тряся Поппи. – Все вокруг лгут Нам! Предают, бросают! Эмина, Джуэл, де Рокай, Диана, ты! Весь мир!

Поппи, склонив голову под тяжелой прической, тряпичной куклой обмякла в руках капитана. Под ее глазами размазались черно-угольные от туши дорожки слез. Сурадж медленно оседал на пол, на его боку распускался пурпурный цветок. Гиацинт сжимал в кулаке окровавленный стилет. Так вот почему легендарная сила ловкого индийца так быстро иссякла! Одноглазый демон исподтишка пырнул его спрятанным заранее оружием! Их рукопашный поединок не был честным, эта была медленная агония Сураджа. Кровосос спокойно пил из горла к тому времени смертельно раненного противника. Оруженосец рухнул на колени, свесив голову. Де Рокай потерял к нему интерес, сосредоточив все свое внимание на властелине «Ураноса»:

– Ваша Светлость, этот несносный оруженосец был опасен. Вы сами в этом убедились. Мой долг – остановить его, пока он не навредил вам и вашей невесте…

– Молчать! – оборвал его разъяренный капитан. – Не притворяйтесь, будто вами двигала забота о Нас, а не желание манипулировать!

Новоявленный герцог «Ураноса» в роскошном жюстокоре встал. Над его головой качалась люстра. Точнее, вся зала начала раскачиваться, все сильнее и сильнее. Дамы в вечерних платьях дрожали от лютой стужи. Через огромный застекленный проем юта не было видно ни луны, ни звезд: стена Глаза урагана поднялась до неба. Клокочущая ярость Фебюса сковала его ауру льдом быстрее, чем обычно, вызвав шторм мифологических масштабов.

– Вы вынудили эту лгунью вступить в брак со Мной с целью завладеть алмазом! – ревел Фебюс. Схватив «El Corazón», он издал душераздирающий вопль: – Никто, кроме меня, не получит этот проклятый булыжник, слышите? Ни Диана, ни Прозерпина, ни вы, де Рокай. Стража! Избавьтесь от него!

Огромная люстра возмущенно заискрила, взрывая стеклянные подвески.

Одноглазый демон отбросил тело Сураджа, безжизненно повалившееся на пол. Со сверхъестественной быстротой вампир бросился на Фебюса. Стилетом, еще влажным от крови оруженосца, ударил герцога в грудь, в самое сердце, и вырвал алмаз из рук капитана. Но Фебюс, даже смертельно раненный, не собирался расставаться с камнем: он держался за него, как за собственную жизнь.

– Стража, ко мне! – проревел Гюннар, ринувшись на помощь Фебюсу.

Колосс приготовился навалиться на де Рокайя всей своей мощной массой… но в эту секунду чья-то стремительная тень подскочила к противнику, приняв весь немыслимый удар на себя.

– Рафаэль! – заорала я, потому что именно он бросился под ноги норвежца, чтобы защитить корсара. Приворотная сила зелья оказалась настолько чудодейственной, что, испив ее всего несколько секунд назад, Рафаэль уже был готов принести себя в жертву ради любимого. Воспользовавшись столь неожиданным поворотом, де Рокай бросился к выходу. За ним рванули его верные лейтенанты-вампиры. Флибустьеры «Берегового братства» и луветьеры поспешили к чаше у входа, где хранилось их оружие. Гюннар отодвинул безжизненное тело Рафаэля и повернулся к своему приемному сыну. Фебюс, пошатываясь, одной рукой сжимал алмаз, другой стилет, торчавший из груди, герцогская корона скатилась с головы. Он ударился спиной об один из кувшинов с королевской кровью. Высокая черная керамическая урна упала на пол, разбилась, высвободив поток темной, как ночь, крови, над которым тут же взвилось зловещее облачко: чистая тьмагна. Ослепленный, Фебюс выронил «El Corazón». Тяжелый камень покатился по полу, разгоняясь все сильнее, как мяч в игре жё-де-пом.

Вот он, мой шанс!

Я выскользнула из рук караулившей меня стражи, бросилась на пол и под прикрытием черного облака, которое постепенно сгущалось, поползла вперед. Лавируя между ног, хаотично разбегавшихся кто куда, я добралась до алмаза, взяла его, чтобы тут же, прижимаясь к полу, отползти к дверям.

– За мной! – крикнула я, поднявшись.

Стерлинг и Поппи бросились бежать, лорд помог землячке освободиться от длинного шлейфа. Зашари наклонился над неподвижными телами Сураджа и Рафаэля. Один потерял почти всю кровь, но другой, вероятно, лежал без сознания. Луизианец поднял испанца на свои сильные руки и с тяжелой ношей скрылся в кулуаре.

* * *

Ледяной смерч встретил нас на главной палубе «Ураноса». Как будто небеса разверзлись, орошая пространство божественными потоками слез. Царившие вокруг крики, грохот, хаос оглушали.

– «Stormfly» – наш единственный шанс! – проорал Стерлинг. – Только это судно способно пробиться сквозь смертельную бурю.

– А как же экипаж? – выкрикнула охваченная паникой Поппи. – Всех английских офицеров еще месяц назад предали смерти после вашего неудачного побега.

– Рабы! – воскликнул Зашари. – Они все еще находятся на борту оттоманской галеры. Не может быть и речи, чтобы мы оставили их на верную гибель. Свободными людьми они присоединятся к «Stormfly».

Нас затянул вихрь бури.

Четыре недели назад мы со Стерлингом так же в шторм мчались к «Stormfly». Тогда мы спасались от Бледного Фебюса, выплескивающего свой гнев на Большие Орга́ны. Сегодня никакая соната не могла перекрыть ледяной пандемониум[196], в который превратился океан.

Пешеходные трапы, эти призрачные видения, бешено раскачивались озлобленными змеями. Масса соленой воды лилась нам на плечи, каждую секунду угрожая выкинуть за борт. Стерлинг шел первым, за ним Зашари, с трудом передвигаясь под тяжестью тела Рафаэля. Я следовала за ними по пятам, крепко держа Поппи за руку. Ее огромное платье-парус раздулось на ледяном ветру, грозя сдуть хрупкую англичанку. К своему сердцу я прижимала другое: Сердце Земли.

Кое-как мы продвигались к «Stormfly», контуры которого слабо освещались вспышками молнии в густом тумане ночи. Ступив, наконец, на палубу корвета, я не испытала облегчения: она так же, как пешеходные мостики «Ураноса», яростно раскачивалась в безумном ритме бушующего моря. Деревянная палуба нещадно трещала, дождь перешел в град.

– Я скоро вернусь с каторжниками, – проорал Заш, опустив Рафаэля на пол.

Луизианец запрыгнул на один трап, перескочил на другой и рванул к ближайшей оттоманской галере.

В это мгновение раздался оглушительный треск. Я подняла глаза: шторм, сравнимый с мощью циклопа, снес самую высокую мачту «Ураноса». Увлекая за собой охапку парусов, заледеневших на морозе, она рухнула на одну мачту, другую, третью, руша все, как в домино титанов.

Поппи прижалась ко мне, дрожа от страха и холода, в то время как Стерлинг чертом кружился по корме, чтобы приступить к маневрам до прибытия экипажа.

– Диана, мне так страшно… – всхлипывая, простонала девушка. Ее слабый голос потерялся в порывах штормового ветра.

– Диана умерла, Поппи.

Глаза подруги, огромные от размазанной по краям туши, в недоумении уставились на меня.

– Умерла? Ты хочешь сказать… ты трансмутировалась?

– Нет, не трансмутировалась. Я вышла из Тени.

Не знаю, выберемся ли мы из этого тайфуна живыми. Если это наши последние минуты, то я хотела открыть Поппи правду, как открыла ее Зашари и Стерлингу. Я в долгу перед ней.

– Диана – лишь маска, – кричала я посреди разбушевавшейся стихии. – Меня зовут Жанна. Я – фрондер.

– Фрондер? – повторила подруга.

На мгновение она, изумленная, застыла, забыв про холод. В ее глазах промелькнула нить нашей хаотичной дружбы: моя одержимость выиграть «Глоток Короля», мое предательство, мои угрызения совести. Все встало на свои места.

– Ты… ты, как всегда, отличилась, darling! – воскликнула она без тени упрека и тут же добавила: – Не говори ничего Зашари, когда он вернется.

– Он в курсе, Поппи, – с усилием выкрикнула я, ветер разметал мои седые пряди. – Он присоединился к нашей борьбе, отрекся от Короля. Больше ничто не мешает ему… любить тебя.

Подруга недоверчиво улыбнулась, вскоре ее измученное лицо озарилось радостью, словно солнечный луч посреди бури.

– Смотри, он уже возвращается! – крикнула я, указав на трап.

Действительно, кто-то пробивался к нам сквозь туман. С минуты на минуту мы тронемся в путь. Я приготовилась крикнуть Стерлингу, чтобы он поднял якорь, но в этот момент в донжон «Ураноса» ударила молния. Башня вспыхнула, осветив ночное, дырявое от больших градин-шаров полотно неба. Толпа оживилась, задвигалась в противоположных направлениях. Кроме Зашари и освобожденных им пленников еще одна группа в бесцветных одеждах мчалась к нам по второму мостику, с которого свисали сталактиты: Бледный Фебюс и его стража.

В точке, где пересекались пешеходные трапы, чтобы слиться в один, сошлись два экипажа: прекрасно вооруженные солдаты «Ураноса» и бывшие рабы с турецкими ятаганами. Возможно, последним не хватало опыта сражений, но в них было самое ценное: неутолимая жажда свободы, способная сдвинуть горы. В апокалиптическом контражуре донжона, охваченного пламенем, посреди бури, знаменующей конец мира, завязалась последняя битва. Рев ветра смешался с рычанием воинов, гроздьями падавших в бурлящие волны.

– Жанна, Прозерпина, в укрытие! – что есть силы проорал Стерлинг с высоты фок-мачты[197].

Слишком поздно! Горстка пиратов, вырвавшаяся из бойни, устремилась к «Stormfly». Рейки палубы мгновенно затянулись коркой льда, ибо впереди всех шел капитан, принц зимы собственной персоной. Одной рукой он держал шпагу, другую прижимал к груди, к тому месту, куда ранил его Гиацинт де Рокай. Получив смертельный удар в самое сердце, он все еще жив? Но как?

Его корсары бросились к Стерлингу, капитан двинулся ко мне, чеканя шаг, как Тристан. Чья-то стройная фигура маячила за его спиной: придворное платье, мокрое от ледяного дождя, косички, длинными влажными пиявками свисающие с обеих сторон лица. Прюданс де Керадек!

– Вот она! – прокаркала девушка, выставив вперед дрожащий палец. – Узурпаторша, присвоившая себе имя Дианы де Гастефриш!

Подлая кузина дождалась последнего момента, чтобы разыграть свой драгоценный козырь. Что надеялась она получить в обмен на это запоздалое признание? Часть сокровищ Бледного Фебюса? Неужели она не догадывалась, что он тут же перережет ей горло, как только избавится от меня?

– Гюннар погиб в баталии по твоей вине! Наглая маленькая интриганка! – рявкнул капитан гробовым голосом.

В это время Зашари с освобожденными рабами ворвался на палубу.

Я толкнула Поппи в безопасное место за бизань-мачту[198]: не она нужна Фебюсу. Молодая невеста уже позабыта им. Несмотря на смертельную рану, пират выжил и пришел уничтожить меня. Только меня одну.

Отступая, я уперлась в ступеньки, что вели на ют, поднялась по ним, не сводя своих глаз с безумца.

– Ты не единственная, в чьих жилах течет кровь Короля, – рычал капитан, поднимаясь вслед за мной. – Мы тоже его выпили, полный кувшин, чтобы залечить Наше пронзенное сердце. Мы здесь и теперь готовы поквитаться с тобой!

Ветер, сорвавший с его волос катоган, выпустил длинные светлые волосы, щупальцами медузы распустившиеся вокруг синюшного лица, на котором сверкали две черные жемчужины – глаза с ненормально расширенными зрачками. Фебюс больше не смертный, но и не вампир. Его трансмутация не была проведена по ритуалу, установленному правилами Факультета. Это существо находится между двумя мирами – монструозный гибрид, химера[199]. В этот момент падший аврорус действительно походил на хорроруса.

Двумя руками Фебюс схватился за шпагу. Из его разорванной груди, лишенной стягивающего рану жгута, на белый камзол тонкой струйкой полилась черная кровь. За спиной капитана гигантским хаосом бушевало море. Цунами одну за другой откусывало от плавучей цитадели ее составные части, бесследно исчезавшие в алчущем торнадо, словно «Уранос» вернулся на небеса, у которых позаимствовал имя.

– Мы, герцог дез Ураган, приговариваем тебя к смерти! – ревел голос Фебюса среди паров тьмагны, поднимавшихся из открытой раны на его груди.

Прижатая к лееру палубы, безоружная, я подняла перед собой единственный щит, что держала в руках: «El Corazón».

Фебюс занес шпагу, подняв ее высоко, словно Юпитер, призывающий небесные силы поразить меня…

…и небо ответило ему. Молния, разорвав эмпирей[200], попала в острие клинка. Огненная вспышка ослепила нас. Раскаленный жар поглотил.

28

Солнцестояние

Ослепленная, я открываю глаза.

Яркие лучи, в которых сверкают золотистые пылинки, проникают через занавески моей спальни. Я несколько раз моргаю и, зевнув, потягиваюсь. Солнце так ярко светит. А который сейчас час? Кажется, я спала вечность, просматривая чудные сны. Темные леса, кишащие непонятными существами… Дворцы с опасными ночными празднествами… Темные моря с бушующими дантовскими[201] штормами… Эти обрывки снов уже растворяются в моей памяти, как клочки холодного тумана в теплом сиянии утра.

Ароматы поджаренного бекона дразнят меня, заставляя окончательно проснуться. Я встаю, натягиваю джемпер на ночную рубашку и выхожу из спальни, чтобы спуститься вниз по лестнице.

На первом этаже попадаю в сверкающую кухню, отделанную блестящим металлом. Мама стоит у плиты, откуда поднимаются аппетитные ароматы.

– Ты как раз вовремя, чтоб позавтракать жареными яйцами с беконом, дорогая! – произносит она, не поворачиваясь. – Как спала?

– Как убитая. Мне снились странные сны… и кошмары.

– Кошмары? – тревожится мама. – Какие именно?

Отложив деревянную лопатку, она поворачивается ко мне. Мне кажется, что сегодня ее лицо выглядит немного иначе, но я прогоняю эту абсурдную мысль.

– Плохо помню, – шепчу я. – Темные, влажные, они кишели монстрами. Немного похоже на… на наш мир, только захваченный Тьмой.

Насмешливый свист доносится из гостиной, примыкающей к кухне. Там на широком диване сидит юноша в кюлотах из денима и с очками на носу – мой старший брат Валер.

– У тебя больное воображение! – посмеивается он. – Откуда ты их берешь, Диана? Тебе нужно к специалисту.

Диана – да, конечно, это мое имя, то, которое у меня всегда было… удивительно, но оно режет мне слух.

– А мне интересно было бы узнать о снах Дианы, – возражает второй юноша, вырывая меня из круга мыслей.

Мой брат Бастьян, и тоже в дениме. Юноши держат в руках широкие коробки, усыпанные кнопками, на которые лихорадочно нажимают, не отрывая глаз от странного зеркала напротив, в котором сражаются светящиеся фигурки. Догадываюсь, что братья магическим образом контролируют этих марионеток с помощью своих коробок. Может, это… какая-то игра?

– Все! Выключайте игровые приставки и поднимайтесь с канапе! Живее! – весело прогоняет их мама. – Сегодня воскресенье, но это не значит, что можно болтаться без дела. Уже полдень.

Специалист?.. Игровые приставки?.. Канапе?.. Как мама сказала ранее? Бекон?.. Почему-то этих слов, известных им, я совсем не знаю.

Не буду думать об этом сейчас, подумаю после еды. На кухонном столе тарелка с яйцами и беконом. Я чувствую волчий аппетит, будто только что вернулась из путешествия с другого конца света!

После завтрака я захожу в ванную, выложенную белой сверкающей плиткой, поворачиваю кран: из верхней его части бьет паровая струя. Я нажимаю носики цветных баночек, чтобы получить мягкие, ароматные мази: все объекты, которые меня окружают каждое утро, сегодня впечатляют так, как будто я их вижу впервые. Так же как гардероб в моем платяном шкафу в спальне. Неужели я ношу эту дерзкого покроя, смело облегающую одежду, изготовленную из незнакомых тканей? Я выбираю кюлоты из денима, как у моих братьев, и футболку с пестрым принтом.

Одевшись, внимательнее оглядываю спальню. Стены оклеены плакатами с разноцветными заголовками. Здесь огромная акула вынырнула из вод: «Челюсти». Там вид из космоса, где парит продолговатая конструкция: «2001, Космическая одиссея». Я останавливаюсь перед полкой, заставленной книгами, взгляд пробегает по тщательно выровненным корешкам. Некоторые названия навевают отдаленные воспоминания: Сказки Шарля Перро, Метаморфозы Овидия, Тысяча и одна ночь. Другие кажутся абсолютно новыми, я не помню, чтобы читала их раньше: Граф Монте-Кристо, Дракула, Фобос.

Я нахмурилась, прочитав последнее название. Фобос… отголосок чего-то звенит в голове… как… как…

– Диана, спускайся! – зовет мама с первого этажа. – Кое-то пришел к тебе: Фебюс!

Фебюс, точно! Имя, которое вертится на языке!

Я сбегаю вниз по лестнице. Там, на пороге входной двери, залитой светом, стоит молодой человек в белой рубашке. Его светлые волосы, зачесанные в катоган, открывают лицо с полупрозрачной кожей. Юноша трогательно улыбается мне. В это утро, полное недоразумений, мелькает уверенная мысль: он меня любит. Это… мой парень?

– Диана, – говорит он, поднеся руку к моему лицу, чтобы пригладить мои локоны.

– Фебюс, ты пришел, – шепчу я.

– Конечно. Мы договорились провести этот день вместе. Этот и все последующие.

Фебюс наклонился ко мне, чтобы подарить поцелуй, столь же нежный, как это летнее утро.

28bis

Солнцестояние

Ослепленная, я открываю глаза.

Яркие лучи, в которых сверкают золотистые пылинки, проникают через занавески моей спальни. Я несколько раз моргаю и, зевнув, потягиваюсь. Солнце так ярко светит. А который сейчас час? И откуда это странное ощущение дежавю?

Я спускаюсь на кухню, мама уже приготовила аппетитный завтрак. Развалившись на канапе, Валер и Бастьян немного посмеиваются над моими ночными кошмарами, которые я уже позабыла. Напрасно я стараюсь вспомнить о них под душем, они ускользают от меня. Как будто обжигающие струи смывают их и уносят в черную дыру стока, единственное темное пятно в этом сияющем утре.

Одевшись, брожу по комнате, проводя пальцами по книгам моей библиотеки. Надо же! Картонная коробка запрятана среди романов. Я осторожно вытаскиваю ее, рассматриваю полустертое название: «Запретное Таро».

Таро, здесь? Но я не умею читать карты. И почему запретное? Коробка выглядит старше моих книг и, честно говоря, всей мебели в комнате. Будто оно приземлилось здесь по ошибке, улизнув из другой эпохи.

Я устраиваюсь за столом, открываю коробку, откуда вырывается облачко сверкающей пыли, достаю колоду карт. На их черных потрепанных рубашках неясные, потускневшие от времени узоры, похожие на песочные часы.

Что делать с этими картами? Может, разрешить шестому чувству вести меня… Я выбираю наугад пять карт, раскладываю их перед собой в форме креста. Скелет, вооруженный косой; вампир, выходящий из гроба; наводящий страх персонаж во всем темном; человек, подвешенный за ногу, и планета, зажатая между двух рук… Вуаля! Мрачный расклад.

Ан нет! Если приглядеться, последняя карта говорит о хорошем. Она называется Мир. И рука, нависшая над ней, – это рука света, как сегодняшнее яркое утро.

– Диана, спускайся! – зовет мама. – К тебе пришел Фебюс.

Я сбегаю по лестнице и бросаюсь в объятия моего возлюбленного.

28ter

Солнцестояние

Ослепленная, я открываю глаза.

Я спускаюсь на кухню; проглатываю свой завтрак; обмениваюсь нескольким словами с Валером и Бастьяном; принимаю душ, одеваюсь…

Рутину сегодняшнего ленивого воскресного утра нарушает необычная деталь: на моем столе пять карт, выложенных в форме креста. Я приближаюсь, чтобы их рассмотреть. Кто положил их сюда? Это шутка Бастьяна? Моего брата-художника, который всегда ценил необычные предметы? И откуда звучит эта приглушенная мелодия, которая, кажется, просачивается сквозь стены?

Я прижимаю ухо к перегородке, разделяющей мою спальню и Бастьяна. Брат любить слушать музыку на полной громкости, когда рисует. Но эта мелодия, как мне кажется, не похожа на его музыкальные предпочтения. Эти звуки более торжественны, более величественны… более старинны. Они исходят не из комнаты Бастьяна.

– Диана, спускайся! – зовет мама. – Фебюс пришел.

Сбитая с толку, я отрываюсь от стены. Да, нужно спускаться. Мой возлюбленный внизу. Он ждет меня… Он меня любит. Тогда почему я сомневаюсь? Музыка продолжает звучать в моей спальне, но я не могу определить источник. Я вновь бросаю взгляд на диковинные карты. Пятая, под названием Мир, тихонько двигается, вибрирует в такт мелодии. Странно, в комнате нет сквозняка…

Посреди этой уютной комнаты, в этом теплом доме по моей спине пробежал холодок. Кажется, это музыка заставляет карты подрагивать. Кусочек истлевшего от времени картона начинает кружиться вокруг себя, как обезумевшая стрелка компаса. Две руки, обнявшие планету, поочередно передвигаются вверх-вниз. Как будто карта хочет сообщить что-то. Как будто судьба мира в неопределенности.

Голос мамы стряхивает с меня оцепенение:

– Диана, поторопись!

Я механически спускаюсь по лестнице со смутным ощущением, что на самом деле двигаюсь не я, а запрограммированная кукла. Фебюс на пороге входной двери окружен нимбом света. Он похож на ангела, который мне трогательно улыбается.

Я позволяю ему обнять меня, но не ощущаю счастья. Сердце мое не здесь.

– Ты слышишь? – спрашиваю я его.

– Что, Диана?

– Музыку.

Он качает головой:

– Единственная музыка, которую я слышу, – это песни птиц летнего солнцестояния.

Ну конечно! Эта мелодия, наполнившая дом… это пение птиц снаружи! Где же они? Я все еще слышу их, однако не вижу.

Прежде чем я успеваю что-то сказать, Фебюс закрывает мои уста поцелуем.

28quater

Солнцестояние

Ослепленная, я открываю глаза.

Сквозь стены моей спальни доносится пение птиц. Какой вид певчих может так звучать, громко и торжественно? Я спешу к письменному столу, пока мои сны еще не улетучились. Пять карт. Последняя вращается в такт музыки.

Нужно вспомнить!

Пока день окончательно не рассеял ночные сновидения!

Я концентрирую всю свою силу на наивных изображениях карт, позволяя им звучать в унисон с моими душевными переживаниями. Их расположение, которое я считала случайным, постепенно обретает смысл. Когда-то мне раскладывали подобным образом карты. В другом мире. В другой жизни…

Да, я догадываюсь или, скорее, вспоминаю: этот крест отражает прошлое, настоящее и будущее!

Второпях вывожу карандашом на столе рядом с картами: Прошлое; Настоящее; Ключевая фигура; Фундамент; Будущее.

Затаив дыхание, на фоне птичьих трелей, продолжающих вибрировать в ушах, начинаю изучать каждую карту в отдельности.

Тьма. Центральная карта, это я сегодня. Тьма отражает сумятицу в моей голове. Я, как те марионетки на картинке, совершаю механические движения.

Рядом пишу: Я.

Шут. У вампира, выходящего из гроба, знакомые черты. Это кто-то, кого я знаю. Кто-то, кого люблю?.. Нет: кто-то, кто любит меня. С моих губ слетает имя:

– Алекс… Александр де Мортанж.

Быстро записав это имя, я переключаюсь на карту Фундамента.

Повешенный. Этот юноша, подвешенный за одну ногу, – нонконформист. Его взгляды отличаются от других. Долгое время я скрывала свои чувства к нему, но Фундамент пролил на них свет, и я больше не могу отрицать свои сердечные порывы.

– Стерлинг Рейндаст, – шепчу я.

Ведомая непонятной для меня самой уверенностью, я вывожу его имя на столе.

Расклад все больше обретает смысл. Он созывает и изучает мужчин, встретившихся на моем пути, – не этой жизни, залитой солнечным светом, а другой, ночной, – жизни из сновидений. Карта Прошлого, с левой стороны креста, представляет собой отжившую связь, угаснувшую… мертвую.

Смерть. Таково название карты, я уверена в этом, даже если оно не указано. Смерть, которая преследует меня, чтобы отомстить, как ревнивый любовник или… правильнее сказать, мертвый. Ибо речь именно о нем: о призраке из прошлого, об умершей любви, которая превратилась в монструозную.

Его имя дурным предзнаменованием вспыхивает в памяти: Тристан де Ля Ронсьер.

Что ведет меня к пятой и последней карте, той самой, что продолжает вращаться вокруг себя в чарующем ритме пения птиц.

Мир. Руки Света и Тьмы поочередно меняют положение. Как будто солнечный мир, в котором я проснулась, и ночной, в котором видела сны, вступили в борьбу. Если предыдущие карты представляют мужчин, окружавших меня на моем пути, значит, эта тоже связана с ними. Она – мое будущее, самое ближайшее: возлюбленный, каждое утро ждущий меня на пороге моего дома.

Фебюс.

Дверь комнаты открывается, вырвав меня из задумчивости. Это мама. Она чем-то обеспокоена:

– Диана, ты меня не слышишь? Я звала тебя.

Нет, я ее не слышала. Пение птиц слишком громкое. Но мама, кажется, не обращает на него внимания и не замечает карты на моем испещренном надписями столе. Интересно, а видит ли она меня? То есть меня настоящую, а не ту безвольную марионетку, что изображена на карте Таро…

– Фебюс ждет тебя внизу.

Не успев принять душ и переодеться, я сбегаю по лестнице, звенящей от пения птиц. Тристан, Александр и Стерлинг – не больше чем полустертые воспоминания, но Фебюс, он – настоящий! Если только не… не наоборот? Я замираю на ступеньках, охваченная необъяснимой тревогой, голова моя кружится. Этот слишком уютный дом внезапно кажется ненастоящим. Блестящие стены, похоже, бумажные, как у карточного домика, пропускающего переливчатый хор птиц. Меня вынуждают его слушать? Мелодия как будто знакомая…

Я пробегаю последние метры, что разделяют меня от входной двери. Фебюс удивляется, видя меня в ночной рубашке, но удивление тут же сменяется трогательной улыбкой.

– О, Диана, я разбудил тебя!

– Я на самом деле проснулась?

– Прости?

Слова слетают с моих дрожащих губ, как будто кто-то другой произносит их вместо меня:

«А ты уверен, что мы проснулись? Кажется мне, будто, мы спим и видим сны». Я с трудом сглатываю, ошеломленная этим спиритическим сеансом, и тут же добавляю:

– Как узнать, что мы не спим и наша настоящая жизнь не на другой стороне?

– О чем ты говоришь, Диана? Какая сторона?

– Сторона Ночи. Мир 300 года эры Тьмы.

Птичий щебет, окружающий нас, с каждой секундой усиливается. Черты Фебюса искажаются. Но не только. Дом начинает разрушаться: стены обваливаются, крышу срывает и уносит ураганом мелодии.

– Не говори мне, что ты не слышишь музыку птиц! – злюсь я. – Твою музыку!

Потому что это его музыка, я вспомнила ее. Неоконченная соната, концовку которой он ищет всю жизнь. Теперь она завершена. Соната готова. Во всем своем величии она воспевается невидимыми птицами, чьи голоса превращаются в гобои и флейты.

– «Королевский балет ночи!» – шепчу я, обрывки воспоминания обволакивают меня. – Твоя утерянная тема! Та, что тебе играла мадам М., дама, которая приютила тебя вскоре после твоего рождения, в твоей реальной жизни.

Шквал ветра яростно хлещет меня по щекам моими седыми прядями, вырывает катоган из волос Фебюса. Эта буря напоминает шторм, в котором мы сразились, я и он, пока молния не ударила в его шпагу и не поразила нас.

– Но мы в реальной жизни… – растерянно возражает он. – Мы в 2015 году, а не в 300-м…

– Ошибаешься, Фебюс. Мы в «нет-жизни». Здесь нет ни 300, ни 2015 года. Это петля вне времени, в которой без конца проигрывается один и тот же день летнего солнцестояния. Это ловушка, где меня все еще называют Дианой, в то время как мое настоящее имя – Жанна.

Я замечаю, что вокруг нас нет ни домов, ни пейзажей. Декорации исчезли. Над нашими головами пылающий потолок. Колышущийся, как парус. Необъятный, как небо. Вот откуда взялась эта яркость, которую я приняла за летнее ослепляющее солнце: из этой полупрозрачной ткани, идеально герметичной. Она пропускает Свет иного мира, однако не позволяет проникнуть ни одной, даже самой маленькой физической частичке.

– Мы застряли в трещине между двумя мирами: Света и Тьмы, – восклицаю я. – Но завеса между ними непреодолима. Так мне сказала мадам М. – Я стараюсь успокоить дыхание, собраться с мыслями, чтобы выразить их как можно яснее растерянному юноше, который стоит напротив меня. – В нашей крови, в твоей и моей, содержится немного светнина, потому что другие люди решили сделать из нас аврорусов. Руки, не особо умелые, ввели в нас тоску по недостижимому другому миру, миру Света. Мы должны отказаться от него, ибо родились в мире Тьмы и ему принадлежим. Мы должны туда вернуться.

Вытаращенные глаза Фебюса постепенно бледнеют, видимо, на юношу тоже нахлынули воспоминания.

– Во мне больше, чем капля Света, – возражает он.

Он распахивает рубашку, обнажая бледный торс, место, куда вонзил свой стилет Гиацинт де Рокай. Рядом с маленьким золотым медальоном, на котором выгравировано его имя, вместо сердца, пронзенного насквозь, в открытой ране блестит алмаз. «El Corazón»! Камень инкрустирован в плоть Фебюса, подобно тому, как сирены украшают драгоценными камнями кости умерших. Сердце Земли стало его сердцем, поселившись в атаноре его груди.

– Я не хочу возвращаться во Тьму, – шепчет он. – Ничто меня там не держит. Все причиняет боль. Я предпочитаю существовать в том, что ты называешь «нет-жизни». Возможно, это место – всего лишь ловушка, как ты говоришь, лампа, такая же тесная, как у джинна из «Тысячи и одной ночи». Но ее мне достаточно. И ты тоже можешь остаться в ней. Если захочешь встретить со мной будущее?

Вопрос Фебюса пронзил меня, как откровение. Мое будущее еще не предопределено! Вот почему аркан Мир, что отражает его, кружится на моем столе. От меня, и только от меня одной зависит мой выбор: остаться в этом кармане Света возле Фебюса или спуститься во Тьму к прежней жизни.

– Останься со мной, – умоляет юноша, сжимая мои руки в своих. – Ты говоришь, что мы похожи, ты и я. Аврорусы? Это имя мне незнакомо, но я знаю, что миру там, внизу, нечего предложить таким потерянным душам, как наши. Там ничего нет, кроме страдания, тирании и отчаяния.

– Да, это правда, Фебюс, – соглашаюсь я. – Но у него есть то, чего у этого крошечного анклава никогда не будет: он реальный. Настоящие люди в нем каждый день страдают, борются против тирании, пытаются зажечь огонь надежды в сердцах других. Они любят меня и ждут. Я им нужна… как и они мне.

Я вырываю свои пальцы из рук Фебюса.

Он улетает, подхваченный небом из своего призрачного мира Света.

Я позволила «Королевскому балету ночи» погрузить меня в недра Тьмы.

29

Адажио

Ослепленная, я открыла глаза.

По моим щекам текли слезы, но не из-за света призрачного солнца. Надо мной склонилось вполне реальное лицо. Закаленное лицо Стерлинга Рейндаста, светившееся от любви.

– Жанна, наконец ты пришла в себя! – воскликнул вампир, перестав нервно жевать зубочистку и убрав ее за ухо. – Береги силы, не делай резких движений!

Моя кровать мягко покачивалась, как и лампа на потолке. На самом деле, раскачивалась вся комната, будто колыбель. Я находилась в каюте корабля, здесь царило приятное тепло. Через иллюминатор на меня смотрела яркая луна над спокойным морем.

– Где я?

– На борту «Stormfly». Нам удалось вырваться из шторма, мы уже далеко.

– А «Уранос?»

– Уничтожен бурей.

– Я… я думала, что она тебя унесла, навсегда.

Всплыли воспоминания: бушующий ураган; крушение мачт плавучей цитадели; донжон, охваченный огнем…

– Я помчался к тебе на помощь, но не успел: в вас ударила молния. Огненный шар рассеялся, но ни тебя, ни Фебюса уже не было, только мерцающий пепел в ночи. – Голос Стерлинга дрожал от ужаса увиденного. – Я верил: ты не могла исчезнуть. В ту ночь апокалипсиса, когда на палубе разыгралась настоящая битва, я ощущал твое присутствие. Даже не видя тебя, чувствовал, что ты рядом, что слышишь меня. Тогда я позвал тебя. Сначала криком. Потом своим пением.

Больше ничего не надо говорить. Я знала, что голос Стерлинга умел магическим образом имитировать птичью трель, была тому свидетельницей несколько раз.

– «Королевский балет ночи», это был ты, верно? – прошептала я.

– Я вложил в него все свое сердце, чтобы позвать тебя к себе.

– Я тебя слышала, Стерлинг.

– И ты вернулась. Тело твое материализовалось в том же месте, откуда исчезло. Но без Бледного Фебюса. Лишившись капитана, его гвардия проиграла. Мы вышли в море. Ты спала два дня и две ночи.

Он поправил подушку за моей спиной. Сквозь батистовый пеньюар я почувствовала прикосновение его мускулистого плеча, объемных грудных мышц под хлопком рубахи. Вероятно, Рейндаст восстановил здоровье запасами флаконов с кровью из трюмов «Stormfly», экипаж которого состоял из вампиров.

Я дотронулась до его щеки, вновь округлившейся.

– Где ты была? – взволнованно спросил он.

– Рядом. Где-то между двух миров. – Я нахмурилась, стараясь разгадать тайну, граничащую с оккультизмом. – Ты помнишь процесс алхимического переваривания, который нам описывала мадам М.? Так вот, думаю, что этот феномен произошел в тот момент, когда молния ударила в нас. Кровь Бледного Фебюса, насыщенная тьмагмой Короля, была доведена до высшей ступени накаливания. Тьмагма мгновенно трансмутировалась в светнин под действием фульгурации[202], чья температура должна быть в сто раз выше температуры в атаноре. И «El Corazón de la Tierra», который я держала в руках, послужил катализатором для завершения этой неожиданной сверхординарной операции.

– Тьма сама себя переварила, истончив ткань между нашим миром и миром Света… – слова Стерлинга прозвучали отголоском мыслей вампирши.

– …и я была затянута в этот карман, – завершила я на одном дыхании.

Потому что этим он и был: карманом вселенной, узкой каймой в холсте реальности. Я в нем увидела странные вещи: объекты, одежду, незнакомые книги, подброшенные, возможно, другим миром. Как изображения в волшебной лампе или в видениях Пьеро. Что же касается членов моей семьи, поселившихся в этом мираже, думаю, я сама их придумала. Мои Фруаделаки не принадлежат той реальности.

Внезапно меня накрыла волна ностальгии. Мне бы хотелось, чтобы мои родители и братья существовали в мире Света, даже если он для меня навсегда закрыт. Но они родились, прожили и умерли в мире Тьмы. На веки вечные.

– Это мир также твой и мой, – прошептал Стерлинг. – Стоит побороться за него.

Я не могла поверить своим ушам.

– Циник лорд Стерлинг Рейндаст говорит о том, чтобы бороться за что-то еще, кроме всеобщего хаоса? – поддразнила я его. – Ты очень изменился, знаешь.

– Ты тоже изменилась. Колкая Диана де Гастефриш, которая насмехалась над всем и вся, исчезла, на ее месте появилась Жанна Фруаделак. Воительница, такая же боевая, но способная и уступить, если нужно. – Бледными пальцами он убрал серебристую прядь с моих глаз. – С первого вечера твой жизненный дух покорил меня. Меня, мертвого, который не надеялся когда-либо снова испытать эти чувства. И вот настало время, Жанна, позволить себе, наконец, жить… и любить.

Мерное покачивание каюты успокаивало, ласковый взгляд Стерлинга волновал. После симфонии катаклизма стихий в стиле fortissimo furioso наступило время для нежного адажио. Нашего адажио. Стерлинг приблизил свои губы к моим, но в эту секунду дверь каюты распахнулась. На пороге стояли Поппи и Зашари. Они оба тоже изменились! С той самой мартовской ночи отъезда из Версаля три месяца назад.

– Видишь, Заш, я не выдумала. Я же говорила, что слышала голос Жанны! – воскликнула Поппи. – Она проснулась!

Подруга избавилась от свадебного платья и нелепой прически, воссоздала высокий шиньон, который являлся ее неповторимым стилем. Прическа свободная и дерзкая, как она сама.

– Вставай, соня, хватит дрыхнуть! – со смехом произнесла подруга, как когда-то в дортуаре Гранд Экюри. – Ты и так уже испортила мне свадьбу!

Превратить в шутку отвратительный опыт, который ей пришлось пережить, вот ее способ излечивать душу от раны. За взрывом ее хриплого хохота я угадала глубокие чувства. Мое сердце растаяло, когда я поняла, что она не задумываясь принесла себя в жертву, решившись связать свою жизнь с монстром в надежде спасти нас.

– Сожалею, что испортила твой праздник, но я не была в восторге от твоего жениха.

– О, не напоминай мне о нем! Он исчез как по мановению волшебной палочки. Еще один трус, который струсил и сбежал в последний момент перед свадьбой.

Смех Поппи замер, она вновь стала серьезной:

– Joking aside[203], а куда делся Бледный Фебюс?

– Он остался в мечте, там, где больше не страдает… и куда унес «El Corazón».

– Камень действительно исчез, – подтвердил луизианец. – Мы его не нашли.

На Зашари антрацитовый камзол из шерсти, такой же, как у Стерлинга, вероятно, одолженный из гардероба английского корвета. На лице несколько шрамов, еще свежих, – последствия страшной битвы, приведшей к гибели «Ураноса».

– Надежда на создание ангела чистого света улетучилась вместе с «El Corazón», – заметил де Гран-Домен. – Мадам М. не сможет превратить тебя в совершенного авроруса, Жанна.

– Что ж, совершенство слишком переоценено, – улыбнулась Поппи. – У несовершенства больше очарования. Голос с хрипотцой, небрежный шиньон – и вуаля, ты уже неотразима. Верно, Заш?

Я заметила, что они держались за руки.

– Не смотри на меня так! – рассмеялась Поппи. – Должна признаться, ты была права: Фебюс не для меня. Слишком… холодный, на мой вкус. Не для того я покинула дождливый север Шотландии, чтобы заморозить себя на Северном полюсе. В объятиях Заша я вновь ожила.

Лицо подруги слегка зарделось. Лицо Зашари тоже озарилось нежной улыбкой, от которой у меня потеплело на сердце.

– Это правда, Поппи, все, что связано с Англией, на первый взгляд холодит… но после бросает в жар, – подтвердила я, одаривая Стерлинга влюбленным взглядом.

– Не набрасывайся на него, подожди хотя бы, пока мы уйдем! – расхохоталась Поппи. – Вы приглашены на мою вторую свадьбу, ты и твой лорд! – С очаровательной и комичной гримасой она добавила, подмигнув мне так, как только умела она одна: – Если только в этот раз ты опять не перевернешь все вверх дном!

Должно быть, вид у меня был презабавный, потому что она поспешила уточнить:

– Ну да, мы собираемся пожениться в Гран-Домене, Заш и я, идя по стопам Аджиле и Аньес.

– О, Поппи, как я счастлива за тебя! – обрадовалась я, чувствуя, как вспыхнули мои щеки от волнения. – Но тогда… ты не собираешься возвращаться в Версаль?

– Для меня все в прошлом, все эти реверансы и интриги. Мое место рядом с Зашари и его семьей.

Она еще сильнее сжала руку своего возлюбленного.

– Завтра мы отправимся к Мартинике, – объяснил Зашари. – Там, в Фор-Руаяле, я свяжусь с Фрондой, как ты мне посоветовала. Бывшие рабы галер отныне свободны. Они могут вступить в ряды мятежников, если захотят. Большинство уже попросило меня об этом. Борьба Народной Фронды не закончится, пока на земле останется хоть один раб.

Его спокойное решение воодушевило меня. Наконец, в гармонии с самим собой, после стольких лет притворства в тюрьме Версаля, юноша стал еще прекраснее и сильнее.

– После Мартиники мы с Поппи отправимся в Луизиану, – продолжал он. – Официально я все еще оруженосец Короля и везу королевский указ, который должен положить конец свободной плантации Гран-Домена; на самом деле я собираюсь эвакуировать ее с помощью луизианских фрондеров.

Меня восхитило, каким образом любовь сплотила Поппи и Зашари. Их чувство лишь укрепилось за долгое время томления и теперь расцвело вместе с решением служить высокому идеалу: бороться за всеобщую свободу.

– Мы заберем Прюданс с собой, чтобы она не путалась у тебя под ногами в Лондоне, – уточнил Зашари.

Моя память сохранила образ лжекузины, перед тем как я потеряла сознание: эта гарпия стояла на палубе, изрыгая свою желчь в бурю.

– Прюданс выжила? – не поверила я.

Заш кивнул:

– Она закрылась на два оборота в своей каюте в «Stormfly». Я мог бы уничтожить ее, ту, что спелась с Фебюсом и его стражей во время финальной битвы, но не стоит добивать врагов, которые уже пали. Я выучил урок, что ты мне преподала в гроте сирен, когда просила пощадить Франсуазу.

Юноша пристально посмотрел на меня, прежде чем добавить:

– Совсем недавно, когда мы встретились с Тристаном, Франсуаза выручила нас. Кто знает, не искупит ли Прюданс свою вину?

Я кивнула, соглашаясь с его мудрыми словами.

– Очень мило, что вы позаботитесь о Прюданс, надеюсь, время пойдет ей на пользу. Однако я не планировала ехать в Лондон, по крайней мере не сейчас.

Вампир напрягся.

– Но я думала, что… Стерлинг и ты… – пролепетала Поппи, сбитая с толку.

– Не волнуйся, наш союз надолго. Две упертые деревянные башки, что может быть крепче! Но мне нужно вернуться во Францию, в Версаль.

Настала очередь возмутиться моему пылкому лорду:

– Жанна, даже не думай! Я запрещаю!

– Не надо трагедий, мы не в театре, – шутливо успокоила я его. Я подтянула коленки к подбородку и повернулась на кровати, чтобы посмотреть ему прямо в глаза. – Послушай. Ты служишь в посольстве в Париже и можешь легко получить пост в Версале. Мы будем видеться каждую ночь. Какая разница, где любить – под небом Франции или Англии, главное, что мы вместе. Я нужна во дворце тем, кто рассчитывает на меня, это важно.

Я взяла Стерлинга за руку:

– Мне нужно отчитаться перед Главным Конюшим. Мне нужно рассказать ему о наших замечательных приключениях в Вест-Индии, убедить его, что Бледный Фебюс и «El Corazón» больше нам не угроза, поведать о существовании мадам М. Кто знает? Возможно, мы обретем нового союзника Фронды? – Я глубоко вздохнула, пытаясь «заземлить» себя в своей кровати, в своем теле, в своей реальности. – Границы между мирами непроходимы. Никто из нас никогда не попадет в мир Света. Но мы в силах придумать новые способы борьбы с Тьмой. Вспомните электричество, которое подарил нашему миру Пьеро. А сколько других чудес предстоит еще открыть и увидеть?

Стерлинг кивнул, соглашаясь. В золотистой атмосфере каюты, под ореолом масляной лампы, его английская булавка в ухе мерцала яркой звездочкой.

– Ты и в самом деле невыносима, – мягко проворчал он.

– За это ты меня и любишь. И потом, мне не терпится познакомить тебя с моими друзьями – Наоко и Орфео. Знаю, они тебе понравятся. Уверена, они тебя полюбят. Даже думаю, что ты мог бы найти общий язык с этим брюзгой де Монфоконом, процитировав ему пару фраз из Шекспира в нужный момент. Вы оба больше всего любите поучать других!

Это замечание вызвало улыбку на его лице. Мой Стерлинг. Поскорее бы поделиться его флегматичным шармом с моей семьей дорогих друзей, чтобы написать новую главу в нашей книге!

При этих мыслях я внезапно вспомнила о тех, чья история любви жестоко оборвалась на наших глазах.

– А Рафаэль?

– Закрылся в каюте, как Прюданс, с той лишь разницей, что он не под замком, – с грустью объяснила Поппи. – Никого не хочет видеть. Его тюрьма в его голове. Меланхолия сжирает его.

Я вспомнила, что пережил юноша перед тем, как потерял сознание: приворотное зелье, которое его заставили выпить; убийство возлюбленного на его глазах… его желание защитить вампира от нападения Гюннара. Ради кого сейчас бьется сердце Рафаэля? Ради жестокого Гиацинта? Или вдали от палача он освободился от заклятия, чтобы погрузиться в горе от потери Сураджа? Я отодвинула теплое покрывало.

– Ты уверена, что можешь встать? – забеспокоился Стерлинг.

– После всего, что произошло, ты должен знать, что я не сахар, лорд Рейндастом. Мне нужно поговорить с Рафаэлем.

– Он отказывается встречаться с нами, – повторила Поппи.

– Может, он захочет услышать то, что я ему скажу.

Я встала, накинула шаль на пеньюар, поцеловала прохладные бархатные губы Стерлинга, завершив то, что мы хотели сделать до того, как Поппи и Заш ворвались в комнату.

Каюта Рафаэля находилась в конце узкого кулуара «Stormfly». Я постучала три раза в дверь. Мне никто не ответил. Тогда я осторожно повернула ручку. Комната была погружена в сумерки, масляная лампа на потолке еле горела. Я тихо прикрыла за собой дверь, прокрутила колесико лампы, чтобы прибавить огня. Рафаэль, ссутулившись, сидел на краю кровати. Никогда еще его черный траурный наряд не был так уместен. Юноша никак не отреагировал на мое появление: ни звуком, ни жестом. Я шагнула к его кровати и села рядом.

– Это я, Жанна, – прошептала я. – Друзья, вероятно, объяснили тебе, что это мое настоящее имя, которое я скрывала при Дворе.

Рафаэль все так же молчал.

– В прошлом году в Гранд Экюри ты доверил мне свой секрет, еще не зная, что я хранила свой. Думаю, наши тайны нас сближают. Так же как совместное время с Сураджем. Прошлой зимой мы с ним проводили расследование в Париже.

При упоминании имени Сураджа Рафаэль, наконец, медленно поднял голову, темные пряди упали на его пугающе бледное лицо. Больше месяца юноша не видел дневного света: сначала Гиацинт де Рокай незаконно запер его в трюме «Невесты в трауре»; теперь он сам отказывался выходить из каюты.

Я положила свою руку на его. Чтобы ободрить. Чтобы остановить дрожь в моих собственных пальцах.

– Уход Сураджа – трагедия, – к моему горлу подступил комок. – Но это и победа: его последняя, самая яркая из всех. Победа над самим собой. Он любил тебя больше всего на свете, я уверена в этом. Он не позволял себе эту любовь из страха вызвать гнев Нетленного. Он считал, что будущее королевства де Джайпур зависит от монарха. Поэтому вы подрались в ночь нашего отплытия из Нанта, верно?

Два изумрудно-зеленых глаза на исхудавшем лице Рафаэля впились в меня. С пересохших губ сорвалось несколько слов, очевидно, первых за время его пребывания на борту «Stormfly»:

– Откуда тебе известно?

– Я видела вас на постоялом дворе «Отъезд». А на следующий день, увидев рану на твоей щеке, догадалась, что у вас произошла ссора. – Я заглянула ему в глаза: – Что произошло в Нанте, Рафаэль? Ты можешь мне рассказать?

– Сурадж знал, что я собирался бежать из Версаля. Накануне отъезда из дворца я признался ему, что больше не вернусь. Потому что, как только мы оба стали оруженосцами, он отказался от наших встреч, чтобы не вызывать подозрений. Мне было слишком тяжело согласиться на такие условия. В ночь отплытия он приехал в Нант, не предупредив. Сурадж привел меня на постоялый двор. После он умолял вернуться во Францию, как только моя миссия в Вест-Индии закончится. – Рафаэль тяжело вздохнул. – Я сказал ему, что это выше моих сил, что я никогда не смогу вернуться в тюрьму Версаля, зная, что там наша любовь невозможна. Я предложил ему бежать со мной, начать новую жизнь в Америке. Он отказался. Спор перешел на крик, мы сцепились.

Рассказ о последнем вечере любви на краю пропасти раздирал душу.

– Сурадж отступил от безумного плана дезертировать. Но ты пошел до конца, – еле слышно произнесла я. – Как только мы добрались до Антильских островов, ты пытался бежать в Америку, и тебе удалось бы, если бы Заш не помешал. Уверяю, он винит себя.

Рафаэль пожал плечами:

– Я простил его. Все в прошлом.

– Колебания Сураджа тоже в прошлом! – с жаром заверила я юношу. – Когда чайка Гиацинта прилетела в Версаль с просьбой дать разрешение на твою казнь, он не раздумывал ни секунды. Он примчался, чтобы спасти тебя, игнорируя Нетленного, ибо суверен не отправлял его в Вест-Индию. Сурадж приехал по доброй воле, прекрасно зная, что никогда больше не сможет вернуться во дворец после подобного акта неповиновения. – Я крепко пожала руку испанца. – В конце концов он выбрал тебя. Он ушел свободным, сражаясь за того, кого любил больше всего на свете: за тебя, Рафаэль! Ничто не может потушить пламя вашей любви, даже тень Нетленного.

Сердце мое неистово билось, в глазах щипало от слез, но caballero не разделил моего возбуждения.

– Пламя, о котором ты говоришь… я больше не чувствую его.

На мгновение я лишилась дара речи. Сила запретной страсти не могла потухнуть внезапно, по щелчку, это невозможно.

– Огромное горе лишило тебя чувств, это понятно, – попыталась я утешить Рафаэля.

– Ты не понимаешь. Во мне больше нет огня, потому что зажглось другое. Не то ласковое и теплое, которое внушал Сурадж, но болезненно обжигающее. Всепоглощающий огонь, который сжигает сердце с тех пор, как его нет рядом.

Я отбросила руку Рафаэля, как будто она обожгла меня тем же огнем, о котором он говорил.

– Его? Ты хочешь сказать…

– Да. Гиацинт де Рокай.

Имя корсара повисло в тягостной тишине каюты.

– Он выжил? – прошептала я.

– Стерлинг сказал, что «Невесте в трауре» удалось избежать гибели. Гиацинт навострил паруса на запад. Несколько человек могут подтвердить, что он хотел присвоить «El Corazón de la Tierra», обманув Нетленного, но сначала Поппи. Никогда он не осмелится вернуться во Францию, где будет немедленно казнен за предательство. – Голос Рафаэля стал мечтательным: – Не устаю спрашивать себя, к какому региону Америки направляются сейчас его паруса…

– Этот монстр хотел сделать из тебя гальюнную фигуру, Рафаэль! – напомнила я ему, дрожа от гнева.

Но ничто не могло погасить огонь в глазах испанского шевалье при упоминании светловолосого демона, который хотел убить его, украсив свое судно. Горючее, которое питало это пламя в зеленых зрачках, никогда не иссякнет. Такова страшная сила приворотного зелья мадам М., дурманящего больше, чем все настойки. Даже сама дама-алхимик не сможет развеять колдовские чары.

– Я люблю его, – лицо Рафаэля исказилось болью.

Это признание, я чувствовала, его восхищало и убивало одновременно.

– Люблю его против воли, даже зная, что не должен, даже ненавидя себя за это. Но это чувство сильнее меня. Сильнее всего. – Его голос оборвался. – Сильнее той любви, что испытывал еще недавно к Сураджу.

Мое сердце разрывалось от боли. Испив зелья, Рафаэль не только стал обожателем своего злейшего врага, он растерял целую историю, которая была частью его самого, пусть хаотичную и суматошную, но трогательную, как все первые чувства. Что сегодня осталось от тех тайных страниц, написанных вместе с гордым индийским оруженосцем?

– Твои чувства к Сураджу еще живы, я уверена, – настаивала я. – Потому что они чистые и настоящие, в отличие от колдовских, которые ты называешь любовью, однако они – темная магия.

– Всякая любовь – это магия, сердцу не прикажешь, – возразил юноша, уставившись взглядом в пустоту. – Мое сердце сгорает от желания увидеть Гиацинта. Я пойду хоть на край света, чтобы лицезреть его вновь.

Я вспомнила Александра де Мортанжа, пересекшего океан ради меня, как будто он тоже был жертвой заклинания. Где рыжеволосый демон сейчас? В темных водах Атлантики? Или плывет к берегам Америки на борту «Невесты в трауре»? А может, уже в пути, чтобы попытаться вновь завоевать меня в Версале? Несмотря на все его палки в мои колеса, я не могла не сочувствовать вампиру. Я больше не могла держать обиду в себе. Моя жажда отомстить ему истощилась. Я надеялась, что он обретет покой в душе, если выживет.

Рафаэль прав: наши сердца, живые или мертвые, – мощные механизмы, способные увлечься и привести к безумию.

– Гиацинт убьет тебя, – произнесла я ослабевшим голосом, зная, что мои аргументы ни к чему не приведут.

– Возможно. Если только я не убью его первым: из-за любви.

Нездоровый блеск в выразительных глазах Рафаэля сначала огорчил меня, а потом напугал. С другой стороны, он дал надежду на то, что юноша может выжить. Ибо страсть – это оружие, самое опасное из всех, особенно когда она доведена до высшей степени накала.

– Он мне нужен, – зло прорычал некогда спокойный Рафаэль, внезапно превратившись в пылающий костер, который ничто не могло потушить. – Его волосы, чтобы захмелеть от их запаха. Глаза, один цвета лазури, другой тлеющих углей, чтобы навсегда потеряться в них. Хочу его душу, если она у него есть. А если он не отдаст их мне, я вырву у него их силой!

Я знала, что как только мы коснемся земли, ничто не помешает Рафаэлю броситься на поиски корсара. Если в один прекрасный день ему удастся найти его, кто одержит верх? Вампир с многовековой биографией или сжираемое огнем страсти существо, которое он сам же и породил, заставив посмотреть в свое лицо. Для Гиацинта то лишь жестокая игра, но при этом он, возможно, породил свою Немезис…

Я вновь накрыла руку оруженосца своей. Он вздрогнул, словно очнулся от своих видений, и повернулся ко мне. Его радужка снова обрела изумрудный цвет. Большой пожара потушен – до следующей искры.

– Идем. Тебе нужно поесть, чтобы набраться сил. Они тебе понадобятся, куда бы ты ни направился после.

Рафаэль улыбнулся, сначала неуверенно, потом широко и искренне:

– Да, ты права, я голоден.

Мы вышли из каюты, поднялись по ступенькам к верхней палубе. Ласковый тропический бриз обнял наши лица. Аппетитные ароматы рыбы на гриле дразнили обоняние. Зашари готовил еду под звездным небом. Поджаривал до румяной корочки дневной улов на углях, чье веселое потрескивание смешалось с тихим рокотом волн. Поппи накрывала длинный стол на палубе. Ей помогали несколько членов экипажа, освобожденные пленники. Они стояли, высокие и сильные, подставляя лица тропическим ветрам – пассатам. Гордые взгляды были обращены к горизонту свободного будущего. Их губы напевали мотив веселый и ностальгический. Даже не понимая слов, я догадалась, что поют они о печалях и надеждах, о том, что потеряли и что обрели.

– Дорада по-луизиански, приправленная перцем! – гордо объявил Зашари.

– Несвежая кровь по-лондонски… – с досадой отозвался Стерлинг, рассматривая флакон из трюмов «Stormfly».

– Помнишь, когда-то я говорила тебе, что английская кухня оставляет желать лучшего? – рассмеялась я.

– Берегись, дерзкая француженка, иначе я не откажусь от удовольствия похрустеть тобой, как печеньем макарон, которое ты мне напоминаешь.

Он обнял меня, делая вид, что хочет укусить в шею; но вместо клыков я ощутила холодный поцелуй, свежий, как морской бриз этой летней ночи.

Эпилог

– Его величество готов вас принять, мадемуазель де Гастефриш, – объявил голос чопорного мажордома у входа в Галерею Зеркал.

Двустворчатая дверь распахнулась, открыв огромную пустынную залу. В центре Галереи возвышалась величественная фигура в длинной горностаевой мантии, украшенной золотыми летучими мышами.

Король.

Один, как четыре месяца назад, почти день в день, когда он вызвал меня на беседу в эту же самую Галерею. Я приближалась к нему, приподняв подол пышного платья из желтого дамаста, почтительно склонив голову. Мои шаги на сверкающем паркете воскрешали эхо, в котором я слышала плеск волн и хлопки парусов. Тысячи подвесок на люстрах молчаливо искрились вокруг меня, как фосфоресцирующие грибы в гроте сирен. Ощущая усиливающуюся с каждым моим шагом ледяную ауру суверена, я вспомнила Бледного Фебюса. В Галерее царила зима в самый разгар лета.

– Вы с пустыми руками, мадемуазель, – прогремел голос Нетленного над моей склоненной шеей, громогласнее, чем все орудия «Ураноса», вместе взятые.

– Я в смятении, Сир, – ответила я. – «El Corazón» затонул вместе с пиратским кораблем в страшной буре. В последний момент мне удалось спастись.

– И где погибли оба Наших оруженосца: шевалье де Монтесуэно и леди Каслклифф, – закончил монарх усталым голосом. – Избавьте Нас от докучливых деталей. Наши советники уже рассказали об обстоятельствах вашего провала. Что касается Сураджа, которого Мы считали абсолютно преданным, он бесследно исчез из Версаля в одночасье. Только Зашари де Гран-Домен достоин того доверия, которое Мы ему оказали, поручив миссию в Луизиане, большего знать вам не следует.

Я опустилась ниже, опустив руки на роскошную ткань платья, как марионетка в руках кукловода. Притворяясь, что ничего не знаю, я радовалась тому, в чем была уверена: в этот самый момент Зашари освобождал свой народ, вместе с Поппи зажигал новый огонь восстания. Где-то на Американском континенте Пьеро и окружающие его фрондеры делали все возможное, чтобы развить электричество. Эти мятежные очаги в конце концов встретятся, благодаря ветрам надежды, и разожгут костер, который охватит целую империю Короля Тьмы.

– Ваша свадебная экспедиция в тропики завершилась полным крахом, – рычал Нетленный. – Мадемуазель, что скажете в свое оправдание?

– Скажу, что у меня нет оправданий, Сир. Но если позволите, то в первую очередь это провал Бледного Фебюса, честолюбца, который осмелился претендовать на роль солнца и похитил богатства, принадлежащие вам по праву. Ибо нет иного дневного светила, кроме вас. Он, фальшивое солнце, ушел на дно, где и погас.

На мгновение Король забыл об упреках. Мне показалось, что он отрывисто рассмеялся, древнее тело его дрожало.

– Вы не лишены изящества в своей лести. Поднимитесь, мадемуазель.

Я поднялась и впервые с прошлого марта встретилась с абиссальным взглядом первого вампира в истории. Две черные дыры золотой маски все так же страшили меня. Однако я увидела в них нечто большее, чем бездонную пропасть. Это небытие тоже страдало от ломки: ломки от потери далекой умершей любви, преданной ради политических амбиций. Пустые глазницы Короля не просто бездна, готовая поглотить мир: это еще разломы в его душе.

– Уверена, что даже без «El Corazón» вы покорите день, Сир, – произнесла я, взмахнув ресницами. – Вы – Король звезд и Звезда королей.

Ободренная его молчанием, я тихо запела:

Золотое светило на эмпирей восходит.

Лунная Ночь в слезах уходит,

Прячась от его глаз.

Серебряный месяц растворяется в небе высоком,

Озаряет землю в порыве благородном

Аполлона лучезарный лик.

Слова из либретто «Королевского балета ночи», который я услышала в доме мадам М. Потерянные следы эпохи, где ледяная оболочка, стоящая сейчас передо мной, была живой и опьяненной страстью; воспламеняла паркет, кружась в танцах. Показалось, что горностаевая мантия, покрывающая бессмертное тело Нетленного, слегка задрожала.

Движимая воспоминаниями похороненного прошлого?

Нет.

С металлических уст слетело простое замечание:

– А, так лучше, мадемуазель. Конечно, вы не обладаете той значимостью, способной создавать крупные политические альянсы, как Мы сейчас понимаем, но вы знаете, как развлечь Нас, лучше, чем большинство придворных-пройдох, паразитирующих при нашем Дворе. В этот самый момент стая стервятников переминается с ноги на ногу за дверями Галереи, ожидая, что я объявлю о вашей опале. Собьем с них спесь, доказав, что, несмотря на ваши неудачи, вы все еще в фаворе у Короля. За три месяца до Нашего юбилея, когда вице-королевство Англии умножает признаки своей наглости, когда вурдалаки Terra Abominanda осмеливаются оспаривать Нашу власть, нужно показать Двору и миру, что у нас хорошие соседи. Я скоро назначу трех новых оруженосцев. Четвертый век Тьмы, который вот-вот начнется, вновь подтвердит Наше превосходство!

Величественным жестом он протянул свою огромную мраморную руку с длинными черными ногтями, я положила на нее свои пальцы, крошечные на его ледяной ладони.

– Идите рядом с Нами, маленький серый мышонок. Двор должен вас видеть, Двор должен вас чествовать.

Створки дверей широко распахнулись перед нами.

Толпа придворных влилась в Галерею Зеркал. Герцоги и маркизы дрожали от зависти. У бессмертных, самых могущественных в королевстве, обагренных кровью тысяч простолюдинов, не было иного выбора. Они склонились перед юной смертной восемнадцати весен от роду, потому что она шла под руку с Королем. Взоры самой ночи, с расширенными до бесконечности зрачками, враждебно нацелились на меня. Я им ответила самой лучезарной из своих улыбок.

Версаль, берегись! Я вернулась!

Примечания

1

Лье – старинная французская мера длины. 1 лье = 4,444 км.

2

Иеремиады – горькие жалобы, сетования.

3

Флибустьер – (ист.) морской разбойник, пират.

4

Корсар – пират, имевший официальное разрешение от государства на грабеж торговых и военных судов вражеских держав.

5

Numerus clausus (лат.) – процентная норма, ограничение численности.

6

Кабальеро – рыцарь, дворянин в Испании в эпоху Средневековья.

7

Юрлю-берлю – популярная женская прическа во Франции XVII в.

8

Контражур – освещение, при котором источник света располагается позади объекта.

9

Архиатр – в Средние века звание главного врача города, провинции.

10

Эзешьель де Мелак (1630–1704) – военный министр государственного секретаря по делам войны маркиза де Луауа, прославился жестокой политикой «опустошения земель».

11

Принцесса дез Юрсен, Мари-Анн (1642–1722) – французская аристократка. Де-факто была правительницей Испании с 1701 по 1714 г.

12

Мишель де Шамийяр (1652–1721) – французский государственный деятель. Занимал пост военного министра и заведовал финансами.

13

Фьеф – в Средние века земли, пожалованные сеньором вассалу на условиях несения службы и уплаты налогов.

14

Вест-Индия – общее название островов Атлантического океана и Карибского моря, расположенных между материками Северная Америка и Южная Америка.

15

Каперское свидетельство – правительственный документ, разрешавший частному судну атаковать и захватывать суда, принадлежащие вражескому государству.

16

Су – денежная единица и монета Французского королевства в XIII–XVIII вв.

17

«Меркюр Галан» – французский развлекательный журнал. Основан в 1672 г.

18

Иль-де-Франс – регион, охватывающий Париж и его ближайшие пригороды, в том числе Версаль.

19

Мартиника – остров в Карибском море, который относится к Малым Антильским островам. Заморский департамент Франции.

20

Эспланада – широкое, открытое пространство.

21

Новая Испания – испанская колония в Северной Америке в XVI–XIX вв.

22

Жё-де-пом – старинная игра с мячом в XIII–XIV вв. во Франции, Италии, Англии. Прообраз тенниса.

23

Парюра – драгоценность, ювелирное украшение.

24

Лье – старинная французская мера длины. 1 лье = 4,444 км.

25

Воротник «фреза» – круглый гофрированный воротник из накрахмаленной ткани, плотно обтягивающий шею. Принадлежность мужского и женского костюма знати в Европе XVI–XVII вв.

26

Жан-Батист Расин – великий французский драматург XVII в.

27

Здесь игра созвучных французских слов: Ursins – имя принцессы и oursin – морской еж; Escailles – имя одноклассницы и écaille – чешуя.

28

Гризайль – однотонная живопись, чаще всего в оттенках сепии или серого.

29

Delicious (англ.) – восхитительный, вкусный.

30

Докер – портовый рабочий.

31

Обсидиановое зеркало – зеркало из стекла вулканических пород. Используется в магических ритуалах.

32

Такелаж – работы, связанные с погрузкой, разгрузкой, перемещением тяжеловесных, крупногабаритных грузов и приспособлений.

33

Редингот – сюртук для верховой езды.

34

Дагомея – африканское государство, ныне Бенин.

35

Крез – царь Лидии, известный своим несметным богатством.

36

Дамаст – шелковая узорчатая ткань из г. Дамаск, Сирия.

37

Мальва – цветок сиреневого цвета.

38

Бретонцы – жители региона Бретань на северо-западе Франции.

39

Бак – носовая часть палубы.

40

Немезида – древнегреческая богиня возмездия.

41

Шкафут – средняя часть верхней палубы.

42

Кабестан – шпиль, вертикальный ворот.

43

Фок, кливер – разновидности парусов.

44

Леер – ограждение вдоль борта.

45

Реторта – сосуд с длинным горлом, применяемый в лабораториях для нагревания и перегонки веществ.

46

Эол – в греческой мифологии повелитель ветров.

47

Эпикуреец – человек, живущий ради личных удовольствий и чувственных наслаждений.

48

Описанное может быть смертельно опасно. Это плод вымысла. Повторение действий героев чревато летальным исходом (Прим. ред.)

49

Blind date (англ.) – свидание вслепую.

50

Darling (англ.) – дорогая.

51

Поппи – Poppy (англ.) – мак.

52

For ever and ever (англ.) – на веки вечные.

53

Бушприт – брус, выступающий вперед с носа корабля.

54

Алансонское кружево – тип кружева, возникшего в XVI в. в г. Алансон, Франция.

55

Ураганная лампа – переносная керосиновая лампа, пламя которой защищено от ветра.

56

Мандрагора – растение из семейства пасленовых. Корень напоминает человеческий торс, отсюда зародилось множество легенд и поверий.

57

Кровавый Доминго – это Сан-Доминго. Игра созвучных слов на французском языке: saint – святой и sang – кровавый.

58

Арпеджио (муз.) – последовательность нот, играемых одна за другой, образующих аккорд.

59

Катоган – вид мужской прически, когда волосы стягиваются лентой на затылке.

60

Бигуден – традиционный женский головной убор в виде высокого цилиндра в регионе Бретань, Франция.

61

Who knows? (англ.) – Кто знает?

62

Шагреневая кожа – отсылка к одноименному роману Оноре де Бальзака.

63

Тропик Рака – одна из пяти основных параллелей, отмечаемых на картах Земли.

64

Капернаум – хаотическое нагромождение вещей. Было применено Бальзаком для описания жилых помещений.

65

Бастида – средневековый укрепленный город на юге Франции.

66

Сбир (устар.) – полицейский стражник, низший служащий инквизиции.

67

Беке – антильский креольский термин, обозначающий потомков первых европейских (французских) поселенцев на Антильских островах, принадлежащих Франции.

68

«Проклятые этой земли» – «Les damnés de la terre» (франц.) – строчка из французского «Интернационала».

69

Промульгация закона – официальное провозглашение (обнародование) закона. Право промульгации принадлежит главе государства.

70

Черный кодекс – законодательный акт, разработанный и принятый в 1685 г. во Франции для регламентации правового положения рабов.

71

Герилья – партизанская война.

72

Арабеска – орнамент восточного происхождения.

73

Лимб – в католицизме место пребывания не попавших в рай душ. Не совпадает с адом или чистилищем.

74

Кабельтов – морская мера длины: 185,2 м.

75

Цитата из комедии «Как вам это понравится» У. Шекспира.

76

Жюстокор – длинный мужской кафтан, сшитый по фигуре, без воротника, с короткими рукавами с карманами.

77

Атташе – должность или ранг дипломатического работника.

78

Цитата из комедии «Как вам это понравится» У. Шекспира.

79

Донжон – главная башня феодального замка.

80

Гиперборея – легендарная северная страна в древнегреческой мифологии.

81

Гак – стальной крюк, прикрепленный к концу тросов и цепей, служащий для подъема шлюпок груза и для буксировки.

82

Теллуризм – учение о так называемом животном магнетизме, особенной силе, действие которой выражается в порабощении чужой воли, во внушении и многих других явлениях нервной деятельности.

83

Maestoso andante (муз.) – величественное анданте. Анданте (муз.) – медленно, плавно.

84

Фьорды – длинные узкие заливы ледникового происхождения, окруженные скалистыми горными хребтами.

85

Термометрия – раздел физики, изучающий методы измерения температуры.

86

Эманация – тонкое светящееся излучение, исходящее от человека, животного и предметов физического мира.

87

Частица «де» во французских фамилиях указывает на дворянское происхождение. – Прим. пер.

88

Башня из слоновой кости – устойчивое выражение. В наст. вр. употребляется в значении: уход от современных проблем в мир творчества и высоких чувств, оторванных от «прозы жизни».

89

Бабуши – мягкие кожаные туфли без задника с длинными острыми (загнутыми) носами.

90

Паша – высокий титул в Османской империи.

91

Янычар – солдат регулярной пехоты вооруженных сил Османской империи.

92

la Loca (исп.) – безумная, помешанная.

93

Maldición del Mar (исп.) – Проклятие Моря.

94

La Bellísima (исп.) – красавица.

95

¡Óyeme! (исп.) – Послушайте!

96

Джуэл – Jewel (англ.) – драгоценный камень.

97

Старый Свет – Европа, Азия, Африка.

98

Новый Свет – название Америки.

99

Гомерический хохот (смех) – неудержимый, громкий хохот. Часто используется для обозначения смеха над чем-нибудь крайне несуразным или глупым.

100

Макиавеллизм – политика, основанная на культе грубой силы и пренебрежения к нормам морали. В бытовом употреблении – коварство и вероломство. Термин произошел от имени итальянского мыслителя Николо Макиавелли.

101

Bachelor (англ.) – холостяк.

102

Отсылка к французскому ТВ реалити-шоу 2005 года «Мой замечательный жених» – «Mon incroyable fiancé».

103

Чресла – это область ниже пояса.

104

Прюд – Prude (франц.) – преувеличенно стыдливый, недотрога.

105

Прюданс – Prudence (франц.) – благоразумие, осмотрительность.

106

Too much (англ.) – слишком.

107

Булон – boulons (франц.) – гайки, болты.

108

Holà (исп.) – привет.

109

Корвет – легкий трехмачтовый корабль для разведки и выполнения вспомогательных задач в парусном военном флоте XV–XIX вв.

110

Унтер-офицер – офицер младшего командного состава.

111

Крещендо – в музыке: нарастание силы звучания.

112

Stentato bruscamente (муз.) – резко, грубо.

113

Ля Рошель – портовый город во Франции.

114

Таларии – сандалии или сапоги с крылышками, в которых изображают бога Гермеса (Меркурия).

115

Стаккато (муз.) – отрывисто.

116

Луидор – старинная французская золотая монета.

117

Эльдорадо – мифическая южноамериканская страна сказочных богатств и чудес.

118

Oh, sir (англ.) – О, сэр.

119

What a bitch! (англ.) – Вот сучка!

120

Мольер (настоящее имя Жан Батист Поклен) – выдающийся французский комедиограф, театральный деятель, актер, создатель классической комедии.

121

Описанное может быть смертельно опасно. Это плод вымысла. Повторение действий героев чревато летальным исходом. (Прим. ред.)

122

Меандры – плавные изгибы русла реки естественного происхождения.

123

«Не имеет ни бога, ни хозяина» – девиз бланкистов, означает жить без каких-либо ограничений, не подчиняться никакому политическому или божественному авторитету.

124

Раньше район Сохо был пристанищем публичных домов, небольших театров и увеселительных заведений.

125

Ватерлиния – линия на борту, до которой судно погружается в воду при нормальной осадке.

126

Иератический – торжественный, величественный.

127

Реквием – траурное музыкальное произведение.

128

Cariño (исп.) – любимый.

129

¡Por las barbas de Neptuno! (исп.) – Клянусь бородой Нептуна!

130

Реликварий – вместилище для хранения ценных реликвий.

131

¡Pestilente! (исп.) – тлетворный, вонючий.

132

Эмпирей – самая высокая часть неба, обиталище богов.

133

«Одиссея» – поэма древнегреческого поэта Гомера. Улисс – латинизированная форма греческого имени мифического царя Итаки Одиссея.

134

Макабрический – погребальный, мрачный.

135

Ренегат – отступник, изменник.

136

Аквитания – феодальное государство, существовавшее на юго-западе Франции в конце IX – первой половине XV века. В настоящее время – часть региона Новая Аквитания.

137

Мимизан – коммуна на юго-западе Франции в регионе Аквитания.

138

Иберия – одно из названий Иберийского (Пиренейского) полуострова.

139

Кантата – торжественное музыкальное произведение для пения хорового или сольного с инструментальным сопровождением.

140

Ван – город на северо-западе Франции в регионе Бретань.

141

Аскет – человек, избравший путь воздержания и строгий образ жизни, предполагающий ограничения в получении удовольствий и использовании материальных благ.

142

Коварный Альбион – старое крылатое выражение, шутка, насмешка для обозначения Англии, Великобритании.

143

Кюло́ты – короткие, застегивающиеся под коленом штаны, которые носили в основном только аристократы. Кюлоты носили с чулками и башмаками с пряжками.

144

Шкив – колесо, которое передает движение приводному ремню.

145

«Береговое братство» или «Береговые братья» – название свободной коалиции флибустьеров и буканьеров с каперскими свидетельствами. Базировалась на острове Черепахи в начале XVII в.

146

Oh my gosh! (англ.) – Боже мой!

147

«Весь мир театр, а мы в нем лишь актеры». У. Шекспир. Комедия «Как вам это нравится».

148

Комедия дель арте, или комедия масок, – вид итальянского народного (площадного или уличного) театра, спектакли которого создавались методом импровизации.

149

Парвеню – разбогатевший выскочка, человек незнатного происхождения, добившийся доступа в аристократическую среду.

150

Пианиссимо (муз.) – чрезвычайно тихое звучание.

151

Псише – большое подвижное напольное зеркало.

152

Нерон – имя римского императора, который прославился своей жестокостью.

153

Антверпен – город в Бельгии, считается бриллиантовой столицей мира. Через Антверпен проходит 84 % всех необработанных и 50 % обработанных алмазов в мире.

154

Восклицание «Туше!» означает, что один из участников спора потерпел поражение.

155

«Женская любовь непостоянна» – фраза, приписываемая Франциску I.

156

Цикута – ядовитое растение.

157

Штаг – канат или жесткий стальной трос от верхней части мачты, удерживающие ее от падения назад.

158

Левиафан – по библейскому преданию, огромное морское чудовище или летающий дракон.

159

Фамилию Жанны Фруаделак (Froidelac (фр.)) можно перевести как «холодное озеро». Фамилия созвучна фразе – «froid dans ce lac» (фр.) – холодно в этом озере. – Прим. пер.

160

Претор – в Древнем Риме должностное лицо, ведавшее судебными процессами.

161

Квипрокво – недоразумение, заключающееся в том, что одно лицо, понятие и т. п. оказывается принятом за другое; путаница.

162

«Время господствует над людьми, не разделяя; оно их отец и могильщик». У. Шекспир. Комедия «Перикл, царь Тирский».

163

Весталка – девственная жрица Весты – богини домашнего очага у древних римлян.

164

Реверберация – процесс постепенного уменьшения интенсивности звука при его многократных отражениях.

165

Стратагема – военная хитрость, вводящая в заблуждение противника.

166

Описанное в данной главе может быть смертельно опасно. Это плод вымысла. Повторение действий героев чревато летальным исходом (Прим. ред.)

167

Байю – термин, используемый на побережье Мексиканского залива в США для обозначения водотока с едва заметным течением или болотистого ответвление реки.

168

Домен (ист.) – часть феодального владения, на котором феодал вел собственное хозяйство, используя труд зависимых крестьян и безземельных работников.

169

Муреск – род хищных тропических морских моллюсков.

170

Макарон – французский десерт, печенье-безе.

171

Jelly (англ.) – желе.

172

Атанор – специальная алхимическая печь.

173

Синкопированный ритм (муз.) – смещение акцента с сильных долей на слабые.

174

Юбка-панье – пышная юбка на каркасе на ивовых или стальных прутьях.

175

Балясина – фигурный столбик.

176

Амюз буш – amuse-bouche (фр.) – дословно: «веселящее рот». «Комплимент» от шеф-повара в ресторане, маленькое угощение на «один укус» перед основным блюдом.

177

Ифрит – или всполох, подвид джинна, огненный элементаль или адский демон.

178

Сильф – дух, олицетворяющий стихию воздуха.

179

Гримуар – средневековая книга, описывающая магические процедуры, колдовство и заклинания.

180

Каббалистические знаки (символы) – это мистические знаки, прочно связанные с оккультной традицией. При помощи этих символов маги создают и заряжают талисманы, усиливают действие амулетов, проводят сеансы спиритизма и вызова духов с целью их контроля.

181

Аврора – Aurora (лат.) – богиня утренней зари в римской мифологии, приносила дневной свет богам и людям.

182

Мандорла – сияющий нимб овальной или круглой формы, внутри которого помещается изображение

183

Демиург – создатель, творец. Созидательное начало.

184

Франсуаза д’Обинье, маркиза де Ментенон – сначала была воспитательницей детей Людовика XIV, затем его фавориткой, а после морганатической женой короля.

185

Пифия – жрица-прорицательница при храме Аполлона в Древней Греции.

186

Гильотина – механизм для приведения в исполнение смертной казни путем отсечения головы.

187

Иллюминирование – процесс золочения цветных миниатюр (иллюминаций) и орнаментации в средневековых рукописных книгах.

188

In fine (лат.) – в конечном итоге.

189

Королевский балет ночи. Балет Жана-Батиста Люлли и др. Экстравагантное и монументальное зрелище продолжительностью 12 часов с фантасмагорическими элементами и ссылками на мифологию ночного мира. В этом балете роль Аполлона – бога солнца станцевал 23 февраля 1653 года четырнадцатилетний Людовик XIV.

190

La Conquista (исп.) – конкиста – испанская колонизация Америки.

191

Self-control (англ.) – самообладание.

192

Beauty sleep – дневной сон либо сон до полуночи для сохранения красоты.

193

Эгрет – перо либо украшение на головном уборе или прическе.

194

Логорея – речевое возбуждение, многословие.

195

Тактика выжженной земли – способ ведения боевых действий, подразумевающий уничтожение всего пригодного к использованию или потенциально полезного для противника.

196

Пандемониум – сборище злых духов и демонов.

197

Фок-мачта – передняя мачта судна.

198

Бизань-мачта – задняя, меньшая мачта на судне.

199

Химера – в древнегреческой мифологии огнедышащее чудовище с головой и шей льва, туловищем козы и хвостом в виде змеи.

200

Эмпирей – небесная высь, небо.

201

Данте Алигьери (1265–1321 гг.) – итальянский поэт, автор «Божественной комедии».

202

Фульгурация – прижигание тканей искрой переменного тока высокой частоты.

203

Joking aside (англ.) – Кроме шуток; шутки в сторону.

Content

Виктор Диксен
Двор Ураганов

1 Наказание

2 Альянс

3 Свита

4 На борт!

5 Кузина

6 Гальюнная фигура

7 Фор-Руаяль

8 Предложение

9 Бледный Фебюс

10 Соперницы

11 Абордаж

12 Фаворитка

13 Сокровища

14 Сирены

15 Жертва

16 Пари

17 Джуэл

18 Шантаж

19 Побег

20 No future

21 Зашари

22 Голгофа

23 Объятия

24 Атанор

25 М

26 Зелье

27 Свадьба

28 Солнцестояние

28bis Солнцестояние

28ter Солнцестояние

28quater Солнцестояние

29 Адажио

Эпилог

Примечания