Элина Курбатова

Лестница Ангела

Книга посвящается МК —

моему первому читателю, главному критику и моей музе

© Курбатова Элина, текст, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Глава 1

За пять часов до конца…

«Господи, если ты еще слышишь меня, если ты действительно существуешь, дай мне знак…»

В больничном парке было людно.

Пациенты, закутанные в теплые куртки поверх спортивных костюмов, расселись по влажным лавочкам или ковыляли меж лысеющих осенних деревьев.

Бледные люди ловили утренние лучики солнца… кто знает, сколько этих лучиков осталось каждому из них.

«Подай же мне знак… черт тебя подери».

То, что предстояло сделать Сергею всего через час, требовало хоть немного тишины.

Девочка в яркой куртке катила перед собой коляску с размалеванной куклой, когда увидела его. С удивлением она посмотрела на осунувшегося, небритого доктора, сидевшего на исписанной граффити скамье. Он был совсем не похож на того веселого человека, который всегда при встрече подмигивал ей и дарил конфету.

Он смотрел на нее остановившимся тяжелым взглядом и не видел ни ее саму, ни ее яркую курточку.

Мать потащила девочку подальше от него, в сторону корпуса раковых больных. Там лежала сухенькая старушка, навещать которую им оставалось каких-нибудь пару месяцев.

Пару месяцев… вот бы и ему иметь столько в запасе. У него же остался всего один час… один час, и чья-то жизнь оборвется.

Сергей оттянул пальцем душный воротник рубашки и глубоко вдохнул влажный воздух. В ноздри ударило перегаром и прогорклым потом.

Сергей нехотя обернулся – на противоположном краю лавочки примостился пьяный, давно не мывшийся старик с запекшейся кровью на скуле.

Старик тут же заговорил и явно не собирался умолкать. Он нес какую-то ахинею о покое и Дьяволе. Сергей слушал вполуха. Наконец раздражение подкатило к горлу:

– Бога ради, уйди, – Сергей достал из кармана бурый кошелек с потертыми боками и не глядя сунул бродяге мятую купюру. – На, возьми и напейся. – Забыться – лучшее, что можно сделать в этом мире, – тихо добавил он.

Сергей встал, чтобы уйти, но грубая, вся в корках рука схватила его за запястье. И в этот момент слова нищего впервые прорвали плотную завесу мыслей. Сергей услышал, что этот грязный человек говорил ему, и мурашки пробежали по спине.

– Что? – доктор сам не узнал собственного голоса.

Теперь уже нищий начал рыться в своих засаленных карманах. Он что-то извлек оттуда и вложил в руку Сергея.

Ладонь врача ощутила знакомые очертания.

Старик молча встал и заковылял прочь.

На полпути он обернулся и кинул последнюю фразу.

Сергей узнал каждое слово.

Старик произнес ее с той же интонацией и придыханием, с какими говорила она… та, что лежала сейчас в палате в соседнем корпусе больницы.

Та, чью судьбу он должен был решить через час.

Что происходит?

Кто этот нищий?

Сергей раскрыл ладонь. Дыхание перехватило – он уже знал, что увидит.

Он поднял голову и посмотрел туда, куда, шаркая, ушел старик. Того уже нигде не было.

Сергей сжал кулак, словно пытался ухватиться за то, что оказалось в его руке. Словно боялся упасть, потеряться и никогда не найтись. Он судорожно оглянулся. Казалось, мир кружится. Мелькали белые больничные халаты, детская яркая курточка. Старика не было. Нигде. Он исчез.

Набрав в легкие побольше воздуха, Сергей побежал в сторону старого здания, за угол которого, предположительно, свернул нищий.

Там тоже никого не было.

Ни справа, ни слева.

Нигде.

Глава 2

За четыре часа сорок пять минут до конца…

Старый нищий завернул за угол больницы. Солнце слепило ему глаза.

Должно быть, в последний раз…

Пусть даже он видит этот мир чужими глазами, ощущает кожей чужих рук, но ведь и это уже не впервой. Так могло бы продолжаться сотни лет. Но выбор сделан.

Старик спиной ощутил их присутствие. Только он: никто живой вокруг даже не догадывался о присутствии этих двоих.

Они приближались сзади.

Еще шаг… еще хоть один. Какое же это невероятное блаженство – чувствовать себя в теле, каким бы оно ни было. Просто ощущать; чувствовать тепло солнечного блика на щеке; источать запах.

Еще один шаг…

Ноги больше не слушались. Они стали совсем тяжелыми, будто в каждую налили по ведру раскаленного свинца.

Старик попытался сделать еще один шаг – невозможно. Асфальт вздыбился перед его стоптанными дырявыми ботинками, не давая ступне даже сдвинуться.

Вот они – двое в черных костюмах, так похожих на одежду католических священников, только без белого воротничка. Они уже приблизились вплотную.

Холодные руки взяли его под дряхлые локти.

Старик опустил сморщенные веки.

Вот и все.

Темнота.

Глава 3

Прямо сейчас

Растрепанные волосы, порванная простенькая ночная рубашка: молодая женщина стоит на коленях в снегу. Позади полыхает ее бедная деревянная изба. Слезы жгут саднящую кожу на щеке – след липкой фашисткой ладони все еще горит на лице.

Женщина кричит. Слов не слышно. Видно лишь, как синими дугами вздуваются жилы на ее бледной шее. Пятно бордового цвета расползается по снегу, почти касаясь ее голых коленей.

Остервенелое выражение лица и истошный крик – все это плывет в плавящемся от пожара зимнем воздухе.

Пятеро мужчин в фашистской форме наставляют на нее черные отливающие оранжевыми отблесками огня ствола винтовок.

Позади стоят люди, родные люди, жители этой деревни, бок о бок с которыми она выросла. Кто-то отворачивается. Кто-то плачет. Кто-то уже плетется прочь. Кто-то пялится на нее, как на диковинку. Все они мираж… всего лишь мираж.

По изображению плывут помехи – эта запись затерта почти до дыр, да и изменение файла не прошло бесследно.

На соседних экранах разыгрываются другие сюжеты. Некоторые тоже повреждены и то и дело прерываются помехами. На ближайшем экране идет еще одна история: двое инквизиторов тащат за руки молодую женщину. Она кричит, сопротивляется.

Женщина одета в дорогие ткани; ее волосы, судя по всему, были хорошо уложены под чепцом, но теперь светлые волнистые пряди выбились и липнут к вспотевшему лбу.

Женщина тянет руки к кому-то в дальнем углу комнаты.

Там, отвернувшись, стоит мужчина. Он крестится, а потом подносит к морщинистым, искусанным губам громоздкое распятие, что висит у него на шее.

На экране слева средних лет хирург оперирует безнадежно раненного солдата. Ветер воет, сотрясая стены военно-полевого госпиталя. Мигает слабый свет.

Мужская рука тянется к пульту управления. Одно нажатие крупного, жилистого пальца – и гаснет первый экран.

«Файл удален».

Второе нажатие – и вот уже нет средневековой женщины и ее престарелого мужа.

Третье – исчез перепачканный кровью халат хирурга.

Еще нажатие, еще одно – и наконец все экраны молчат. Черные глазницы мониторов отражают лишь красивое, скуластое лицо Сизифа.

«Файл удален».

Черный костюм сидит на нем отлично. Воротничок немного душит и натирает кожу. Сизиф всегда усмехается, когда чувствует это. Столько времени прошло, а ему все кажется, будто что-то может натирать его давно не существующую кожу.

Закончив удалять файлы, Сизиф откидывается на спинку стула. Он оглядывает свой кабинет, который так и не стал ему домом. На столе стоит чашка с недопитым кофе. Сизиф берет ее и выливает содержимое в цветочный горшок, стоящий тут же, возле кипы бумаг.

«Считай, это мой прощальный подарок», – говорит он растению, которое странно выделялось в стерильно-белой обстановке кабинета.

– Не будешь скучать по ним? – скрипучий, хорошо знакомый голос выводит Сизифа из размышлений.

Иуда. И как всегда не вовремя.

Иуда проходит в кабинет и плюхается на белый диван. Мягкие подушки послушно принимают его тело, выпустив прохладный воздух. Точно так же делали диванные подушки в доме бабушки Сизифа, когда он, еще мальчишкой, прыгал по ним.

Или нет… может, это была совсем не та бабушка, из какой-то совсем другой жизни?

– Не буду. А стучать тебя мама не учила? – отвечает Сизиф, не оборачиваясь.

Он что-то ищет среди бумаг на столе.

– Один из наших утверждал, будто помнит каждое лицо, – продолжает Иуда, довольно потирая руки. – Как родное, так сказать.

Сизиф усмехается.

– Ничего, это быстро проходит.

Маленькие серые глаза Иуды обшаривают кабинет и останавливаются на десятках благодарностей в пыльных рамках.

– Сколько же у тебя этих благодарственных грамот? – присвистнув, говорит он. – Заберешь с собой?

– Насколько я знаю, подтирать задницу мне там не понадобится. Так что можешь оставить себе.

Сизиф медлит, бросает взгляд на грамоты, а затем продолжает. Тихо. Больше для себя:

– Там, куда меня переводят, ничего не понадобится…

Он встает и ловит взглядом свое отражение в одном из черных, слепых экранов. Проводит рукой по подбородку. Пальцы колет двухдневная щетина… удивительно все-таки, как хорошо его подсознание помнит и воссоздает все эти мелочи.

– Даже это, – тихо говорит он, разглядывая свое лицо.

Диван издает скрип – и подушки будто бы всасывают воздух, как всплывший на поверхность утопающий. Иуда встает, подходит к благодарностям. Стирает пыль рукой. Потом прикрывает тощим пальцем имя Сизифа. Безымянная благодарность явно радует его больше. Может, кто подумает, что они его?

– Уже решил, куда отправишься? – спрашивает Иуда, задевая плечом одну из рамок на стене.

Рамка повисает криво – Сизиф чувствует такое даже спиной.

Ничего. Это уже не его кабинет.

К черту всю симметрию этого мира.

– Естественно. Наверх, – Сизиф расстегивает узкий воротничок и делает глубокий вдох. – Что бы там ни было.

Иуда хмыкает себе под нос.

– Да что там может быть? Скукота одна. Ни страсти, ни грязи. Вот я, когда наберу все очки, – он стучит по экрану странных, похожих на электронные, часов на руке, там высвечивается: «20 %», Иуда мечтательно потягивается, – найду какое-нибудь потрясное местечко на Земле, выберу жизнь подольше, так сказать. Может, стану кинозвездой или королем. У них же еще есть короли, да?

Слушая Иуду вполуха, Сизиф достает связку ключей – настолько непохожих с виду, будто бы они от всех замков сразу: такие разные по цвету, форме, размеру – должно быть, даже из разных веков. Он открывает верхний ящик своего рабочего стола, сосредоточенно перебирает бумаги, которые, как и все в его кабинете, лежат идеальными, ровными стопками. Сизиф достает со дна ящика объемную замусоленную папку.

– Поделился бы, – говорит Иуда, пристально глядя на Сизифа, – в чем был твой секрет?

Сизиф пролистывает папку, затем сгребает в кучу оставшиеся в ящике бумаги. И через мгновение все эти аккуратные, исписанные таким ровным почерком листы оказываются скомканы.

Сизиф подходит к камину и бросает бумажный ком на догорающие угли. Огонек, почти умерший на обглоданных поленьях, начинает теплиться чуть ярче. Набрав побольше воздуха в несуществующие легкие, Сизиф раздувает огонь. Черно-серые невесомые хлопья золы вместе с волной жара обдают лицо… да, он еще помнит это горячее ощущение на коже, когда дуешь на угли. А вот запах… запах костра, привкус золы на языке – все это уже почти стерлось из памяти. Поэтому он не ощущает ничего, кроме жара.

– Мои секреты тебе не нужны. Им давно пора умереть, – бросив прощальный взгляд на тлеющие листы бумаги, столь заботливо и убористо исписанные его рукой, он добавляет совсем тихо, – и не только им.

Иуда подходит к освободившемуся столу Сизифа и садится на неудобный жесткий стул. На лице отражается недовольство. Он ерзает, прикидывая, чем заменит эту деревяшку, принимает важную позу и, усмехнувшись, поглаживает столешницу и пульт от экранов.

Он толкает в сторону горшок с засыхающим растением. Возможно, запах кофе, исходящий от земли, привлек его внимание, а он и не заметил.

– И это не возьмешь?

– Оставь себе. Зеленый гармонирует с цветом твоей кожи.

Иуда ухмыляется.

– Очень смешно, так сказать. Смотри не напортачь напоследок.

Сизиф криво улыбается: уж он-то не напортачит. Он столько ждал этого дня. Дня Великого перехода. И цена была немаленькой. Совсем не маленькой.

Сизиф кидает связку ключей Иуде. Та пролетает мимо неуклюжих пальцев нового владельца, с грохотом распластавшись на столе. Будь здесь все настоящее, на столешнице остались бы вмятины, но их там нет – Сизиф уверен. В конце концов, это больше не его стол, а уж у Иуды не бывает ни царапин, ни вмятин. Эти жалкие напоминания о настоящем мире: царапины, пыль, сколы, почему-то упорно лезут именно из Сизифа – человека, который многое бы отдал, чтобы прошлое замолкло навсегда. Он, собственно, и отдал.

Сизиф отворачивается от Иуды и идет к двери. Через несколько минут все закончится. Новый мир откроется перед ним. Мир, в котором все будет иначе.

Сизиф берется за дверную ручку, когда звонит телефон.

– Кто… э-э-э-э, кто возьмет, так сказать? – невнятно спрашивает Иуда.

Сизиф оборачивается: сменщик вопросительно смотрит на него. Телефон продолжает надрываться.

– Считай, меня тут уже нет, – бросает Сизиф, усмехнувшись.

Иуда отвечает на звонок с гордым и самодовольным видом:

– Кабинет Иуды. Слушаю, так сказать, – повисает пауза.

Сизиф уже почти закрывает за собой дверь. Оставить все позади – каждый день своей жизни и всего, что было после…

Иуда меняется в лице:

– Погоди, Сизиф… это тебя. К Начальству. Срочно.

Глава 4

Прямо сейчас

Сизиф заходит в кабинет: яркий свет, круглый стол и трое людей в таких же черных, давящих на горло костюмах, как у него. Что-то во всей этой картине заставляет Сизифа напрячься.

Спустя мгновение он замечает четвертого. Тот выходит из тени в углу и встает рядом с Начальством. Вместо стакана в руках у него глиняный горшочек с водой.

Сизиф догадывается о древности этой души.

Четвертый одет во все белое.

Он всегда в белом: Сизиф видит его уже не в первый раз.

– Чем я заслужил такую честь? Награды вроде бы мне уже ни к чему, – бодро говорит Сизиф, демонстративно остановившись у двери.

Он не проходит вглубь кабинета и не садится за стол. Всем своим видом он старается показать, что его место уже не здесь.

Мужчина с безликим, хмурым лицом, одетый в черное, произносит с притворной вежливостью и участием:

– Мы бы попросили вас задержаться на некоторое время.

Лицо Сизифа едва заметно меняется. Челюсть поджимается, скулы как будто начинают выпирать немного сильнее. Неприятная мысль режет сознание.

Он бросает взгляд на тыльную строну запястья – маленький экран электронного браслета, которые носят все «работники».

– Время, как мы знаем, понятие неопределенное. Особенно здесь, – говорит Сизиф как можно спокойнее.

В ответ на его взгляд чувствительный экран начинает светиться. «Очки: 100 %».

Челюсть слегка расслабляется. Но чутье подсказывает: надо быть собранным и держать ухо востро.

– Не волнуйтесь вы за свои баллы: с ними все в порядке, как и с вашим переходом.

Разумеется, Начальник заметил этот быстрый взгляд, брошенный на часы. Сизифа злит, что они так запросто читают его мысли. Будто без спроса залезают в твою детскую комнату, роются в вещах и читают постыдные строки твоего дневника. Дети ведь должны быть ангелочками, без предосудительных мыслей и желаний. А он, кажется, никогда таким не был. Ни в одном из своих «детств».

Начальник в черном продолжает:

– Речь идет о вашей протеже. О том, что она натворила.

Сизиф отступает назад. Его рука тянется к дверной ручке. Этот номер у них не пройдет. Он уходит.

Сегодня.

Сейчас.

– Э, нет, ребята, это уже не мое дело, – так он с ними еще никогда не разговаривал, но только так он может показать, что больше им не принадлежит, и отлично знает это. – Вам не удастся убедить меня задержаться тут ни на минуту.

Начальник в черном молча кидает Сизифу папку. Прекрасная реакция дает о себе знать – Сизиф принимает подачу.

Он колеблется.

Внутреннее чутье говорит ему: не открывай.

Слышишь!

Не открывай!

– Это ничего не изменит, – предупреждает Сизиф, открывая папку.

Но затем выражение его красивого скуластого лица меняется:

– Вот черт!

– Я бы попросил не использовать таких слов, – осекает его Начальник в черном.

Сизиф пропускает замечание мимо ушей:

– Шансов на спасение нет?

Начальник в черном выдерживает паузу. Едва заметная улыбка трогает уголки его губ.

Сизиф и сам понимает, что заглотил наживку.

– Прежде чем вынести окончательное решение, – нарочито растягивая слова, говорит Начальник, – мы должны понять, как все было.

Пауза.

Черные глаза Начальника сверлят Сизифа.

– Но вы вправе отказаться – добавляет он. – Если очень спешите.

«Если очень спешите».

Если очень спешите…

Сизиф горько усмехается.

Мгновение он колеблется.

Да кого он обманывает?

Он, конечно, очень спешит. Он спешит уже так давно, что потерял счет времени. Что изменят несколько лишних минут?

Сизиф прикусывает губу, кидает быстрый взгляд на дверь. Там, за ней, то, ради чего он существовал все это время. О чем даже не имеет представления, но твердо знает, что именно оно ему необходимо. Взгляд снова соскальзывает на браслет.

«Очки: 100 %».

Не будь кретином, Сизиф.

Открой эту чертову дверь. Выйди и закрой ее за собой так крепко, как только сможешь.

Не будь кретином.

– Что именно вы хотите знать? – поморщившись, тихо спрашивает он и делает шаг ближе к круглому столу.

– Расскажите все с самого начала, – произносит Начальник в белом.

За все это время Начальник в белом заговорил с ним впервые.

Сизиф отодвигает стул и садится. Он кладет папку на стол, отталкивает ее и делает глубокий вдох, приготовившись к рассказу.

– Тогда я начну с ее смерти.

Глава 5

За три месяца и 21 день до конца

Громко и назойливо звонил телефон.

Липкие лапы сна не хотели выпускать Лизу, но звук был слишком настойчив.

На мгновение он оборвался. Появилась надежда остаться в тяжелом, придавившем к кровати забытьи, но тут телефон снова подал голос.

Ненавижу…

Лиза – женщина двадцати девяти лет – поморщилась. Следы потекшей туши и пятна полустертого тонального крема делали ее лицо еще непригляднее.

Голова болела. Неподъемная и будто чужая.

Наконец Лиза приоткрыла опухшие веки. Солнечные лучи больно резанули глаза. Она застонала и потянулась к старому телефонному аппарату. Убогая комнатушка будто давила на нее со всех сторон.

Бардак, который не разобрать и за год, отваливающаяся, вся в подтеках штукатурка в углах тут же напомнили ей, где она проснулась на этот раз.

Дома.

Рука Лизы нащупала трубку, по дороге опрокинув что-то с тумбочки.

– Надеюсь, это что-то важное, вашу мать.

Повисла пауза. Еще секунда – и Лиза заснула бы прямо с зажатой между плечом и щекой трубкой.

– Э-э-э… добрый день. Вам звонят из клиники «Медицина Про». Ваш контакт был в списке нашего пациента…

– Ошиблись номером, мать вашу, – перебила Лиза, собираясь повесить трубку.

– Подождите… Вадим Терентьев – это ваш отец?

Лиза замерла на мгновение.

Воспоминания неприятно шевельнулись в голове.

Вадим Терентьев…

Есть имена и лица, при воспоминании о которых внутренности сжимаются в ком. Даже если годами убеждать себя, что они стерты из памяти к чертям собачьим.

Вадим, мать его, Терентьев.

– Он умер сегодня рано утром, – с явным облегчением, что ему удалось договорить, закончил голос. – Примите наши соболезнования.

Голос… Лизе казалось, он принадлежит какому-нибудь прыщавому аспиранту, подрабатывающему на ресепшене. Может, он впервые в жизни сообщает о смерти родственника.

Да, малыш, первый опыт лучше было бы получить с кем-то другим. С тем, кто реагирует так, как тебя готовили.

– А… Вы ветеринар? – проговорила Лиза, вытаскивая пальцем скатавшуюся тушь из уголка глаза.

– Что? Простите, я не понимаю…

– Ну козлов ведь ветеринары лечат, да? Удачи тебе, парень.

Лиза положила трубку.

Мгновение она смотрела на коричневые потеки в углу комнаты.

Было бы хорошо снова заснуть… Но сон ушел.

Внутри зашевелилась пустота.

Лиза очень хотела заполнить ее злостью, мерзкими, саднящими воспоминаниями, которые никогда никуда не девались. Эти воспоминания были ее собственной душевной анестезией. Но почему-то сейчас они исчезли. В самый неподходящий момент.

Пустота разрасталась.

«Ты упустила свой шанс» – прозвучал голос в голове.

Да пошел ты!

Пошел ты…

Лиза встала, сунула ноги в стоптанные тапки, не глядя сгребла с тумбочки сигареты и зажигалку и ушла в ванную.

Она закрылась, будто бы в ее крохотной квартирке был кто-то, кроме нее.

Уже через час Лиза стояла возле знакомой до мелочей двери. Столько раз она сидела под ней ночами, изучая каждую трещинку, в ожидании, когда он придет… или когда откроет.

Он давал ей все, что нужно: забытье и капельку любви. Той любви, которую она сама могла принять и переварить, ведь на большее ее бы и не хватило.

Наконец Штырь открыл.

Тощий парень в наколках, чуть младше ее, но куда более уверенный в себе. Он никогда не терял уверенности, что бы ни происходило. Лизе это казалось чем-то запредельным.

На Штыре были только растянутые трусы. Он остановился и, почесывая впалый живот, окинул Лизу быстрым незаинтересованным взглядом.

– Чего тебе?

Лиза шагнула внутрь, чтобы он не закрыл дверь при ее следующей фразе:

– Мне нужна доза. Сейчас.

– А расплатиться хватит, сладкая?

Лиза заглянула в квартиру поверх костлявого плеча с синим драконом. Дракон смотрелся жалко; он тоже выглядел костлявым.

На обшарпанном диване в забытьи валялись двое парней.

Лиза положила ладонь на руку Штыря и посмотрела ему в глаза. Когда-то это хорошо срабатывало.

– Мне надо, понимаешь? Не хочу ни о чем думать сегодня.

Штырь скинул ее руку:

– Только не надо грузить меня своим дерьмом.

На слове «дерьмо» из спальни Штыря вышла полуголая девица. Нетвердой походкой она направилась к ванной, не обращая внимания ни на парней, ни на Лизу.

«Под кайфом», – Лиза хорошо знала этот мутный взгляд.

Девица заняла ее место. Это она теперь забывалась в тощих объятиях, погруженная в облако сладких цветных образов.

Лиза с тоской проводила девицу взглядом.

– Я расплачусь, как она.

Штырь усмехнулся.

Да чтоб тебя… есть черта, за которой уже никто не помнит, что у тебя когда-то было достоинство. Кажется, Лиза пересекла эту черту… и не один раз.

– Это мне больше не интересно, малыш, – несколько мгновений он смотрел на нее: жалкую, дерганую, мусолящую край старой куртки. – Но ладно…

На мгновение Штырь исчез, а затем вернулся и протянул Лизе таблетку.

Не то, на что она рассчитывала, но хоть что-то.

Лиза потянулась к таблетке, но Штырь отвел руку. Она снова потянулась, и он снова убрал руку. Его это забавляло. Лизу тошнило от самой себя, но она готова была перетерпеть тошноту.

– Дозу нужно заработать, сладкая. Сегодня, через три часа.

Лиза снова потянулась за таблеткой. Как дрессированная собачонка. Она знала, что Штырь ждет от нее именно этого. Но сегодня ей так нужна была доза.

– Ладно. В последний раз!

Губы Штыря расплылись в кривой ухмылке, и он положил, наконец, таблетку на ладонь Лизы. Затем потрепал ее по щеке, как ребенка, заслужившего стишком конфету.

– Послушная девочка.

Позже Лиза полулежала на полу, прислонившись спиной к стене. Стена была жесткая и холодная, но Лиза этого не чувствовала.

Ей было хорошо.

Ей было хорошо уже хотя бы оттого, что было никак.

Она ловила цвет, запах и вкус своих ощущений.

Она ловила пустоту внутри.

На лбу выступил пот. В глазах было пусто. Мутные глаза… Как она и хотела. На лице застыла плоская, безжизненная улыбка.

Мимо прошел Штырь… ее взгляд не поспевал за ним.

Будто издалека, через пелену, она видела, как он, расплывчатый и яркий, взял из ящика пистолет и засунул за пояс. В груди стало тепло.

Почему-то подумалось о козлах…

В памяти всплыл голос прыщавого парнишки с ресепшена «Медицины Про».

«Вадим Терентьев – это ваш отец?»

Потом пришли образы коз и коров, которых она видела на живодерне отчима.

Тепло на мгновение ушло. Пусто и холодно.

Но таблетка была хорошей.

Тепло вернулось.

– Штырь… ты меня любишь?

Расплывающийся Штырь наклонился к Лизе. Лиза не знала, сколько он молчал. Может, мгновение, может, целую вечность.

Она с надеждой смотрела на него.

Его лицо расплылось в ухмылке и тощая, но необыкновенно тяжелая рука небрежно похлопала ее по плечу:

– Не дури, сладкая.

Теплота скукожилась.

Ничего. Она вернется.

Таблетка хорошая.

Штырь вышел из комнаты.

Лиза медленно перевела взгляд на яркий экран телевизора. Красивая, прилизанная дикторша с бесстрастным видом тараторила без остановки. Лиза с трудом разобрала слова «эпидемия», «Китай», «смерти».

Все это далеко.

Все это не имеет к ней сейчас никакого отношения.

Дикторша исчезла, и появились плачущие люди и больничные палаты в небольшой китайской провинции.

Таблетка хорошая.

Теплота сама по себе уже шевелилась в груди.

Лиза закрыла глаза.

Ночь подкралась незаметно.

Трое: Штырь, Лиза и какой-то парень, которого она смутно узнавала, но не могла вспомнить, вломились в аптеку.

Было темно и пахло медикаментами. Маленькая стерильная аптека с дорогими лекарствами. Штырь объяснил, что сюда привозят заказы для тяжелобольных. Каждый такой заказ можно удачно слить на черном рынке.

Лиза не задавала вопросов. И слушала вполуха.

В машине она спросила:

– Почему сюда?

Думала, они опять поедут в какую-нибудь лавочку с телевизорами.

«А что такое, сладкая? Стало жалко богатеев, которые промывают свои задницы в частных клиниках?»

Таблетка все еще владела ее разумом, путая мысли и рождая странные образы.

«Вадим Терентьев – это ваш отец?» – спрашивал прыщавый подросток из живодерни отчима.

– Нет, – ответила Лиза.

Дальше она почти не слушала, а Штырь все болтал.

– Представь толстосумов, уверенных, что купили себе жизнь. Завтра их будет ждать большой сюрприз: их выигрышный билетик отправился к кому-то другому. И это сделал я. Не долбаный Господь Бог, а я.

Желтые лучи фонариков прорезали стерильную темноту аптеки.

Трое грабителей рыскали по полкам в поисках наживы. Штырь искал самые дорогие лекарства, а в задачу Лизы и плохо знакомого парнишки входило кидать в мусорные мешки все, что можно было бы «сплавить» дружкам.

Лиза кидала без разбора. Медленно. Вдыхая запахи. Темнота плыла перед глазами чуть медленнее, чем двигающиеся люди.

– Малой, – прошипел Штырь, – помоги вскрыть ящики.

Резкий звук. Лиза запоздало вздрогнула – это Малой уронил какую-то склянку.

Штырь снова зашипел:

– Урод! Разбудишь сторожа – сам разбираться будешь.

Обшаривая полки, Лиза подошла к двери в подсобку. И увидела человека.

Старый, заспанный мужчина. В руках пистолет.

Лиза смотрела на него безучастно, перебирая в голове варианты, кто бы это мог быть.

Видя, что Лиза никак не реагирует, мужчина прижал палец к губам, показывая ей, чтобы она не кричала.

Вариант нашелся.

Он выскользнул из подсобки и резким движением врубил яркий, белый свет.

Только теперь Лиза ошарашенно оглянулась на Штыря.

Сторож проорал:

– Бросай, что награбил, скот поганый! Милиция уже едет!

И направил пистолет на Штыря.

Малой со своим пакетом был вне зоны видимости сторожа. Поскользнувшись на рассыпанных таблетках, он стремглав выбежал из аптеки. И мешок с собой прихватил.

Сторож не успел среагировать.

– Гнида! – выругался Штырь вслед подельнику.

Затем обернулся на застывшую, как восковая кукла, Лизу. Что-то крикнул. Слова дошли до нее не сразу:

– Не дергайся, сладкая, у этого огрызка нет оружия. Нельзя им. Это пугач.

Старик, должно быть, носил очки. Сейчас, без них, он щурился. И выглядел жалко.

– Сейчас ты пожалеешь, старпер, что не набухался сегодня вусмерть.

Штырь медленно, с наглым видом двинулся на сторожа.

Тот чуть опустил пистолет и выстрелил…

Он выстрелил Штырю прямо в живот.

Штырь, покачнувшись, повалился на спину, скрючился на полу, поджав ноги, и схватился за ребра.

Он тихо стонал – дыхание перехватило.

«Это все картинка в телевизоре… сейчас появится вылизанная женщина-диктор», – говорила себе Лиза.

Сейчас…

Но женщина не появлялась.

Перед глазами Лизы все плыло, а внутри вяло шевелилась теплота.

Штырь по-прежнему корчился на полу.

При падении его пистолет – тот, который он засунул себе за пояс, вывалился и откатился к ногам Лизы.

– А… Твою мать… сука! Убью! Сука… мама… – выл Штырь.

Лиза сделала неуклюжее движение к нему.

– Стой где стоишь, девочка, – не глядя на нее, приказал сторож. – Это травматическое оружие. Убить не убьет, но изуродовать может.

Потом он шагнул к Штырю:

– Дернешься – выстрелю в глаз.

Слабый красно-синий блик отразился в витрине – послышалась полицейская сирена.

– Стреляй в него, Лизка! – прохрипел Штырь, брызгая слюной. Где же прилизанная дикторша? Где же она? Этот сюжет затянулся. – Не убежим – я сяду на хренову тучу лет… мы оба сядем…

Лиза с трудом слышала сирену – ее заглушал какой-то ритмичный стук. Чуть позже Лиза поняла – это стучала кровь в висках. Лицо Штыря, лицо сторожа – все расплывалось перед глазами.

Вот бы переключить канал…

– Стреляй! Стреляй, чтоб тебя! – орал Штырь. – Я люблю тебя, Лиза.

Я люблю тебя…

Теплота едва заметно шевельнулась в груди.

Я тоже люблю тебя…

Дрожащая рука Лизы подняла пистолет.

Она направила ствол на сторожа, испуганно глядя на Штыря.

– Не делай этого, девочка, – тихо сказал старик, выставив левую руку вперед.

– Штырь… – Лиза не узнала свой сдавленный, такой детский голос.

– Стреляй!

Охранник совсем расплылся.

В ушах гремело: «Стреляй, стреляй, стреляй!»

Охранник шагнул к Лизе.

– Не подходи! – крикнула она.

Это какой-то плохой фильм. Затянувшийся и очень-очень плохой.

Вот бы нажать на кнопку «Выкл».

– Послушай, дочка…

Лиза неожиданно изменилась в лице. Выражение стало жестким и твердым.

От слова «дочка» внутренности сжались в ком.

Размытый охранник приобрел знакомые очертания. Коротко стриженные темные волосы, яркие серые глаза.

«…ваш отец?..»

В ушах зазвенело еще сильнее.

– Пошел ты, папаша… – прошипела Лиза.

Сирены приближались.

Яркие сине-красные отблески падали то на лицо Штыря, то на лицо Лизы.

– Стреляй, дура! – орал Штырь.

Охранник снова сделал шаг к Лизе, протянув к ней руку.

Стук в висках.

Залитые потом слезящиеся глаза…

Черты коротко стриженного человека с серыми глазами стали отчетливее.

«Дочка»…

Лиза зажмурилась…

Выстрел.

Охранник упал на холодный кафельный пол.

Тошнота подступила к горлу.

Ей хотелось отключиться, но сознание все еще балансировало где-то между «здесь» и «там».

– Штырь, – прошептала она, освещенная красным светом.

Красный сменился синим.

Штырь вскочил и, продолжая держаться на живот, выскочил через заднюю дверь.

Мгновение… еще одно…

Люди в полицейской форме ворвались в аптеку.

Лиза стояла посреди зала с пистолетом в руках.

Возле нее, в крови, лежал старый сторож.

Красное, бугристое лицо полицейского исказилось: он что-то кричал Лизе.

Она ничего не слышала.

По губам можно было бы понять: «Бросай пистолет!»

Лиза отмахнулась от полицейского. Пистолет по-прежнему в руке.

Снова выстрел.

Темнота…

Глава 6

Два месяца и 20 дней до конца

Кругом был лес. Ноги цеплялись за трухлявые, влажные коряги. Ветки хлестали по лицу. В оглушающей тишине слышался стон старых сосновых стволов, покачивавшихся на ветру. Запах сырости, мха и хвойной смолы.

Хруст веток под ногами Лизы… но не только под ее.

Она спиной чувствовала, как кто-то приближается сзади.

Лиза бежала по лесу от того, кто шел за ней след в след. Бежала со всех ног, глотая ртом промозглый воздух.

И снова зацепилась за что-то влажное и толстое. Лиза упала – пальцы ощутили мягкий, скользкий мох.

Она обернулась и попыталась отползти подальше.

Идущий за ней приближался.

Внутри все сжалось. Крохотные напряженные глотки воздуха казались оглушающе громкими.

Хруст веток под ногами.

Одна сломалась…

Еще одна…

И еще…

Теперь Лиза смогла разглядеть темную фигуру и лицо… Но оно тут же сменилось другим, а потом третьим. Лица мелькали, как на экране. Некоторые казались смутно знакомыми, и от этого ее дыхание учащалось.

Отвернуться. Не смотреть.

Но не смотреть не получалось.

И вот лица стали сливаться. Правый глаз от одного, левый – от другого, то ли рот, то ли кровавое месиво…

Лиза закричала, закрывшись руками. Что-то холодное коснулось ее щеки. Пистолет. Она по-прежнему держала его в правой руке.

Хруст ветки…

Еще одной…

Немедля ни секунды, Лиза выстрелила.

Она кричала и стреляла. Дрожь была такой сильной, что тело почти не чувствовало отдачу от выстрела.

Она стреляла и стреляла, но человек не падал.

Он и не думал умирать.

Хруст ветки…

Еще одной… Снова…

Уже совсем близко.

Пистолет был еще в руках Лизы. Только бы не увидеть в этой мешанине лиц то единственное, которое она знала так хорошо. Знала, но не помнила.

Остается только одно…

Холодное дуло у виска…

Некто сделал еще один шаг.

Глава 7

За три месяца и 15 дней до конца

Сизиф бодро шагал по длинному коридору Промежуточной небесной канцелярии. Он спешил. За ним, едва поспевая, семенила приземистая женщина с бледным лицом. Она бесконечно что-то бубнила, рассказывая о «вопиющем» случае, потрясшем канцелярию впервые за очень долгое время.

Сизиф не слушал.

Мимо, кто с бумагами, кто со свитками, проходили другие служащие. Они перешептывались, поглядывая на большие экраны, висевшие в коридоре. Было очевидно, что все разговоры сейчас об одном. О том же, о чем без конца щебетала бледная, не поспевавшая за Сизифом женщина.

Почти все служащие носили одинаковые черные костюмы. Форма в любую эпоху была способом размыть индивидуальность, снять с себя ответственность. Многие здесь рано или поздно начинали ее любить, даже несмотря на давящий воротничок.

Лишь один служащий в коридоре был одет иначе – Бенедикт: толстяк в средневековой грубой рясе монаха. Лицо, точно вырубленное по эскизам Босха: грубоватое и в рытвинах, кривые зубы и обязательно свитки в руках – удивительно, как люди цепляются за то, чего уже давно нет. И зачем ему это страшное лицо? Зачем это имя? Сизиф никогда не здоровался с Бенедиктом, потому что тот его раздражал. Бенедикт был его полной противоположностью: держался за все, чем был до смерти.

Монах же, напротив, каждый раз, увидев Сизифа, спотыкался от волнения и заливался краской. Красные рытвины на лице смотрелись еще уродливее, чем бледные.

Вот и сейчас Бенедикт остановился, как-то весь скукожился и неуверенно произнес:

– Сизиф! Доброго здоровьица.

Сизиф прошел мимо, молча.

Монах, помешкав, поплелся прочь. Он не расстроился – привык.

– Кандидат готов? – спросил Сизиф, перебив женщину.

– Мы прокручиваем уже третий цикл чистки, – неохотно ответила та, ее явно гораздо больше волновала совсем другая тема, – но кармических следов слишком много. И еще…

Женщина достала из внутреннего кармана прямоугольный объект, похожий на айпад.

Сизиф усмехнулся – сразу видно, надеется вернуться вниз, поэтому следит за мыслеформами ныне живущих. Он тоже знал про компьютеры и айпады, но лишь по той причине, что они помогали быстрее и легче организовать мысли и воспоминания объектов. Наглядно.

Женщина потыкала пальцами в свой небесный айпад, перелистывая вкладки с графиками, и пожаловалась:

– Не знаю, в чем дело, но я не могу получить доступ к ее прошлым жизням. Блокировано кем-то.

Разговор прервал ролик, вновь запустившийся разом на всех экранах. Служащие замерли, подняв головы.

Спутница Сизифа тоже хотела остановиться, но он продолжал размашисто шагать вперед. И она, нахмурившись, припустила следом.

Краем глаза Сизиф видел, что показывали на всех экранах: симпатичного мужчину средних лет. Затем изображение начинало распадаться на мельчайшие частицы, на атомы.

– Он преступил непреложный закон, – холодно вещал электронный голос.

Сизиф мечтал, что когда-нибудь тот же самый голос скажет ему совсем другое: типичное прощание при переходе наверх, которое редко кому удается услышать. Этого Сизиф ждал больше всего на свете. Но сейчас голос вещал иное, бесконечно повторяя:

«Уничтожен без права восстановления.

Уничтожен без права восстановления.

Уничтожен без права восстановления…»

Семенящая за Сизифом женщина неотрывно смотрела на экраны и утирала глаза краешком рукава.

– Идиот, – констатировал Сизиф, не глядя на распадающееся изображение мужчины. – Третий на моей памяти.

Женщина оживилась. Видимо, все это время она только и ждала, когда Сизиф заговорит об уничтоженном… как же его звали?

– Второй, – прошептала она, неожиданно прибавив шагу. – В наших закрытых чатах пишут, что Безымянного не тронули. Только сослали.

Сизиф закатил глаза:

– Господи, даже здесь теории заговора. И кто же его прячет? Жидомасоны? Рептилоиды? Меньше надо слушать всякий бред.

Женщина снова нахмурилась и немного ссутулилась.

Наконец они подошли к нужному им боксу. В белой двери было маленькое окошко, как в камерах буйнопомешанных в психушке.

Сизиф помедлил мгновение, чем удивил свою насупленную спутницу, а затем заглянул в окошко. В боксе на стуле, одетая в безразмерную серую робу, сидела Лиза. Руки и ноги крепко зафиксированы, на голове – прибор, похожий на шлем виртуальной реальности.

Лиза дергалась, рычала, царапала ногтями подлокотники.

– Борется, – тихо сказал Сизиф.

– Не понимаю, почему ты ее выбрал, – женщина теперь говорила с заметным холодком, шутка про рептилоидов ей явно не понравилась, – Она плохой кандидат: непослушна, недисциплинирована, озлоблена. К тому же слишком запутанная кармическая история.

Сизиф отодвинулся от окошка в двери и невесело усмехнулся.

– Да, все как я люблю. Открывай.

Глава 8

Прямо сейчас

– Осознав, где находится, ваша протеже сразу согласилась сотрудничать? – спрашивает Начальник в черном.

Второй начальник в черном раскладывает перед Сизифом документы из папки: файлы про Лизу и ее фотографии.

Несколько штук.

Первая сделана еще до смерти. На второй Лизу можно узнать разве что по выражению глаз.

И еще одна.

Фотография мужчины, чье лицо он предпочел бы не видеть.

«Ты идиот, Сизиф».

Образ двери, которая находится позади, жжет ему спину.

Сейчас он шел бы по направлению к свободе.

– Ага, как же, – отвечает Сизиф. – Согласись Лиза сразу, она была бы не она.

Глава 9

За три месяца и 15 дней до конца

Сизиф зашел в абсолютно белую комнату.

Стула и шлема здесь уже не было.

И вообще ничего не было.

Яркий белый цвет резал глаза. Проведи здесь час – и перестанешь понимать, где ты и каковы размеры комнаты. Проведи неделю – перестанешь понимать, где верх, где низ, когда день, а когда ночь.

Лиза забилась в дальний угол, все еще одетая в безразмерную серую робу. Она встретила Сизифа звериным взглядом.

«Я уже видел этот взгляд. И не раз», – пронеслось у него в голове.

– Кто ты, на хрен, такой? – с вызовом и старательно скрываемым страхом спросила Лиза. – Главный садист?

Сизиф невесело усмехнулся и приподнял бровь:

– Ох нет, я далеко не главный.

– То есть будут и другие? Козлы похуже тебя?

– Ну же, Лиза, ты можешь отвечать остроумнее. Постарайся.

Лиза состроила гримасу и показала средний палец. Движение было неуверенным.

Боится.

Сизиф подошел ближе. Она очень старалась не моргать и не отводить взгляд, будто пыталась просверлить в его черепе дырку сверлом своей ненависти.

Сизиф снова усмехнулся и сделал три шага назад – теперь у него в руке был стул. Он уселся посреди комнаты, закинув ногу на ногу.

Лиза ошарашенно огляделась вокруг, на мгновение позабыв о своем взгляде-сверле:

– Его здесь не было. Как ты…

Этот старый фокус на самом деле уже порядком надоел Сизифу, но он знал: на Лизу это сейчас произведет нужное впечатление.

Да, стула в комнате не было.

Строго говоря, он и сейчас там не появился.

– У тебя есть идеи относительно того, куда ты попала? – спросил Сизиф, проигнорировав вопрос.

Лиза лишь обожгла его злобным взглядом. Если бы только в ее руке сейчас была дубинка, Сизифу бы не поздоровилось.

– Пошел ты!

Сизиф лишь переменил позу, положив сверху другую ногу.

– Так ты начала отвечать лет с шести, верно?

Сизиф машинально достал из внутреннего кармана электронный планшет.

Нажал какие-то кнопки, – и чистейшие белые стены засветились яркими пятнами. Пятна быстро приобрели очертания и вскоре слились в изображение восьмилетней девочки с такими же карими, как у Лизы, глазами.

– Что за… откуда у вас моя детская фотография?

– Эпизод первый, – объявил Сизиф.

Картинка ожила. Школьный двор возле многоквартирного дома с облезлой детской площадкой. Лиза играла в песочнице, больше похожей на гигантскую пепельницу. Кто-то из мальчишек подбежал и отнял игрушку. Они не знали, что эта игрушка была последней оставшейся от отца вещью. После его ухода мать собрала в кучу все, что ему принадлежало, и сожгла в ванной, чуть не спалив квартиру.

«Его больше нет».

Его и в правду больше не стало. Для Лизы. Или Лизы для него. Тогда она так с этим и не разобралась.

К мальчишке присоединился еще один. Оба возвышались над маленькой Лизой и смеялись: «Что ты нам сделаешь, девчонка?»

Звериный, загнанный взгляд загорелся в карих глазах. Взгляд, который появился за год до этого и не исчезнет до самой смерти Лизы. И даже после… Маленькая Лиза сжалась. Мальчишки заржали еще громче, решив, что она сдалась, но ошиблись. Как зверь, восьмилетняя девочка прыгнула на парня, державшего в руке ее игрушку. Они повалились на землю. Лиза остервенело била его по лицу, потом укусила за ухо. Две большие волосатые руки подхватили ее сзади и оттащили назад. Девочка, не глядя, ударила и того, кто схватил ее. Это оказался ЗАВУЧ…

Лиза в безразмерной серой робе смотрела на экраны не моргая, забыв, где находится.

Она вздрогнула, когда Сизиф снова подал голос:

– Эпизод номер два.

Восьмилетняя девочка стояла в тесном кабинете. Перед ней был человек в форме и стол, заваленный толстыми картонными папками.

Она сидела опустив голову, но тяжелое, грудное дыхание выдавало злость, а не смирение.

– Сначала одна школа, потом другая, – прокомментировал Сизиф, включая новый эпизод.

Девятилетняя Лиза сидела за партой в новой школе. Мальчишка за спиной передал ей записку. Лиза прочла, схватила с парты толстый учебник и с размаху ударила им парня по лицу. Из веснушчатого носа фонтаном хлынула кровь. Маленькая Лиза сжалась: она уже знала, чем это закончится. Но если бы ситуация повторилась, поступила бы так же.

Она просто не могла иначе. Иногда хотела, но не могла, будто была заводной куклой с прописанным внутри сценарием. Или игрушечным поездом, который может двигаться только по кругу проложенных рельсов.

– Дальше – заведение для трудных подростков, – продолжал Сизиф, – смерть матери и детский дом.

Наконец картинки из детства остановились.

Лиза ошарашенно посмотрела на Сизифа.

– Откуда ты…

– Что там у тебя было травмирующей ситуацией? – он снова проигнорировал ее вопрос. – У каждого она есть. Дай-ка вспомнить.

Он снова принялся жать на экран планшета. На стенах замелькали целые пласты жизни Лизы. Сизиф перелистывал их, словно страницы в книге.

Лиза опять нахмурилась и сжала зубы, как делала всегда, когда злилась. Потом медленно встала на ноги: так она чувствовала себя устойчивее и увереннее во всем этом безумии.

– Да кто ты, на хрен, такой? Гребаный мент?

Сизиф будто бы не слышал. Бывали кандидаты, задававшие вопросы поинтереснее.

– Фантазией ты не отличаешься. Но, может, оно и к лучшему. Ага, нашел, – он перестал листать. – Тот любовник твоей матери-алкоголички.

Картинка на стене вновь задвигалась. Это застало Лизу врасплох. Увидев до боли знакомые стены, крошки под столом, под которым она часто пряталась, и большие драные тапки, она сжалась и снова опустилась на пол.

– Где ты, мерзкая дрянь? – кричал хриплый мужской голос.

Лизе почудилось, что даже сквозь экран ее обдало вонью его тапок.

– Думаю, подробности напоминать не нужно, – Сизиф остановил картинку в тот момент, когда на экране показалось лицо отчима: крупное, блестящее от пота, с перебитым носом.

Лиза стащила с ноги ботинок и изо всех сил швырнула в экран, где застыло ненавистное лицо.

Изображение пошло помехами.

Лиза повернулась к Сизифу:

– Где я, черт возьми?

– В некотором смысле вопрос адресован верно, – рассеянно откликнулся Сизиф, продолжая тыкать в планшет. – А вот трогательная сценка, глянем ее. Папаша ненадолго забрал тебя к себе, к своей новой жене и сынишке.

– Я не хочу больше это смотреть! Выключите! – начала Лиза, но увидев младенческое личико брата, умолкла.

Двенадцатилетняя Лиза держала на руках полугодовалого младенца. Она несла его в ванную. Она все сделала как велено. Ей так хотелось заслужить похвалу папочки, который объявился через месяц после ее заточения в детдоме, чтобы забрать дочь к себе. «Дать ей шанс», как выразился в машине отец, когда они ехали в дом к его новой женщине. Отец сказал это, не оборачиваясь, просто бросил на нее взгляд в зеркало заднего вида.

Лиза старалась стать частью семьи. Правда, старалась.

Тот малыш, он ведь ей даже нравился. Лиза радовалась, когда его оставляли с ней, доверяя, как взрослой. К тому вечеру она прожила в доме отца уже два месяца. Полюбила свой уголок в гостиной, где ей выделили спальное место. И очень старалась не ненавидеть тощую женщину, ставшую женой отца.

В тот вечер ребенка снова оставили на Лизу. Она хотела искупать малыша. Вычистила ванную, тщательно смыла хлорку, проверила температуру, опустив, как это делала мачеха, в воду локоть, побросала резиновых уточек и разноцветные круги от пирамидки.

Воды было на самом дне – чтобы только поверхность ванной нагрелась и ребенок не замерз. Лиза хотела порадовать младенца и добавить в воду пены. Пена в бутылке кончилась, но Лиза знала, что в кладовке есть еще одна. Она оставила малыша в ванной, пока набиралась вода и пошла в кладовку.

Это ведь всего минута…

За минуту воды в ванной может прибавиться больше, чем двенадцатилетняя Лиза могла предположить.

Она не слышала, как захлебывался ребенок.

Но услышала, как посыпались на пол продукты из сумки мачехи, которая, едва войдя в квартиру, все поняла и бросилась в ванную.

Следующее, что помнила Лиза, это звонкая, обжигающая пощечина.

«Ты упустила свой шанс», – только и сказал отец, отвозя ее обратно в детский дом. Он сказал это, бросив взгляд в зеркало заднего вида. Не обернувшись.

Лиза знала, что видит отца в последний раз.

В ту же ночь она сожгла в ванной детского дома единственную оставшуюся после него игрушку, из-за которой когда-то подралась с мальчишкой. Ее, конечно, сильно наказали. Но это было неважно.

– Снова детский дом. Теперь уже навсегда. Как и ненависть в твоей душе. Потом были наркотики, грабежи. И вот теперь – убийство. Я знаю о тебе все, – чеканя каждое слово, проговорил Сизиф.

Лиза, не отводя взгляд, смотрела на экраны, показывавшие детский дом.

Ночь. Она лежала на одной из коек в спальне для девочек. И очень тихо, так, чтобы никто не услышал, плакала в подушку. Подушка уже почти душила ее. Зато никто ничего не слышал. Даже она сама.

Сизиф выключил экраны. Они снова стали просто белоснежными стенами.

Придя в себя, Лиза резко обернулась к нему и вскочила на ноги, приняв угрожающую позу:

– Не пудри мне мозг, скотина! Я поняла! Это какой-то долбанный эксперимент в психушке. Я знаю про такие! Имей в виду, выродок, меня есть кому защитить.

Лиза начала оглядываться и громко звать:

– Штырь! Штырь!

– Да неужели? – усмехнулся Сизиф.

Он набрал что-то на планшете. На экране появилась квартира Штыря. Сам Штырь с перебинтованными синюшными ребрами занимался сексом с рыжей девицей.

– И если уж мы заговорили о психушке, – продолжил Сизиф, – то сегодня ты из нее, скорее, вышла.

Он поставил монотонно двигавшегося Штыря на паузу.

Лиза обернулась на Сизифа. В ее глазах были боль и непонимание. Кажется, она устала гадать, что же все-таки происходит.

– Ты умерла, Лиза.

Она усмехнулась.

Потом еще раз.

И еще.

Смешок перешел в истерический хохот.

– Хорошо, что ты принимаешь это известие с таким оптимизмом, – заметил Сизиф.

Продолжая хохотать, Лиза снова показала ему средний палец.

Сизиф опустил голову к айпаду, чтобы скрыть улыбку. Обычно к этому моменту с большинства кандидатов уже слетала спесь.

Картинка на экранах изменилась: аптека, мертвый сторож в луже крови, раскиданные таблетки на светлом кафеле. Лиза с пистолетом. Она направляет его на полицейского.

Мгновение.

Пуля летит в нее.

Мгновение.

Пуля пробивает ей лоб.

Лиза – та, что на экране, – падает на пол, возле сторожа.

Две красные лужи сливаются в одну.

Бледнеющее, безжизненное лицо Лизы на экране крупным планом.

Та Лиза, что стояла в комнате, одетая в бесформенную серую робу, оказалась прямо перед своим огромным лицом. Она видела, как кровь вытекает из раны во лбу.

Лиза в серой робе вздрогнула.

Сизиф знал – ее наконец-то пробрало.

Он догадывался, что происходит в ее голове.

Вот она вспомнила, как старик-сторож падает на пол, как опускается ее рука, сжимающая слишком тяжелый пистолет…

Как убегает Штырь.

А теперь пуля, летящая в нее. Маленькая точка, приближающаяся и такая неминуемая. Горячая и тяжелая.

Сизиф внимательно следил за Лизой.

Сейчас многое зависело от нее.

Очень многое.

Лиза до боли зажмурилась. Подняла дрожащую руку и дотронулась до лба. Потом поднесла руку к глазам и медленно открыла их – пальцы были в густой, темной крови. Теплой крови.

Неожиданно Лиза издала почти звериный крик. Она бросилась к тому месту в экранах, где, как она помнила, была дверь, через которую сюда зашел ее мучитель. Но дверь исчезла. Остался только экран.

– Выпустите меня! Выпустите!

Лиза принялась колотить в стены – на экране оставались кровавые отпечатки рук.

Сизиф не двигался. Он сидел на своем не весть откуда взявшемся стуле и спокойно ждал, когда закончится эта истерика. Он знал: рано или поздно Лиза устанет биться о стену, силы ее покинут, и она будет готова слушать.

Лиза бросилась к другой стене. И заколотила в нее. Там тоже не было двери. Рванулась к третьей, но замерла и отшатнулась – прямо перед ней оказалось лицо убитого охранника. Начала пятиться назад, пока не уперлась спиной в четвертую стену. Тогда она просто сползла по ней вниз, как тряпичная кукла.

– Я умираю, – тихо прошептала Лиза.

Сизиф поднял бровь.

– Мда, туговато до тебя доходит, – он выдержал паузу. – Говорю же, ты уже умерла.

Он снова оттянул давящий воротничок и отложил планшет.

– Да, и крови никакой нет – это память подсознания.

Дрожащей рукой Лиза снова прикоснулась ко лбу – кровь больше не пачкала пальцы. Ее правда не было. Кровавые следы на стенах тоже исчезли.

Лиза пыталась что-то сказать, но губы не слушались. Да и что тут скажешь? Понять бы, уместить в черепной коробке.

Лизу трясло.

Сизиф это заметил, но никак не отреагировал. Пусть лучше потрясет сейчас.

– Что за чертов шлем на меня надевали? – наконец, хрипло спросила Лиза.

– Обычная практика: проработка прошлой жизни.

– Чего? Зачем?

– Чтобы души осознали упущенные возможности, страхи, свои поступки и их негативные последствия. Только тогда их отправляют дальше. Некоторые делают это добровольно, на других приходится надевать шлем и все такое. Но сути это не меняет.

Лиза собралась с силами и встала. Сизиф отлично понимал, что она все еще борется, и потому не хочет сидеть, вжавшись в угол, как напуганная мышь. Будет держать марку до конца. Он очень не хотел этого, но Лиза есть Лиза.

– Дальше – куда? – спросила она тихим голосом.

– Сядь, – скомандовал Сизиф и указал в угол возле Лизы.

Она послушно обернулась – в углу стоял стул.

Лиза уже ничего не спрашивала и ничему не удивлялась.

Она подошла к стулу и на всякий случай потрогала его, проверив на реальность.

Твердый, прохладный, лакированный… самый обычный.

– Слушай внимательно. Я не люблю повторять, – начал Сизиф, вдохнув.

Он хорошо помнил, как нечто подобное впервые говорили и ему. Не хотел бы он испытать это еще раз.

– С каждой жизнью человек накапливает то, что мы тут называем очками, баллами… Ты ведь слышала о карме?

Нахмуренная Лиза только ошарашенно хлопала глазами. Она явно ничего не знала ни о какой карме. Сизиф закатил глаза. Разговор продлится дольше, чем он рассчитывал.

– Понятно. В общем, если карма совсем плоха, человеку дают принудительное и жесткое искупление в новой жизни.

Лиза зажала уши, подняв ноги на стул и уткнувшись лбом в колени.

– Штырь, сукин сын, что ж за дрянь ты мне подсунул?

Сизиф проигнорировал выходку Лизы. Он знал: она слушает. Еще как слушает.

– Обычно такие, как ты, исправлению сопротивляются, а потому тебе светят десятки перерождений, которым трудно позавидовать. Ну, знаешь, мучения, болезни, несправедливость.

Лиза не сдавалась, но говорила уже тише и медленнее: боялась пропустить слова Сизифа.

«Все еще пытается объяснить себе, что происходит. Глупая. Из того мирка, которым ограничено ее сознание сейчас, ей никогда не понять».

– Я обдолбалась… я просто сильно обдолбалась…

– Или…

Сизиф выдержал паузу. Затихла и Лиза. Нет, все-таки точно слушает.

– Или ты можешь стать одной из нас.

– Чего? – переспросила Лиза, забыв про вспотевшие ладони, которые должны были плотно закрывать уши.

Смахнув несуществующую пылинку с костюма, Сизиф как ни в чем не бывало продолжал. Он даже не смотрел на нее. Поскреб ногтем по стеклу планшета, будто стирая какую-то кляксу:

– Отработаешь свои кейсы за сотню-другую земных циклов, исправишь карму служением и сможешь выбрать, как закончить этот мировой Цикл.

Лиза с вызовом усмехнулась:

– Так ты типа гребаный ангел что ли? Чет-то не похож.

– Разве? А так?

Сизиф повернулся к ней профилем.

– Что за хрень ты несешь? – Лиза вскочила со стула и сжала кулаки. Она тяжело дышала. – Кто ты, на хрен, такой? Что за долбанные циклы и очки? И кто, мать твою, эти «вы»?

«Теряет терпение. Не лучший показатель для нашей гнилой работенки. С другой стороны, вечность – достаточно долгий срок, чтобы изменить характер».

Лиза приняла угрожающую позу. Будто вот-вот набросится на Сизифа. Кинула быстрый взгляд на стену; туда, где раньше была дверь, слегка прищурилась – вглядывается.

«Глупая, все еще думает, что у нее близорукость. Ну хоть какой-то приятный сюрприз тебя ожидает, девочка».

Сизиф посмотрел на Лизу в упор.

«Ну давай, кидайся».

– Не люблю эту часть разговора, – устало вздохнул он. – «Мы» – это те, кого люди обычно ненавидят. Кого зовут демонами, бесами, голосами в голове. Да, это грязная работа. Но и она в конечном счете нужна Ему. Так говорят.

– Ему?

Сизиф многозначительно ткнул указательным пальцев в потолок.

– Ему, – повторил он многозначительно. – А мы – просто стервятники. Что касается тебя, то ты лишишься тела, свободы воли и практически всего, что есть у человека.

Лиза вдруг затряслась, засмеялась истерическим смехом. Она как будто бы билась в припадке. И вдруг замолчала и уставилась на Сизифа. Темная прядка волос упала на лицо и прилипла к вспотевшему лбу. Взъерошенная, будто одичалая, в измятой серой робе, Лиза была похожа на сумасшедшую со стажем… или одержимую.

– Да пошел ты! Ты просто гребаный глюк! Я не верю ни в Бога, ни в черта! Знаю я таких, как ты: сидишь, тварюга, умничаешь, пудришь мне мозг. Да будь весь этот долбанный бред правдой хоть на секунду, знаешь, чтобы я тебе ответила?

– Горю желанием узнать, – ровным тоном ответил Сизиф.

– Что надо быть конченым упырем и импотентом, чтобы торчать здесь вместо того, чтобы жить! Какой угодно жизнью! – закричала Лиза во весь голос. – Верни меня назад! Верни сейчас же, сволочь!

Она сжалась, оттолкнулась от пола, как дикая кошка, бросилась на Сизифа. Выставила вперед костлявые пальцы – чтобы вцепиться ему в горло.

Ее лицо было совсем близко.

Но он не ощутил ни дуновения, ни тепла человеческого тела. Ничего.

Лиза скрючилась на полу позади Сизифа – ее ноги подкосились.

Она пролетела сквозь него и теперь лежала на идеально белом полу, сжавшись в комок; ее передергивало от новых и неприятных ощущений. Будто бы через нее пропустили ток и облили ледяной водой одновременно. Или будто у нее в секунду подскочила температура градусов до сорока. Будто она вся рассыпалась, а потом кое-как, с пробелами, собралась обратно.

Скрюченные пальцы конвульсивно царапали пол. На лбу вздулась синяя вена. Та самая, которую разорвала обжигающая полицейская пуля.

Краем глаза Лиза видела Сизифа. Он по-прежнему сидел на стуле. Снова переменил закинутую ногу.

«Почти как Шэрон Стоун в “Основном инстинкте”», – Лиза всегда поражалась тому, что ей в голову приходили самые неуместные и не подходящие ситуации мысли.

Шэрон Стоун…

Господи, что же происходит?

Господи? Ты здесь? Ты существуешь?

Господи, может быть, тебе лучше и не существовать…

По телу Сизифа, как по потревоженной голограмме, проходили странные помехи.

Именно они напугали Лизу больше всего.

Она в жизни не видела ничего подобного.

Колышущийся силуэт Сизифа подошел к ней и наклонился низко-низко, почти лицом к лицу. Помехи прекратились, и Лиза четко увидела смуглую пористую кожу и темные, почти черные глаза.

– Имей в виду, я дам тебе только одну возможность отказаться, – сказал Сизиф и направился к двери, которая вдруг стала отчетливо видна.

Сделав глубокий вздох, Лиза оперлась на все еще скрюченную руку и приподнялась.

Она видела, как Сизиф вышел из ослепительно белой комнаты, и попыталась проползти за ним, чтобы выбраться.

Однако, как только Сизиф вышел, очертания двери опять исчезли. На экране, прямо перед ней, снова появился крупный план ее мертвого лица. Закатившиеся глаза, открытый беспомощно рот, и струя крови из размозженной черепной коробки.

Лиза зажмурилась, и тихий стон вырвался из плотно сомкнутых губ. Ее снова бил озноб, она обливалась холодным потом.

Лизе было страшно. Она больше не могла скрывать этого. Хотя бы от себя.

Сизиф закрыл за собой белую дверь. Приземистая женщина по-прежнему стояла в коридоре, пялясь на экраны, где все еще распадался на части преступник, а электронный голос вещал о нарушении главного закона их службы.

Услышав Сизифа, женщина вздрогнула, отвернулась от экранов и одернула костюм. Потом принялась листать на планшете файлы Лизы, будто все время только этим и занималась.

– Я же говорила. Она плохой кандидат, – важно произнесла женщина.

– Ничего, я был еще хуже.

Сизиф забрал планшет из ее рук, перевернул и протянул обратно.

Только сейчас она заметила, что держала его верх тормашками, и покраснела.

«Значит, не больше двух-трех человеческих циклов на службе, – подумал Сизиф, – программы подсознания еще контролируют фантом ее тела».

Он пошел прочь, направляясь к подобию кухоньки, где его ждало то, любовь к чему он так и не смог выкорчевать из души, – кофе.

– Так что мне с ней делать? – растерянно окликнула его женщина.

– Загрузите ей демоверсию среднестатистической жизни, – не оборачиваясь, ответил Сизиф, – при ее карме.

Глава 10

История Бернара и Софии

– Ну хватит, Бернар, хватит, – говорила девушка, накрывая ладонью руку, сжавшую ее коленку под юбкой. – Мне пора.

Стекло запотело. Музыка тихо заполняла салон автомобиля, но Софи ее почти не слышала: Бернар шумно и горячо дышал ей в ухо.

Похоже на картинку из какого-то старого фильма. Она не помнила название, смотрела девочкой, но сцена засела в голове на всю жизнь. Что-то там про корабль.

Надо еще провести рукой по стеклу, мутному от их частого дыхания.

И Софи провела. Холодное стекло оставило на ладони липкую влагу.

Софи загляделась на свое помолвочное кольцо.

Да, определенно как в фильме, только у нее на пальце блестит бриллиант.

– Софи, ты же теперь моя невеста. Какая разница, что подумает твоя мать?

Она с трудом разбирала слова Бернара: его губы вжимались в ее шею, а рука продвигалась все дальше.

Инстинкты требовали продолжить, но разум Софи никогда не выключался. Он был ее счастьем и проклятием одновременно: мысли, холодные и острые, прорывали химическую завесу гормонов.

«Рано».

«Пусть ждет».

Софи засмеялась и игриво шлепнула Бернара по руке.

– Все, до завтра.

Помедлив, она быстро поцеловала его в нос, давая понять, что решение принято. Она контролирует ситуацию. По крайней мере, пока.

– Так нельзя, Софи, честное слово. Я сделал все, как ты хотела. Разве ты не можешь хотя бы…

– Хотя бы что? – с вызовом спросила она.

И улыбнулась одной из тех обворожительных улыбок, которые с детства помогали ей казаться милой, чтобы она ни делала и ни говорила.

Бернар насупился.

Он не мог сказать того, что хотел. Она смотрела на него большими распахнутыми глазами. Любое слово сейчас казалось бы грубостью и пошлостью – Софи отлично знала, что делала. Так ее учила мама: никому не нужны девушки с открытым сердцем; интригуй, дергая за ниточки. Управляй мужчинами с помощью того, чего они так желают. Пока это хоть кому-нибудь нужно. А потом… Но это потом было еще слишком далеко.

– Сама дойдешь? – обиженно спросил Бернар.

До подъезда оставалось совсем немного. Темный двор на днях перекопали: то ли трубы лопнули, то ли какой-то кабель прокладывали. Софи это не интересовало. Она жила в предвкушении того, как съедет от своей вечно хмурой матери в шикарную квартиру Бернара. А это должно было произойти совсем скоро. И она, в отличие от матери, войдет в новый дом законной хозяйкой, и никто никогда не сможет выгнать ее оттуда. Спасибо, мама, за мое красивое лицо. За то, что в ту ночь, когда маленький комочек плоти поселился в твоем животе, ты выбрала для любовных утех рослого парня с синими, как небо в голливудских фильмах, глазами. Спасибо, мама, за родинку в уголке моих губ. Эта родинка – моя драгоценность.

Обычно Бернар провожал ее до двери, но сейчас ему хотелось показать характер. Ничего, пусть показывает. Через час он позвонит ей сказать, что доехал. Бернар доберется до дома через полчаса, но решит заставить ее поволноваться. Однако он не получит желаемого. Нет. Потому что она ответит ему только через два часа. Пусть звонит ее матери, пусть напишет десяток СМС в волнении, пусть представит себе все ужасы, которые могли произойти с ней в этом темном дворе. Власть… Софи любила ее. Власть над мужчиной. А как же иначе? Иначе он уйдет так же, как отец, отчим и множество других мужчин, которые бросали мать, надавав ей кучу обещаний. Некоторые обещали что-то даже Софи. Но она быстро научилась им не верить.

Так что, Бернар, давай поиграем в твою игру. Я готова играть в твои игры до тех пор, пока они – часть моих.

Софи выпорхнула из машины, махнув Бернару рукой и послав ему воздушный поцелуй. Сама невинность. Она добилась своего. Уже сейчас в том, как он насупился, чувствовались сомнение и вина. То ли еще будет через два часа.

Мой милый Бернар, не волнуйся, будет больно и страшно, но я знаю, куда веду тебя. Я буду хорошей женой. Мы будем счастливы, вот увидишь.

Бернар выждал мгновение, потом все же нажал на газ, чуть резче, чем следовало. Машина сорвалась с места.

Софи посмотрела ему вслед, затем повернулась к дому. Совсем чуть-чуть, и весь этот двор, со всеми его запахами и обитателями, останется в прошлом.

Она подняла голову к небу, затянутому тяжелыми, брюхатыми тучами. Не было видно ни звездочки. Полная луна пряталась за темный бок облака, освещая его кромку:

– Я везучая, – прошептала Софи то ли себе, то ли небу и улыбнулась, закрыв глаза. – Какая же я, черт подери, везучая!

Она вставила в уши наушники и включила динамичную музыку. Пританцовывая и подпевая мимо нот, направилась к подъезду.

Слабо освещенная дверь все приближалась.

Шаг, еще один…

Позади, от тени раскидистого дерева отделились две вытянутые, тощие тени.

И двинулись вслед за девушкой.

Шаг, еще один…

В руке первой тени что-то блеснуло. Острое лезвие карманного ножа.

У второго была пустая пивная бутылка.

Он разбил ее о бордюр.

Софи ничего не слышала. В ушах звучала музыка.

Шаг, еще один…

Кто-то стоял у окна и смотрел вниз, во двор.

Он услышал короткий, пронзительный вскрик, быстро превратившийся в сдавленное мычание.

Несколько мгновений человек все так же смотрел во двор.

Могло бы показаться, что на нем черный костюм с узким воротничком.

Человек закрыл окно и задернул шторы.

Год, два… десятилетие, второе…

Женщина за сорок, бледная, располневшая, лежала, накрывшись давно не стиранным одеялом.

Если приглядеться, можно было различить на ее обрюзгшем лице, изуродованном шрамом, родинку в уголке губ.

Полуседые волосы сбились в нечесаный ком. На ногах, торчащих из-под сбившегося одеяла, – темные пятна пролежней.

Женщина скривила рот в нечленораздельном мычании, будто пытаясь что-то сказать или кого-то позвать.

Пальцы правой руки потянулись к засаленной веревке, на которой висел колокольчик. Эти пальцы – немногое, что двигалось в ее теле и подчинялось ей.

Дотянулась.

Она дергала и дергала веревку, которая то и дело выскальзывала из ее неуклюжих толстых пальцев.

Тишина. Никто не приходил.

Женщина замычала.

Мычание и неровный, гнусавый звон старого колокольчика. Трудно переносимая смесь уродливых звуков.

Ничего. Тишина.

Женщина нахмурилась, поджала губы и тяжело сглотнула.

Вокруг ее вялых, бледных бедер начало расползаться желтое пятно. Мокла и липла к телу ночная рубашка.

Наконец в коридоре послышались шаги, и на пороге появился крупный, одутловатый мужчина. В его опухшем лице смутно различались черты Бернара.

– Чего тебе опять? – невнятно проговорил он, дожевывая бутерброд. Его взгляд упал на желтое пятно. – Ах ты тварь! Опять обоссалась! Лучше б ты сдохла тогда!

Двумя быстрыми шагами Бернар подошел к кровати и наотмашь ударил женщину по лицу. На ее глазах выступили слезы. Она молчала, даже не мычала. Молчание – единственное, что она могла противопоставить ему.

Теперь, когда Бернар оказался так близко, на нее пахнуло перегаром. Он был пьян. Как и всегда.

Женщина отвернула голову.

Мужчина нагнулся над ней. Запах стал еще сильнее. Бернар схватил ее лицо большой, грубой рукой и резким движением повернул к себе.

Женщина только беспомощно дергала плечом парализованной руки, инстинктивно пытаясь защититься.

– Лучше б ты сдохла тогда, мразь, – повторил Бернар, наклонив голову так низко, что почти вдавил свое лицо в ее, подмяв нос. Софи задыхалась. – Как же я тебя ненавижу!

Софи сделала то, что всегда делала – сильно, до боли, зажмурила глаза. Она делала так с того самого дня, когда он из чувства вины женился на ней, потому что врачи сказали, что есть шанс…

Темнота. Темнота. Она желаннее всего.

Темнота…

Глава 11

Тогда же: за три месяца и 15 дней до конца

Темнота…

Неожиданно темнота дернулась, голос Бернара исказился и исчез, запах перегара испарился, и яркий, слепяще белый свет резанул глаза.

Темная высокая фигура стояла прямо перед ней.

Зажмуриться, зажмуриться изо всех сил…

– Открой глаза. Давай-давай, открывай.

Она приоткрыла глаза, сощурившись.

Знакомое лицо, знакомая комната…

– Неплохая демоверсия, да? – лицо над ней начало обретать очертания.

Она затравленно оглянулась, дернула парализованной рукой – та неожиданно поддалась. Послушная. Живая.

Она ошарашенно пялилась на свою молодую мягкую ладонь.

– Совсем как настоящая жизнь, если не приглядываться. Наша разработка, – пояснил Сизиф.

Лиза подняла глаза – он как раз заканчивал отсоединять от нее провода шлема.

Сизиф выглядел в точности как в их последнюю встречу. Тот же пиджак, та же ухмылка, только в руке дымящаяся кружка с какой-то мутной бурдой без запаха.

Мгновение – и ошарашенное, потерянное выражение лица Лизы сменилось яростью. Нос сморщился, обнажив верхние зубы, глаза сузились.

Она ринулась вперед, чтобы наброситься на него. Сизиф даже не отшатнулся. Он стоял на месте, в упор глядя на нее и улыбаясь.

Уже перед самым его носом Лиза резко затормозила, едва не потеряв равновесие. Ее глаза забегали. Взгляд метнулся на белый пол – на то место, куда она упала, пролетев сквозь Сизифа и где потом корчилась в судорогах.

– Смотри-ка, чему-то ты все-таки учишься, – сказал Сизиф, сделав большой глоток из кружки.

– Чтоб тебя, – тихо проговорила Лиза, приблизив свое лицо к лицу Сизифа. – Ты держал меня там пятнадцать лет, ублюдок!

Сизиф сделал глоток, чуть было не задев чашкой нос Лизы, но та и не подумала отступить назад. Не собирался отступать и он.

– Размечталась, – ответил он. – Все длилось минут пять. Я как раз успел сходить за кофе.

Лиза нахмурилась, огляделась вокруг, осмотрела свою мятую серую робу.

– Что? – жалко переспросила она.

Сжала руками виски и попятилась назад. Все это не умещалось в голове.

– Я хочу домой…

Голос ее зазвучал совсем по-детски.

Сизиф выдохнул.

– Знать бы еще, где этот дом.

Он тоже сделал шаг назад и опустился в удобное, но старомодное кресло, появившееся из ниоткуда.

– А теперь слушай. Слушай внимательно, ибо я не люблю повторять. Твоя земная жизнь в облике Лизы Чайковской закончилась. Твое тело уже гниет в могиле. Возвращаться тебе некуда. Лучшее, что тебе светит, – это десятки таких жизней, как эта довольно гуманная демоверсия. Стандартный путь души с таким неприглядным кармическим счетом.

– Да что ты, говнюк, понимаешь? У меня была ужасная жизнь!

– Твоя жизнь была идеально подобрана, чтобы дать тебе возможность искупить кармические задолженности, научиться новому. Но ты убила человека.

Лиза открыла рот, чтобы сказать что-то еще, но Сизиф жестом остановил ее.

– Я бы на твоем месте заткнулся и послушал. То, что предлагаю тебе я, – это не только служба, это еще и знание. По крайней мере, то, какое открыто на нашем уровне. Немного, но все же лучше, чем там внизу, в этой мясорубке.

– Я не понимаю… Ты говорил про каких-то там демонов. Как можно этим искупить свою чертову карму?

– Ну вот, пошел разговор. Ты, оказывается, деловой человек.

Лиза нахмурилась. Конечно же, она хотела обложить Сизифа крепким матом. Или плюнуть в его наглую, самоуверенную рожу. Но события сегодняшнего дня подсказывали, что это не лучшая идея. По крайней мере, прямо сейчас. Лиза была сбита с толку.

Ладно, пусть рассказывает.

Сизиф едва заметно улыбнулся уголками губ.

– Все, что тебе надо сейчас знать, – это то, что мир произошел от одного начала и в нем нет ничего, кроме этого начала. Ангелы, бесы – все эманации, формы одного. Следишь за мыслью или тут закончим?

– Слежу, – заикаясь, ответила Лиза. – Наверное…

– Мир, к которому ты привыкла, – своего рода гимнастический зал, созданный лишь для того, чтобы души смогли стать лучшими версиями себя или, как тут у нас выражаются, вернуться домой. Если бы в мире не было боли и того, что люди называют злом, человеку не приходилось бы делать выбор. А без выбора нет ни роста, ни эволюции, ни перемен, ни, собственно, человека. Ну а мы, – Сизиф неловко поклонился, – мы те, кто эту боль создает, кто вынуждает делать выбор. Мы – экзаменаторы. И мы же падальщики.

Он договорил и, не дожидаясь ее реакции, сразу же встал. Кресло исчезло, будто бы его и не было. Сизиф направился к двери, которая снова четко обрисовалась в стене.

Вот он, выход…

На этот раз дверь никуда не денется. Она будет прямо здесь, перед Лизой: выходи – не хочу.

Но куда ей теперь идти?

Она останется здесь.

И он это знает.

Злость все сильнее закипала в ее жилах.

Кто их просил?

Кто?

– Я смогу вернуться на Землю, – Лиза ненавидела себя за то, как жалостливо зазвучал ее голос, – если сделаю эту вашу чертову работу?

Сизиф, уже стоявший в дверях, обернулся на мгновение:

– Сможешь, – усмехнулся он. – Если окажешься полной дурой.

Глава 12

Прямо сейчас

– И она согласилась? – спрашивает Начальник в Белом.

Сизиф усмехается, задумчиво глядя поверх голов Начальников.

– Да. Но эта ее страсть к жизни… Она никогда не угасала, – он трет пальцем стекло часов на запястье. – Я думал, это пройдет, когда она разберется, что к чему, но нет.

Один из Начальников в черном открывает рот, чтобы что-то сказать, но Начальник в белом останавливает его жестом и задает свой вопрос:

– А вы разобрались, что к чему?

Палец на мгновение перестает тереть мелкую трещинку на стекле часов. Сизиф поднимает голову и недовольно смотрит на человека в белых одеждах.

Молчание затягивается.

Начальник в черном – тот, которому не дали высказаться, нервничает, ерзает. Нельзя не заметить, как сильно его тяготит присутствие Старшего Белого коллеги.

Наконец он не выдерживает, и на этот раз человек в белом его не останавливает:

– Во время обучения с ней были проблемы?

Сизиф улыбается своим воспоминаниям:

– А сами-то как думаете?

Никогда раньше он не позволял себе таких вольностей с начальством.

То ли цифра «100 %» на циферблате часов, то ли что-то еще, трудно уловимое, заставляет его отвечать подобным образом.

Начальник в черном пытается прожечь Сизифа взглядом.

Без особого успеха.

Впрочем, Сизиф здесь не для того, чтобы мериться силами. В эти игры он уже наигрался с лихвой.

И он отвечает, продолжая улыбаться:

– Она всегда была слишком любопытна.

За три месяца и 11 дней до конца

На улице было людно. Моросил мелкий дождь. Человек в смешном фартуке продавал горячие пончики с прилавка у входа в забегаловку.

Должно было быть тесно. Должно было быть холодно от летящих в лицо капель дождя и резких порывов ветра. Дразнящий, сладкий запах выпечки должен был выворачивать наизнанку пустой, изголодавшийся желудок.

Но ничего такого Лиза не чувствовала.

Только видела и слышала.

Это все, что было ей доступно.

Один вопрос мучил Лизу, пока они шли сквозь толпу:

Что же тогда реально? А что иллюзия? Или, может, существует реальность, которая реальна для одних, но нереальна для других? Реальность, реальная наполовину?

Голова буквально лопалась от непонимания. И Лиза все больше злилась. Она хотела бы сожрать все эти пончики разом и намочить волосы под дождем. Вот чего она действительно бы хотела.

– Ну же, папаша, скажи хоть что-нибудь! Что-то же мне должно понравиться в нашей работенке?

– Еще раз назовешь меня папашей, и в твоей новой работе тебе не понравится ничего.

Лиза скорчила рожу за его спиной.

Мимо шли люди. Совсем близко. Но никто их не замечал.

Кто-то задел Лизу плечом. Она инстинктивно приготовилась к удару и боли, заранее сжалась и разозлилась, на языке уже вертелись соответствующие слова.

Но плечо прошло насквозь.

В отличие от того раза, когда Лиза пролетела сквозь Сизифа, сейчас она совсем ничего не почувствовала. Человек же поморщился и потер висок, списав свои странные ощущения на спазм сосуда в головном мозге.

Лиза вдруг вспомнила, сколько раз сама чувствовала что-то странное: то холодок пройдется по затылку, то во сне будто бы кто-то толкнет в бок, то неожиданно зазвенит в ухе или заболит где-то… Неужели это были…?

Иногда лучше знать меньше. А этот говнюк, что идет впереди с таким довольным видом, обещал ей еще какие-то новые знания.

Ну уж нет! Пусть засунет свои знания в…

– Они нас не видят, да? – спросила Лиза, вглядываясь в лица прохожих.

Раньше смотреть людям в глаза ей было трудно. Сейчас же это давалось легко. Интересное ощущение.

– Обычно нет, – ответил Сизиф.

– И не слышат? – не унималась Лиза.

– Нас слышит тот, на кого мы воздействуем.

– Значит, если мы захотим, любой из них может нас услышать?

Ответить Сизиф не успел. Мимо прошел неопрятный парень в дутой яркой куртке. Жирными пальцами он пихал в рот чипсы. Поравнявшись с Лизой, парень сплюнул прямо ей под ноги. Лиза ненавидела, когда так делали. Это напоминало ей отчима и вечно вонявшую кровью и дерьмом живодерню.

– Да что б ты подавился, свинья, – бросила ему Лиза, торжествуя от своей безнаказанности.

Неожиданно парень закашлялся. Кусок пережаренной картошки встал у него поперек горла. Глаза заслезились. Он выронил пакетик с чипсами и в панике стал судорожно бить себя по спине.

– Я бы так не делал, – не оборачиваясь сказал Сизиф.

Лиза замедлила шаг и ошарашенно смотрела на парня. Тот откашлялся и, наконец, глубоко вдохнул. Красные газа заморгали и с жалостью посмотрели на рассыпавшиеся по тротуару остатки чипсов. Проходивший мимо мужчина наступил на них и унес часть на подошве ботинка.

– Это что… я? – улыбнувшись во весь рот, спросила Лиза. – То есть я могу… ого… тогда я знаю, кого навещу сегодня первым делом.

Лиза сощурилась и хищно потерла руки.

– Гребаный Штырь. Сегодняшний «приход» он точно не забудет.

– И этого я бы не советовал, – усмехнулся Сизиф.

– Знаешь что, хреновый ты советчик.

Мимо прошла женщина со стаканчиком кофе в руках. Она выбросила крышечку, и ароматный пар поднимался в воздух. Сизиф на мгновение закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Бледное облачко рассеялось – Сизиф открыл глаза и грустно улыбнулся.

Он ничего не почувствовал. Но на мгновение ему показалось, что он вспомнил, как пахнет настоящий кофе. Свежемолотый, из хорошо прожаренных зерен, приготовленный на огне. Только это воспоминание он и хотел бы удержать в сознании, но оно улетучивалось так же, как облачко пара. Зато другие – нежеланные – держались крепко, как вбитые по самую шляпку гвозди.

– Возможно, я и не лучший советчик, но если ты нарушишь закон и влезешь в жизнь того, кто не является твоим объектом, давать советы мне станет некому.

Лиза оскалилась и высунула язык.

Сизиф неожиданно обернулся – она не успела убрать гримасу. Не имея желания извиняться, Лиза просто развела руками и пожала плечами. Сизиф смерил ее холодным взглядом.

– И еще совет, – продолжил он. – На твоем месте я бы не полагался на свои мозги. Спрашивай, пока я рядом. А это будет недолго.

Сизиф отвернулся и пошел вперед. Лиза неохотно плелась следом.

– Зашибись. Ладно, у меня вопрос. Если есть мы, значит, существуют и хорошие ребята? Типа ангелы там всякие. Ну и где они? И мы типа как? Боремся с ними или вроде того?

Сизиф закатил глаза. Предложив ей задавать вопросы, он явно ошибся.

– Сознание – как радиоприемник, – начал Сизиф.

Мимо прошла парочка. Мужчина что-то говорил на повышенных тонах недовольной женщине, небрежно несшей в руках дорогой букет. Сизиф легонько коснулся виска женщины и прикрыл глаза. Его губы едва заметно зашевелились. Мгновение спустя женщина впихнула букет мужчине в руки с такой силой, что нежные розовые лепестки посыпались на мокрый асфальт, влепила пощечину и, резко развернувшись, ушла прочь. Лиза с усмешкой проводила ее взглядом.

– Человек своими мыслями и действиями настраивает сознание на определенную волну: на нас или на них, – Сизиф неопределенно показал куда-то вверх. – С теми «ребятами» мы просто на разных волнах. Поэтому никаких ангелов ты никогда не увидишь и не услышишь. Как и большинство людей. Ясно?

– Ясно. У меня еще вопрос!

Из ближайшего кафе, хлопнув дверью, выскочил раскрасневшийся парнишка лет восемнадцати. Тяжело дыша, он быстрым шагом направился к припаркованной неподалеку машине. Выкрашенные синим пряди волос трепыхались на макушке от быстрой ходьбы. Он что-то бормотал себе под нос. Судя по всему – нецензурное.

Сизиф неожиданно остановился. Лиза не успела затормозить и снова прошла сквозь него. Ощущения опять оказались сильными и неприятными, но почему-то не такими болезненными, как в прошлый раз. Лиза поежилась и обхватила себя руками, чтобы как-то согреть свое несуществующее тело после обдавшей его волны холода.

– На сегодня лимит вопросов исчерпан, – сказал Сизиф. – А вот и твое первое упражнение.

Лиза проследила за взглядом Сизифа. Он определенно смотрел на парнишку, который нервно дергал неподдающуюся дверцу машины. Худой, бледный, на щеках – россыпь красных следов от подростковых прыщей. Синие пряди подчеркивали круги под глазами.

– Этот молокосос? – хрипло спросила Лиза.

Сизиф не ответил. Он подошел к машине, жестом подозвал Лизу и забрался внутрь, даже не открыв дверь. Как только он так быстро перестроился?

В салоне было дымно: парнишка курил сигарету за сигаретой. Впервые Лиза порадовалась, что ничего не чувствует: при жизни она страдала аллергией на табачный дым.

Они с Сизифом сидели на заднем сиденье.

Парнишка нервно рулил куда-то на окраину столицы. Он и понятия не имел, что прямо за ним сидят двое покойников, для одного из которых он сейчас станет подопытным кроликом… Интересно, для какого опыта?

– Как его зовут? – вдруг спросил Сизиф.

– Издеваешься? Сам же выбрал этого придурка. Ты только посмотри, как он водит!

Парнишка яростно крутил ручку радио: обрывки громких песен врывались в салон, перебивая друг друга. Ему ничего не нравилось.

– Положи ему руку на плечо, – велел Сизиф.

Лиза скорчила красноречивую гримасу. Сизиф невозмутимо смотрел на нее, ожидая, когда она послушается.

Лиза закатила глаза, но потом все-таки потянулась к парню.

– Надеюсь, он не подавится и не блеванет. Не хотелось бы запачкаться его мозгами, если он куда-нибудь врежется.

Пальцы Лизы опустились на плечо. Она не ощутила ни ткани куртки, ни тепла тела. Совсем ничего.

Неожиданно Сизиф закрыл ей глаза ладонью.

И снова спросил:

– Как его зовут?

– Ты глухой? Я же сказала…

Сизиф не дал Лизе договорить:

– Ты знаешь о нем все. Информация исходит от него волнами. Заткнись хоть на секунду и слушай пространство. Чувствуй.

Лиза притихла на мгновение.

– Да ничего я…

И тут она действительно что-то почувствовала. Это трудно было описать, потому что никогда раньше она ничего подобного не ощущала. К тому же все слова, которые она знала, описывали лишь то, что может чувствовать тело.

Странные волны. Образы в голове, которые приходили будто бы извне.

– Меньше думай, – тихо проговорил Сизиф над самым ее ухом.

Он наклонился к ней. Если бы они дышали воздухом, ее волосы колыхнулись бы от его близкого дыхания.

– Ты можешь читать их мысли. Нужно просто отказаться от своего огромного эго и бесконечных вопросов, перестать оценивать и судить – и тогда…

Сизиф отнял руку от глаз Лизы и коснулся указательным пальцем ее лба, между бровей.

Странно, но в этот раз Лиза не ощутила жутких судорог от соприкосновения с ним. Надо будет потом спросить, почему. А сейчас… сейчас ее занимало совсем другое.

– …освободится место для чужих мыслей. Смотри на него и сосредоточься.

Образы, имена, даты… Лиза просто знала все это. Видела прямо перед собой. Казалось, она даже могла коснуться некоторых воспоминаний. Некоторые были в помехах или мутные, где-то вообще ничего не разглядеть. И все же она видела и знала так много… В какой-то момент Лизу охватил страх. Как не потеряться в океане другого человека? Как собрать себя назад, не растворившись в пугающей близости к совершенно чужому сознанию? На мгновение Лизе даже показалось, что между нею и этим придурком, вызывавшим у нее брезгливость, нет никакой разницы…

– Как его зовут? – повторил Сизиф.

– Паша, – ответила Лиза. – Ему девятнадцать. И его только что бросила девушка… Ушла к кому-то… кому он доверял.

Сизиф отнял палец от ее лба.

Медленно и неохотно Лиза открыла глаза.

Она снова была собой – связь прервалась. Она сняла руку с плеча парня.

Лиза бросила взгляд на Сизифа. Тот ухмылялся, но на нее не смотрел. Лиза испытала облегчение. Не хотелось бы, чтобы он сейчас увидел выражение ее лица и понял, насколько она поражена.

Лиза почти готова была признать, что этот Сизиф не такой уж и кретин.

– Неплохо, – сказал он. – Для первого раза. Только ему восемнадцать.

– Ну простите, в паспорт не заглянула, – огрызнулась Лиза, всеми силами стараясь изобразить уверенность.

Меж тем Паша, не сбавляя скорости, потянулся за телефоном и принялся кому-то звонить. На экране появилась фотография миловидной девушки, почти совсем еще ребенка. Поверх изображения красовалась подпись «Солнце», рядом мигали солнечные смайлики.

Гудок.

Еще один.

Затем гудок оборвался. Миловидное «солнце» сбросило звонок.

– Cучка! – взвизгнул Паша. – Решила меня слить! Я тебе покажу!

Машина вильнула, повторяя движение напряженной, вспотевшей левой руки – единственной, что оставалась на руле.

– Так в чем суть работенки? – спросила Лиза, повернувшись к Сизифу.

– Создать выбор. Поднажать. Проверить.

– Бла-бла-бла, – передразнила Лиза. – Ты когда-нибудь просто отвечаешь на вопросы? Без всей вот этой философской фигни?

На лице Сизифа появилась кривая усмешка.

– Каждый из них всегда знает, как должен поступить. Всегда. Но поступает иначе. Ведь то, что предлагаем мы, – проще. Нам достаточно нашептать, предложить. И вуаля.

Лиза отмахнулась:

– Да брось! Люди, конечно, идиоты, но не настолько же.

Сизиф ничего не сказал. Только усмешка стала еще шире.

Паша тем временем оглядывался, хмурясь и матерясь. Он пропустил поворот. Всего один поворот – и он уже не знал, куда ехать…

Как это было похоже на жизнь Лизы. Один пропущенный поворот, и ты теряешь все ориентиры.

Не отпуская руль, Паша начал остервенело листать приложения в телефоне в поисках навигатора. Сеть то и дело терялась. Навигатор гнусаво твердил:

– Вы ушли с маршрута. Вы ушли с маршрута.

– Да заткнись ты! – прошипел Паша. – Только тебя не хватало!

– И долго нам так… – начала Лиза, но Сизиф приложил палец к губам и кивнул на парня.

И вновь механический, лишенный сочувствия голос:

– Вы ушли с маршрута.

Паша сорвался. День выдался просто ужасным. Навалилось все. Препод в универе всегда его недолюбливал, но сегодня недолюбил особенно, прямо при всех. «Солнце» решила, что может так просто уйти от него, сказав пару фраз за бумажным стаканчиком кофе в дешевой забегаловке. Чертов поворот оказался позади. А теперь еще и этот навигатор. Паша торопился. Ему надо было быть дома с минуты на минуту, а телефон вновь и вновь терял связь.

– Вы ушли с маршрута.

Да! Да, черт подери, он определенно ушел с маршрута! Понять бы, когда это случилось.

Гнусавый голос начал снова повторять ненавистную фразу. Паша не выдержал и со всей силы шибанул ладонью руль, сорвал телефон с лобового стекла и швырнул на соседнее сиденье.

Лиза пожала плечами. Она и сама так делала. Иногда. Раньше.

И что?

– Чертов гребаный день! Ненавижу! Ненавижу! – орал Паша, продолжая долбить рукой о руль.

Затем он заметил, что проехал еще один поворот. Тяжело дыша, Павел обернулся к соседнему сиденью: телефона там не было. Трубка упала вниз, под кресло.

Каким бы ненавистным ни был голос навигатора, но сейчас без него не обойтись. Не переставая рулить и не сбавляя скорости, Паша наклонился и стал шарить пальцами в пыли и крошках под сиденьем.

– Эй, придурок, смотри на дорогу, – невольно вырвалось у Лизы.

Сизиф продолжал усмехаться.

Мерзкая такая ухмылочка.

Он наклонился ближе к парнишке и проговорил:

– Ты никому не позволишь помыкать собой. Она посмела не слушать тебя, пренебречь. Но твой собственный телефон будет тебя слушаться. Ты заставишь его.

Мужчина лет тридцати совершал ежедневную пробежку.

Прохладный воздух, пропахший влажной землей и хвоей, монотонный бег и любимая музыка в наушниках, защищавших от мира, – единственное, что помогало сосредоточиться. Единственное, что отгоняло отцовский голос в голове: «ты никогда ничего не добьешься». Но сейчас он был близок к цели, как никогда. Вот бы увидеть выражение отцовского лица, когда…

Паша не заметил мужчину. Он только-только нащупал телефон, и теперь вбивал в строку навигатора адрес родительского дома.

Потом он бросил взгляд на дорогу. Но сделал это секундой позже…

Удар…

Лиза инстинктивно взвизгнула и прикрыла рот руками.

– Твою же мать! – проговорила она сквозь прижатые к губам пальцы. – Ты видел?

Паша замер. Краска прилила к лицу. Дрожащими руками он вцепился в волосы и прошептал:

– Господи Боже…

– Поздно же ты Его вспомнил, – усмехнулся Сизиф.

Пашу трясло. По пунцовым щекам пошли белые пятна, он почти не моргал, боясь посмотреть на то, что лежало перед машиной.

Вокруг никого…

– Что же это за день такой, – сам не понимая, что говорит, бормотал Паша. – Господи… что же мне делать?

Сизиф откинулся назад, скрестив руки на груди.

Он наблюдал.

Лиза глянула на него, нахмурившись.

Она не собирается просто так сидеть.

Паша медленно и неуверенно вышел из машины. Лиза вылезла следом, бросив на Сизифа злобный взгляд.

Паша и бесшумная, никому не видимая Лиза подошли к распластанному на дороге телу. Из горла мужчины вырывались хриплые звуки, глаза закатились, рука и нога неестественно вывернулись. По асфальту расползалась лужа крови.

Кровь медленно доползла до белоснежных Пашиных кроссовок и обволокла подошвы, просачиваясь сквозь мягкую ткань.

Паша пошатнулся, будто огромная рука сжала его внутренности в тугой ком и подтянула прямо к горлу. Еще мгновение – и его вывернет наизнанку.

Синие пряди волос прилипли к вспотевшему лбу.

– Да что ты встал, урод? Доставай свой чертов мобильник и звони в скорую! – кричала ему Лиза.

– Сейчас-сейчас, погоди… я вызову… что же это… – сдавленно бурчал парнишка, думая, что сказать хрипящему умирающему человеку.

Дрожащей рукой Паша достал из кармана телефон.

Пальцы Сизифа коснулись его виска. Лиза не заметила, как он подошел. В ту же секунду телефон выпал из руки Паши.

– Подсознание, – пожал плечами Сизиф. – Он думает, что не хотел ронять телефон, но его тело лучше знает, чего он на самом деле хочет.

Лиза отступила на шаг и как завороженная смотрела на происходящее.

Паша присел, чтобы поднять мобильник. На экране высветилось заветное «нет сигнала».

Сизиф нагнулся к нему.

– Брось его. Уезжай, – прошептал он. – Никто не видел. Вот и связи нет. Это не твоя вина.

Паша затравленно оглянулся.

– Сдурел? Что ты несешь? – бросила Сизифу Лиза.

Она хотела оттолкнуть его от парнишки, но рука прошла насквозь. Болезненная судорога снова сотрясла тело. Лиза отшатнулась.

Паша сопротивлялся. Он попытался встать, чтобы поймать сеть, но ноги его подкашивались, сжавшиеся внутренности не давали распрямиться. Он бросил взгляд на утопающие в крови наушники сбитого – и нутро свернулось еще сильнее. Он на коленях пополз к машине, невнятно шепча:

– Сейчас… сейчас…

– Не слушай его! Звони в скорую, кретин! – кричала Лиза.

Опершись на открытую дверцу автомобиля, Паша кое-как поднялся и рухнул на сиденье. Телефон показал пару делений: он поймал сеть. Один звонок. Всего один…

Капли пота со лба падали на покрывшийся трещинами экран.

Один звонок…

Дрожащие пальцы принялись набирать номер скорой.

– Ты ему уже ничем не поможешь, – продолжал Сизиф. – Никто не знает, что это был ты.

Худые, вспотевшие пальцы парня замерли. Он бросил последний взгляд на сбитого мужчину, потом – на свое отражение в зеркале заднего вида.

Это те же глаза, какие были с утра, когда ничего еще не произошло. Глаза, что хотят смотреть на мир и завтра, и послезавтра. Глаза, которые смогут забыть то, что видели. Они смогут. В них совсем ничего не изменилось. Совсем ничего.

Быстрым движением, будто боясь расплескать решимость, Паша дернул дверцу машины на себя и вжал педаль газа.

– Подлая сволочь! – заорала Лиза вслед удаляющейся машине.

Затем она обернулась к Сизифу.

– И ты сволочь! Человек умирает!

Сизиф медленно встал, одернув полы длинного пиджака.

– Как и все. Все они умирают. А ты…

Сизиф смерил Лизу медленным взглядом:

– Считай, что ты провалила задание. Урок первый: мы не имеем права ослушаться и не можем ничего изменить к лучшему.

– Да пошли вы все знаете куда? Особенно ты, гребаный живодер!

Сизиф не стал ничего отвечать. Мгновение он просто смотрел ей в глаза. Даже не отпустил колкой шуточки. Просто промолчал. Затем развернулся и прошел прочь по пустой дороге. Лиза колебалась. Она больше не хотела с ним разговаривать, но…

– Мы что, просто бросим его умирать? Мы должны что-то сделать! – крикнула она в спину Сизифу, а потом, сама не заметив как, медленно поплелась следом.

– Через пять минут он умрет в любом случае, – ответил Сизиф, не оборачиваясь. – А мог бы изобрести вакцину от опасной болезни. Но теперь многие умрут без этой вакцины, включая того, кто его сбил. Уже через полгода.

– Почему он должен умирать? Разве мы не можем что-то сделать?

– Он умрет, потому что люди были близки к тому, чтобы заслужить лекарство, но облажались. Опять. А наш прыщавый красавчик – просто последняя капля. Исполнитель. И исполнителем он стал не просто так, поверь. Люди встречают друг друга не волей случая.

– Какие еще люди? – спросила Лиза, семеня позади.

– Да все. Они думают, каждый сам за себя, умники. Ну а теперь каждый сам за себя будет сидеть дома, боясь подхватить болезнь.

Лиза обогнала Сизифа и преградила ему дорогу:

– Ты… ты просто… Я отказываюсь это делать! Отказываюсь, слышишь! – она тыкала в него указательным пальцем, но не касалась. – Верни меня в жизнь! Я лучше буду той французской паралитичкой по уши в говне!

– Ну, это ты всегда успеешь, – спокойно ответил Сизиф. – Идем.

Он шагнул прямо к Лизе. Еще шаг – и он пройдет сквозь нее. Лиза сжалась и отступила в сторону, пропустив его вперед.

Сизиф уходил.

Лиза обернулась на распростертое тело. Из него выходил дух жизни. Она могла это чувствовать. Сердце еще редко, неровно билось, крохотные порции воздуха блуждали в легких, но того, кто жил в этом красивом теле, там уже почти не было.

Лиза долго сосредоточенно смотрела на этот пустеющий разбитый сосуд. Она очень хотела закрыть ему глаза, но ее пальцы больше не были на это не способны.

Глава 13

Прямо сейчас

– Значит, она была слишком своевольна с самого начала? – спрашивает Начальник в черном. – Почему же вы не сменили стажера?

Сизиф опускает глаза и грустно улыбается.

– Она видела людей насквозь… Так бывает с теми, кто прожил много боли и много жизней.

– Это все?

– Нет… Она была похожа на меня.

За три месяца и 10 дней до конца

С высоты город казался кривым лоскутным одеялом с бесконечно движущимися, гудящими реками дорог.

Миллионы людей, миллионы судеб.

И каждый делает выбор. Каждую секунду. Прямо сейчас.

Скольких из них подталкивают люди в черных костюмах с узкими воротничками?

Есть ли те, кто смогут сопротивляться?

Смогла бы она?

Лиза сидела на крыше высокого здания, свесив ноги.

Преодолеть страх. Сидеть, болтая ногами, хотя все внутри по привычке сжалось в комок.

Тоскливое, промозглое, обдуваемое холодными ветрами одиночество…

– Все еще хочешь вернуться? – послышался голос Сизифа позади.

Лиза не обернулась. Она помолчала мгновение. Он не подошел, не присел рядом.

– У меня вопрос, – начала она. – Почему в этом мире все выглядит в точности так же, как там, внизу? Почему я не похожа на гребаное белое облачко, как в детских мультиках? Что, у Бога совсем плохо с фантазией?

Она услышала, как Сизиф усмехнулся. Он всегда усмехается. Или отвечает сарказмом. Чувствует ли он вообще что-нибудь?

– Лучше бы у Него было поменьше фантазии, – голос немного приблизился. – В нашем мире ты видишь проекции своей психики и психики тех, с кем вступаешь во взаимодействие.

Сизиф присел возле Лизы. В его руках снова была старая жестяная кружка с дымящейся жидкостью без запаха:

– Без всего этого ты бы сошла с ума. Еще вопросы?

Лиза бросила долгий взгляд на движущийся внизу город и отвернулась, обхватив себя за колени:

– Со мной тоже так было? Там, в аптеке? Меня подтолкнули?

Сизиф громко отхлебнул из чашки, затем вытер большим пальцем губы:

– Тебе не надо этого знать, – ответил он, не глядя на Лизу. – Забудь даже свое имя, как это сделал я… Хочешь?

Сизиф протянул Лизе свою кружку. Она покосилась на жидкость неаппетитного цвета и помотала головой. Сизиф пожал плечами и отхлебнул снова.

Его непробиваемое спокойствие и согласие со всем происходящим бесило Лизу:

– Да, я смотрю, ты забыл даже, каково это – быть человеком. Надеюсь, ты помер как-нибудь очень хреново… Зажарился на костре в Средние века? Тебе бы пошло.

Сизиф резко и подозрительно посмотрел на Лизу. Она еще ни разу не видела у него такого взгляда.

– И что за бурду ты все время пьешь? – с раздражением спросила она.

Сизиф встал и проговорил, глядя на Лизу сверху вниз:

– Нет, я не умер на костре. А это кофе со сгущенкой. Очень вкусно. Пробовала?

– Нет, – понуро ответила Лиза.

Она много чего не пробовала в своей короткой жизни.

– Ну, уже и не попробуешь. Вставай. Время второго урока.

Лиза нахмурилась. Он сделал ей больно… она ведь и правда уже больше никогда не попробует ни кофе, ни еще сотни вещей, которые все откладывала и откладывала на потом.

Резкое выражение ушло с лица Сизифа. Вернулось прежнее – цинично-безразличное. Вернулась и ухмылка. Самодовольно качнув головой, он развернулся и пошел к выходу с крыши.

Лиза медленно поплелась за ним.

Странно, но теперь, когда он сказал о кофе, она вдруг отчетливо почувствовала дразнящий запах свежесваренного эспрессо, разбавленного молоком.

«Проекции», – подумалось ей.

Глава 14

Тогда же: за три месяца и 10 дней до конца

Снова белая комната.

Лизу передернуло: слишком уж неприятные воспоминания были связаны с этими девственно-белыми стенами. Все равно что вернуться в изолятор в психушке, в котором провела недельку-другую.

– Когда мне уже выдадут этот ваш жуткий черный костюм? – спросила она.

В униформе своих мучителей Лиза бы чувствовала себя здесь куда комфортнее. Серая измятая роба, которую она до сих пор носила, как будто говорила: ты еще не с нами, ты нигде, ты зависишь от нас.

– Я сразу понял, что ты хочешь быть похожей на меня, – съязвил Сизиф.

Он листал на планшете файлы чьих-то воспоминаний.

– Ага, вот и оно.

Стены снова стали огромными экранами.

Белый цвет медленно посерел, и в нем появились мутные изображения, постепенно становившиеся все более четкими.

Жалкий интерьер деревенской избы. Дешевенькие коврики на полу. Беленая печь с черным впалым ртом топки. Черно-белые фотографии. Все это видно как будто через узкую щель в полу.

Это пол чердака. Здесь, между старыми пыльными вещами и детской колыбелькой с тряпьем, лежал худой мужчина. Притихший и напуганный, он старался не дышать. Тело его сотрясало крупной дрожью, холодный пот выступил на лбу. Капелька пота попала в глаз, но он боялся пошевелиться, чтобы протереть его.

Лиза на мгновение прикрыла глаза. Она пыталась уловить имя этого человека.

В голове крутились имена, буквы, случайные слова. Ни одно из них не останавливалось. Наконец темное, потрепанное, выцветшее имя встало прямо перед ней: Василий.

Так его зовут.

1942 год. Где-то в российской глубинке

Когда она открыла глаза, экраны словно растворились, а изображение осталось, объемное и еще более четкое, чем раньше.

Они с Сизифом оказались на том самом чердаке с экранов.

– И что мы тут забыли? – с вызовом бросила Лиза.

Ей уже порядком надоело, что Сизиф ничего не говорит напрямую, только окунает в чужую боль с головой, даже не предупреждая.

– Увидишь, – как всегда уклончиво ответил тот. – Может, кое-что поймешь и избавишься от своих глупых мыслишек.

Лиза усмехнулась: еще бы он ответил прямо.

Сквозь щель в полу можно было разглядеть семью: хрупкую женщину с тугим узлом русых волос и ее тщедушного сына, на вид лет двенадцати. Женщину звали Анна. Лиза узнала ее имя, даже не закрывая глаза. Она не успела понять, почему так получилось, надо будет потом разобраться. Анна разговаривала с каким-то тучным неприятным мужиком, от которого разило самогоном.

– Что это за жирный хрен? – спросила Лиза Сизифа.

– Полицай.

– Полицай? – повторила Лиза.

Она снова оглянулась и заметила портянки на ногах лежащего на чердаке человека, увидела темную форму полицая.

– Это что? Вторая мировая?

Сизиф не ответил.

Хрупкая женщина передала полицаю сверток. Тот взял его жирными лапами, не преминув обхватить и руку Анны. Анна медленно высвободила ладонь:

– Это все, что есть, – тихо, но твердо сказала она, глядя полицаю в глаза.

– А если проверю? Удержала чаво – повешу на рябине во дворе на глазах у…

Полицай кивнул на мальчика.

Лиза присмотрелась. Сын Анны сидел у горящей печи. Огненные отблески играли на совершенно белых глазах – мальчик был слеп.

– Как на той неделе Прохора повесили, – договорил полицай.

Женщина шагнула в сторону, чтобы закрыть сына от прищуренных глаз полицая. Федор – так его звали – был когда-то школьным учителем, учил детей немецкому. Иногда, должно быть, что-то в глубине души ему об этом напоминало. Редко, очень редко.

– Ну что ты, Федор, сам же видишь: ничего нет, – Анна показала на стол, где лежала краюшка хлеба, который она сама испекла пару дней назад Бог весть из чего, да несколько вареных картошек.

Полицай громко втянул воздух носом, подошел к Анне почти вплотную и нагло посмотрел ей в лицо. Женщина выдержала его взгляд.

Тощий, слепой мальчишка отыскал мать и вцепился в ее руку. Он стоял перед полицаем, никуда не глядя, держа голову прямо, всем своим видом показывая, что он тут, он все слышит, он с матерью.

– Ладно. Завтра еще за картошкой приду, – усмехнувшись, сказал Федор. – И чтоб не жадничала.

Грузный полицай ушел, хлопнув дверью и оставив после себя здоровенные снежные следы, медленно превращавшиеся в слякоть.

Анна прижала сына к себе, пряча покрасневшие от подступивших слез глаза в копне светлых волос мальчика.

Мужчина на чердаке с облегчением выдохнул.

Только сейчас, от этого выдоха, Лиза вспомнила, где она и кто она.

Мужчина – тот самый, который прятался на чердаке, – теперь стоял в дверях, одетый в теплый ношеный тулуп и валенки.

Надо было уходить. Здесь, рядом с этим вечно снующим полицаем, оставаться нельзя. Федор не пощадит ни его, ни Анну. Да и нога зажила ее стараниями. Теперь он только прихрамывает. Все причины оставаться закончились.

Мужчина топтался на пороге, готовясь прощаться.

– Возьми вот, – Анна протянула ему меховую шапку. – Теплая, хорошая. Мужа моего.

Василий смутился, но шапку взял и тут же надел. Его голова была больше, чем у того, кому шапка принадлежала.

Тем временем Анна отрезала от всего, что лежало на столе, ровно половину. В какой-то момент она чуть поколебалась, не отрезать ли меньше, не оставить ли им с сыном больше. Но быстро овладела собой, и нож отсек ровно половину от краюшки хлеба. Вместе с двумя картофелинами она бросила хлеб в мешочек, завязала его узлом и протянула Василию.

– Возьми. Больше нам дать нечего.

– Долго ждать-то еще? – спросила Лиза.

Она стояла позади Анны, и ей порядком надоело наблюдать за сценой. Где-то она уже видела нечто подобное. Наверное, в каком-нибудь военном фильме.

Сизиф не ответил.

Все это время слепой мальчик дошивал тряпичную куколку. Здесь, на печи, их было с десяток – все одинаковые, но в то же время разные, будто слепец так тонко чувствовал настроение людей, что мог передавать их в своих куклах, несмотря на одинаковые глазки-пуговки и два стежка носа и рта.

Мальчик сделал последние стежки.

– Не надо. Сыну-то оставь, – Василий отвел руку Анны со свертком еды.

– Возьми. Что я еще могу сделать? – ответила она, снова протягивая сверток. – Чертовы фрицы! Хоть я и баба, а стыдно перед Петькой. И перед тобой. Ты вон чуть без ноги не остался, а я кормлю этих гадов и задницу ихнюю в тепле грею.

Слезы снова навернулись на глаза. Анна обняла Василия. Она видела в нем всех, кто ушел на эту чертову войну. И особенно одного из них – самого дорогого.

Не сразу, но Василий обнял ее тоже. Теплое, хрупкое тело. Он прижал его к себе еще ближе. Рука, будто против воли, медленно поползла вверх.

– Аня… – прошептал он жарче, чем хотел.

Она тут же отодвинулась, плотнее укутавшись в платок, что грел ей плечи.

– Возьми-возьми, – быстро заговорила она, настойчиво суя Василию сверток. – Мы как-нибудь проживем. Может, и Петя мой где-то сейчас голодный, полуживой. Может, и о нем кто позаботится.

Слепой мальчик снова подошел к матери, хорошо ориентируясь в пространстве дома. Он вложил ей в руку свою куклу. Анна протянула ее Василию:

– На вот еще. Оберег. На удачу.

Несколько мгновений Василий стоял на пороге, не двигаясь и ничего не говоря. Бросил быстрый взгляд на слепого мальчика и вдруг схватил Анну за тонкое запястье и резко притянул к себе.

– Анька, пошли со мной, – страстно зашептал он ей в ухо. – Я знаю тропы, уведу вас. Нет твоего Петьки больше, понимаешь? Похоронку на мужа ведь своими глазами видела! Пошли! И сына за своего возьму. Я же тебя со школы еще…

Аня резко высвободилась из объятий Василия, сделала шаг назад и посмотрела на него гордым, твердым взглядом:

– Да что ты, бес попутал? Пока костей Петькиных не увижу – ждать его буду!

Анна сунула куклу-оберег в сумку Василия и отвернулась, бросив через плечо:

– Иди, Бог с тобой.

Несколько мгновений Василий еще смотрел на нее горящими глазами, затем открыл дверь, шагнул за порог, но остановился, обернувшись:

– Крайний раз зову. О сыне подумай!

Анна не ответила. Только подошла к стене и поправила чуть покосившееся фото мужа в рамке.

За ее спиной дверь хлопнула с такой силой, что, стукнувшись о косяк, открылась нараспашку, впустив в дом ледяной порыв ветра и снега. Фото Петра снова покосилось…

Анна кинулась к сыну и укрыла его одеялом.

Ледяной ветер завывал, пробираясь под одежду и до боли царапая огрубевшие щеки.

Василий, хромой и усталый, пробирался сквозь лес туда, где, как он помнил, должны были быть свои.

– Так это прошлое? – спросила Лиза. Они с Сизифом, не чувствуя ни холода, ни ветра, шли позади Василия. – Мы и в него можем вмешиваться?

– Нет, не можем, – ответил Сизиф. – Законы времени для нас непреложны, как и для людей. Нам доступно только смотреть. Учиться.

Лиза разочарованно причмокнула языком:

– Вроде как в кино, что ли? Ясно, короче. Нарекламировал мне тут всякого, а в реале ни хрена интересного мы не можем.

– Знаешь, иногда я понимаю того мента, который тебя…

Резкий звук пронзил ночной лес.

Выстрел.

– Минута в минуту, – Сизиф глянул на часы.

Василий пригнулся, схватившись замерзшей рукой за шапку.

Инстинктивно присела и Лиза.

Откуда?

Было непонятно, с какой стороны доносятся выстрелы.

Еще один…

Послышалась неясная, лающая немецкая речь.

Лиза различила пару знакомых из фильмов слов:

«Хенде хох! Хенде хох!»

Василий затравленно озирался: он был окружен. Выстрелы совсем близко. Грудь ему сдавило кольцо страха. Он замер, взгляд его метался по поляне. Василий попытался рвануть в чащу, но тут увидел, как вооруженные фигуры выходят из темноты леса. Еще выстрел. Острая боль будто прожгла хромую ногу. Василий упал, уткнувшись в снег лицом. Он только прижимал к себе еще теплый мешочек с краюшкой хлеба и картошкой. Шапка съехала на глаза, закрыв весь мир.

– Попал мужик. И что теперь? – тихо проговорила Лиза.

– Знаешь, что мы делать с такой, как ты? – проговорил немецкий офицер.

Он склонился над Василием, который, связанный, сидел на стуле. Подбитый глаз саднил, нога невыносимо ныла, стреляя жгучей болью до самого бедра.

Он пришел в себя минуту назад, когда один из немцев облил его ледяной водой.

Лиза отвернулась:

– Не люблю я страшилки, ясно? Лучше сразу скажи, чем кончится.

– Это тебе не сериал. Смотри внимательно.

Идеально вылепленное холодное лицо немца придвинулось почти вплотную к Василию:

– Когда у меня хороший настроени, мы вытаскивать человек на мороз голый и медленно обливать его вода, пока он заживо не стать льдом, – немец сделал театральную паузу, протерев пальцем пуговицу на манжете. – Но сегодня у меня плохой настроени.

Василий дернул головой, откинув мокрые пряди волос, лезшие в глаза:

– Пошел ты, фашистский ублюдок!

Лиза улыбнулась:

– Держится пока.

– Немец просто выбрал не ту стратегию, – ответил Сизиф.

Офицер усмехнулся.

– Ты думать, нам нужно знать, где твои партизаны? Мы знать, – фашист выпрямился и стал вышагивать по комнате. – Нам их выдать другой. Я хотеть знать, кто прятать тебия в деревне. Кто тебия кормить и врать нам.

Лиза нахмурилась. Ей вспомнились хрупкая Анна и слепой парнишка. Что-то в том доме казалось ей знакомым. Может, когда-то в далеком детстве у них тоже лежали застиранные ковровые дорожки на полу. Может, стояла беленая печь. Она не помнила.

– Ах вот оно что, – пробормотала Лиза.

– Не дождешься, немецкая свинья, – выкрикнул Василий.

Немец не реагировал, только еще сильнее выпрямился. Он знал: все козыри у него на руках. Это читалось по задранному подбородку и поджатым губам.

Офицер кивнул одному из немцев:

– Покажи ему другой.

Двое солдат подняли Василия и потащили в подвал. Он подволакивал раненую ногу, оставляя на полу кровавый след.

Сизиф жестом показал Лизе следовать за ними.

Она неохотно пошла.

Когда они спустились и осталось сделать лишь шаг, чтобы зайти в подвал, Сизиф остановил Лизу, помотав головой.

Немецкие охранники открыли дверь подвала – оттуда донесся стон.

Лиза не видела, что было внутри. Она видела лишь мокрую от пота спину Василия. Тот покачнулся и потерял сознание. Охранники его не удержали, и он упал на холодный каменный пол. Лицо Василия запачкалось кровью. Лиза подумала, что это его кровь, но нет. Это была кровь, того, кого держали в подвале.

Того, кто выдал партизан.

Ледяная вода залилась в глаза и уши.

Василий закашлялся, но мир еще пока не проявился в своей ясности.

Полудрема, лицо Анны…

Еще один ледяной поток – и он пришел в себя.

Снова привязанный к стулу. Снова ненавистная фашистская морда прямо перед ним. Снова терзающая боль в ноге. Хотя тут что-то изменилось. Он бросил быстрый взгляд на рану – та оказалась перевязана.

– Видишь, я уметь ломать сопротивление.

Речь немца звучала невнятно, он жевал кусок хлеба с толстым шматом сала. Запах буквально выворачивал наизнанку пустой желудок Василия. Вот уже несколько месяцев он не ел мяса.

– Кто тебия прятать?

Василий закрыл глаза и начал шептать молитву:

«Отче наш, сущий на небесах! Да святится…».

Сизиф усмехнулся. Но на сей раз это была грустная усмешка:

– Помнит… Из детства еще.

Лиза с удивлением посмотрела на наставника. Она собиралась что-то сказать, но в этот момент из-за спины Сизифа появилась фигура в точно таком же, как у него, черном костюме с узким воротничком. Лицо разглядеть было невозможно, оно как будто состояло из мутных пикселей.

– Этот… он как мы? – запинаясь, проговорила Лиза. – А что с его лицом?

Сизиф проводил коллегу внимательным взглядом.

– Да, один из нас. И это одно из его дел. Одно из самых удачных. А лицо… повредилось при воспроизведении.

Лиза уже не понимала, где она: в записи, в реальности, в чьих-то воспоминаниях?

– Он слышит нас?

– Нет, – ответил Сизиф. – И не видит. Никто из них.

Услышав молитву, немец изменился в лице: тонкие губы дернулись, ноздри раздулись. Отбросив бутерброд, он тщательно вытер руки, встал и подошел к Василию. Тот не открыл глаз и не перестал молиться. Немец с размаху дал Василию оплеуху. Из губы пленника потекла кровь. Немец на этом не остановился. Дернул на себя ворот рубахи Василия – и обнаружил крестик. Сорвал его и швырнул в угол.

– Я знать таких как ты, – зашептал немец.

Он схватил Василия за волосы и силой рванул, задрав голову пленника к потолку.

– Ты хотеть быть герой. За что ты драться? Что хорошего тебе власть эта дать? Революций, голод и в войну эта вас бросать, как мясо. Чем они лучше нас?

– Пошел ты, морда козлиная! – прошипел Василий опухшими губами.

Немец щелкнул пальцами, указав на сало. Один из его подручных спешно подскочил и дал немцу указанное.

Немец начал водить салом перед носом Василия:

– А героем тебе все равно не стать. Никто не узнать, что ты тут молчал у нас. Быть тебе дезертир.

Василий попытался освободиться от пут – начал дергаться на стуле, упираясь в пол здоровой ногой. Немец с усмешкой смотрел на него, не выпуская волос партизана. Бесполезно.

– Нет… он не сдастся, – прошептала Лиза. – Скажи, что не сдастся.

Сизиф, приходивший в этот эпизод сотни раз и знавший его наизусть, промолчал. Только поднял бровь и отвернулся. Здесь, на стене чьей-то хаты, которую заняли немцы, висела иконка. Висела криво. Сизиф стал разглядывать ее.

Безликий человек в черном подошел к Василию и наклонился к самому уху:

– Тебя все равно будут проклинать как дезертира. Всегда. А она и не вспомнит о тебе, когда муж вернется назад. И будет любить его, как ты мечтал, чтобы тебя любила.

Немец велел солдатам выпотрошить замусоленную сумку Василия. Убогость содержимого удивила даже их. Но вот на пол упала маленькая куколка с глазами-пуговками, стежками носа и рта.

Молоденькие фрицы не заметили эту как будто ничего не стоящую мелочь. Василий же смотрел на нее внимательно.

«На удачу» – вспомнилось ему.

Немец перехватил взгляд пленника и заметил лежавшую, раскинув тряпочные руки, куколку. Он поднял ее двумя пальцами, как мальчишка берет пойманную бабочку за крыло, и принялся брезгливо и без интереса рассматривать свою добычу.

– Что это?

Василий молчал.

Безликий человек в черном снова наклонился к его уху и зашептал. Удивительно, как этот шепот подстраивался под жертву: под ее манеру говорить и манеру думать. Его невозможно было отличить от собственных черных мыслей.

– Чертова баба. Унизила тебя. А ты что? Помрешь тут за нее? Чтобы она и дальше с муженьком своим кувыркалась.

– Нет, он не сдастся, – тихо проговорила Лиза. – Я не верю. Он же типа… любит ее, да?

Лиза с надеждой посмотрела на Сизифа.

Тот, как всегда, не ответил.

– Эй ты, слышишь? Отвали от него! – крикнула Лиза Безликому, но тот не реагировал.

Офицер грубо схватил Василия за подбородок:

– Значит, семиа приютить? – он приблизил свое лицо к потному, перемазанному чужой кровью лицу партизана. – Мы тебия, свиния, своим делать. Будешь цар и Бог в своей деревне. Любая твоя быть. Нам нужны верны люди. Мы ценить верны люди. Мы – это порядок, уважениэ и власть.

Пока немец говорил, Василий смотрел ему в глаза, но потом отвел взгляд в сторону.

Он все еще сопротивлялся, но немец уже почувствовал, что в этом грязном партизане, при всей его силе, было и что-то гнилое, что делало его интересной пешкой для игры. Немец знал, как ломают дух народа начавшие служить врагу давние знакомые, соседи, родные. Он видел это много раз.

Движением головы офицер велел развязать пленнику руки.

Безликий продолжал нашептывать. Он знал, когда вставить свои слова. Не раньше и не позже. Он экономил силы, а потому не говорил, если за него могли сказать другие. Но теперь пришло его время:

– Сердце тебе извела. Жизнь испортила. Ты бы тут и не оказался без нее, ушел бы раньше. Остался ведь для нее. А она с тобой как с псом дворовым. Сама виновата. Куклу свою чертову сунула. «На удачу»! Сама себя и выдала.

Лиза медленно подошла к Василию и заглянула ему в глаза. Даже дотронулась до него, но тело Василия прошло сквозь ее пальцы, как песок. Она не чувствовала никакой связи с этим человеком, он был для нее недоступен. И все-таки Лиза попыталась.

– Не слушай! Ты ведь не можешь так поступить, – заговорила она в левое ухо Василия, но ее слова не доходили до него.

Она не в силах ничего изменить. Все это уже случилось.

Василий обхватил голову. Пальцы с такой силой впились в волосы, что кожа на лбу натянулась, а синяя жилка на виске надулась и запульсировала.

Пленник в подвале. Уже не похожий на человека, но все еще живой.

То же самое будет и с ним…

Он вспомнил, как Анна отвернулась от него, когда он произнес слова, которые мечтал сказать ей пятнадцать лет.

Безликий в Черном довольно потер руки: лед тронулся.

Немец налил полную стопку крепкого самогона, забранного у убитого председателя деревни, в чьем доме он и обосновался, хотя с трудом терпел вонь и убогость обстановки.

Он поставил стопку прямо перед Василием и ничего не сказал. Просто поставил и отошел назад, ожидая со скрещенными на груди руками.

Сизиф усмехнулся уголком рта и вышел из избы.

– Нам пора дальше.

Лиза, глядевшая на сцену почти не моргая, замешкалась.

– Эй, подожди, же я не досмотрела.

– Господи Иисусе, пощадите, – кричала Анна, стоя на снегу голыми коленями.

Ее ситцевая ночнушка была порвана в нескольких местах, волосы спутались, в глазах отражались красные отблески пламени, пожиравшего ее избу. Жар обжигал.

– Пощадите… Свиньи вы!

– Мы ничего не можем сделать? Совсем ничего? – проговорила Лиза.

Она пыталась внушить себе, что просто смотрит сцену из фильма. Ну, может, из документального фильма. Но у нее не получалось. Отчаяние этой совершенно чужой женщины пробиралось внутрь. Лизе ужасно хотелось сбежать. Но куда…

«Это только экраны, вокруг меня белые стены», – шептала она себе, не замечая, что голос становится все громче.

Сизиф слышал ее, но сказал только одно:

– Случившегося не изменить. Иначе все было бы слишком легко.

Анна причитала, ее плач тонул в треске горящего дома. Двое немецких солдат вытащили из избы слепого мальчика и кинули его в снег в нескольких метрах от матери.

Он плакал, оглядываясь, как слепой котенок, и тянул руки:

– Мама!

– Я тут! – закричала Анна.

Один из немцев что-то гаркнул.

Раздались выстрелы.

Тощее тельце мальчика дрогнуло и упало на снег. Он больше не шевелился.

Анна взревела. Это был нечеловеческий вой.

Лиза зажмурилась.

– Открой глаза, – приказал Сизиф. – Смотри. Ты должна понять, как устроен мир.

– Да пошел ты! Чего ты от меня хочешь?

Однако Лиза все же послушалась. По ее щекам текли слезы. Она даже ощущала, как они скользят по коже, чувствовала их соленый вкус.

Проекция…

На мгновение Лизе показалось, что она видит мир глазами Анны. Глазами, перед которыми все поплыло, как у нее самой тогда, в аптеке.

И вот то ли Лиза, то ли Анна увидела кровавые сугробы, смеющихся фрицев, односельчан за их спинами. Кто-то тихо плакал в платок. Кто-то стыдливо отводил глаза. Вдруг взгляд наткнулся на Василия. Она будто наступила на разбитую бутылку голой ногой: все тело пронзила боль. Василий едва держался на ногах – так сильно он был пьян. Возле него стояли два фашистских солдата. Не сразу, но то ли Лиза, то ли Анна поняла, почему не признала Василия в толпе: он был в немецкой форме.

Какой-то немец прицелился.

Анне было очень важно успеть. Успеть выкрикнуть в это потное, пьяное лицо, не моргая, смотревшее на нее:

– Гори ты в аду! Я проклинаю тебя!

Неожиданно Лиза как будто бы вернулась в тело. Она не сразу поняла, что именно ее вернуло. Уже позже она услышала слова Сизифа. Он тихо прошептал себе под нос, вторя словам Анны:

– Я проклинаю тебя до скончания веков!

Анна продолжала, пытаясь встать и обращаясь уже ко всем тем знакомым и родным лицам, которые видела за немецкими спинами:

– Запомните, люди, предателя, за…

Анна не договорила.

Голос ее оборвался, как лопнувшая струна.

Его прервал раздавшийся выстрел.

Василий истерически захохотал. Лиза увидела, как по его небритым щекам катятся слезы.

Немецкий офицер похлопал его по плечу и дал кусок сала. Василий, не глядя, взял. Его рука безвольно повисла, едва держа белый, мягкий ломоть.

Лиза увидела, как от толпы отделился Безликий человек в черном. Он сделал свое дело и теперь уходил. Лиза проводила его ненавидящим взглядом:

– И мне надо стать такой же сволочью? – спросила она Сизифа.

– Тебе придется, – неожиданно тихо проговорил тот и добавил: – Как пришлось и мне.

Ничего не ответив, Лиза побежала прочь.

Сизиф задержался.

Сколько раз он видел эту сцену?

Множество.

Сизиф обернулся на Лизу и несколько мгновений глядел в ее удаляющуюся спину. Потом подошел к телу Анны, сел на корточки и вгляделся в ее лицо. Поднял голову и посмотрел на Василия. С того же места, откуда минуту назад Анна кричала свои последние, тонущие в ненависти слова.

Василий стоял, пошатываясь. Еще молодой, отмытый от крови, пьяный. Мутные синие глаза, не мигая, смотрели на лежащую в снегу Анну.

Один из немцев толкнул его, показывая, что пора уходить. Василий качнулся и, хромая, поплелся за своими новыми хозяевами.

Глава 15

Прямо сейчас

– Не рано ли было давать ей такие кейсы? – спрашивает Начальник в Белом.

Он раскрывает папку с делом Лизы и раскладывает ее фотографии перед собой. Верхнее фото оказывается совсем близко к Сизифу. Лиза смотрит оттуда верх тормашками.

– Мы знаем, сколько уходит психологического времени на то, чтобы расширить сознание.

Сизиф отодвигает от себя снимок Лизы. Там она смеется. Жизнерадостная, открытая.

– Требовалось сломать ее уверенность в том, что она хоть что-то понимает в этом мире, – отвечает Сизиф. – Тот момент был точкой невозврата: либо так, либо обратно на землю. Ждать дольше было бессмысленно.

За три месяца и 10 дней до конца

Лиза сидела, обняв колени.

Знакомая кровать, знакомая крохотная комнатка; знакомые подтеки под потолком.

Она и забыла, какой здесь всегда царил беспорядок. Раньше ее никогда это не волновало.

Она сидела на кровати, которая еще совсем недавно ей и принадлежала.

Рабочие выносили из квартирки мебель.

Угол тумбочки выскользнул из потных пальцев грузчика. Тумбочка упала, нараспашку раскрыв пасть. Выпали на пол какие-то безделушки и стопка фотографий, которые Лиза не выкинула при прошлом переезде. Тумбочка ударила рабочего по стопе. Тот начал чертыхаться, прыгая на здоровой ноге, а ушибленную крепко сжал обеими ладонями.

Второй рабочий поставил торшер и, отряхнув руки, присел возле тумбочки. Чавкая жвачкой, он стал с интересом разглядывать вещи Лизы, видимо, в надежде найти что-нибудь ценное, что можно было бы незаметно положить в карман. Не обнаружив ничего интересного, он взялся за фото и стал рассматривать их, будто свои:

– А с этим что делать? – спросил он первого рабочего, который уже начал успокаиваться.

Тот наконец отпустил ногу и взял одну из фотокарточек.

– Положите на место, уроды! Сожгите вместе со всем, что было моей жизнью, – рявкнула Лиза.

Ее никто не слышал.

На первом снимке была взрослая Лиза. Она улыбалась, одетая в нелепый яркий костюм. На втором – потертом и пожелтевшем – Лизе было шесть лет. Она сидела у матери на коленях. На голове – смешные хвостики, туго перевязанные полосатыми резинками.

– Смотри-ка, молодая совсем, – сказал первый рабочий.

– Вот как из детей такие сволочи вырастают, а? – спросил его второй.

– Да что б ты подавился! – крикнула Лиза. – Пошли вы все!

Второй рабочий поперхнулся жвачкой. Глаза стали испуганными, жестами он показывал замешкавшемуся первому, что надо похлопать его по спине. Наконец до первого дошло, и он со всей силы ударил второго.

– Пошли вы все, – тихо повторила Лиза, уткнувшись лицом в колени.

– Однажды все пойдут по одному адресу, – раздался у нее над ухом голос, который теперь преследовал ее повсюду.

Она отвернулась от Сизифа, но тот сделал вид, что не понял намека.

– Тебя легко найти. Предсказуемая.

– Исчезни, а… – не поднимая головы, сказала Лиза.

Сизиф не обратил внимания.

Он сел возле Лизы.

По запаху Лиза поняла: снова притащил с собой эту свою потрескавшуюся чашку с кофейной бурдой. А судя по звуку – только что сделал глоток и поставил кружку на прикроватный столик.

Проекция… Никакая чашка ни на каком столике, конечно же, не стояла.

Проекции – это все, что у нее осталось.

– Они правы, – тихо сказал Лиза, по-прежнему не глядя на Сизифа. – Я ведь убила того старика. Могла не убивать…

– Придет время – и ты забудешь, кем была и что сделала. Будешь умной: перейдешь выше и никогда больше не вернешься в это бессмысленное болото.

Лиза резко подняла голову, откинув назад упавшие на лицо волосы:

– Но мы… Мы творим зло!

– Зла не существует, – устало ответил Сизиф. – Есть только отсутствие добра. И это всегда их выбор. Мы полностью зависим от их выбора.

– Да что ты говоришь, умник? Ты вообще был человеком? Тебе что, никогда не бывает их жалко? Хотя о чем я спрашиваю – конечно нет.

Лиза со всей силой ударила про проекции чашки. Ее проекция слилась с проекцией Сизифа, а потому, согласно законам физики, которые помнили они оба, кружка упала. Кофе разлился.

Сизиф, не обратив внимания на кружку, наклонился ближе к Лизе и сказал, направив указательный палец наверх:

– Он с невероятной щедростью дает им попытки, снова и снова, из жизни в жизнь. У них одна задача: избавиться от злобы или предательства, от пренебрежения к чужим жизням или ревности и гордыни. Почти все они не могут решить эту задачу десятки, а то и сотни жизней, наступая и наступая на одни и те же грабли, в точности повторяя одну и ту же ошибку. Они не хотят меняться, не хотят учиться, снова и снова ненавидят, насилуют, убивают или предают друг друга или себя. И только мы можем заставить их… хотя бы дать им шанс… Пройдя через боль, через реинкарнации одна хуже другой, они могут наконец задуматься.

Сизиф снова замолчал, опустил голову и продолжил:

– Хотя и этого для них слишком много. Бессмысленная возня. Но только это дает нам шанс вырваться из круга и больше никогда не спускаться на эту… вонючую Землю.

Сизиф отстранился от Лизы, и она увидела, что кружка снова стоит на тумбочке. Как ни в чем не бывало. Кофейной лужи на полу не было, коричневатая бурда дымилась в кружке.

– Да вы хуже фашистов! – крикнула Лиза. – Может, если бы ко мне проявили немного доброты, тогда…

– В твоей жизни была доброта, – перебил Сизиф. – У многих ее было и того меньше, но они не стали убийцами.

– Ты просто бессердечный ублюдок!

– Ты не сможешь меня оскорбить. Не трать силы.

Сизиф медленно отпил кофе. На его лице отразилось удовольствие. Поставив кружку на столик и вытерев губы, он произнес:

– Запомни главное: нельзя привязываться к объектам. Никогда! Если ты проявишь свободу воли ради них, то нарушишь равновесие. И тогда французская паралитичка покажется тебе праздником, – Сизиф посмотрел Лизе в глаза. – И я не приду тебе на помощь. Таковы правила.

– Чертовы правила!

– Уж какие есть – тебя не спросили.

Сизиф встал и оправил костюм, показывая, что разговор окончен.

– Найди символ, только твой, который будет напоминать тебе о том, зачем ты тут, и удержит от глупостей. И носи с собой. Всегда.

Лиза хмыкнула:

– Ну тебе-то уж никакой символ не нужен. Ты и так прирожденный козлина.

Сизиф усмехнулся, погладив нагрудный карман.

– Представь себе, и у меня есть символ, и он всегда со мной.

– Покажи, – буркнула Лиза, вытерев нос рукавом робы.

– Нет. Но я покажу тебе кое-что другое.

Сизиф вышел из комнаты не оглянувшись.

Лиза поджала губы, поколебавшись, а потом злобно треснула кулаком свою старую кровать, поднялась и вышла следом.

Рабочие продолжали выносить мебель из ее бывшей квартиры.

Глава 16

XVI век. Нидерланды

Горящий факел вот-вот должны были поднести к бревнам, на которые опирались ее голые оцарапанные ступни. Бечевка стискивала запястья, стирая нежную кожу в кровь.

Все эти лица вокруг, знакомые и незнакомые. Они пришли посмотреть на ее страдания.

Мария стояла на площади, привязанная к столбу.

«Ведьма! Еретичка!» – вопили горожане.

Выглядели они отвратительно. У женщин из-под чепцов торчали сальные волосы, выбившиеся из кос. Носатые мужики скалили кривые зубы, которых у многих не хватало.

Вот кто проводит ее в последний путь.

– Что за жуткое местечко? – озираясь, спросила Лиза.

– Нидерланды. Шестнадцатый век, – ответил Сизиф, ступая своими начищенными ботинками по грязному болоту дороги. – Скажи спасибо, что не можешь чувствовать запахи. Поверь, они бы тебе не понравились.

В тот же миг какая-то женщина вылила помои в сточную канаву под окнами. По брюхо утопая в грязи, прошмыгнула толстая, плешивая крыса.

Лиза отвернулась от крысы и вгляделась в испуганное лицо Марии. Она озиралась по сторонам, лихорадочно ища кого-то. Ей было от силы лет двадцать пять.

– Иов! – кричала она, но вопли толпы заглушали ее голос. – Иов!

Кто-то кинул в Марию ком грязи. Жижа растеклась по волосам, испачкав щеку и уголок губ.

– Иов!

Лиза заметила молодого мужчину, пытавшегося пробиться через толпу. Люди не спешили пропускать его вперед: каждый хотел видеть сегодняшнее шоу без лишних помех.

Мужчина на вид был немного младше Марии.

«Иов», – подумала Лиза.

– Пропустите! Мария! Мария! Пропустите же! – кричал он.

Его голос тоже тонул в гуле толпы, но все же был громче.

Если прислушаться, можно было различить.

Тем временем человек в смешной черной шапке, прикрывавшей уши, и черном бесформенном балахоне поднес факел к поленьям. Секунда – и пламя накинется на свою новую жертву.

Лиза отчетливо видела, как слезы покатились по щекам молодой женщины. Она зажмурилась, ее губы двигались.

– Она молится! – почти радостно воскликнула Лиза.

– Нет, – ответил Сизиф.

В первые ряды наконец пробился Иов.

– Мария!

Он упал на колени и потянул к ней дрожащие руки. Он рыдал.

– Она шепчет проклятия, – договорил Сизиф.

Спустя мгновение Лиза и Сизиф очутились уже в другом месте: кабинете грузного чиновника хорошо за сорок.

Обрюзгший мужчина отвернулся от окна, из которого была видна площадь и столб с привязанной к нему женщиной.

– Ну, есть идеи, кто это? – спросил Сизиф.

Чиновник, не моргая и почти не дыша, глядел на пол.

Лиза закрыла глаза, сосредоточилась.

– Иов… – неуверенно предположила она. – Он знает ее. Причем близко.

Она увидела темный коридор и пошла по нему, прислушиваясь к шепоту. Он доносился из комнаты, похожей на столовую. Там, в дрожащем свете свечи, обнимались двое: Мария и тот самый молодой мужчина, пробивавшийся через толпу. А на стене висел парадный портрет грузного чиновника. Подписанный. На табличке было отпечатано его имя. Теперь Лиза знала как его зовут. Йохан. Ее потянуло куда-то дальше, но там было столько темноты и неизвестности, что она не решалась идти.

Лиза не успела досмотреть свои видения: ее прервал стук в дверь.

В кабинет вошел прыщавый, кривозубый помощник:

– Прикажете начинать?

Йохан отступил от окна.

– Мой сын там, да? – спросил он сокрушенно.

– Да, – ответил помощник. – Он узнал о дне казни.

Йохан обреченно уронил голову на грудь и глубоко, прерывисто вздохнул. Он достал из кармана кружевной платочек с вышитой буквой «М», поднес к лицу и медленно втянул запах.

Мутная слеза покатилась по дряблой щеке.

Кто-то обошел Лизу.

– Уведи меня отсюда, – сказала она Сизифу.

Но это был не Сизиф, а тот самый, так похожий на них, безликий. Опять он.

Лиза обернулась: Сизиф стоял позади и безынициативно наблюдал за происходящим.

Он видел это столько раз. Он знал наизусть каждое слово, каждый жест.

На то были причины. Были причины и на то, чтобы тренировать на этих людях Лизу.

Безликий подошел к Йохану и зашептал ему на ухо:

– Она дала тебе клятву верности перед Господом. Она была твоей женой…

Лиза усмехнулась: пазл сложился.

Из окна доносилось: «Ведьма! Сжечь ведьму!»

Лиза порывисто шагнула к Безликому и ударила его в затертое лицо. Тот лишь пошел помехами.

– Останови это! Я не хочу тут быть! – закричала Лиза.

– Нет, еще рано, – отрезал Сизиф.

Тем временем Безликий продолжал:

– Ты вытащил ее из греха, и что взамен? Грех всегда носит милые личики и сладко пахнет. Взамен она только распахнула дверь твоего дома для еще большего греха.

Йохан смял в кулаке нежный платок:

– Начинайте, – выпалил он торопливо, будто бы боясь передумать.

Помощник коротко кивнул и закрыл за собой дверь.

Йохан с трудом стащил с расплывшегося пальца обручальное кольцо и кинул его в горящий камин.

Спустя мгновение с улицы донесся истошный крик Марии, затрещали поленья. В воздух поднялись клубы дыма, и комната потихоньку начала заполняться запахом костра.

Йохан подошел к окну, закрыл ставни и плотно зажал ладонями уши:

– Ради тебя, Господи! Ради твоей души, Мария! – прошептал он.

Лиза скривилась:

– Говнюк.

– Не думал, что когда-нибудь скажу это, но в данном случае я с тобой согласен: говнюк, – отозвался Сизиф. – Как и все они.

Тем временем Безликий бросил взгляд на часы, где отображались его баллы – он сделал свое дело.

Лиза резко повернулась к Сизифу.

– Ну и к чему все это было? Еще одна гаденькая история из твоей коллекции? Так я работать должна или смотреть второсортные киношки?

– Второсортной киношкой была вся твоя жизнь. Причем короткометражной версией. Так что особо-то не выпендривайся.

Лиза фыркнула и отвернулась.

Она не хотела, чтобы Сизиф увидел, что его слова ранили ее.

Каждую ночь она и сама думала об этом. Второсортная коротенькая киношка без смысла и цели.

Но когда она услышала те же слова от Сизифа, ей стало невыносимо больно.

– Смотри, как бы твое жалкое существование не превратилось в мыльную оперу, – буркнула она, набрав в легкие побольше воздуха. Так голос звучал ровнее.

Наконец, Лиза нашла в себе силы повернуться к Сизифу.

– Сеанс окончен? – с вызовом спросила она, шагнув к двери.

– До сих пор не видишь связи? – усмехнулся он.

– Связи с чем? – огрызнулась Лиза. – Обычный ревнивый гаденыш. Наверняка уже давно еле мочится от простатита и на жену не может даже…

– Думай лучше, – оборвал Сизиф.

Тогда же: за три месяца и 10 дней до конца

Средневековые Нидерланды свернулись в точку, и Лиза с Сизифом снова оказались в белом боксе.

Сизиф нажал что-то на планшете, и на экранах замелькали вперемежку кадры из жизни расстрелянной Анны и сожженной Марии. Проклятия, слетавшие с губ обеих женщин в последние мгновения их жизни. Предательство любящего и тонущего в ревности мужчины, другой мужчина, который так и не смог спасти ни ту, ни другую.

В голове Лизы будто что-то звякнуло.

– Ты хочешь сказать, они – это те же, что и…

– Аллилуйя! – воскликнул Сизиф. – Иногда ты все-таки можешь сложить два и два. Поздравляю.

– Но как? Почему? – спросила Лиза, рассматривая такие разные лица.

Сизиф пожал плечами. Он сел на тут же появившийся стул и закинул ногу на ногу.

– Одни и те же кармические долги. Одни и те же сценарии: ревность и предательство. Эти двое преследуют друг друга из жизни в жизнь. Кем они только друг другу ни были: друзьями, врагами, детьми, родителями, возлюбленными. И ни тот, ни другой не может перестать проигрывать этот сценарий снова и снова.

– У них что ли есть выбор? – спросила ошеломленная Лиза.

– Выбор есть всегда. Они давно могли бы прекратить все это. Кто-то из них мог бы простить, отпустить другого, повести себя иначе. Но никто этого так и не сделал.

Картинки на экранах застыли. На Лизу теперь смотрели красные пьяные глаза Василия. Застыла и слеза на его щеке.

– А любовь? – тихо спросила Лиза.

– Что любовь? – не понял Сизиф.

– Любовь может быть такой сильной, чтобы переходить из жизни в жизнь?

Сизиф, нахмурившись, бросил быстрый взгляд на Лизу и стряхнул с рукава воображаемую пылинку:

– Мне лично такое не встречалось.

– Я… Я не знаю, что сказать – растерянно произнесла Лиза.

– Да ладно? Ну наконец-то, – усмехнулся Сизиф, вставая со стула. Стул исчез в ту же секунду.

– Они и сейчас где-то… – начала Лиза.

– Радость была недолгой. Я-то надеялся, ты хотя бы пять минут не будешь задавать вопросы.

Лиза не отреагировала на его шутку. Она стояла и смотрела на Сизифа широко открытыми растерянными газами. Это была совершенно искренняя, простая растерянность.

Сизиф вздохнул.

– Уже нет. Но это неважно. Я только хочу, чтобы ты поняла: все это, – он указал на застывших людей, природу, дома, – сменные декорации. Не больше. Неизменно лишь то, ради чего они снова и снова проживают свои глупые никчемные жизни. Твоя задача не жалеть их, а создать возможность разрубить эту чертову петлю. Хоть раз пойти против заезженного сценария. Через боль, через выбор, через соблазн. Когда вздумаешь жалеть их – вспомни эту сгоревшую женщину или слепого мальчика, расстрелянного на глазах у матери. Вспомни, как ты жалела партизана с простреленной ногой. Будь твоя воля, ты бы и ему помогла, да?

Лиза проигнорировала вопрос.

– У тебя получалось? – проговорила она. – Хоть раз? Разрубить эту чертову петлю?

Сизиф отвел глаза.

– Нет. Я думаю, Бог крепко ошибся, дав людям свободу воли. Так что просто выполняй задания и жди освобождения. На, забавляйся.

Он протянул Лизе свой планшет и вышел из бокса.

Она осталась наедине с экранами.

Лиза повернулась к застывшему Василию. Подошла совсем близко, всмотрелась в яркие голубые глаза. Что в них?

Сожаление?

Боль?

Облегчение?

Она медленно провела ладонью по экрану, прямо по этим страшным глазам, в которых смешались все чувства мира. Потом, отдернув руку, нажала на кнопку на планшете.

Глаза исчезли.

Лиза стала смотреть сцены из этих двух жизней, нанизанных на ниточку одних и тех же душ.

Одного урока.

Одной ненависти.

Одной любви.

Лиза отошла на середину комнаты. Здесь ее уже ждал стул.

Проекция.

Она освоила и это.

Уставшая, опустошенная, потерявшаяся в этом сложном узоре судеб и истин, в этой многоликой морали и непостижимых смыслах, она без сил опустилась на твердое сиденье.

Даже ее проекция сейчас выглядела неуютной и холодной.

Сизиф был доволен: теперь он мог приступить к главному.

Глава 17

Прямо сейчас

– По-вашему, она была готова к заданию? – Начальник в черном берет фото Лизы за самый краешек.

Фотография гнется, знакомое лицо искажается. Один глаз теперь как будто бы смотрит на Сизифа.

Его пальцы начинают барабанить по столу. Они бы потянулись сейчас к снимку и положили его на стол.

Искривленное лицо Лизы ему не нравится.

Но это не его дело.

Больше не его.

Он и без того делает очень много.

Слишком много.

Сизиф бросает быстрый взгляд на свои часы.

Все на месте. Каждое заработанное им очко.

Нет причин для тревоги.

– Да, – отвечает Сизиф после долгой паузы. – Она запуталась. И больше не знала, что есть правда. Этого я и добивался.

Начальник в белом наклоняется чуть вперед:

– Вы не испытывали к ней личной привязанности? – спрашивает он тихо, словно стремясь создать иллюзию интимности.

– Нет, – резко отвечает Сизиф. – Не испытывал. Я давно ни к чему не испытываю привязанности.

Начальник в белом многозначительно поднимает бровь и, ухмыльнувшись, снова обращает взгляд к листам бумаги.

– Она успешно справилась с тестовыми заданиями. Все как полагается: сначала ей дали легкие кейсы. Решивший остепениться мужчина за день до свадьбы и похотливая девчонка в баре. Потом сложнее: педофил с солидной должностью и почти беспризорный мальчик из соседнего двора. Муж, выследивший неверную жену и ворвавшийся в номер прямо посреди кульминации. Она справилась со всем. Она говорила, что ей больше никого не жаль, что люди разочаровали ее.

– Ну, допустим, – произносит Начальник в черном, самый тощий из них.

– У вас есть причины мне не доверять? – холодно интересуется Сизиф.

Вмешивается Начальник в белом:

– Расскажите о ее первом объекте.

Один из начальников достает планшет и включает экраны на стенах.

Теперь лицо Лизы оживает.

Оживает и другое лицо.

Лицо, которое лучше было бы забыть…

За три месяца и 5 дней до конца

Сердце покоилось в белых ладонях. Оно не пульсировало. Оно было просто кровавым ошметком.

Шла операция по пересадке.

Руки в белых латексных перчатках вложили небьющееся сердце в раскрытую грудную клетку, походившую на тушку цыпленка, готового к фаршировке. Беспощадный яркий свет освещал каждую деталь.

– Современный праведник, – проговорил Сизиф.

Они с Лизой стояли чуть поодаль, прямо в операционной.

– Праведник? – переспросила Лиза. – Вроде как в Библии?

– Вроде, – кивнул Сизиф. – Насколько, конечно, возможно для этого времени.

Крепкие, уверенные руки в белых перчатках принадлежали Сергею – врачу-кардиологу. Лица его Лиза не могла разглядеть под медицинской маской. Она видела только его теплые медовые глаза и сосредоточенную, глубокую морщину меж бровей.

Руки в белых перчатках стали ритмично сжимать и разжимать сердце, имитируя естественное биение.

Тянулись секунды.

Пальцы снова сжали и разжали безжизненный кусок мяса. И вот наконец тот ответил на усилия врача ответным биением.

Сергей зажмурил глаза и зашептал что-то себе под нос.

Плоть ожила прямо под его руками.

Теперь это было живое, готовое качать чужую кровь сердце.

– Ты ведь меня сюда притащил не серию «Скорой помощи» смотреть, да? Этот тоже собирается кого-то убить? – спросила Лиза, с недоверием глядя на Сергея.

– Пока никого, – ответил Сизиф. – Пока…

Врачи и медсестры переглянулись. Хотя их лица скрывали маски, по глазам было ясно: они улыбались. Только что случилось очередное чудо.

Прямо сейчас

– Не понял. Это кардиолог? – спрашивает тощий Начальник в черном, глядя на экраны.

– Трансплантолог. У них уже есть такая профессия.

Вопрос Тощего выдает, что он на своем посту уже не одну сотню лет… а может, и тысячу. Даже перестал интересоваться тем, что происходит на Земле.

Что могло задержать душу на этом уровне?

Без желания подняться наверх и узнать главное: на кой черт Бог сотворил всю эту мясорубку?

Без желания подняться так далеко от нее, как это только возможно.

– Странное время, – задумчиво говорит Тощий. – А до этих штук, дающих общее сознание, они уже дошли?

Сизиф на мгновение задумывается, вспоминая вероятное будущее, о котором рассказывал ему наставник.

– Нет. До этих штук еще не дошли. Но близки.

Начальник в белом возвращает экраны к жизни. Руки кардиолога продолжают операцию.

– Так значит, он был праведником? Продолжайте.

– Да что тут продолжать. Вы и сами знаете, как обстоят дела с праведниками. У них наиболее сложные истории, они всегда требуют самой жесткой проверки. И мы ее обеспечили, – отвечает Сизиф.

– О том, как вы ее обеспечили, мы уж наслышаны, – перебивает Тощий. – До этого еще доберемся. Рассказывайте по порядку.

Сизиф вздыхает.

– Я могу выпить кофе? – интересуется он.

– Сейчас не время для ваших примитивных проекций, – огрызается Тощий.

Сизиф пожимает плечами.

– Что еще вы хотите знать? Разве вам не известны подробности? Хотите услышать их от меня? Что ж, мне жаль мое время, но я расскажу. Он был лучшим в своем деле. Но важнее всего то, что он мог повлиять на очередь на пересадку сердец.

За три месяца и 5 дней до конца

Белые руки зашивали бледное волосатое тело. Теперь внутри этого тела билось здоровое сердце, чье биение запустили руки Сергея.

Второй доктор похлопал его по плечу.

Глядя на происходящее, Лиза машинально прижала руки к своему собственному сердцу, которого не было и которое не билось. Но она его чувствовала, и плевать на все заумные объяснения Сизифа.

– Что я должна сделать? – спросила она.

– Для начала невозможное: послушать не перебивая. Так вот, доктора – это не простые люди. Они получили великую возможность искупить свою карму.

– Спасением чужих жизней? – спросила Лиза, неотрывно глядя на врача.

– В первую очередь спасением очень конкретных жизней. Несколько рождений назад он был солдатом и порубил на куски немало людей.

Лиза отвернулась от врача и посмотрела на Сизифа.

– Ни фига себе! То есть все его пациенты – это души тех, кого он когда-то убил?

– Именно. Ладно, пойдем отсюда. Со времен своей последней жизни ненавижу больницы.

Они вышли из операционной и зашагали по коридору, лавируя между врачами и каталками с пациентами. Кого-то везли на операцию, кого-то – в палату. Лиза видела и таких же, как они – в черных костюмах с узкими воротниками. Один шел возле врача, везущего пациента в операционную, и что-то нашептывал ему. Человек в черном проводил Лизу долгим, изучающим взглядом. Лиза нахмурилась. Она так отвыкла от того, что ее замечает кто-то, кроме Сизифа, что содрогнулась.

– И теперь он уже вторую жизнь врач. Штопает тех, кого убил. А ты говоришь у Него, – Сизиф ткнул пальцем в потолок, – плохо с фантазией. Карма объекта близка к обнулению. Он почти праведник. Осталась всего одна душа, кармический долг которой он еще не выплатил. Всего одна.

– Ух ты, – вырвалось у Лизы.

Она тут же насупилась, так как не любила, когда Сизиф видел, что ему удалось ее впечатлить.

– Не знала, что такое возможно.

– Возможно. Один шанс на миллиард. И это тот самый шанс.

Сизиф помолчал. Слова давались ему тяжело. В кои-то веки.

– Каждая такая душа значит для мира очень много. Поэтому требует жесточайшей проверки.

Он снова сделал паузу.

– Чую подвох, – осторожно заметила Лиза.

– Никакого подвоха. Так, мелочь. Просто эта работа, выпадающая один раз на миллиард случаев, досталась нам с тобой. Пошли.

Глава 18

За три месяца и 3 дня до конца

– Привет! Как сегодня себя чувствуешь? – спросил Сергей бледного, худого парнишку лет семнадцати, лежавшего на больничной койке.

Дима отложил книгу с красочной обложкой. Сергей заметил, что это был путеводитель по Индии.

– Как обычно, – ответил Дима.

Его бескровные губы слабо зашевелись. Он был похож на воздушный шарик, закатившийся за диван и всеми забытый, наполовину сдутый и не способный оторваться от пола.

Сергей приложил ко лбу Димы электронный градусник. Градусник запищал. Сергей едва заметно скривился. Показатели ему не особенно нравились. Он послушал дыхание парнишки и померил пульс.

– Что читаешь? – спросил Сергей, изучая графики и цифры на экранах приборов, подключенных к грудной клетке пациента.

– Путеводитель, – без энтузиазма ответил тот и слабым движением отодвинул книгу.

– Хочешь в Индию?

– Давно уже. Все думал, когда-нибудь позже. Окончу школу, университет, начну работать… Мечтал увидеть джунгли, всякие там древности, пожить в ашраме, научиться медитировать…

Говоря это, Дима смотрел в серое больничное окно, где видно было лишь набухшее перед дождем небо.

– Молодец, что решил готовиться, – похвалил Сергей, продолжая изучать показатели приборов.

Позади Сергея появилась фигура. Это была Лиза. Одетая в черный костюм с узким воротником. Она положила руку на плечо доктора и закрыла глаза.

Сейчас она прочтет его. Увидит картинки его подсознания.

Еще мгновение.

Однако темнота перед глазами так и не рассеялась.

Вообще ни единого образа.

Лиза нахмурилась.

– Я не готовлюсь, – вздохнул Дима. – Просто хочу успеть посмотреть на мир хотя бы на картинках.

Сергей отвернулся от приборов и встал перед Димой.

– Посмотри на меня.

Парнишка продолжал глядеть на серое нависшее небо.

Лиза решила попытаться снова. Она дотронулась до руки Сергея и сосредоточилась еще старательнее.

Снова ничего.

– Посмотри на меня, – повторил Сергей.

Иногда он умел говорить так, что сопротивляться было невозможно.

Парнишка наконец повернулся и посмотрел доктору в глаза.

– Твое сердце скоро к тебе придет, – уже намного мягче проговорил Сергей, беря Диму за руку. – Ты долго ждал своей очереди, и теперь осталось недолго.

Дима опустил глаза.

– Знаешь что, – сказал Сергей. – В следующий раз я принесу блокнот, чтобы ты выписывал маршрут, по которому поедешь. И не буду тебя лечить, пока не увижу его, ты понял?

Дима продолжал молчать, но поднял глаза на доктора.

– И пришлешь мне открытку из своей Индии. Понял? – добавил Сергей, направляясь к двери.

Едва заметная улыбка тронула губы парнишки.

– Понял.

Сергей вышел из палаты.

Лиза обернулась на Диму. Тот, поколебавшись, снова взялся за путеводитель.

Лиза положила руку на его лоб и закрыла глаза.

Картинки хлынули потоком.

Первый приступ почти отказавшего сердца. Чьи-то слезы, страх, кто-то бледный, похожий на восковую куклу, бездыханный, лежал в абсолютно красной ванне. Нет, это не ванна была красной, а вода в ней.

Вдруг в поток чужих образов вклинилась картинка из памяти самой Лизы, которая терзала ее столько лет: младенец, захлебывающийся на дне ванны.

Лиза резко открыла глаза и отшатнулась.

Она сделала глубокий вдох.

Что ж… По крайней мере, она не разучилась проникать в сознание живых.

Значит, причина неудачи в чем-то другом.

– Не переживай. Умереть рано – не так уж и плохо. Меньше успеешь натворить дел, – сказала она Диме, листавшему путеводитель, и исчезла из кабинета.

Глава 19

Прямо сейчас

Сизиф поправляет фото Лизы, криво лежащее на столе, и замечает жирный след прямо на ее лице. Странно, что мертвые пальцы Тощего оставляют отпечатки. Чья это проекция? Здесь их слишком много, чтобы разобраться.

Может, и жизнь на Земле была одной гигантской проекцией всех умов сразу? Такое чертово уравнение, вычислившее среднее арифметическое и по нему выстроившее весь их мир?

Сизиф стирает пальцем жирный след с фото. Он делает это незаметно.

– Вы сказали вашей подопечной, почему это дело настолько важно?

– Да, но не сразу. Раньше времени ей этого знать было не нужно.

Повисает пауза.

– Тот парень, Дима, был последней душой, которую требовалось спасти нашему доктору, – снова начинает говорить Сизиф, глядя на застывший экран.

Со стены смотрит сосредоточенное лицо доктора. Карие, с медовым отливом глаза.

Сизиф изучает рисунок радужки. Сколько жизней этот узор не менялся? Неповторимый код души, втиснутой в тело.

Сизиф задумчиво продолжает:

– Последний… Подумать только. Один поступок, одно последнее сопротивление соблазну – и праведник. Он мог бы заставить меня поверить, что моя работа была…

Сизиф моргает – старая привычка. Тоже проекция. Его глазам уже не нужно моргать, им даже не нужны веки.

Он слишком увлекся.

Сизиф хмурится и отворачивается от экрана. Кидает взгляд на начальство.

– …что наша работа была не зря, но… Человеку всегда не хватает самой малости. Перед самым финалом он сворачивает не туда. Я наблюдал это миллионы раз.

Сизиф потягивается и нажимает кнопку на планшете. Стены снова оживают.

За три месяца и два дня до конца

– Моему сыну всего семнадцать. Он играет на пианино с трех лет, поступил в престижный университет в Европе. Собирается изучать юриспруденцию. Людей защищать хочет. Этот парень достоин того, чтобы жить.

Дородный лысеющий мужчина под шестьдесят сидел, откинувшись на спинку кресла и расставив ноги, будто хотел занять как можно больше места.

Кирилл Леонидович в своей дорогой одежде смотрелся нелепо в маленьком кабинете, где не было ничего, кроме самого необходимого.

– Все достойны того, чтобы жить, – возразил Сергей. – Ситуация вашего сына не патовая. Он может ждать. В отличие от других.

– Как успехи? – тихо спросил Сизиф прямо над ухом Лизы.

Она не заметила, как он появился.

– Вынюхиваю, как ты и велел, – ответила Лиза.

– Хорошая собачка, – съязвил Сизиф.

Лиза презрительно поморщилась.

– Не могу пробиться к нему. Я его не чувствую. Это странно.

– Да? А мне казалось, еще недавно странным для тебя было как раз обратное. Кстати, костюмчик тебе идет. Как дышится? Шею не давит?

Лиза проигнорировала вопрос и подошла к Сергею. Она села на край стола, прямо перед ним, и заглянула ему в глаза. Потом снова дотронулась до него. На ее лице отобразилось разочарование.

– Есть идеи, почему так происходит? – спросил Сизиф.

– Да, – огрызнулась Лиза. – Думаю, ты нарочно подсунул мне какого-то нечитабельного шизофреника, чтобы поиздеваться.

Сизиф усмехнулся.

– Тогда подумай еще немного. Но помни: это твое первое дело, и если ты его завалишь, с вероятностью девяносто процентов другого тебе не дадут. И паралитичка Софи станет пределом твоих мечтаний.

Тем временем дородный мужчина подался вперед, вальяжно положив локти на стол Сергея.

– Я слышал, вы в Бога верите, доктор? Это странно. При вашей-то профессии. Тогда, если вы такой верующий, гляньте на дело парнишки, которого хотите спасать.

Кирилл Леонидович достал из приятно пахнувшего кожей портфеля папку с бумагами и небрежно бросил на стол перед Сергеем.

– А пока будете смотреть, подумайте о том, что за ваше благое дело не лишним будет и получить хорошее вознаграждение. Вы поможете мне, а я – вам. В Библии сказано: дающий – угоден Богу.

– Во гонит, – присвистнула Лиза.

Сизиф усмехнулся и процитировал:

– «Благотворящий бедному дает взаймы Господу, и Он воздаст ему за благодеяние его».

Лиза покосилась на Сизифа:

– Только не говори, что знаешь Библию наизусть.

– У меня было достаточно времени, чтобы выучить все священные книги. А заодно понять, что сколько ни давай людям Знание – все бесполезно. Всегда найдется какой-нибудь толстый хряк вроде этого, который будет использовать священный текст, чтобы подсунуть взятку. Таков человек.

Сергей молча смотрел на Кирилла Леонидовича. Он смотрел так долго, что самодовольная улыбка на губах того слегка дрогнула. Затем Сергей отодвинул папку. Кирилл Леонидович едва мог скрыть злость.

– Я не сужу тех, кого оперирую. И не я определяю очередность.

Кирилл Леонидович выпрямился.

– Но вы можете повлиять. Я могу купить своему сыну все. Я мог бы отвезти его в любую клинику мира, но он не вынесет перелет. К тому же ваши руки – единственные, под которыми никто не умирал. Вы мне нужны, и я не позволю ставить жизнь моего сына под удар из-за какой-то чертовой очереди. Его жизнь – не игра в рулетку!

Сергей встал из-за стола.

– Как и любая другая. Проводить вас до двери?

Кирилл Леонидович замер на несколько мгновений, внимательно вглядываясь в лицо доктора. В любой другой ситуации он бы знал, что сказать, чтобы размазать человека, посмевшего так с ним разговаривать. Но не сейчас. Этот врач был нужен ему в здравии и в спокойствии. Слишком многое поставлено на кон.

– Что же… Я не сдамся. И вы не святой. Вам тоже может понадобиться моя помощь, – мужчина встал, оставив папку на столе. – Уж я постараюсь.

Кирилл Леонидович вышел из кабинета, хлопнув дверью.

Сергей кинул папку в мусорное ведро.

Сперва она летела точно – все студенческие годы Сергей играл в баскетбол. Однако под конец папка неожиданно изменила траекторию и упала между ведром и шкафом.

– Почему я не могу проникнуть в него? – повторила Лиза, наблюдая за тем, как Сизиф держит руку над папкой.

– Думай.

– Слишком хороший?

– Нет никого слишком хорошего. У всех есть слабости. Найди ее.

Сизиф исчез.

Вскоре Сергей тоже вышел из кабинета – наступило время обхода. Он прихватил с собой записи о пациентах, которые делал от руки и только позже, ночью, вносил в компьютер, коротая темные часы бессонницы.

Лиза шла за ним, наблюдая.

«У всех есть слабость».

Что ж, она найдет слабость Сергея.

Она хочет снова жить, жить по-человечески. Хватит с нее страданий. Она заслужит эту возможность. Она справится.

Теперь, зная то, что знает, она проживет отличную жизнь. Уж постарается. Только пусть ей выпадет шанс. Она все сделает ради этого.

Лиза заприметила уборщика, который мыл окно. Ведро с водой стояло тут же, на подоконнике. Маленького сгорбленного уборщика Лиза прочла почти мгновенно. Он был погружен в мысли о своей матери. Снова и снова прокручивал в воображении диалог, в котором убедит мать не унижать его перед женой, перестать называть неудачником и сравнивать со старшим братом. Снова и снова. По кругу. Лиза чувствовала, как у него сдавливает горло и сосет под ложечкой, когда он только представляет себе, как открывает рот перед своей сухой старушенцией матерью. Как он скукоживается под ее строгим взглядом. Он никогда не произнесет ни одной фразы из тех, что так старательно заготавливает, елозя по подоконнику плохо отжатой тряпкой.

Лизе этого было достаточно.

Она наклонилась и зашептала…

Неуклюжий уборщик задел ведро локтем как раз в тот момент, когда мимо проходил Сергей. Грязная вода выплеснулась прямо на врачебные записи, превратив их в чернильное месиво.

Лиза тут же дотронулась до Сергея, стараясь попасть в зазор между естественной реакцией гнева и попыткой взять себя в руки. У некоторых этот зазор таков, что можно раз десять войти и выйти из их подсознания. Но тут…

– Доктор, простите ради Бога, – запричитал уборщик, бросая тряпку.

Лиза опять не смогла.

Темнота.

Тишина.

– Ничего, Ваня, ничего. Бывает. Никто не умер – это главное.

– Твою же мать! – выругалась Лиза. – Он еще и имя этого лоха знает!

Что-то внутри нее неприятно сжалось и похолодело.

«Это твое первое дело, и если ты его завалишь, другого тебе не дадут…»

Глава 20

Прямо сейчас

– Вы сообщили ей, что ждет предполагаемого праведника, если он не пройдет последнее испытание? – спрашивает Начальник в белом.

– Я выдавал информацию порциями. Этот ваш милый закон о повышенной ответственности. Такими штуками вы последних праведников распугали.

Один из Начальников в черном делает такую мину, будто съел лимон. Он недовольно поглядывает на Начальника в белом:

– Оставьте эти неуместные шуточки. Кажется, ваша подопечная плохо на вас влияет.

Сизиф усмехается и бросает взгляд на один из снимков Лизы, лежащий на столе. Тут же, среди прочих бумаг, лежат и фото Сергея:

– Да, наверное, – произносит Сизиф задумчиво, беря изображение доктора. – Я сказал ей, что от нее требуется сделать всего две вещи.

Начальник в черном – тот, тощий – подается вперед:

– Какие?

Сизиф откладывает фото Сергея. Причем кладет его «лицом» вниз, что явно не ускользает от внимания начальства.

Затем Сизиф откидывается на спинку стула, скрестив руки на груди, и улыбается:

– Сейчас я должен сделать вид, что вы не знаете, верно?

Тощий начальник собирается что-то сказать, но Сизиф перебивает, выставив вперед руку:

– Не беспокойтесь. Притворяться я умею. Для начала она должна была собрать информацию о докторе, найти это чертово…

На слове «чертово» Сизиф осекается, но улыбка не сходит с его губ. Начальники в черном переглядываются. Пальцы Тощего нервно стучат по столешнице.

– Ох, прощу прощения, это не повторится. Итак, она должна была найти слабое место, через которое можно просочиться в его разум.

– Она справилась? – спрашивает Начальник в белом.

– О, да. Без нареканий.

За три месяца до конца

В больничной палате было светло. На стенах висели фотографии. На одной Сергей обнимал за плечи светловолосую кудрявую женщину. На другой та же женщина улыбалась в камеру, на третьей – смеялась с подругами. Рядом висело фото двух стариков, в чьих морщинистых лицах тоже угадывались черты женщины, которая лежала в коме тут же, на узкой больничной койке.

В палату зашел Сергей. Он вынул из вазы поникшие розы и поставил туда свежие – нежные, розовые и почти без запаха.

– Привет, – Сергей присел на край кровати и взял женщину за руку.

Рука была едва теплой. Кожа – сухой.

Он достал из кармана тюбик с кремом.

– Твой любимый. Наконец-то нашел. Продается в одном-единственном магазинчике.

Сергей открыл тюбик, выдавил розоватый крем на ладонь и принялся нежно втирать в кожу рук женщины. По палате поплыл запах роз. Наконец-то. Выжатый из сотни лепестков, разбавленный химией и консервантами, вмешанный в жирную субстанцию – только так он и мог появиться в этой палате, где настоящие розы совсем не пахли, а жизнь только теплилась и казалась ненастоящей, ускользающей, почти пластиковой.

Запаха Лиза не почувствовала.

Она сидела на неудобном больничном стуле и вбивала наблюдения в планшет.

Закончив, подошла к женщине и коснулась ее лба…

Тоже ничего, темнота. Но совсем другая. Такая же, какой была бы, коснись Лиза стула или стола. Разница заключалась лишь в том, что эта пустота пульсировала. Лиза не ощущала ни души, ни воспоминаний, ни образов. Какие-то очень далекие искры. Неразличимые, совсем выцветшие картины, почти распавшиеся на воображаемые пиксели – вот и все, что она уловила.

Лиза занесла результат в планшет.

Прямо сейчас

Сергей продолжает втирать крем в безжизненные бледные руки женщины, что-то ей рассказывая.

Сизиф и начальство внимательно смотрят на изображение на стенах-экранах.

– У него была жена, – говорит Сизиф, разминая шею.

Еще одна старая проекция, от которой он никак не мог избавиться: в своей последней жизни Сизиф страдал от болей в шее. От них он в конечном счете и умер. Ну, можно так сказать.

– Лежала в коме уже четыре года.

Сергей на экране достает еще одну баночку и принимается смазывать жене пролежни на ногах.

– Он ухаживал за ней. Каждый день. Все эти годы.

– Любовь? – спрашивает Начальник в белом.

Сизиф усмехается, снова по привычке отодвинув от шеи и без того расстегнутый воротничок костюма.

– Лиза тоже так решила… Жене доктора нельзя было беременеть. Но она знала, что он всегда хотел сына. Тайком от него она забеременела. Ну знаете, сейчас у женщин масса вариантов, чтобы не иметь детей, и они могут…

Тощий начальник в черном поднимает бровь и бросает быстрый взгляд на соседа. Тот отводит глаза. Об этих «вариантах» он тоже слышит впервые. В Библии ни о чем таком не упоминалось.

Сизиф усмехается. Похоже, эти ребята в черном совсем не интересуются тем, что произошло внизу за последнюю пару тысяч лет. Однако продолжают судить и следить за исполнением приказов.

Сизиф хмурится. Эта мысль слишком смахивает на то, что твердила ему Лиза.

К черту.

Он продолжает:

– Одним словом, по мне, так типичное чувство вины. Подсознательное. Но люди предпочитают думать, будто делают что-то из любви, а не из вины. Им так легче.

– Вы не верите в любовь, не так ли? – спрашивает Начальник в белом, глядя на Сизифа с прищуром.

Тощий снова нервно ерзает на своем кожаном стуле. По рангу он не имеет права перебивать тех, кто в белом, но все же не удерживается.

Ожидаемо.

На это Сизиф и рассчитывал, затянув паузу.

– Давайте вернемся к делу. Вы ведь торопитесь, Сизиф? – спрашивает Тощий.

– Очень, – отвечает тот, закидывая ногу на ногу. – Причем уже давно.

На экране возникает движение. Лиза подходит к Сергею, садится на корточки прямо перед ним. Какое-то время она разглядывает его лицо, потом говорит довольно громко:

– А ты ничего. И на кой черт она тебе, а? Была бы я живая…

Начальники переглядываются, затем вопросительно смотрят на Сизифа. Тот пожимает плечами:

– Я же говорил, что выдавал ей информацию постепенно.

– То есть она не знала, что вы обязаны вести запись? – спрашивает Начальник в черном.

– Да. Я подумал, зачем смущать девушку…

Тощий закатывает глаза и качает головой.

Тем временем Лиза на экране продолжает:

– Небось, баб вокруг хоть отвешивай. Эй, ты меня слышишь?

Она проводит рукой прямо перед глазами доктора, но тот не реагирует ни на движение, ни на слова.

Лиза вздыхает, отходит к пластиковому стулу, плюхается на него и продолжает делать пометки.

– Жена – это первое звено, на которое я обратил внимание, – говорит Сизиф, посерьезнев. – Было еще кое-что…

Он берет планшет и переключает программу. Картинка на экране меняется.

Теперь начальство видит небольшое застолье в маленькой, просто обставленной гостиной. За празднично накрытым столом сидят мужчина, на вид лет сорока пяти, с родимым пятном на щеке, его поплывшая в фигуре жена и Сергей. За спиной доктора маячит Лиза.

– Черт подери, сорок один! Пятый десяток пошел, – говорит мужчина. – Веришь, нет, жизнь пролетела – не успел глазом моргнуть.

Егор хватается за бутылку и наливает полную стопку. Содержимое чуть не выплескивается через край. Егор аккуратно, сосредоточенно, пододвигает стопку Сергею.

– А я вот считаю, через сколько лет ты ко мне на стол попадешь, если не станешь меньше пить, – говорит Сергей, отодвигая стопку.

Водка проливается. Егор выглядит таким разочарованным и расстроенным, будто бы пролились последние капли воды в пустыне.

– Ну ты зануда, Серега, – говорит он. – Да расслабься же ты хоть раз! Или на операцию с утра?

Егор снова пытается пододвинуть стопку Сергею.

– Сердце может появиться в любую минуту, – отвечает тот, отставляя подальше от Егора всю бутылку.

– У доктора был брат, – комментирует Сизиф. – Лиза его быстро раскусила: человек слабый, зависимый. Его я тоже собирался использовать.

Женщина толкает Егора локтем в бок.

– Отстань. Ты же его знаешь.

Затем она широко улыбается, наклоняется через столик к Сергею и говорит тихим игривым голосом:

– У меня тут подруга есть, Сереж. Хорошая женщина, вдова. Хотела вот на прием к тебе сходить…

– Требуется пересадка сердца? – перебивает Сергей.

– Типун тебе на язык!

– Ну, вот потребуется – тогда и познакомимся.

Лиза, сидящая позади со своим планшетом, прыскает со смеху. На этот звук оглядывается Егор, но тут же отворачивается, решив, что ему показалось.

Заметив это, Лиза меняется в лице. Она откладывает планшет и подходит к Егору:

– Ты меня слышишь? Слышишь, да?

Егор хмурится на мгновение, а затем берет отодвинутую Сергеем бутылку и наливает себе еще полстопки, стараясь не встречаться взглядом с женой, которая смотрит на него с укором.

Лиза закрывает глаза и кладет руку на Егора.

Вот где он – открытый поток мыслей, образов, страхов, воспоминаний.

Лиза берет планшет и делает записи.

Марина, обиженная реакцией Сергея, недовольно цокает языком и отворачивается, скрестив руки на груди.

Разговор не клеится.

– Что было дальше? – спрашивает Тощий.

– Лиза проделала хорошую работу, – серьезно, без тени сарказма, говорит Сизиф. – Лучше, чем я ожидал. Сразу обрисовались его защиты и слабые места. Было ясно: дело сложное. Но оно и не бывает легким, когда речь идет о праведниках. И все же ничего не предвещало проблем…

Глава 21

За два месяца и 29 дней до конца

Значимые воспоминания.

Здесь оказалось не менее сотни закладок.

Лизу позабавили названия:

«Кармическое и судьбоносное»,

«Уроки»,

«Счастье».

Были и другие, но эти показались ей самыми важными.

Лиза скользнула пальцем по экрану, листая файлы из последней группы. Моменты радости, пережитые Сергеем. На всех присутствовала жена. Она улыбалась, танцевала, целовала доктора.

Некоторые моменты, такие искренние, заставили Лизу остановиться на них чуть дольше.

Она не помнила минут любви между отцом и матерью.

Не видела искренности между мачехой и отцом.

Сама она всегда влюблялась не в тех.

Да и влюблялась ли?

Может ли вообще любить человек, которого никогда не любили? Которого не научили любить? Который видел любовь только в глупых фильмах?

Нет, такой человек способен лишь бояться любви, при этом ища ее в каждом. И с каждым заранее знать, что рано или поздно тот предаст, бросит, отвернется.

Три года…

Подумать только! Три года он растирает ее кожу и смазывает пролежни. Разговаривает как с живой.

Каждый день.

Нет, должно быть что-то, чего она просто еще не поняла. Какая-то простая причина.

Лиза закрыла «Моменты счастья» и перешла в папку «Кармическое и судьбоносное».

Нажала на первый файл с надписью «25 ноября 12-го года жизни объекта».

Белые стены маленького бокса засветились и ожили.

Эпизод из детства Сергея.

Лиза опять оказалась в больничной палате.

Почти неотличимой от той, где лежала жена доктора.

Увидев женщину на кровати, Лиза на мгновение даже решила, что произошла ошибка.

Но это была другая. Шатенка с прямыми волосами, идеальным узким носом, таким же, как у Сергея.

Лиза подошла поближе. Женщина лет тридцати пяти, бледная и худая, была без сознания.

Доктор закончил осмотр и безрадостно посмотрел на крупного темноволосого мужчину, стоявшего у кровати. Лиза бросила взгляд на планшет, который по-прежнему держала в руках. И быстро определила, что это отец Сергея. Рядом с ним, поникший и сутулый, топтался парнишка лет четырнадцати. По взъерошенным волосам и родимому пятну на щеке Лиза узнала Егора.

– Мне жаль, – сказал доктор. – Может, еще неделя.

И, словно боясь лишних расспросов, поспешил выйти из палаты.

Только теперь, оглянувшись вслед доктору, Лиза увидела Сергея. Мальчишка с большими грустными глазами стоял в дверях палаты, боясь подойти к матери. Он с надеждой посмотрел на выходящего доктора. Тот взъерошил ему волосы и, поколебавшись, остановился на мгновение.

Лиза подошла ближе.

Доктор вытащил из кармана маленький крестик на цепочке.

Откуда он там?

Может, кто-то из пациентов подарил. Или с кого-то сняли. С того, кому он уже не понадобится?

Доктор протянул крестик Сергею и тихо проговорил:

– Молись за мать, парень. Если ее не спасет Бог, то никто не спасет.

Лиза вернулась к планшету. Хватит с нее больничных палат. Она пролистнула дальше и нажала на следующий файл «26 ноября 12-го года жизни объекта».

Маленькая комната. Стены увешаны детскими рисунками и постерами с какими-то киногероями, которых она смутно узнавала. Ковер на полу, ковер на стене, накрытая пледом кровать.

Лиза обернулась. Сергей сидел в углу, обхватив руками колени. Он достал из кармана крестик и рассматривал его, положив на ладонь. Но вот мальчик поднялся, пододвинул ящик с игрушками, встал на него и снял со стены картину. На освободившийся гвоздь он повесил крестик. Затем маленький Сергей опустился на колени под крестиком и начал что-то бормотать.

Он шептал так тихо, что Лиза не могла ничего разобрать.

Она подошла ближе, и слова мальчика стали отчетливо слышны:

«Дорогой Боженька, я не знаю никаких молитв. Я только очень-очень прошу тебя, оставь мне маму».

Перед глазами Лизы вдруг пронеслась другая сцена.

Мать валяется на кухне. Должно быть, пьяная, как всегда. Маленькая Лиза делает шаг, еще один. Тоненьким голоском зовет мать: в животе урчит, и она больше не может терпеть. Отчима нет с утра, в доме тихо. Ночью она слышала скандал, крики, что-то разбилось, что-то упало. Лиза хотела спать. Она накрылась одеялом, положила подушку на голову.

В доме сейчас глухая тишина. Глухая, как в могиле.

Еще шаг. Маленькая Лиза видит странную темную лужу вокруг матери.

– Мама… Мама! Мама…

– Серый, идем обедать, – детский голос вернул Лизу в комнату Сергея.

Она увидела веснушчатое лицо Егора, просунувшееся в щель приоткрытой двери.

Маленький Сергей молчал. Он продолжал молиться.

– Эй, ты слышишь меня, мелкий? – снова позвал брат.

Сергей продолжал молиться, сложив ладони. Весь мир для него как будто бы исчез.

Егор пожал плечами и закрыл дверь.

Потянулись минуты.

Красные лучи заходящего солнца осветили стену неестественным, странно радостным для умирающего солнца светом. Тени стали полупрозрачными и удлинились. Они лежали на полу косыми полосами.

Спустя полчаса в комнату зашел отец. Опухший, какой-то потерянный.

– Сережа, ужинать.

Мальчик продолжал молиться.

Отец, поколебавшись, закрыл дверь.

Косые тени потонули в вечернем сумраке.

Лиза потянулась, встала с кровати и пересела поближе к мальчику, прямо на пол.

– И долго ты так будешь? – спросила она без надежды быть услышанной.

Затем Лиза изменила скорость воспроизведения картинки. Стрелки на часах поползли в два раза быстрее.

Вечер сменился ночью.

Тьма потихоньку начала редеть и разжижаться предрассветной серостью.

Мальчик по-прежнему стоял на коленях и молился.

Несмотря на увеличенную скорость воспроизведения, губы его стали двигаться медленнее, иногда он клевал носом, но специально не опускался на пол, чтобы не заснуть. Когда сон наползал на него, тело тут же теряло равновесие, и он просыпался.

Лиза внимательно рассматривала мальчика. Она вдруг впервые с момента смерти пожалела, что не может закурить по-настоящему. Ощущения от сигарет уже начали выветриваться из ее памяти.

– Знаешь, мелкий, – произнесла она, – я тоже в детстве молилась. А потом перестала. Наверное, не помешало бы.

Лиза вздохнула и прибавила скорости. Все вокруг стало быстро меняться. Рассвет сменился полуднем, день растворился в закате. В комнату мальчика дважды заходил отец и, не зная, что делать с сыном, уходил. Он что-то говорил, но Лиза выключила звук. Она хотела ощутить ту же тишину, в которой сейчас находился Сергей. Зайдя в третий раз, отец попытался увести мальчика из комнаты. Тот сопротивлялся как мог: отбивался руками и ногами, заваливался на пол – лишь бы его не трогали, не мешали спасать мать.

– Отчаль от пацана, папаша, – невольно крикнула Лиза.

Мальчишка вырвался из волосатых отцовских рук и снова подбежал к кресту. Он упал на колени и продолжил молиться.

Раскрасневшийся отец покачал головой и ушел из комнаты.

Следующим в комнату вошел брат. У него в руках была дымящаяся тарелка с ужином. Егор что-то говорил. Потом толкнул Сергея в плечо – никакой реакции. Покрутив пальцем у виска, Егор ушел, поставив тарелку на пол.

Еда за считанные секунды ускоренного воспроизведения остыла, опала и потемнела. На планшете высветилось предупреждение: до конца сцены осталось две минуты. Лиза спешно вернулась к нормальной скорости.

– Будет, – услышала она. – Будет…

Лиза вздрогнула, не поняв, кто говорит.

Это не был голос Сергея или кого-то из домашних.

Это был голос, пробравший до мурашек.

Показалось?

Она бы так и решила, но маленький Сережа тоже вздрогнул.

Губы его замерли, он оглянулся в пустоту комнаты и уперся взглядом прямо в Лизу, как если бы мог видеть или чувствовать ее.

Лиза затаила несуществующее дыхание, будто ее поймали на месте преступления.

Из ступора вывел неожиданный громкий звук: в коридоре зазвонил телефон. Спустя мгновение в комнату ворвался отец, а следом ничего не понимающий Егор.

– Мама! – вскричал отец.

Сергей моргнул, приходя в себя, и медленно повернулся к отцу.

– Мама пришла в себя, – договорил отец растерянным голосом. – Опасности больше нет.

Сергей слабо улыбнулся и без сил рухнул на пол.

Отец сгреб сына в охапку и отнес в постель.

Лиза села подле мальчика, глядя на его измученное, бледное, но счастливое лицо. Она видела упавшую ему на глаза прядь волос. Лиза машинально потянулась, чтобы поправить ее, но рука прошла сквозь голову парнишки.

Лиза все поняла.

У нее был ответ для Сизифа.

Глава 22

За два месяца и 28 дней до конца

– Я знаю, в чем затык, – порывисто начала Лиза.

Дверь безликого кабинета хлопнула.

Лиза плюхнулась в кресло рядом с Сизифом и с самодовольной улыбкой кинула ему на стол планшет.

– Думал, я не пойму? – она торжествующе усмехнулась. – Не тут-то было!

Сизиф невозмутимо пробежался глазами по записям Лизы.

– Та-а-ак… Что-то начинает вырисовываться. Объект воспроизводит сценарий прошлого, в котором застрял ребенком. Неизжитое воспоминание. Страсть спасать умирающую значимую женщину, необходимость жалеть и быть жертвой…

Лизе очень хотелось показать Сизифу, что она больше не стажерка, которой можно давать проверочные задания. Она не намерена тратить время на это все. Она хочет вернуться назад.

Лиза откинулась на спинку кресла и положила ноги на стол Сизифа.

– Так ты признаешь, что я отлично справляюсь?

Сизиф и бровью не повел.

– Разве? – он взглянул на лежащие у него на столе ноги. – Ну, твои манеры я уже видел, может, теперь скажешь что-нибудь по существу?

Могло показаться, что Лиза смутилась. Улыбка поникла в уголках губ. Однако она все еще старалась держать марку. По крайней мере, ноги со стола не убрала.

– Ты говорил, они настраиваются либо на нас, либо… – Лиза скривилась, собираясь произнести слово «ангелы», – либо на других ребят. Так вот этот верит покруче, чем папа римский, поэтому ни хрена нас не слышит, так? И не услышит. Потому что, мать его, он слышит кого-то совсем другого.

– Неплохое наблюдение. Я так и думал.

– Думал он. Ну и как ты собрался его достать?

Сизиф усмехнулся и встал. Он обошел стол так, чтобы перед ним оказались закинутые на столешницу ноги Лизы.

Сейчас он пройдет через них.

Лиза сжалась, вспомнив свои ощущения от соприкосновения с Сизифом.

Чертов мир, тут невозможны прикосновения. Даже в морду не дать.

Сизиф остановился на мгновение, глядя Лизе в глаза. Та нехотя опустила ноги.

– Еще вопросы есть? – спросил он.

– Да, вообще-то, хренова туча. Например, что за голос я слышала в комнате, когда парнишка молился, как заведенный?

– Ну… Если бы ты залезла в голову шизофренику, ты бы видела его глюки. Это же тебя не удивляет. Голос услышала не ты. Ты лишь услышала то, что слышал он.

– То есть он слышал… Подожди, он считает, что он слышал…

Лиза неуверенно подняла вверх указательный палец.

– Ладно, тогда почему…

Сизиф перебил ее:

– Еще только один.

Лиза замялась, выбирая самый важный вопрос. И, наконец, решилась:

– Почему его молитва типа сработала, а тысячи других нет? Вот я, например. Сколько бы ни молилась – никто и никогда мне не отвечал.

– Ну, во-первых, молчание – тоже ответ. Во-вторых, иногда вы просто не готовы слышать ответ. Тот ответ, который приходит. Вам же ваш подавай, да еще и выдай немедленно, как картошку в этом вашем ужасном «Макдоналдсе».

– Да пошел ты…

– О, ты даже не представляешь, как сильно я хочу уже пойти. Пойти отсюда как можно дальше. А не возиться с тобой.

Лиза презрительно посмотрела на Сизифа. Она ждала ответа. Настоящего, понятного ответа на вопрос, который ее действительно волновал. Если честно, то волновал с самого детства.

Сизиф почувствовал, что ехидные шуточки лучше отложить.

– Ладно, – вздохнул он. – Тут все просто. У тебя была такая коробочка, по которой вы звоните из одной точки мира в другую?

– Мобильник, что ли? Ну конечно.

– А теперь представь, что ты стоишь прямо под вышкой с этим своим мобильником и звонишь – связь будет хорошей?

– Ну да… наверное.

– А теперь вообрази, что ты пытаешься позвонить, стоя за электромагнитным экраном. Получится?

– Эээ… Я не очень сильна в физике.

Сизиф закатил глаза.

– Ну ладно, ладно, суть я уловила. Так и что: типа обычные люди окружены какими-то экранами?

– Это метафора, разумеется. Я говорю о страхах, злобе, ненависти, сомнениях, похоти и прочем вашем барахле, которое тебе так хорошо знакомо.

Лиза знала: он ждет, что она пошлет его снова. Думает, будто изучил ее.

Черта с два.

– Не надейся. Никуда тебя я больше не пошлю. Стану твоим вечным наказанием – буду болтать без умолку и задавать вопросы.

– Упаси Бог.

– Как я поняла, отношения у вас с Ним не очень. Так что я бы особенно не надеялась на его помощь.

Сизиф усмехнулся и поднял бровь. Оценил шутку.

– Ладно, на этот раз уделала.

Он неожиданно встал и вышел из кабинета.

Лиза ошарашенно смотрела ему вслед.

Что за…

– Идешь? – донеслось из-за приоткрывшейся двери.

Прямо сейчас

Начальник в черном качает головой:

– Да, праведники нынче не те. Знает молитву – уже почти святой.

Начальник в белом не реагирует на замечание коллеги.

– А предыстория? – спрашивает он Сизифа.

Тот пожимает плечами:

– Некоторые файлы были повреждены.

– Почему?

– Не имею понятия. Но кое-что я все-таки выяснил. Парень действительно молился и верил. Еще бы. Опыт-то у него был. После того как он был воином в шестнадцатом веке, пришлось оттрубить монахом две жизни подряд. Сначала православным, потом в Монголии, буддийским. Потом что-то не заладилось, как всегда, где-то оступился, и прошлую жизнь провел военным врачом. Но и тогда, и сейчас молился до исступления…

Тощий в черном перебивает Сизифа:

– А что там с матерью?

– С матерью – все, как полагается у праведников: чудо, укрепившее веру. Сами знаете, у многих из них это случается еще в детстве: домолился до видения. Типа молитва услышана и принята к рассмотрению.

Начальник в белом переглядывается с Тощим. Тот осуждающе качает головой и собирается что-то сказать, но Белый жестом останавливает его.

– Да ладно Вам – последний день все-таки, можно и пошутить! – сказал Сизиф спокойно пожав плечами. – Кто знает, шутят ли там, куда я иду.

– Что было дальше? – хмуро спросил Начальник в черном.

– Мать выздоровела. Все решили, что это чудо. Ну а для нашего героя вопрос веры с тех пор не стоял никогда. Он больше не верил. Он знал. А это самый сложный случай.

– Что же вы предприняли? – интересуется Начальник в белом.

Глава 23

За два месяца и 28 дней до конца

Птица упала на бугристую тропинку посреди поля. Лапки и крылышки дергались еще несколько мгновений, а потом замерли. Маленькие черные глазки остекленели.

Возле упала еще одна. Тоже мертвая.

Затем еще.

И еще.

Они падали уже несколько часов.

Поле было усыпано трупами голубей, воробьев и ворон.

Люди в белых защитных костюмах заставили жителей деревеньки, прилегающей к полю, спешно покинуть дома.

Поле оцепили желтой лентой. Местные, одетые как кого застал птичий дождь, толпились вокруг, глазея на невиданное чудо.

Люди в защитных костюмах замеряли радиацию странными приборами. Они мерили и что-то еще. Деревенские только дивились, волнуясь за свои дома и огороды.

– У меня же молоко на плите осталось, – сокрушалась сморщенная старушка, вышедшая из дома в толстых вязанных носках и дырявых тапках.

Появились военные и принялись оттеснять зевак все дальше от их домов.

А с неба продолжали сыпаться птицы. Они зависали в воздухе, потом как-то странно, криво планировали и на землю падали уже почти бездыханными, пуча глазки-бусинки и ломая крылья.

Какой-то военный допрашивал парнишку лет двенадцати, который первым увидел падавших птиц.

– Когда это началось?

– Утром рано…

Мальчик уже почти не обращал внимания на мертвых птиц. Только удивлялся, сколько же их, оказывается, пролетало за день над их деревенькой и полем. А он и не знал.

– Что было перед этим?

– Да не знаю. Я просто корову отводил.

К ленточному ограждению, гудя и распугивая людей, подъехали машины с журналистами. Те повыскакивали из своих минивэнов, как муравьи из залитого дождем муравейника. Секунда, другая – и вот уже у одного на плече камера, у другого – мохнатый микрофон на длинной палке.

К журналистам тут же направились военные, а потому те начали спешно снимать все, что попадалось в объектив. Камера выхватила и приблизила мертвый раскрытый клюв. Кто-то уже брал интервью у местных, которые наперебой кричали в микрофон.

– На этот раз ты поставил Хичкока? – спросила Лиза. – Надеюсь, не забыл попкорн.

Сизиф шел по полю, не глядя, куда ступает. За ним шагала Лиза, пытаясь обходить дохлых птиц, что было непросто, ведь те лежали на каждом шагу.

– Он приближается, – тихо сказал Сизиф, оглядываясь вокруг.

– Кто? – раздраженно отозвалась Лиза. – Что все это значит?

Сизиф резко остановился. Лиза, смотревшая себе под ноги, чуть было не прошла сквозь него. Она остановилась буквально в нескольких сантиметрах.

– Знаки Судного дня, – произнес Сизиф.

Одна из птиц упала совсем рядом с Лизой. Если бы Лиза могла, она бы ощутила движение воздуха на щеке.

Лиза присела, чтобы рассмотреть птицу. Та еще трепыхалась несколько мгновений. Окровавленная от удара о землю птаха хрипела и шевелила крыльями, но вскоре затихла.

Лиза огляделась. У людей в руках были телефоны и ноутбуки.

– Это не прошлое, верно? – спросила она. – И не тренажер.

Сизиф опустился возле нее на мягкую полевую траву.

– Ты читала ведические тексты? Ну да, конечно. Но хоть Ветхий Завет?

– Ну… проглядывала разок детскую Библию, – Лизу ужасно бесил его высокомерный тон. – Помню что-то там про саранчу с этим… как его? Моисеем. И про голую бабу на слоне.

Сизиф даже смутился.

– Какая еще голая? А-а-а… Блудница на звере багряном? Откровение Иоанна Богослова.

– Ага, оно.

Сизиф усмехнулся и покачал головой.

– Голая баба… Ладно, постараюсь объяснить на пальцах: близится главный экзамен, на котором нельзя списать. Апокалипсис.

– Апокалипсис? – скептически переспросила Лиза.

– Именно поэтому в мире стало так много людей – все души стремятся воплотиться в последний раз. Ведь после шансов уже не будет.

– В смысле, не будет?

– Мир не вечен с точки зрения материального времени. Миры уже создавались и разрушались бесконечное количество раз. После окончания цикла мир либо разрушается, либо переходит в иное состояние. Следующее состояние мира зависит от общей кармы в конце предыдущего цикла. В перерывах между циклами происходят катаклизмы как в духовном мире, так и в физическом. Всем вам известна история про потоп. Она существует более чем в пятистах мифах разных народов. Это память о переходе между циклами.

Сизиф выдохнул и продолжил:

– Так вот, этот цикл близится к своему завершению.

Лиза подняла брови, «переваривая» услышанное и разглядывая собравшихся вокруг поля людей. Она стояла так, пока упавшая рядом птица не вывела ее из задумчивости.

– А чего же ты раньше мне об этом не сказал, морда козлиная? Когда, например, предлагал выбор межу вашей чертовой службой и сотнями реинкарнаций?

Сизиф пожал плечами.

– Как-то к слову не пришлось.

– Ну, кто бы сомневался… А при чем тут доктор?

Сизиф сорвал травинку и прикусил ее. Он будто бы все время тестировал реальность. А вдруг она как-то преломится в его сознании. Вдруг подсознание еще не забыло, каким был на вкус мир. Но судя по выражению лица, вкуса травинки он не помнил.

Сизиф поднялся на ноги и медленно пошел по полю. Лиза последовала за ним.

– Люди с нулевой кармой – это праведники, – продолжил свою лекцию Сизиф. – Мудрецы говорили, что мир существует, пока в нем живет тридцать шесть праведников. В Торе их еще называют цадиками.

– Так, я запуталась. Что мне надо было читать: Библию, Тору, Коран? Или, как их там, Веды?

– Неважно. Хоть что-нибудь. Кроме комиксов.

– Ясно. Я тупая и необразованная, а ты умный и все знаешь. От того и застрял тут со своей пародией на кофе.

Рядом снова упала птица.

– Так что там с этими твоими праведниками?

– Сегодня на рассвете умер тридцать шестой.

«И тут же начался птицепад», – сообразила Лиза.

– Он уходил медленно, больше месяца, – продолжал Сизиф.

– Как раз, когда началась эпидемия! – воскликнула Лиза.

Она смутно припомнила дикторшу, вещавшую в телевизоре в ту ночь, которая стала последней в жизни Лизы Чайковской.

– Да, когда началась эпидемия. Найти нового – та еще задачка. Один на миллионы, если не больше. Доктор – кандидат на его замену.

– Зашибись, – протянула она. – То есть без него миру типа кирдык?

– Миры рождались и умирали. Катастрофы – это следствие людских выборов. Каждый выброс ярости, гнева, зависти, агрессии идет в разрез с гармонией мира. И создает волну дисгармонии. Эта волна, порожденная в материальном мире, не может выйти за его пределы. А значит, должна проявиться именно в нем. Так возникают цунами, войны, землетрясения, эпидемии. Когда дисбаланс достигает критического уровня, мир схлопывается. Примерно так же, как организм матери выкидывает плод с несовместимыми с жизнью генетическими ошибками… Конец мира происходит не по нашей вине. Это всегда выбор людей.

Лиза обогнала Сизифа и встала перед ним. Ее глаза сверкали ненавистью:

– Ты обещал, что я смогу вернуться на Землю! Обещал!

– По-моему, этому миру давно пора исчезнуть. А может, и появляться не стоило, – хмуро ответил Сизиф.

Он обошел Лизу и продолжил свой путь в никуда, сложив руки за спиной.

– В любом случае, я ничего с этим поделать не могу. Да и тебе, в общем-то, даже выгодно, чтобы этот мир пропал к чертям собачьим.

– Это еще почему?

– В начале каждого цикла почти все стоят под вышкой, – Сизиф кивнул в сторону мужчины, разговаривавшего по сотовому. – Экраны появляются потом. Поколение за поколением.

Лиза вспомнила их последний разговор в кабинете.

«А теперь представь, что ты стоишь прямо под вышкой с этим своим мобильником и звонишь – связь будет хорошей?»

– Так что тебе лучше родиться в новом мире, чем в старом. Больше вероятности, что проживешь мало-мальски приличную жизнь.

– А остальные? – тихо спросила Лиза.

– Сними корону, малышка. Остальные – не твоя забота. Вроде бы раньше они тебя не особо волновали.

Сизиф сложил пальцы пистолетиком, прицелился Лизе в лицо и издал звук, отдаленно похожий на выстрел.

Он напоминал ей о том, как она закончила свою жизнь.

Как почти без колебаний отправила на тот свет ни в чем не повинного человека.

Чьего-то отца.

Чьего-то мужа.

Чьего-то деда.

Лиза и сама иногда думала о том старике. И надеялась только на одно: может, в следующей жизни ему будет лучше.

Но теперь от слов Сизифа что-то в ее груди сжалось.

Серые тучи, нависшие над полем, брызнули дождем. Резко, потоком, будто бы небеса превратились в решето. Тяжелые капли прибивали птичьи трупы к земле. Сизиф и Лиза стояли сухие, наблюдая, как мокнут люди вокруг.

– Ну, хоть погода радует, – проговорил Сизиф больше самому себе, чем Лизе.

– Я поняла. Ты хочешь спровоцировать доктора взять взятку, подстроить все так, чтобы первым сердце получил сын богатея, да? И тот парень, который хочет в Индию, никогда в нее не попадет. А почему именно он? Просто случайная жертва твоей извращенной проверки?

Сизиф промолчал.

Лиза нахмурилась. Ее осенило.

– Погоди-ка… Парнишка не доживет до второго сердца… он и есть та последняя душа, которую доктору нужно спасти, чтобы стать праведником?

Сизиф ответил сдержанно:

– Кое-чему, смотрю, ты все-таки научилась.

Лиза встала как вкопанная.

– А чего ты хочешь от меня? – спросила она.

Сизиф протянул ей руку. Лиза недоверчиво фыркнула.

– Не бойся, током не ударит. Если я не захочу.

Лиза поколебалась, затем нехотя взяла его за руку.

Небо исчезло, звуки стихли, птицы больше не падали…

Темнота промелькнула, размывшись в свете.

Сизиф отпустил ее руку.

Они снова оказались в больнице, где работал доктор.

В больничном коридоре кто-то плакал. Мимо провезли мертвенно-белого человека на каталке. Его уже почти невозможно было почувствовать.

У стойки приемного отделения шумел какой-то странный человек в обносках. Он громко ругался, что-то доказывая, и стучал кулаками по столешнице прямо перед молоденькой медсестрой:

– Я же говорю вам! Я слышу голос в голове! Это он заставил меня выпить таблетки!

Побледневшая медсестра сделала незаметный жест охраннику. Тот лениво направился к буйному.

– Если он не слышит нас, то услышит человека. Придется воплотиться в тело, – произнес Сизиф.

– Что? Да постой ты! Объясни по-человечески!

Лиза машинально попыталась схватить Сизифа, чтобы остановить. И тут же сморщилась от фантомной боли, потирая обожженную руку. В этот момент сквозь нее прошел какой-то врач. Его Лиза почти не ощутила.

– Мы так можем? Можем воплощаться? Что же ты раньше молчал?

– Потому что, в отличие от тебя, я умею молчать. Отвечая на твой вопрос: да, мы так можем, но только в исключительных случаях. Наши врата – люди на грани: наркоманы, алкоголики, психически нездоровые, страдающие депрессией, одержимые ненавистью, а также…

Сквозь Лизу и Сизифа провезли каталку, на которой лежал мужчина с перебинтованными запястьями. Возле него шел человек в черном. Он коротко кивнул Сизифу и окинул Лизу быстрым взглядом.

– Ясно, пожить в теле нормального человека у нас шансов нет. Или есть кто-то еще?

– Шансов нет, это точно. И да, есть кое-кто еще. Люди в коме.

Сизиф остановился. И Лиза, до этого не замечавшая, куда он ее ведет, обнаружила, что они стоят перед палатой жены Сергея. В палату как раз заходила медсестра, и они проскользнули следом.

Безвольное тело женщины лежало на койке, утыканное трубками и проводами. Все ее существование сводилось к пикающему звуку этих аппаратов. Они были ее душой и силой, Богом и родной матерью.

Лиза усмехнулась. Потом еще раз, а затем заливисто рассмеялась.

Сизиф вопросительно посмотрел на нее.

– Тебя мама не учила, что нехорошо смеяться над больными?

– Меня мама вообще ничему не учила, – еле выговорила Лиза сквозь смех.

– Заметно.

Лиза сделала глубокий вдох и наконец смогла успокоиться.

– Удачи, – проговорила она. – Я посмеюсь над тобой, когда ты станешь ныть из-за месячных. Надеюсь, ты будешь меня слышать.

Сизиф улыбнулся.

– Я буду тебя слышать, – спокойно ответил он. – Ведь воплощаться будешь ты.

– Что? – Лиза переменилась в лице. – В это?

Она ткнула пальцем в тело женщины.

– Ни за что!

Прямо сейчас

– Мы все знаем правила. По закону возврат на землю недавно развоплотившимся душам запрещен, – сухо говорит Тощий в черном. – И запрет действует до тех пор, пока не отпадет желание земной жизни.

Все начальники смотрят на Сизифа.

Да, он рискнул.

Осознавал ли он, что рискует?

Да, отлично осознавал.

– Ситуация требовала решительных мер, – отвечает он намеренно кратко.

Его слова не должны звучать как оправдание.

Однако внизу, под столом, его рука машинально хватает часы, будто пытаясь удержать драгоценные баллы.

Глупость.

Конечно, глупость.

Он ни в чем не виноват.

Ведь так?

– Но вы понимали, что подвергаете ее душу огромному риску? – вкрадчиво спрашивает Начальник в белом.

Не стоит доверять этому мягкому тону.

Наверное, тому, кого они распылили на атомы и пустили на удобрение этого мира, он тоже задавал вопросы с добрым лицом.

– Да, – так же уверенно отвечает Сизиф, откидываясь на спинку стула. – Я это осознавал. Абсолютно. Поэтому и собирался сопровождать ее на каждом шагу.

– Она задавала какие-нибудь вопросы? – интересуется Начальник в черном.

Перед глазами Сизифа всплывает лицо Лизы:

«А если я нагрешу в ее теле, чья это будет карма?»

Его губы едва заметно расплываются в улыбке.

Эти ее идиотские вопросы.

– Так о чем она спрашивала? – повторяет Начальник в черном, пристально наблюдая за лицом Сизифа.

Тот снова становится совершенно непроницаемым.

– Ни о чем. Абсолютно ни о чем.

Глава 24

За два месяца и 26 дней до конца

Белое тело, ослабленное и отвыкшее от движения, лежало на медицинской койке под пиканье приборов.

Так же, как и каждый день последние три года.

Пиканье приборов давно превратилось в монотонную мелодию, которую никто не замечал, так давно его тон и ритм не менялся. До этого вечера.

Глазные яблоки начали медленное движение под тонкой, почти прозрачной кожей век.

Вправо, влево.

Снова вправо.

Приборы, словно очнувшись, начали пищать чаще и громче.

Вправо, влево.

Длинные светлые ресницы дрогнули.

Тонкий, бледный мизинец с пульсирующей синей веной едва заметно шевельнулся.

В операционной все шло как обычно. Очередное, плановое чудо. Сердце кого-то умершего легло в чужую грудную клетку и вот-вот станет шансом для продолжения жизни чьей-то души. Души, вероятно, пересекавшейся с тем, чье сердце теперь даст ему возможность жить дальше. Может, правда, не в этом воплощении.

Сергей был сосредоточен. Про себя он бормотал молитву, которую всегда читал, когда руки сжимали и разжимали замершее сердце.

– Тампон, – раздался его голос из-под медицинской маски. – Еще тампон.

Сердце забилось в руках Сергея. Кровь запульсировала, а вместе с ней и надежда на жизнь.

В операционную зашла медсестра. Она выходила всего на пятнадцать минут, но за это время успела узнать нечто очень важное.

Даже под маской было видно, что она не в силах сдержать улыбку. Улыбались ее глаза.

Несколько мгновений она колебалась, а затем положила руку в белой перчатке на плечо Сергея. Тот удивленно посмотрел на медсестру. Никто и никогда не отвлекал его во время операции.

– Прости, не могу молчать, – сказала она; сузившиеся от улыбки глаза блестели. – Сереж, там твоя жена…

Сергей замер.

Уже столько лет он боялся фразы, начинающейся с этих слов. Он так глубоко вдохнул, что маска прилипла к губам.

Внутри все сжалось.

– Вроде как в себя приходит, – договорила медсестра.

Ему показалось, он ослышался.

Бывает, мозг кардинально меняет смысл услышанного.

Например, когда очень чего-то ждешь или чего-то боишься.

Кровь застучала в ушах.

– Что? – вопрос получился хриплым.

– Сергей Павлович, показатели падают, – словно издалека донесся до него голос второго врача.

– Она пришла в себя, Сереж, – повторила медсестра, похлопав Сергея по плечу. – Она вернулась.

Голубые глаза медсестры улыбались.

И голос звучал спокойно.

Нет. То, чего он так боялся, не говорят таким тоном и с таким выражением глаз.

Значит, он все понял правильно.

– Сергей Павлович, – снова позвал второй врач и тихонько коснулся локтем руки Сергея.

Реальность снова стянулась к маленькой, белой, ярко освещенной операционной и окровавленному телу на столе. Телу, которое было на полпути назад, к жизни.

Несколько мгновений Сергей просто смотрел на это тело, а затем вытер рукавом пот со лба:

– Еще тампон, – сказал он, вернувшись к операции.

Его собственное сердце колотилось, но об этом он подумает потом.

Второй врач недовольно посмотрел на медсестру, та пожала плечами.

Ее глаза все еще улыбались.

Глава 25

Тогда же: за два месяца и 26 дней до конца

Темная, красноватая пелена затрепетала и поднялась. Яркий свет резанул глаза.

Все вокруг казалось размытым, неясным. Предметы, метаясь в голове в поиске своего имени, с трудом узнавались.

Что это?

Я не помню… Не помню…

Лиза хотела проморгаться, но движения были замедленными, а веки такими тяжелыми, что с трудом отзывались на команды мозга. Она попыталась пошевелить пальцами, но и те казались сделанными из чугуна – едва повиновались.

Лиза слышала, как поблизости кто-то тяжело и сипло дышал. Не сразу она поняла, что это было ее собственное дыхание.

Плывущим взглядом Лиза осмотрела светлое, маленькое пространство вокруг себя.

Она открыла рот, чтобы позвать Сизифа, но губы издали лишь неясное мычание:

– Сиз… Сиз…

– Говорить с ходу не получится.

Голос. Такой знакомый.

Это он!

Впервые Лиза испытала облегчение, услышав его.

– Заодно немного отвыкнешь от своей болтливости, – добавил Сизиф.

Лиза бы усмехнулась. Если бы только могла.

– Можешь общаться со мной мысленно, – добавил Сизиф.

Сквозь пелену Лиза увидела появившуюся из ниоткуда мужскую фигуру.

Видеть его было еще радостнее, чем слышать. Пусть даже он и говорил свои обычные колкости.

Сейчас это было неважно.

Сизиф приблизился и сел на край койки.

Даже теперь, вблизи, он расплывался перед глазами.

Высокие скулы, смуглая кожа.

Она достраивала его образ по памяти.

– Что происходит? – спросила Лиза мысленно, не открывая рта.

Да, так было намного проще.

– Ее тело отвыкло от души, – объяснил Сизиф. – А твоя душа – от тела. Понадобится время.

Лиза попыталась поднять руку, но та, едва шевельнувшись, тут же упала обратно на кровать.

– Твою же мать. Воплотилась в тело, называется, – мысленно проговорила Лиза. – И почему я тебя вижу?

Сизиф приблизил лицо. С озабоченным видом заглянул ей в глаза. Лиза увидела темную щетину на подбородке, которую раньше никогда не замечала.

– В таких ситуациях правила не ограничивают контакт, – ответил он. – Я все время буду рядом.

Лиза поморщилась. Она вдруг ощутила боль от красных пятен на ногах, в тех местах, где кожа постоянно касалась постели.

Сизиф усмехнулся, неправильно истолковав ее мимику.

– Знаю, так себе радость, но иначе ты сойдешь с ума.

– А она?

Лиза поглядела на свои руки. Это были чужие руки. Не ее пальцы, не ее ногти.

– Она тоже тут?

– Нет. В этом теле не осталось ее души. Остался лишь животный источник, который дает телу жизнь.

– Она… она уже переродилась?

– Нет, пока доктор ее не отпустит и не отключит приборы, его женушка так и будет висеть на полпути к новому рождению. Но здесь ее нет. Ты тут одна.

Лиза подумала о тех, кто приходит в себя после комы. Интересно, кто возвращается в их тела на самом деле? Вот, например, у нее в детстве была соседка. Она вернулась вроде бы прежней, но что-то в ней изменилось навсегда.

– Нет. В твою соседку лишь подселились. На время. Это другое. У тебя же гораздо больше свободы. Это тело фактически твое, – Сизиф помолчал и добавил с нажимом. – Ненадолго.

Лиза потянула носом: запахи…

Как она от них отвыкла.

Тут были и приятные запахи. Она уловила легкий аромат розы. Он шел не от поникших цветов на тумбочке, а от ее собственной кожи.

Были и неприятные запахи. Они тоже исходили от ее тела.

Размышления Лизы прервал ворвавшийся в палату человек.

Лиза прищурилась, силясь разглядеть, кто это.

Мужчина сначала остановился, как вкопанный. Лиза ощущала на себе его ошарашенный взгляд. Позади появился еще один. Оба были одеты во что-то белое.

«Медицинские халаты», – догадалась Лиза.

Вдруг первая расплывчатая фигура кинулась к Лизе и стиснула ее в объятиях.

Боль. Перехватило дыхание. Запахи. Тепло.

Все это навалилось на Лизу разом.

Она отвыкла от прикосновений. Живых, человеческих, теплых прикосновений.

Это было похоже на удар током.

Ее лицо, точнее, лицо женщины, в которой она оказалась, исказилось гримасой ужаса. Изо рта вырвалось испуганное мычание.

Мужчина тут же отпустил ее и немного отстранился.

В тех местах, где он прикасался к ней, стало холодно.

– Сиз… Сиз… – мычала Лиза.

Ответа не было. Она слышала только, как пульсирует не ее кровь не в ее висках.

Только теперь Лиза смогла разглядеть человека, обнимавшего ее. Это был доктор. Тот самый, испытывать которого она пришла.

Позади него стоял, должно быть, другой доктор. Тот, который лечил жену Сергея.

«Я ведь даже забыла, как меня теперь зовут», – спохватилась Лиза.

– Сиз… Сиз…

Молчание.

Сергей отстранился еще немного. Он смотрел на нее удивленно и напугано. Он выставил перед собой руки, ладонями вперед, как бы показывая, что не будет больше трогать ее без разрешения.

– Извини, извини, все хорошо. Это я, – проговорил Сергей, тяжело дыша.

Второй мужчина в белом халате подошел к Сергею. Теперь Лиза не могла считать ни его имени, ни воспоминаний, ни чувств. Зато ее с головой накрывала лавина других, таких прямых, плоских, громких ощущений. Запахи, тухлый привкус во рту, холод в ногах и боль в икрах, там, где они соприкасались с простыней.

Второй доктор положил короткопалую руку на плечо Сергея.

– Ей нужно прийти в себя. Осознать, кто она и где.

Сергей кивнул, но остался на месте. Даже на таком расстоянии она ощущала тепло его живого, настоящего, материального тела. Она даже чувствовала, как тепло его тела соединяется с теплом, исходящим от ее тела. Она никогда не чувствовала этого, пока была жива. Пока проживала свою жалкую жизнь в теле Лизы Чайковской. Где она была все эти бесценные годы своей жизни?

– Хорошо. Но я… я хочу побыть с ней, Петя, – проговорил Сергей.

Петр.

Она запомнит имя.

Петр не убрал руки с плеча Сергея.

– Не сегодня. Дай ей время. И, возможно, время вспомнить тебя, Сережа.

Сергей помрачнел, но потом снова улыбнулся, столкнувшись со взглядом Лизы.

Лиза не была готова смотреть в глаза этому человеку.

Она начала лихорадочно оглядываться в поисках Сизифа.

– Сиз… Сиз…

Она совсем забыла, что могла обратиться к нему мысленно.

Она была ошарашена.

– Ты что-то ищешь? – спросил Сергей.

Лиза испуганно посмотрела на него.

Петр похлопал Сергея по плечу:

– Пойдем. Так будет лучше.

Сергей вздохнул и натянуто улыбнулся. Он встал. Только сейчас Лиза поняла, что все это время он стоял на коленях возле ее койки.

– Да, конечно. Я понимаю, – растерянно проговорил Сергей, а потом обратился к Лизе: – Я буду приходить каждый день. Ты вспомнишь меня.

Он снова приблизился. Она сжалась и закрыла глаза, и спустя мгновение ощутила теплое и влажное прикосновение ко лбу – он поцеловал ее.

Тепло ушло – Сергей и Петр покинули ее палату.

Несколько мгновений Лиза просто молчала.

Потом подняла свои новые бледные руки и стала разглядывать их. Она коснулась того места на лбу, куда Сергей поцеловал ее.

Если очень постараться, то можно было еще чувствовать его прикосновение поверхностью кожи.

Постепенно картинка перед глазами стала проясняться. Она узнала палату. Она бывала здесь раньше.

Неловким движением Лиза стерла влагу со лба.

– Что, отвыкла от слюнявых поцелуев?

Сизиф стоял прямо перед ней.

Она нахмурилась и сжала не свои кулаки. Чужие кулаки ощущались иначе. Но похоже.

– Если ты еще раз исчезнешь, я… я…

Лиза осеклась.

Она что?

Да и по какой-то неведомой причине ей совсем не хотелось угрожать и скандалить. Может, оттого, что в этом теле почти совсем не было энергии.

– Больше не исчезай. Отвечай мне.

– Не исчезну, – в голосе Сизифа почему-то тоже не было привычной холодности и цинизма.

– Это так странно, – мысленно говорила Лиза. – Чувствовать, что тебя кто-то обнимает. Прикосновения. Тепло. Сила. Почти больно. Начинаю понимать, что чувствует новорожденный.

Сизиф усмехнулся. Он хотел что-то сказать, но внимание Лизы ушло за дверь палаты, откуда доносились голоса Петра и Сергея.

– Это чудо, – говорил Петр. – У меня нет слов. Я даже не знаю, что сказать.

– Боже мой… Я тоже, – отвечал Сергей. – Когда начнутся тесты? Я должен знать, насколько ее мозг сохранен.

Лиза посмотрела на Сизифа. Как всегда совершенно невозмутимого.

От его спокойствия ей тоже стало спокойнее. В конце концов, она себя осознает, чувствует и может мыслить. С остальным она справится.

– После стольких лет комы, – снова заговорил Петр, – понадобятся большие деньги на ее восстановление, ты ведь понимаешь?

Повисла пауза.

Лиза снова бросила взгляд на Сизифа. Тот смотрел в сторону.

– Да, – проговорил Сергей, – у меня есть наследство. Я отдам на ее восстановление все до последней копейки. Просто найди лучших.

Лиза глубоко вздохнула. Силы покидали ее, клонило ко сну.

– Я знаю, что ты задумал, – успела проговорить она прежде, чем ее веки снова сомкнулись.

Сон… она и забыла, как это бывает.

Что-то сладкое, теплое окутало ее и начало уносить куда-то далеко… всплыли странные образы. Нет, сейчас она не читала ничье подсознание. То были закоулки ее собственной психики.

Глава 26

За два месяца и 24 дня до конца

Ночь опустилась на город. Окна больницы смотрели на Лизу темными прямоугольниками, в которых отражалось чужое ей лицо, светлые волосы и скудные, белые интерьеры палаты.

Лиза достигла некоторых успехов в управлении руками. Те были еще неуклюжими и с трудом могли удерживать что-то, но все же уже подчинялись командам.

Она тренировала пальцы, перебирая бахрому на пледе, который принес Сергей, пока она спала. Она поняла, что это был его плед, по запаху. Все ее чувства теперь были так обострены, что она казалась себе то охотничьей собакой, то сплошным оголенным нервом.

В коридоре послышались шаги. Она бросила беглый взгляд на часы: у Сергея должна была закончиться смена. Это он. Она знала, чувствовала. У нее не было сил выносить его объятия. Надо успеть придумать, как реагировать на него.

– Сизиф, – тихо позвала Лиза.

Шаги уже совсем близко.

Она закрыла глаза, решив притвориться спящей.

Сергей зашел в палату тихонько, чтобы не разбудить жену. Он приблизился и некоторое время просто смотрел на ее лицо. Впервые за три года кожа на этом лице порозовела. Волосы перестали походить на шевелюру детской куклы. Как он ни расчесывал их раньше, они все равно не выглядели как у живого человека. А сейчас… Она спала – так же лежала с закрытыми глазами, как все эти три года – но он отчетливо чувствовал ее живой.

Сергей наклонился и поцеловал жену в щеку, а потом провел своей большой теплой рукой по ее вновь заблестевшим волосам.

Потом Сергей достал из-за ворота рубашки тот самый крестик, который много лет назад дал ему врач, лечивший его мать. Сергей зажал крестик в руке, встал на колени и начал молиться.

Лизе удалось разобрать не все слова. Он произносил их тихо, будто внутрь себя. Но последняя фраза была слышна отчетливо:

«Спасибо тебе, Господи, за это чудо».

Сергей встал, оправил брюки и вышел из палаты.

Лиза лежала неподвижно, ничто не могло выдать ее. Но она не спала, просто растворилась в звуках и ощущениях. Она чуть было не открыла глаза, когда теплые губы вновь коснулись ее лица, но сдержалась.

Сизиф так и не отозвался. Надо будет высказать ему завтра все, что она об этом думает.

Лиза открыла глаза и долго смотрела на свое отражение в окне.

Она не сможет всегда притворяться спящей.

Из угла комнаты, с несуществующего стула, на нее смотрел Сизиф. Он наблюдал за всем, что происходило в палате. Он взялся было за свой планшет, чтобы сделать заметки, но передумал и отложил его в сторону.

Глава 27

XVI век. Нидерланды. За месяц до сожжения Марии

Йохан снова мучился над ночным горшком. Каждую ночь он просыпался до рассвета, когда все вокруг еще спали и пыхтел над ненавистным горшком, в котором знал уже каждую трещину, пытаясь выдавить из себя хоть что-нибудь.

Он знал: со многими мужчинами его возраста это случается. Особенно с чиновниками, целыми днями сидящими на службе. А он теперь и по вечерам подолгу засиживался над бумагами в своем кабинете, чтобы прийти в спальню, когда она уже спит. Иногда он винил ее. Она ведь молодая, с ней все должно было измениться.

Еще он слышал мельком, что бывает, если жена опытная, недуг проходит. Она же ничего такого не знала.

Конечно, ему в голову приходили грешные мысли. Например, об одной женщине на окраине города…

Но недавно ее обвинили в колдовстве. Пришлось сжечь.

Кое-как справив нужду, Йохан вернулся в постель, надеясь, что она не слышала его постыдного пыхтения. Мария безмятежно спала, молодая, красивая. Йохан чувствовал жар ее тела, на который не мог ответить.

Йохан склонился над молодой женой и погладил ее по лицу. Кожа на его руке выглядела такой поношенной по сравнению с бархатом ее щеки.

Мария не проснулась, она улыбнулась и слегка поменяла положение.

– Иов, – сонно прошептала она.

Йохан замер на мгновение, затем резко отстранился от жены. Он схватил свою подушку и занес над ее лицом, белевшим в темноте.

Минута-две – и весь его позор кончится.

Опустить на белое молодое лицо. Подержать, вдавив в кровать.

И все…

Подушка упала на желтоватые простыни.

Нет, он не может.

Вслед за подушкой, тяжело дыша, повалился на постель и сам Йохан. Он перекрестился и долго смотрел в потолок.

Тонкая тень отделилась от темного угла комнаты. Тень ушла прочь, приобретая черты мужской фигуры. Той самой, со стертым лицом.

Щелчок.

Комната замерла на мгновение…

За два месяца и 23 дня до конца

…комната замерла на мгновение, а затем свернулась в маленькую черную точку на больших – во всю стену – белых экранах.

Хлопнула дверь.

Оставленная кружка с горячим мутным кофе начала постепенно растворяться по мере того, как автор этой проекции удалялся от белоснежного бокса.

Она снова зовет его.

«Сизиф»…

Глава 29

За два месяца и 20 дней до конца

Исследование мозга Елены – жены Сергея, – в котором теперь копошились мысли Лизы, шло полным ходом.

Сначала кто-то светил ей в глаза фонариком, регистрируя реакцию зрачков.

Потом она сидела в неудобном кресле, опутанная проводами, словно присосавшимися к голове. Каждый из них регистрировал мелкие колебания, вызванные ее мыслями в чужом сером веществе. Энцефалограф жужжал, записывая на компьютер волны, которыми была она сама, ее сознание, преломленное через чужие нейроны.

Перед Лизой на экране мелькали разрозненные, часто непонятные кадры – фотографии и отрывки видео. Тут была и природа, и кровь, и тело Елены в молодости, и целующиеся люди, и покойники. И Сергей.

– Изучи ее жизнь, – говорил сидящий рядом Сизиф.

В маленькой кабинке для энцефалографии не было места для двоих. Поэтому Лиза видела только половину Сизифа. Другая его половина оставалась снаружи.

– Попроси больше фото, задавай вопросы, когда сможешь нормально говорить.

– Я тебя ненавижу! – мысленно ответила Лиза.

Волны на экране компьютера усилились, лаборантка что-то записала – должно быть, сделала выводы.

– Я знаю, ты специально выбрал этот полутруп, чтобы помучить меня. Я даже сама посрать не…

– И тебе придется избавиться от этих твоих словечек, – перебил Сизиф. – Говорить будешь как достойная женщина.

– Да пошел ты! – Лиза попыталась повернуться к нему, но провода, идущие от головы, угрожающе натянулись.

Сизиф послал Лизе воздушный поцелуй и исчез.

Лиза хотела что-то крикнуть ему вслед, но вышло лишь мычание.

В следующее мгновение в кабинку заглянула лаборантка. Она улыбалась и лепетала какую-то приторную ерунду, разговаривая с Лизой, точно с младенцем. Лизе хотелось ее придушить – она-то может ходить, говорить, самостоятельно гадить в туалете, в отличие от Лизы, которая мало того, что умерла, так теперь еще тут застряла. Пока лаборантка снимала с Лизы электроды, сквозь открытую дверь та увидела Сергея. Он отсчитывал Петру деньги за исследование.

– Извини, что приходится брать с тебя деньги. Никак бесплатно оформить не получилось.

– Понимаю, – кивнул Сергей.

«Какой всепонимающий», – с раздражением подумала Лиза.

– У нее удивительная воля к жизни, – продолжал Петр, сконфуженно принимая плату. – Но ей будет нужна длительная поддержка и кое-какие редкие лекарства, чтобы процесс не остановился.

– Я сделаю все, что в моих силах, – ответил Сергей.

В его голосе звучала решительность.

«Какой же ты идиот, – подумала Лиза. – Какие же вы все идиоты».

Лиза знала, что Сизиф уже готовит силки для доктора.

И скоро последует первый удар.

Поглядим, каким всепонимающим и добрым ты будешь тогда.

Улыбка не сходила с лица Сергея. Что-то изменилось в его походке и во взгляде. Он не мог скрыть этого даже от умирающих пациентов.

Дима сразу заметил перемену. Его впалые глаза, окруженные темной тенью, с бьющейся жилкой на правом веке, внимательно следили за доктором.

Любая радость, своя и чужая, тут же окрашивалась для него в серые оттенки.

За последние несколько дней Дима похудел еще сильнее. Он таял прямо на глазах.

– Как у нас сегодня дела?

Дима отвернулся. Изменившийся тон доктора казался ему маленьким предательством. Раньше доктор был таким грустным, будто это его сердце вот-вот остановится.

– Лучше всех, – без энтузиазма ответил Дима.

Сергей бросил взгляд на путеводитель по Индии. Книга лежала в том же положении, в каком мальчишка оставил ее в прошлый раз. Он не читал ее, не выделял маршруты, по которым мог бы поехать.

Сергей вытащил из небольшого пакета, который принес с собой, блокнот и ручку. И протянул свои дары Диме.

– Как и обещал.

Дима посмотрел на блокнот и грустно усмехнулся. Медленными слабыми движениями он взял подарки и не глядя отложил в сторону.

Сергей сел на край его кровати.

– Моя жена лежала в коме три года, – начал он. – Уже после трех месяцев в коме процент приходящих в себя критически мал.

– Мне жаль, Сергей Викторович, – сказал Дима, но жалости в его голосе не чувствовалось.

Всю свою жалость он израсходовал на себя. И был рад, что теперь она почти закончилась, иначе бы просто захлебнулся ею, глядя на себя в зеркало или слушая, как на улице бегают мальчишки.

Дима отвернулся к окну и стал смотреть, как раскачивается и скребется о стекло лысеющая ветка.

– Но я верил в чудо, – продолжал Сергей терпеливо. – И оно произошло. Она вернулась ко мне, Дима. Она видит меня, слышит и уже начала говорить.

Дима обернулся. В его взгляде промелькнула искра. Что-то все-таки вдохнуло в него жизнь хоть на мгновение. Он был удивлен.

– Жди свое сердце. Не теряй веру, – сказал Сергей, посмотрев Диме прямо в глаза.

Затем доктор открыл блокнот, вложил в него ручку и протянул Диме. Тот, поколебавшись, взял.

Сергей улыбнулся и взъерошил ему волосы.

Уже выходя из палаты, доктор обернулся и кинул Диме через плечо:

– И попробуй только не прислать открытку!

Глава 30

За 2 месяца и 12 дней до конца

Он жевал булку, но не чувствовал вкуса.

Сделал глоток дешевого кофе – и тоже ничего не ощутил.

Все его мысли были поглощены историей болезни Елены.

Еще страница – кусок булки.

Еще абзац – и остывший кофе скользнул по пищеводу.

Он бы и не заметил, что кто-то сел за его столик, если бы человек не заговорил:

– Приятного аппетита, Сергей Владимирович.

Сергей поднял голову и увидел широкое, всегда слегка красноватое лицо Кирилла Леонидовича.

Сергей проглотил последний, плохо пережеванный кусок булки и отставил чашку.

– Что вы здесь делаете? Не ожидал увидеть вас в нашей больничной столовой.

– Да вот, зашел вас поздравить, – сказал Кирилл Леонидович.

Перед тем как поставить локти на дешевый пластиковый столик, он взял салфетку и тщательно протер столешницу.

– Слышал, у вас случилось радостное событие. Могу только позавидовать вам.

– Не надо нам завидовать, – отозвался Сергей. – Я уже озвучил вам свою позицию. Я не имею права и не буду влиять на очередность пациентов.

Кирилл Леонидович проигнорировал его слова. Он наклонился к доктору и сказал тихо, вкрадчиво, глядя прямо в глаза:

– А еще я слышал, вашей жене нужно особое лечение, и никто здесь толком не понимает, что с ней делать.

– Ею занимаются. Все хорошо. Спасибо за беспокойство, – ответил Сергей и снова взялся за кофе, показывая, что разговор окончен.

Неожиданно чашку обхватили крупные волосатые пальцы и отставили ее в сторону.

– Ваша жена в одиночной палате лучшей немецкой клиники, специализирующейся на мозге. Ею занимается ведущий врач, и у нее есть все необходимые лекарства. Как вам такая перспектива? Все это я могу устроить. И оплатить. Я могу сделать все, кроме того, что нужно моему сыну.

– Вот как… – произнес Сергей, глядя в чашку с кофе.

Кирилл Леонидович наклонился еще ближе:

– Вы же не хотите жить с женщиной с уровнем развития трехлетнего ребенка? Вы хотите вернуть ее полностью, правда? Спасите близкого мне человека, а я спасу близкого вам.

Кирилл Леонидович откинулся назад. Тонкая пластиковая спинка затрещала под весом его крупного тела.

Сергей сделал глубокий вдох, а затем подался к Кириллу Леонидовичу. Тот, казалось, перестал дышать в ожидании столь желанного ответа.

– Что ж, мне жаль, что вам приходится выучить свой урок при таких обстоятельствах.

– Какой еще урок? – не понял тот.

– Что не все решают деньги.

Сергей встал, но Кирилл Леонидович схватил его за запястье.

– Лучше позаботьтесь о своем уроке, доктор. Время играет и не в вашу пользу тоже.

– Кофе можете оставить себе, – ответил Сергей, высвобождаясь.

Когда доктор вышел из столовой, Кирилл Леонидович ударил кулаком по шаткой столешнице. Кофе опрокинулся, залив столик и брюки. Многие обернулись, но Кирилл Леонидович, раскрасневшийся и тяжело дышащий, этого не заметил.

Перед глазами у него стояло лицо сына, уверенного, что папа все решит и не даст ему умереть. Бессилие – не то чувство, которое он привык испытывать.

Он не позволит ничьим глупым принципам управлять жизнью его единственного ребенка.

Именно это и нашептывал ему стоящий за правым плечом Сизиф.

Больше не пришлось ничего говорить. Остальное свершилось без его помощи.

Фото, где Лена обнимает Сергея на лужайке в парке. Фото со свадьбы – два счастливых лица. Пятая годовщина свадьбы – снимок наполнен нежностью.

А вот записки, которые они писали друг другу в свою единственную за все годы крупную ссору.

Лиза поморщилась: все это казалось ей таким приторным, таким невозможным. Так не бывает… не бывает.

Она перебирала семейные архивы, которые Сергей принес по ее просьбе. Лиза старательно выполняла приказы Сизифа. Каждый день, когда из-под нее выносили утку или, поддерживая под руки, практически тащили в туалет, где не оставляли ни на минуту, она повторяла себе слова Сизифа.

Это дело даст ей столько очков, сколько она не заработала бы и за несколько десятков рядовых дел, которые обычно дают новичкам. Она приблизит свободу и возможность вернуться на Землю, освободиться и начать заново. Начать жить так, как она всегда мечтала. А если не справится… если не справится…

Нет, побывав в теле вышедшей из комы Елены, она не хочет проживать жизнь той парализованной француженки.

Ни за что…

Но она никогда не признается в этом Сизифу. Не даст ему почувствовать власть над ней.

Лиза посмотрела на улыбающееся лицо Елены на фото, потом ощупала свое. Казалось, что она никогда не могла так открыто улыбаться.

Женщина, в которую Лиза воплотилась, кажется, была самим совершенством: нежной, доброй, женственной, любящей – в общем такой, что хотелось блевануть.

Как Лиза, знавшая только тумаки и предательство, использование и ненужность, сумеет изобразить такую?

Он… этот доктор… он ведь быстро все поймет.

– Не спишь? – тихий голос вывел ее из раздумий.

Лиза вздрогнула. Она оглянулась, решив, что это Сизиф. Но нет, это был не он.

– Можно к тебе?

Лиза кивнула не своей головой. Чужие светлые волосы пощекотали ее лицо.

Сергей подошел к ней, не решаясь коснуться. Он выглядел как ребенок, который мнется перед учительницей, чтобы отпроситься в туалет:

– Тебе нужны еще фотографии? – спросил он.

Лиза помотала головой. Ее плохо слушавшиеся руки принялись собирать фото. Она каждый раз начинала что-то делать, когда он появлялся, лишь бы не встречаться с ним взглядом. Она боялась, что, заглянув ей в глаза, этот без пяти минут праведник увидит то, чем Лиза была на самом деле: злобным, грубым существом, не чувствующим ничего, кроме обиды на весь мир.

Фото выскользнули из неловких пальцев и рассыпались по покрывалу.

Сергей тут же бросился их собирать. Потом, сложив стопкой, положил на тумбочку.

Иногда ей просто хотелось треснуть ему по башке, таким старательным он был.

Только сейчас Лиза заметила, что Сергей тоже пытается не смотреть ей в глаза.

Пауза затянулась. Никто не начинал разговор: ни словом, ни жестом. Слышно было, как гудела лампа под потолком. Ветер завывал за окном.

– Это так странно, – начал наконец Сергей, – общаться с собственной женой, будто с незнакомым человеком.

Медленно, осторожно он взял ее тонкую бледную руку. Лиза не вырвалась, позволила. Такова была ее работа.

Он поднес руку жены к лицу и просто уткнулся в нее. Лиза чувствовала ладонью, как бьется теплая жилка у него на лбу.

Прошло несколько мгновений.

– Что еще я могу для тебя сделать? – спросил Сергей. – Может, ты хочешь чего-нибудь особенного?

Лиза знала, чего хочет. Но этого он ей дать не мог.

Правда, было еще кое-что. Незначительное, говоря честно. Она даже не очень-то этого и хотела, но все же придется сказать.

– Хочу… смотреть… себя, – с трудом проговорила она.

Как же ее бесило, что она, получив тело, не могла нормально пользоваться им! Ведь времени так мало, когда еще в следующий раз ей представится такая возможность?

– Что? – переспросил Сергей. – Ты имеешь в виду зеркало?

Лиза кивнула.

Сергей, как мальчишка, которому наконец разрешили взять конфету, метнулся к тумбочке. Там у него был целый набор: кремы и мази, расческа для ее светлых волнистых волос и зеркало. Зачем? Неужели он все это время надеялся, что она когда-нибудь восстанет и захочет поглядеть на себя?

Красивая.

Хрупкая.

С такими большими голубыми глазами.

С такими до тошноты идеальными чертами. Раньше за такое лицо Лиза отдала бы правую руку, а сейчас была бы рада хоть как-то просто пользоваться этой рукой.

Интересно. На всех фото глаза Елены всегда были такими спокойными. В них не было… искры, что ли.

В глазах, который сейчас смотрели из зеркала, искра была. Еще слабенькая, но явная. И это единственное, в чем Лиза узнавала себя. Она сморщила нос – идеальный нос Елены тоже сморщился.

Скривила губы – пухлые бледно-розовые губы скривились в ответ.

Нахмурилась – ровный белый лоб в едва заметных веснушках тоже нахмурился.

Твою же мать, эта баба даже хмурится красиво.

Понятно, почему он так любит ее.

А вот Лиза всегда все делала по-уродски.

По крайней мере, так говорил отчим.

Сергей, державший перед Лизой зеркало и наблюдавший за ней, усмехнулся ее гримасам.

Лиза смутилась, но потом увидела, что он усмехнулся по-доброму. Вроде как любя или типа того. Так усмехаются проказам ребенка.

Лиза такого никогда не видела. Хотя нет, мачеха именно так смотрела на своего сына. Того, которого Лиза чуть не утопила.

– Ты совсем не изменилась, – сказал Сергей, достав расческу и нежно расчесывая волосы жены.

Лиза поймала взгляд Сергея в зеркале.

– Все те же светлые, добрые глаза.

Теперь усмехнулась Лиза.

Не сдержалась.

Прости, Сизиф. Здесь ты, вообще, или нет?

Отложив расческу и зеркало, Сергей достал что-то из кармана.

Лиза не могла вспомнить, как называется этот предмет.

Так странно. Слово просто вылетело из головы.

На его месте была зияющая пустота, как от вырванного зуба.

Как такое вообще может быть?

– Я книгу тебе принес, – сказал Сергей.

Да, книга, конечно!

– Твоя любимая, «Мастер и Маргарита».

Лиза очень надеялась, что идеальные черты белокурой женщины не приняли скептического выражения.

– Хочешь, почитаю?

Нет конечно!

Лиза согласно кивнула, изо всех сил стараясь сделать «светлые и добрые глаза».

Черт, так, наверное, получается еще хуже.

Глаза, должно быть, покраснели от старания.

По крайней мере, слезы навернулись.

Сергей это заметил.

– Все будет хорошо, вот увидишь, – сказал он, проведя рукой по лицу Лизы.

Еще бы, кретин, уж я постараюсь. Все будет очень хорошо. У меня.

Лизе нравилось называть его про себя кретином.

Так она испытывала меньше смущения. Особенно когда он смотрел на нее влюбленными глазами.

Сергей принялся читать.

«Что за бредятина», – думала Лиза.

Делая вид, что слушает, она обеими руками, как смогла, взяла зеркало и слегка повернула его так, чтобы видеть себя хоть в краешке. Лиза разглядывала лицо, с которым ей предстоит прожить некоторое время.

Хоть какой-то бонус за удовольствие испражняться под контролем медсестры, а иногда и медбрата.

– Сизиф? – мысленно позвала Лиза. – Ты здесь?

Тишина.

Он обещал, что будет появляться по первому зову.

Хоть какое-то развлечение.

Зачем он понадобился ей сейчас?

Она не могла ответить точно.

Он всегда требовался ей, когда Сергей был рядом.

Так она точнее понимала, кто она и на чьей стороне.

Тело…

Никогда раньше она не понимала, как приятно иметь тело, чувствовать свой вес.

Ощущать легкую сладость где-то внизу живота, полноту под диафрагмой, тепло собственных ладоней, пульсацию в шее. Иметь то, чем ты можешь трогать этот мир, взаимодействовать с ним, ощущать его.

Ничего этого она не чувствовала раньше.

Иметь тело – такой соблазн, такой дурман.

Как хорошо было бы просто слиться с ним. Даже если тело такое полуживое, как это.

– Сизиф, мать твою! – сказала она молча.

– Да здесь я. Не кричи.

Лиза подняла глаза – он стоял позади Сергея.

Прямо сейчас

– Стало ясно: подошло время для первого удара, – говорит Сизиф.

Он точно помнит тот день.

Здесь, где минуты тянутся вечность, где бессмертие становится проклятием, он научился помнить все, как будто оно случилось вчера.

Что ему не удается, так это забывать.

Иногда он бы хотел быть планшетом, где файлы можно удалить без возможности восстановления.

Тощий в черном переспрашивает:

– Первого?

– Да, – Сизиф натягивает привычную скептическую усмешку. – Тогда я еще надеялся, что это будет первый и последний удар. Не возражаете, если я все-таки выпью кофе?

Начальник в белом делает рукой позволяющий жест.

В ладонях Сизифа появляется его кружка с кофе.

– А если закурю?

– Не переходите границы, – строго говорит Начальник в черном.

Сизиф пожимает плечами и делает большой глоток, изображая удовольствие от вкуса кофе.

Он отлично знает, что эти зануды уже не помнят ни одного вкуса. Их проекции пусты и безжизненны.

Но они не знают, что и его проекции теряют жизнь.

Тощий с завистью смотрит на чашку.

– Так что там с первым ударом?

– О… – загадочно произносит Сизиф, подняв брови.

Глава 31

Два месяца и 6 дней до конца

– Ты последние деньги на свои авантюры просрал! – кричала Марина, намывая тарелки и со звоном ставя их в сушилку.

Егор сидел поодаль в их маленькой кухне в квартире, где давно не делался ремонт. Вид у него был жалкий, ссутулившийся, глаза в пол.

Раздражающе мигала лампочка в пыльной люстре под потолком.

Егор ковырял ногтем столешницу.

– Говорила мне мама, – Марина с нарастающим остервенением елозила резиновыми перчатками по дну очередной кастрюли, – это авантюрист, не выходи за него, в нищете всю жизнь будешь.

– Откуда мне было знать? – оправдывался Егор неестественно бодрым тоном. – Партнер уродом оказался, почему я виноват?

Натертая до блеска кастрюля так грохнула о сушилку, что Егор понял: тон выбран неверно.

– А ты всегда не виноват! Видать, я виновата, что пашу как лошадь!

Закончив с посудой, Марина вытерла покрасневшие пухлые руки о скомканное полотенце и резко развернулась к Егору. Ее голос стал еще выше и громче:

– Все, что у нас с детьми осталось, – мамино!

Махнув рукой, Марина случайно задела фигурную вазу из тонкого стекла. Та разбилась на мелкие острые кусочки.

На мгновение Марина замолкла, а потом на ее глаза навернулись слезы. Вся она сразу как-то сжалась и осунулась.

Марина встала на колени и принялась бережно собирать осколки в свои большие, мягкие ладони.

Ее теплое, пухлое тело сотрясали рыдания. Она их не сдерживала. Марина не была умна, но отлично знала, как женские, вырывающиеся из самой утробы рыдания влияют на мужчин. В особенности на ее слабого и бесхребетного мужа. Она хотела, чтобы ему стало плохо, очень плохо.

Однако она не играла. Обида, злость, бессилие – все это разом захлестнуло ее.

– Не найдешь нормальную работу – выгоню тебя к чертям! – проговорила Марина сквозь рыдания.

Для Егора разбитая ваза была шансом для примирения. Он тут же опустился на колени рядом с женой и начал собирать осколки.

Скоро она простит его. Проплачется, и ее отпустит. Так уже бывало.

Первый же осколок рассек ладонь Егора. Причем удачно: кровь щедро заструилась, картинно падая крупными каплями на светлый пол.

Егор схватился за руку и, немного переигрывая, скривился от боли.

Марина никак не отреагировала на старания мужа, однако рыдать перестала. Она продолжала собирать осколки, периодически поглядывая на лужицу крови на полу, а потом и на самого Егора.

Тот продолжал морщиться, с опаской разглядывая руку и позволяя крови пропитывать рукав свитера.

Марина молча встала и выкинула осколки в мусорное ведро. На мужа она поглядывала уже несколько встревоженно.

– Глубоко, зараза… Ну ничего… Сейчас пластырем заклею…

Марина тяжело вздохнула:

– Вот как так получается? Родились два брата. Один вырос, человеком стал, а ты…

– А ты – жалкое недоразумение, не мужик, – зашептал Сизиф, стоящий прямо возле Марины.

Все это время он находился здесь. А перед этим побывал у делового партнера Егора, надоумив того оставить напарника без копейки.

Всего-то несколько правильных слов, остальное сделает сам человек: объяснит, найдет аргументы, оправдает себя.

Марина молчала, уже готовая выплюнуть острые слова.

– Ну же… а ты не мужик, – подначивал ее Сизиф.

– А ты…

Марина осеклась, глядя на кровоточащую руку Егора, которую он пытался кое-как замотать салфетками.

– Эх, иди уже сюда, балбес. Салфетками он бинтуется.

Сизиф хмыкнул и криво улыбнулся.

Эта женщина оказалась упрямее здоровенного мужика, который этим утром послушно кинул Егора.

Егор поднялся на ноги и боязливо поплелся к жене, как мальчишка, который принес в дневнике очередную двойку.

Марина выкинула пропитавшиеся кровью салфетки и достала бинт. Слезы снова подступили к глазам.

Снова бессилие.

Сейчас Сизифу можно было отдохнуть и подождать. Они сами скажут друг другу все, что требуется.

Он сел на стул возле разбитой вазы, посмотрел на свежеиспеченные булочки.

На мгновение ему показалось, что он вспомнил запах…

Но нет, улетучилось.

– Дай мне месяц, Маринка, – сказал Егор шепотом.

Слезы потекли рекой из серых глаз Маринки, но она продолжала бинтовать руку мужа.

– Денег-то уже нет, – всхлипнула она. – На что ты собираешься дела свои крутить? Все наследство свое спустил в унитаз!

– В долг возьму… у брата!

Марина усмехнулась сквозь слезы:

– Ты с ним по гроб жизни не расплатишься. Да и не до тебя ему сейчас с Ленкой-то. Все наследство на нее и потратит.

Одной рукой придерживая порезанную ладонь мужа, второй Марина залепила ему звонкую оплеуху.

– Нет, – проговорила она, вытирая нос рукавом халата. – Смириться тебе надо. Кем родился, тем и останешься. Работу нормальную найди. А не найдешь – имей в виду…

Марина закончила бинтовать руку и посмотрела в глаза мужу твердым взглядом:

– Видеть тебя больше не захочу.

И она вышла из кухни, хлопнув дверью.

Егор остался стоять у окна, глядя на шоссе и железную дорогу – единственный пейзаж, который он наблюдал уже много лет.

Егор мечтал, что еще год-другой, и они не будут просыпаться душными летними ночами под грохот колес товарняка. Что он перевезет дочь в квартиру, куда та будет с радостью приводить друзей. Свозит жену на море, и она наконец перестанет сравнивать его с мужиком каждой встречной бабы… С детства его всегда все сравнивали. И всегда не в его пользу. Он старался. Старался как мог. Чего же этот гребаный мир, сотрясающийся от проходящей под окнами очередной электрички, хочет от него теперь?

Он всегда проигрывал там, где другие побеждали. Поэтому теперь он старался пойти в обход.

Честно старался.

И на этот раз был так близок.

Так близок.

Сизиф подошел к Егору и зашептал:

– Ты брату роднее жены. Приспичило же ей очухаться так не вовремя. Это она назло. Она тебя никогда не любила.

Совершенно бредовые слова. Но Сизиф знал, что в такие моменты человек готов принять любой бред, чтобы обвинить в своих бедах кого-то другого.

Егор нахмурился. Но эти мысли… Они казались такими родными, такими естественными.

Егор отвернулся от окна и открыл холодильник. Нашел кусок колбасы, но, понюхав, сморщился от омерзения: протухла. Отчего-то ему вдруг стало ужасно жалко себя. Нет ничего надежного в его жизни. Даже куска свежей колбасы в этом чертовом холодильнике. Мелочь, конечно. Но в мелочах вся суть, вся жизнь.

Егор со злостью кинул колбасу в мусорное ведро поверх окровавленных салфеток. Рана на ладони заныла от резкого движения.

Жалость к себе еще сильнее сдавила сердце. Ему даже показалось на мгновение, будто он уменьшился в размерах.

– А брат? – вновь заговорил Сизиф. – Хорошо ему с его работой, с его мозгами и талантом. Вечный всеобщий любимчик.

Егор тяжело опустился на стул, обхватив голову руками.

– А ты? – продолжал Сизиф. – Тебе просто не повезло. Но разве ты в этом виноват? Брат никогда не умел мечтать.

Он знал этот текст наизусть. Менялись имена, детали, но суть оставалась одинаковой. Пять-шесть фраз, чуть измененных под обстоятельства, – и дело сделано. Сизиф хорошо чувствовал слабости людей. Чувствовал еще при жизни.

Где-то он слышал, что это особенность тех, кто рожден под созвездием Скорпиона. Говорят, Скорпион может быть змеем и жалить всех, кто оказывается рядом, в том числе и самого себя. А может воспарить орлом, помогая людям преодолеть слабости. Сизиф никогда не был орлом. Он всегда был змеем.

Сейчас это отлично соответствовало его работе. Змей-искуситель.

Егор слушал. И уже дважды кивнул мыслям, которые сплетались с его собственными.

– А наследство… – шептал Сизиф, равнодушно разглядывая родимое пятно на щеке Егора.

Сколько раз он уже произносил это слово в сотни разных ушей.

– Всего лишь на месяц. Вернешь – никто и не узнает. У тебя ведь есть ключ. Можно даже и не спрашивать.

Егор колебался. Сизиф это чувствовал.

Глубокий вздох, потом тяжелое поверхностное дыхание. Мышцы живота напряглись.

Все. Решение принято.

Сомнения, которые будут мучить объект еще некоторое время, уже ничего не изменят.

Дело сделано.

Как обычно.

Пора уходить.

Уверенной походкой Сергей зашел в банк.

С тех пор как умерла мать, он не потратил ни копейки из своей доли.

Егор же спустил свою половину их общего наследства в первые месяцы.

Как Сергей был счастлив сейчас, что поступил именно так.

Теперь он сможет дать жене то, что ей так нужно.

Мама, милая, если бы не ты… Если бы ты не оставила этих денег, я бы сейчас не знал, что и делать.

Весь мир для Сергея свелся к больничной палате, где заново училась жить его жена. Он ловил каждое новое слово, которое она вспоминала. Каждое движение, которое осваивала, как младенец.

Она страдала – Сергей видел это. Ее тело было ей как неудобный костюм не по размеру.

После стольких потерянных лет она достойна жить по-человечески. А он… он так хочет быть с ней. Касаться ее, открывать для нее все, что забыто или никогда не пробовано.

Сергей достал свой ключ от ячейки, отпер дверцу и достал чемоданчик, где хранились их с братом доли.

Откинул крышку…

Сизиф видел, как побелело лицо доктора.

Глава 32

За два месяца и 5 дней до конца

– Избил его? – спросила Лиза, пытаясь держать голову на весу.

Вода в бассейне для физиологических процедур, которые наполняли ее день с утра и до вечера, заливалась в уши. Она этого терпеть не могла. Все равно, ее это уши или нет.

– Ну… – протянул Сизиф.

Он стоял тут же, в бассейне. Прямо в своем черном костюме, который, естественно, не промокал.

Сизиф вспомнил, как Сергей тряс брата за грудки, крича ему что-то в лицо, красный, вспотевший. Егор сжался и даже не сопротивлялся. Плакала Марина, стоявшая рядом, и теребила Сергея за плечо.

Сергей выпустил брата, и тот сполз на пол по стенке: нетрезвый, жалкий и понурый.

Егора трясло, он плакал и что-то невнятно бормотал. Сейчас он сам не понимал, как вообще решился взять всю долю брата в такой-то момент, даже не спросив. Как такая мысль могла казаться ему совершенно нормальной всего несколько дней назад?

Сергей стоял посреди кухни, глядя на брата и понимая, что ничего уже не изменить.

– Хотел, конечно. Но сдержался, – ответил Сизиф Лизе. – Крепкий орешек.

– То есть как?

– Как, как… Простил его, – с раздражением объяснил Сизиф.

– Что? – изумилась Лиза.

Сизиф вздохнул.

– Это в стиле праведников. Решил, что такова воля Божья. Что ему надо пройти через испытание за такой сомнительный подарочек, как твое возращение.

Лиза скривилась.

– Больно! – крикнула она медсестре, старательно разминавшей ее бледную ногу, и, смутившись, добавила: – Простите.

Медсестра понимающе улыбнулась и продолжила массаж.

Лиза посмотрела на Сизифа. Она уже научилась определять, когда тот нервничал, хотя он и скрывал свои эмоции. В напряженные моменты Сизиф складывал руки вместе и перебирал большими пальцами. Сейчас пальцы не двигались, но руки уже были сложены. Значит, все идет не совсем так, как он планировал.

– Но он хотя бы злился? Тебе удалось подсоединиться к нему, пока он злился?

В тот момент, когда Сергей тряс брата за грудки, Сизиф прикоснулся к нему и начал шептать на ухо:

«Он лишил твою жену шанса. Родной брат предал тебя. Он заслуживает ненависти. Теперь придется брать деньги там, где ты никогда не стал бы».

Был момент, когда Сизифу показалось, что открывается узенький проход для его слов. Но щель почти тут же захлопнулась.

Сергей не принял эти мысли. Не спутал со своими. Не дал им ходу.

– Пока нет.

Лиза фыркнула и этим напугала медсестру, которая закончила массировать одну ногу и перешла ко второй.

– Все хорошо, – вымученно улыбнулась Лиза. – Просто вспомнилось.

Медсестра уже не улыбнулась в ответ. Только опустила глаза и продолжила свою работу.

– Значит, ты забросил меня сюда, приказал доверять тебе, а сам даже достучаться до него не можешь?

Сизиф только усмехнулся:

– Да ладно. Тебе же тут неплохо, – он кивнул в сторону медсестры. – Не слышу благодарностей. Все лучше, чем паралитичка София и ее муж-алкоголик Бернар, а?

Лиза показала Сизифу неприличный жест, забыв, что теперь ее видят все, а Сизифа – по-прежнему никто.

Медсестра, заметившая жест, нахмурилась. Улыбающийся Сизиф наклонился к уху той и что-то быстро прошептал.

– Эй, что ты там… – Лиза не успела договорить.

Раздраженная медсестра слишком сильно сжала ее ногу, и почти атрофированные мышцы отозвались острой болью.

– Ай! – вскрикнула Лиза и добавила без слов: – Говнюк бестелесный.

Медсестра продолжала массаж, радуясь своей маленькой мести.

– Теперь он возьмет деньги того жирдяя? Да? – беззвучно крикнула Лиза.

Но Сизиф исчез, ничего не ответив.

Глава 33

Прямо сейчас

– И что же он сделал? – спрашивает Начальник в белом.

Начальники переглядываются, потом внимательно смотрят на Сизифа.

Тот, не торопясь, отпивает кофе.

– Объект забрал жену домой. Решил заменить ей всех врачей и медсестер. Урезал все личные расходы. Затянул, как говорится, пояса туже некуда.

– Чего же вы ждали? – с осуждением произнес Начальник в черном. – Чтобы она привыкла к чужому телу и чужой жизни?

– А кто не привыкает? Каждая душа, оказавшись в теле, забывает, кто она и зачем пришла. Становится брюнеткой Машей, блондином Васей, кассиром, юристом. Сами знаете. Ничего необычного с ней произойти не должно было.

Сизиф поставил чашку на стол.

– То есть вы признаете, что рисковали вашей подопечной, нарушая рекомендованные сроки для недавно развоплотившихся душ? Ей было рано давать такое задание. Вы ведь знаете.

– Знаю. Но ставки были высоки. Рисковал ли я ею? Да. Но я надеялся…

Начальник в черном подается вперед:

– На что?

– На то, что мое присутствие не даст ей уйти в иллюзию. Это все, что я мог сделать для нее.

За два месяца до конца

Ночь сменилась днем, день – ночью. Потом снова наползли хмурые, холодные сумерки, а после – забрезжил рассвет.

Она проснулась в испуге. Щеки горели, взгляд рыскал вокруг в поисках чего-то знакомого.

Ничего.

Она не помнила, кто она.

Все смешалось в голове…

Ночью она видела разные образы. Тощего наркомана, женщину, горящую на площади, мужчину, стоящего по пояс в воде в черном костюме с узким воротничком, беловолосую нимфу, которая с улыбкой удалялась куда-то далеко. Лица, лица, лица…

Она случайно задела рамку, стоявшую на прикроватной тумбочке. Семейное фото упало на пол, лицом вверх. Сквозь трещины стекла на нее смотрели Сергей и Елена.

На звук в комнату прибежал Сергей.

Увидев взъерошенную, напуганную и потерянную жену, он крепко прижал ее к себе:

– Все хорошо. Ты дома. Я здесь.

Лиза растерянно огляделась. Теперь ей стало спокойнее. Она как будто бы приземлилась в эти объятия и в чужое, но уже такое знакомое тело.

– Где ты, Сизиф? – сбивчиво думала она. – Я забыла… Забыла, что я тут делаю…

Сергей обнимал ее, слегка покачивая, как плачущего ребенка. В дверном проеме она увидела Сизифа.

– Он не сдался. Решил справиться без денег. Собрался сам тебя выхаживать.

Лиза устало закрыла глаза, понимая, что ей светит в ближайшее время. Пока Сизиф не додавит Сергея. Скорее бы.

Вообще, вернувшись в жизнь, обретя тело, она все время чувствовала недостаток энергии. Сначала Лиза думала, что дело в этом полуживом теле. Но нет. В нем, конечно, сил меньше, чем в здоровом и более молодом, каким было ее собственное. Но и там, в своем теле, ей всегда как будто недоставало сил…

Наркотики, ночи в забытьи, проведенные возле незнакомых тел, всякая гадость, которую она ела и пила, – все это комкало ее чувства, ее боль и желания в маленький плотный шарик. Такой маленький, что можно было хоть иногда его не замечать. Но достаточно плотный, чтобы почти все ее силы уходили на сдерживание этой сжатой пружины.

Там, наверху, без тела, она не могла спрятаться ни от своих чувств, ни от страхов…

Что, если попробовать это и здесь? В этом теле? Быть честной с собой? Может, тогда прибавится энергии?

– Попробуй, – ответил Сизиф. – Только не забудь акваланг.

– Ты что, слышишь мои мысли? Всегда?

– Когда я рядом.

– Тогда лучше сгинь! И причем тут акваланг?

Сизиф не сгинул. Он остался стоять там, где стоял:

– Чтоб не захлебнулась в соплях по никчемно прожитой жизни. Ты пришла сюда не для психотерапии своей многострадальной душонки, не забывай. А то душонка может и не пережить этого задания.

– Как же я тебя ненавижу! – мысленно выругалась Лиза, а потом попыталась произнести вслух: – Ту… туалет… Мне надо в туалет.

Сергей бережно поднял ее:

– Я помогу.

Они пошли в туалет. Лиза чувствовала, что Сизиф стоит сзади в дверях и наблюдает за ними.

Ей было трудно и больно ходить. Ноги то и дело подворачивались, и лишь руки Сергея не давали ей упасть.

Сергей привел Лизу в туалет и попытался снять с нее белье. Как могла, Лиза оттолкнула его руки.

– Сама справишься? – смущенно спросил Сергей. – Уверена?

Маячивший за его спиной Сизиф усмехнулся.

– Что за хрень? – молча спросила Лиза. – Он что, теперь задницу мне подтирать будет?

– В конце концов, это не твоя задница, – ответил Сизиф.

– Да чтоб тебя! – прошипела Лиза, а затем уже вслух сказала Сергею: – Да, справлюсь.

Она не была в этом уверена, но что же делать.

Она сильная. Всегда была сильной. В ней столько боли и гнева, что хватит запустить ракету в космос.

Лиза вспомнила отца. Оплеуху в ванной от мачехи. Сизифа. Штыря.

– Чувствуй, – приказала она себе. – Чувствуй.

Лиза ощутила поднимающийся гнев, как серфер, просто поймала волну.

Ей хватило сил, чтобы опорожнить это тело.

Прямо сейчас

– Следующие дни проходили для нее непросто, – говорит Сизиф.

Он поднимает кофейную кружку и замечает, что поставил ее на фото Лизы. Теперь улыбающееся лицо перечеркнуто грязным коричневым следом.

Сизиф знает, что Начальник в белом тоже это заметил.

И чувствует, что тот внимательно следит за его реакцией.

Сизиф спокойно отпивает свой безвкусный кофе и просто ставит кружку немного правее фотографии.

Он хочет вытереть след с лица Лизы. Сам не знает почему. Просто потому что грязных следов не должно быть на лицах людей. Тех, кого мы так хорошо знаем.

Но он не вытирает и продолжает рассказ:

– Она старалась овладеть телом как могла. Он же пытался заменить собой всю больницу.

Сизиф нажимает кнопку на планшете. На экранах появляется темная комната Сергея. За окнами – ночь, шумит увлажнитель воздуха, стоящий возле кровати Лизы – как прописали врачи. Ее кожа по-прежнему сохнет, но все же стала куда лучше, чем раньше, до пробуждения.

Сергей стоит на коленях возле иконки, висящей на стене. В руках у него тот самый крестик на цепочке.

Он молится.

– В общем, он только усиливал нам помехи каждый день, – заканчивает Сизиф.

– Спасибо, – тихо шепчет Сергей, закрыв глаза.

– Забавно, – усмехается Сизиф. – Знал бы он, кого благодарил.

Сергей встает и выходит из спальни.

За месяц и 23 дня до конца

Сергей кормил Лизу с ложечки.

Это ужасно ее раздражало! Непослушными пальцами она мяла свой длинный рукав, чтобы хоть как-то унять раздражение.

Беспомощная…

Такой шанс пожить! Ощущать, чувствовать, пробовать – и такая развалюха.

И еще этот со своими стараниями. Не дает ей и воздух испортить самостоятельно.

Параллельно кормлению Сергей раскладывал перед Лизой карточки, по которым двухлетки запоминают слова.

– Давай еще чуть-чуть, – приговаривал он, отправляя ей в рот еще одну ложку с переслащенной кашей.

Он указал на карточку с радугой.

– Это что?

Лиза силилась вспомнить слово. Конечно же, она его знает. Но в голову лезли совершенно другие слова: «цвета», «полоски», почему-то «подкова». Все не то.

Она морщила бледный лоб, стараясь вспомнить.

– М-м-м… Сейчас… Как же его… Краски?

– Радуга, – поправил Сергей, отправляя ей в рот новую ложку.

Лиза выглядела обескураженной. Она глотала жидкую кашу без всякого энтузиазма.

Раздражение волной подкатывало к горлу.

Вкусовые рецепторы Лизы стали настолько чувствительны, что даже крупинки сахара было бы достаточно.

Невозможно, до тошноты сладкая каша.

Надо как-то ему сказать, а то ее задница буквально слипнется.

Тем временем Сергей достал следующую карточку с глупыми, детскими, неправдоподобными, улыбчивыми рисунками.

Порвать бы их к чертям собачьим!

«Собака».

Это она вспомнила.

– Собака! – Лизе стало противно от того, какая неподдельная радость прозвучала в ее голосе.

Гребаная собака.

Вспомнила.

Большое достижение.

– Молодец, – Сергей тоже радовался, как мать-наседка. – А это?

Он выложил перед Лизой карточку, на которой были изображены нелепые люди, державшиеся за руки. Что-то в их приторных, почти как ее каша, улыбках раздражало Лизу еще больше.

– Люди, – бросила она и потянулась к ложке.

Однако Сергей не придвинул ложку, а напротив, убрал подальше.

Какого…

– Подумай лучше. Ты знаешь это слово. Не сдавайся.

– Просто люди, – повторила Лиза, нахмурившись.

– Нет, не просто люди, а люди, которые живут вместе и любят друг друга.

Она в упор не помнила этого слова.

И вообще его затея с карточками, которая поначалу показалась ей полезной, теперь только бесила.

Ничего она не помнила.

Лиза ненавидела это тело.

И очень-очень хотела, чтобы все поскорей закончилось.

– Не помню… – вышло как-то беспомощно.

– Семья, – Сергей старался говорить бодро, но то, что она не вспомнила и это слово, кажется, расстроило его больше, чем неудача с радугой.

Просовывая ложку с кашей ей в рот, Сергей случайно ударил по зубам.

Боль…

Еще одно забытое ощущение.

– Извини, – пробормотал Сергей, вытирая расплескавшуюся по ее лицу кашу.

Натянув вымученную, неестественную улыбку, Лиза отвела его руку и попыталась взять ложку сама.

– Дай… дай мне… это…

Она забыла слово.

Этот полусонный мозг плохо слушался ее. Когда она разговаривала с Сизифом, таких проблем не возникало, ведь они общались образами и мыслеформами, но когда пыталась говорить, забывала половину слов.

– Ложку? Это ложка, – Сергей с улыбкой протянул ей столовый прибор.

Разумеется, ложка, кретин. Лиза сама знает.

Это тупой мозг твоей ненаглядной спящей красавицы ни черта не знает.

Лиза попыталась зачерпнуть кашу и донести до рта, но у нее не получилось. Эти одеревенелые руки, забывшие, как жить в этом мире, расплескали все на одежду и на волосы.

– Ничего, – Сергей опять говорил своим раздражающе успокаивающим тоном, – ты научишься снова.

Лиза неожиданно ударила кулаком по тарелке. На это координации у нее хватило.

Тарелка перевернулась и измазала Лизу еще больше. А заодно и Сергея.

– Чертова греб… гребаная к… каша! – прокричала она. – Я ничего не могу! Все бесполезно. Я не могу… не могу… вспомнить… ходить… и как это… забыла, черт его дери!

Спустя мгновение она встретилась взглядом с Сергеем. Тот смотрел на нее удивленно и заинтригованно. Она не смогла прочитать его мысли. Но зато смогла оценить, как нелепо выглядели они оба, перемазанные кашей.

Комочек каши упал с волос ей прямо на нос.

Сергей снял его пальцем и съел.

– Господи Боже, – сказал он. – Как много сахара!

Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза и вдруг улыбнулись. Одновременно.

Оба смутились, отвели взгляды, но позволили себе рассмеяться.

Что еще было делать в этой ситуации.

– Пойдем. Я тебя вымою, – сказал Сергей.

Сергей положил Лизу в горячую ванну.

И принялся мыть ее мочалкой.

Если бы не размазанная каша, сцена вполне бы смахивала на эпизод из какого-то сопливого фильма, который она, кривясь, смотрела в юности.

Все это слишком…

Слишком не для нее.

– Расскажи, за что ты меня… м-м-м… забыла слово, – начала она.

– Полюбил? – спросил он, натирая ей спину.

– Кажется, да.

Сергей улыбнулся, глядя куда-то в стену, будто там, как на экране, показывали кадры из прошлого.

– Ты всегда была необыкновенной. Ты… – он взял ее за руку и посмотрел в глаза, – самый добрый и любящий человек, которого я когда-либо встречал.

Лиза рассмеялась.

Получилось невесело.

Она отвернулась.

Она не хотела смотреть ему в глаза.

– Ты меня совсем не знаешь, – тихо сказала она, а потом бросила взгляд на книгу, которую каждую ночь перед сном читал ей Сергей. – Зачем эта твоя Маргарита все это делает? Для чего ей столько… м-м-м…

Опять не могла поймать слово.

Оно витало совсем близко, но никак не попадало в разум…

Вот оно!

– Трудностей. Ведь ее никто не заставляет.

Сергей намочил Лизе волосы и начал втирать в них шампунь.

Шампунь резко пах каким-то фруктом.

Лиза не помнила, каким.

– Странно, – проговорил Сергей. – Однажды ты сама мне ответила на этот вопрос.

– Похоже, я была очень… умной. Наверное… как же это называется… отупела в коме.

Сергей улыбнулся.

– Не отупела. Просто нейронным связям нужно восстановиться. Так уж устроен мозг.

Да что бы ты понимал, фигов доктор!

Чем же я, по-твоему, думала, когда без всяких там, мать их, нейронов, без мозгов, без рук и ног составила твой подробный психологический портрет?

– А Маргарита поступает так, – продолжал доктор, – потому что любит. Любит его больше себя.

Лиза отвела взгляд и опустила голову. То ли ее разморила горячая ванна, то ли она просто устала. А может, не знала, как реагировать на эти слова, на всю эту сцену из кино, от которой она кривилась… поскольку не верила, что так бывает.

«Ты самый добрый и любящий человек».

Какая чушь!

Она никогда не любила кого-то больше себя.

И никто никогда не любил ее больше себя.

– Ты не сможешь долго вот так… Скоро возненавидишь меня. Я знаю. Любую бы возненавидели.

Зачем она сказала это?

Лиза не знала.

Будто бы немного заигралась в женщину, которую так любят.

Кормят, выхаживают, моют, читают ей вслух любимую книгу.

Сергей взял Лизу за подбородок и поднял ее голову.

– Ты не любая, – сказал он, глядя в синие глаза жены… такие изменившиеся – живые, горящие.

И продолжил смывать кашу с ее волос.

Рядом на стиральной машине сидел Сизиф. Он знал, что пока не заговорит, Лиза не узнает, что он здесь.

А еще он понимал, что только его присутствие не даст Лизе утонуть в новой личности, запутаться в человеческих отношениях и ощущениях тела, как это всегда происходит с каждой воплотившейся душой.

Он должен был контролировать.

И он контролировал.

– Даже не думай распускать нюни, – сказал он Лизе, наклонившись к самому ее уху.

Лиза вздрогнула и инстинктивно прикрыла грудь.

– Ты просто на задании. И это не твое тело. Не забывай.

За месяц и 15 дней до конца

Мучительные стоны из спальни были первым, что услышал Сергей, вернувшись домой под утро.

Ночная смена выдалась тяжелой. Он чуть не потерял пациента. Никогда раньше, стоя над лежащим на столе человеком, он не смотрел на часы. А теперь Сергей всем своим существом пребывал совсем в ином месте. Оставлять ее одну было невыносимо. Надо что-то придумать… Надо держать ухо востро – и обязательно придет какая-нибудь возможность.

Сергей вбежал в спальню, как был, в куртке и ботинках, бросив сумки с едой на пол.

Лиза металась на кровати. Видимо, ей снился кошмар. В несвязном бормотании Сергей разобрал лишь несколько слов, не все из которых были ему понятны:

– Нет! Не хочу! Нет, Штырь!

Взмокшая, бледная, она выглядела так, будто подверглась инквизиторской пытке.

– Лена! Проснись! – Сергей схватил жену и прижал к себе. – Лена, все хорошо.

Чужое имя никак не доходило до ее сознания, не могло пробиться к ней.

Лиза не просыпалась.

– Нет… не хочу…

– Лена! – Сергею пришлось встряхнуть жену за плечи.

Ее голова откинулась назад, вены на шее вздулись, пальцы вцепились в руки Сергея.

– Лена!

Образы побледнели. Знакомый голос начал пробиваться сквозь туман. Она ухватилась за него и пошла за ним.

– Лена!

Лиза открыла глаза.

Вокруг была темнота. Она ощущала только знакомый запах и теплые прикосновения. Сквозь сумрак Лиза разглядела испуганные глаза, которые так хорошо знала. Лучше, чем хотелось бы.

Почему?

В голове все плыло.

– Успокойся, я с тобой.

Чье это лицо? Имена роились в голове, как мухи.

– Штырь? – тихо произнесла Лиза.

– Что?

Сергей на мгновение выпустил ее. Она этого не хотела. Ей было страшно потеряться во тьме без того, кто так крепко держал ее.

Сергей потянулся и включил прикроватную лампу.

Яркий электрический свет резанул глаза и осветил комнату, сведя все варианты, догадки и образы к одной-единственной реальности.

Первые несколько мгновений Лиза ошарашенно оглядывалась вокруг. Она не сразу узнала Сергея. Отпрянула, закрывшись руками.

– Лена, все хорошо.

Медово-карие глаза тревожно смотрели на Лизу, словно желая проникнуть внутрь ее мыслей.

Нет, туда тебе нельзя, доктор.

Она наконец-то его узнала.

И вздохнула с облегчением, поняв, что это не Штырь и не кто-то из тех, чьи лица всплыли в памяти, но чьих имен она не помнила.

Откуда вообще взялись эти лица? Из каких ее жизней?

– Где я? – убрав прилипшие ко лбу волосы, спросила Лиза.

Сергей снова обнял ее и прижал к себе:

– Ты дома, успокойся.

Голос все еще как будто шел издалека.

Хотя нет, вот она чувствует вибрации, рождающиеся в этом теплом теле, которое обнимает ее.

Она здесь и сейчас. Она есть. Она существует.

– Дома? Как меня зовут? Я не помню, кто я…

Лиза этого не видела, но Сергей обеспокоенно смотрел на жену, гладя ее взъерошенные волосы. Он сделал глубокий вдох, чтобы подавить дрожь в голосе и не выдать своего страха.

– Тихо-тихо, Лена. Ты вернулась. Теперь ты здесь, со мной.

Лиза, Лена…

Она сама уже запуталась в своих именах. И в том, кто она: душа, запертая в чужом теле, или тело с чужой душой.

Лиза крепко зажмурилась и обняла Сергея, будто бы боялась упасть в пропасть:

– Я запуталась… Не понимаю, где реальность. Да, я Лена… Лена.

Ей показалось, в дальнем углу комнаты кто-то вздохнул.

Показалось.

Она – Лена.

Ей приснился кошмар.

Хотя она чувствовала, что все далеко не так просто.

Утром… Она подумает об этом утром. А пока ей хочется уснуть в этих объятиях. Таких настоящих, реальных и теплых. Объятиях человека, который точно знает, кто она.

Сизиф сидел в дальнем углу. Он видел всю эту сцену.

Он нервно перебирал большими пальцами рук.

И то и дело смотрел на свои электронные часы.

Когда Лиза уснула, Сизиф вышел из комнаты.

Нужно было торопиться.

Глава 34

За месяц и 11 дней до конца

– Это тело служит мне… я управляю им… – шептала Лиза, глядя на худые белые ноги, спущенные с кровати.

За окном было темно. Сергей спал позади нее.

Минуту назад она потянулась к стакану, но тот оказался пуст.

В горле так пересохло, что, казалось, оно ссохнется и слипнется, как у мумии.

Разбудить его?

Лиза взглянула на Сергея. Даже во сне лицо его выглядело напряженным и уставшим.

Нет.

Странно, но ей стало его жаль.

Тогда она решилась.

Что бы там ни входило в планы Сизифа, у нее был свой собственный маленький план.

Жить. Пока есть такая возможность.

Кажется, это задание – лучшее, что с ней случалось с первого рождения.

Она красива, ее любят. Она в теле той, о которой все помнят лишь хорошее, за кем не числится ничего постыдного и грязного. Она чувствовала это в самом теле. Теле, которое почти не знало гнева и ненависти, злобы и зависти. Чистом изнутри.

В своем прежнем теле Лиза всегда ощущала все свои обиды, весь гнев, который ей не дали выпустить и с которым она не знала, что делать; все предательства, которые она совершала, все кражи. И то убийство.

Это было как черный тугой ком, блуждающий где-то между горлом и диафрагмой, который только и ждал момента, чтобы поглотить всю ее.

Она не чувствовала его только тогда, когда занималась с кем-то сексом под наркотой. Когда делала что-то незаконное, испытывая яркую вспышку эмоций. Когда сама тушила о себя окурки, будто бы пытаясь доказать ненавистному отчиму, что он ее не сломил, она и сама может так с собой… Она сильнее его и всего, что он делал с ней.

Но потом ком непременно возвращался. Всегда.

А в этом чужом теле такого кома не было.

Может, он появится из-за ее черной души? Рано или поздно?

Кто знает. Но сейчас его там нет.

– Ты мне служишь, а не я тебе, – говорила Лиза, сверля взглядом свои ступни. – Я сильнее тебя. Я сильнее этих чертовых нейронных связей. Я даю тебе жизнь и ты будешь слушаться меня!

Тело не откликалось.

Безмолвное, непослушное, неподвластное.

Лиза опустила стопы ниже. Они утонули в длинном мягком ворсе теплого ковра.

Она закрыла глаза.

– Хорошо, давай по-другому.

Она сосредоточилась на тех приятных ощущениях, которые давало ей это тело.

Мягкий ворс на ковре. Чувство заполнения пустого, сосущего желудка. Теплые сильные прикосновения Сергея. Запахи. Ритм бьющегося сердца. Дыхание. А еще сны. Там, наверху их не бывает.

– Спасибо. Я правда благодарна тебе, тело. Я никогда не ценила свое. Но тебя ценю. Честно.

Лиза запнулась. Она чувствовала себя немного глупо.

Она пугливо оглянулась в надежде на то, что Сизиф не наблюдает за ней и не читает ее мысли.

– Теперь в тебе не она, а я. Я другая. Мне не нужны ее уроки. Кома и обездвиженность – это было для нее, но не для меня. Что ты хочешь мне сказать своим молчанием? Этим непослушанием?

Лиза плотнее закрыла глаза. В какой-то момент ей показалось, что тело отвечает. Пытается что-то ей сказать ощущениями и образами, которые всплывают перед глазами.

Слова сами рождались внутри.

– Да, я знаю. Я прожила свою жизнь тоже в какой-то коме. Мутной и бессмысленной. Так дай мне исправить эту ошибку! Дай пожить иначе!

Лиза замолчала. Внутри зашевелились сомнения. Но она не дала им разрастись – так она потеряет эту мимолетную связь с чужим телом.

– Я поняла, что ты говоришь мне. Поняла, честно. Спасибо. Мне больше не нужен этот урок. Я хочу жить, очень хочу.

Лиза открыла глаза и снова посмотрела на свои ступни.

– Я уважаю тебя, тело.

Не дав себе почувствовать наивность своих слов, Лиза оттолкнулась от кровати и встала.

Тело пошатнулось, ноги чуть подкосились, но она устояла.

Лиза сделала шаг к двери. Потом еще один. Она хваталась то за стену, то за стул, то за комод.

Вышла в коридор. Включила свет.

Коридор показался таким длинным.

Идти было странно, непривычно и даже немного больно.

Каждый шаг давался с трудом.

Но она шла!

Что ж, у нее есть подарки для этого тела. Оно не пожалеет, что дало ей шанс.

Лиза медленно продвигалась вперед, обеими руками упираясь в стены.

Дойдя до кухни, Лиза, наконец, налила себе холодной воды и с удовольствием плюхнулась на мягкий стул.

Жидкость полилась в горло.

В теле появилось странное чувство глубокой, сладкой удовлетворенности где-то в области груди и диафрагмы.

Поди пойми: чувствует это ее душа или чужое тело?

А может, вместе?

Господи, что за мир ты создал?

Лиза увидела сахарницу.

Ей неудержимо захотелось такого же сладкого вкуса, какой имела утренняя каша, приготовленная Сергеем.

Лиза притянула к себе сахарницу и высыпала в стакан почти половину содержимого.

– Решила подарить нашей блондиночке кариес?

Лиза поперхнулась и резко поставила стакан на стол. Прямо напротив нее сидел Сизиф, закинув ногу на ногу.

Лиза фыркнула:

– Ты как черт из табакерки.

– Ну, в некотором роде, – он усмехнулся. – Так, значит, ты теперь ходишь?

Лиза тоже приняла вальяжную позу, показывая, что владеет ситуацией куда больше, чем думал Сизиф. Она вытянула ноги и пошевелила аккуратными пальчиками.

– Раз уж у меня появился шанс немного пожить, я буду жить, а не валяться в постели.

Сизифу как будто стало не по себе. Он сменил позу и наклонился к Лизе:

– Ты тут не для этого.

Лиза даже не подумала отодвинуться. Она сделала глоток воды. Здесь, в этом живом, выздоравливающем теле она вдруг начала ощущать себя гораздо увереннее.

– Да ну? Тогда давай махнемся? Тебе очень пойдет брить ноги.

Повисла пауза. Несколько мгновений казалось, что воздух в кухне сгустился и приобрел кисловатый привкус.

Потом Сизиф неожиданно рассмеялся.

– Смотри-ка, кажется женушка нашего докторишки неплохо на тебя влияет. В красивом теле и шутки стали смешнее, да?

Лиза резким движением смахнула со лба прядь волос.

– Возможно, в этом теле я просто лучше раскрываю себя. Возможно, Лиза Чайковская была лишь маленьким обломком меня. Причем не самым лучшим.

Она сделала большой глоток воды.

– Ты утверждаешь, что каждый из нас прожил множество жизней, но я не помню своих. Возможно, когда-то я была доброй. Возможно, когда-то меня любили, и я любила искренне и преданно. Возможно, та другая просто просыпается во мне.

Сизиф неожиданно посерьезнел и отвел взгляд.

– Иногда не помнить свои прошлые жизни – это счастье.

Он помолчал и неожиданно добавил:

– Однажды я тоже воплощался. Первый раз тогда попробовал кофе. В те времена, когда я умер, его еще не было. По крайней мере, там, где я жил.

Сизиф едва заметно улыбнулся. И впервые за время их знакомства это была не однобокая саркастичная ухмылка.

– Стакан настоящего кофе с ложкой сгущенки… это единственное, по чему я скучаю.

Лиза усмехнулась. Она не могла упустить случая и не ответить Сизифу с тем же ехидством, с каким он всегда говорил с ней.

– Чем это я заслужила такую откровенность?

Взгляд Сизифа снова стал холодным и жестким. Мечтательность исчезла.

Лиза прикусила губу, пожалев, что перерезала тоненькую ниточку, которая на мгновение возникла между ними.

– У нас мало времени, – сказал он. – Тебе пора укрепить его привязанность… на телесном уровне.

Сизиф помолчал и добавил безапелляционным тоном:

– Завтра.

Лиза нахмурилась и отвела взгляд. Поза ее несколько потеряла уверенность.

Прядка светлых волос снова упала на лоб.

Почти машинально, не глядя, что делает, она добавила еще две ложки сахара в свой стакан.

– Вот оно как, – тихо проговорила она.

Сизиф встал и, прежде чем уйти, подошел к Лизе и положил руку ей на плечо. Она не ощутила ни веса, ни тепла, но почувствовала легкий импульс. Сколько раз она испытывала такое при жизни и не знала, что, возможно, кто-то прикасается к ней и внушает мысли, которые она принимает за свои.

И все же сейчас она была странно рада этому почти прикосновению.

– Не забывай, Лиза, кто ты, – голос Сизифа звучал серьезно и даже заботливо. – Ни во сне, ни наяву.

Он замолчал на мгновение и добавил совсем тихо, почти отеческим тоном:

– Продержись еще немного.

Сизиф уже собирался исчезнуть, когда Лиза проговорила:

– Кстати, ты ошибся. Он ее очень любит.

Сизиф оглянулся:

– Нет никакой любви. Есть желание обладать, страх одиночества и пустота внутри – вот и все, что толкает одного в объятия к другому. Самые грязные поступки были совершены под лозунгами любви и справедливости.

– Да что ты знаешь о любви?

– Я видел то, что ею называют, тысячи раз. Люди сильно переоценивают это чувство. Иногда им кажется, что они бы все отдали за любимого, а в следующей жизни встречают ту же самую душу в другом теле – и ни любви, ни милосердия. Так что именно они любили?

Лиза посмотрела Сизифу прямо в глаза. Она знала, что ее вопрос прозвучит жестоко, но ей хотелось перечеркнуть все эти бесчувственные слова. Она не верила в то, что он говорил. Не хотела верить.

– Кто она? – тихо спросила Лиза.

– Что? – не понял Сизиф.

– Кто тебя так подло предал? Кого ты любил настолько, что теперь ненавидишь весь этот мир?

Сизиф криво усмехнулся и попытался изобразить посылающий жест, которым так часто пользовалась Лиза.

– Не тот палец, тупица, – сказала она, не сдержав улыбки.

Сизиф пожал плечами и исчез.

Лиза положила в стакан еще ложку сахара. С фотографии на стене на нее с улыбкой смотрели обнимающиеся Сергей и его жена.

Глава 35

За месяц и 6 дней до конца

В ресторане было шумно. Приятная какофония звуков: вилки стучали о тарелки, ложечки звякали о чашки, раздавался смех, гудели голоса, играла музыка.

При жизни Лиза бывала в забегаловках, кафешках, барах и пивнушках, но в таких ресторанах никогда.

Ну что ж… она ведь обещала этому телу парочку подарков.

Лиза в теле Лены сегодня была особенно хороша. Пышные светлые волосы красиво уложены. Она смогла даже ровно подвести свои новые голубые глаза. В шкафу жены Сергея нашла нарядное платье. Оно оказалось впору похудевшему телу. Лиза колебалась только с цветом помады. Раньше она всегда красилась не очень аккуратно, но броско: темные тени, побольше карандаша, яркие губы. Но сегодня это казалось неуместным. И все же косметика была ей необходима, чтобы настроиться на то, что должно произойти позже. Сейчас нужно вспомнить себя Лизой Чайковской. А еще – возродить в этом теле жар и желание.

– Может, что-то из закусок, – вежливо спросил официант.

Лиза, прикусив губу, изучала меню.

– Нет, ты только посмотри, крабы! С… гуа… гуакамоле? Нет, не объясняй! Не хочу знать. Просто попробую.

Официант, кивнув, записал крабов с гуакамоле в блокнот.

– Подождите, – остановил его Сергей. – Лена, у тебя аллергия на морепродукты.

На лице Лизы отразилась досада. Чертова аллергия. Это было бы сегодня совсем ни к чему.

– Да? Жалко… Тогда… как же это называется…

Она нахмурила лоб и сжала губы, силясь вспомнить слово. Она уже ощущала вкус на языке. Оставалось лишь облечь его в буквы.

– Стейк! Это ведь мясо, да? Черт, как же я мечтала о хорошем стейке все это время!

Лиза, причмокнув, хлопнула ладонью по столешнице.

Сергей удивленно поднял брови.

– Как странно. Ты всегда была вегетарианкой.

Лиза поколебалась. Рот ее скривился.

Так жаль было расставаться с этим уже появившимся на языке вкусом.

– Похоже, я была занудой, которая попадет в рай, – сказала она весело и обратилась к официанту: – Стейк. Такой, чтобы немного с кровью.

Сергей провел пальцами по подбородку и покачал головой.

Когда он спросил жену, чем может ее порадовать, он не ожидал, что радости будет так много.

Такой вкус к жизни! Если бы только его пациенты обладали хоть половиной ее желания жить…

Ему вспомнилось бледное, осунувшееся лицо Димы.

– И пирожное. Какое у вас самое сладкое и вкусное? – она говорила с официантом, и ее глаза горели.

– У нас отличный «Наполеон» с малиновым соусом…

– Давайте! И побольше соуса!

– Лена, твой желудок отвык от жирной пищи. Это не очень полезно в твоем состоянии.

Лиза пожала плечами.

– Знаю. Но не все же должно быть полезным. Иногда нужно просто наслаждаться жизнью. Пока она есть, – и она снова обратилась к официанту: – И шампанского!

Неожиданно совсем близко раздался вкрадчивый шепот Сизифа:

– А вот этого не надо.

Лиза улыбнулась и проговорила, не открывая рта:

– Вот и не пей.

Официант вопросительно посмотрел на Сергея, ожидая его заказа, но тот покачал головой:

– Только эспрессо.

Потом доктор взял Лизу за руку:

– Ты довольна?

– Очень, – искренне ответила она. – Не хочу больше пропускать ни минуты моей жизни. Хочу жить по-настоящему, во всю мощь.

Сергей улыбнулся и покачал головой:

– Впервые вижу тебя такой…

Лиза вопросительно приподняла брови.

Она и не пыталась сейчас походить на Лену.

Вряд ли ему нравилось.

– …такой любящей жизнь.

– Ага, особенно, чужую, – Лиза снова услышала Сизифа. – Твой доктор ужасно наивен. Надеюсь, это сыграет нам на руку.

В этот момент официант поставил на стол запотевший бокал искрящегося, холодного шампанского.

Лиза выпила полбокала одним глотком.

– Твое здоровье, – молча сказала она Сизифу и улыбнулась Сергею.

Комната слегка покачивалась.

Ноги стояли нетвердо.

Сергей помог Лизе зайти в спальню, оберегая от падения и от ударов об острые углы мебели.

– Кажется, это тело отвыкло от алкоголя, – смеясь, сказала Лиза.

Смех вышел сдавленным, нервным.

Хотя, когда она опьянела, ощущение, что она самозванка и в этом теле, и в этой жизни, стало куда слабее.

Лиза узнавала состояние, в котором провела десятки часов прошлой жизни.

Хмельная расплывчатость была хорошо знакомой ей территорией.

Отсюда прыгнуть туда, куда ей предстояло сегодня прыгнуть, было проще.

По крайней мере, она так считала.

Неловкость, стеснение, чувство, будто бы она в скафандре не по размеру – все это сгладилось, растворилось.

Хотя она, конечно, перебрала.

Но отступать нельзя.

«Я знаю, ты тут, дохлый извращенец», – мысленно сказала Лиза Сизифу.

– Ничего, я рад видеть тебя счастливой, – Сергей подвел ее к кровати. – Осторожно. Давай помогу.

Он стал расстегивать молнию на узком платье.

Пока доктор возился с застежкой, Лиза смотрела на их отражения в трюмо.

Она узнавала свои глаза на этом белом лице. Сейчас она смотрела на Сергея именно своими глазами. И за ужином ей показалось, что он смотрел не в глаза своей жены, а в ее собственные. Он не мог не заметить, что она другая. Но не отвернулся. На минуту ей показалось, что он даже принял ее. Именно ее.

Бред какой…

Пора выбираться отсюда.

Из этой маленькой жизни, тощего тела и, черт бы его побрал, из этого жуткого платья!

Наконец, платье упало к ее ногам.

Высвободиться из такой узкой одежды после плотного ужина все равно, что выйти из тела.

Лиза даже застеснялась своего округлившегося от стейка и «Наполеона» живота.

Хотя с какой стати? Ведь это вообще не ее живот.

И все же, наверное, есть стоило поменьше.

Сергей отошел к шкафу, чтобы убрать вещи. Он стоял к ней спиной.

Лиза наблюдала в зеркало, как он снимает пиджак и рубашку.

Раньше она никогда не думала о докторе как о мужчине. Была полностью погружена в собственные ощущения.

Или просто не позволяла себе лишних мыслей. Зачем привязываться к тому, что не твое? Она и без того чувствовала себя воровкой. Иногда ей даже казалось, что из какого-то тайного уголка ее тела на них таращится ненавидящим взглядом его жена-коматозница.

Но сегодня она должна разрешить себе смотреть на него иначе.

А смотреть было на что.

Сергей был по-своему красив.

Широкая спина, крепкие ноги. Не то что тощий Штырь, каждый позвонок которого выпирал, как катушка ниток.

Лиза ощутила, как откликнулось на полуобнаженное тело Сергея ее тело. Или не ее. Какая теперь разница.

Лиза потянулась к семейной фотографии Сергея и Лены и опустила ее «лицом» вниз. Она перешагнула через упавшее платье и пошла к «мужу».

Она обняла его сзади, прижавшись всей собой.

Такое теплое, даже горячее ощущение…

Ее руки скользнули по его груди, а губы поцеловали шею.

Лиза ощутила, как доктор напрягся.

Наверное, она делает что-то не так.

В ее прошлой жизни было много секса. Почти всегда пьяного и на «скорую руку». Нужно только вспомнить. Разве то, что происходит сейчас, чем-то отличается?

Нет…

Лиза начала целовать его шею интенсивнее, лизнула, прикусила мочку уха. Рука медленно опускалась ниже.

Она все делала правильно.

Но Сергей неожиданно отстранился и обернулся. Он смотрел ей в глаза и ничего не говорил. По его дыханию она поняла, что он возбужден. Но что же тогда не так?

Лиза натянуто улыбнулась. Ничего, инстинкты сделают свое дело. Она снова прижалась к нему и начала настойчиво целовать в губы, пытаясь просунуть ему в рот свой язык.

Сергей взял ее лицо в свои большие теплые ладони и отвел чуть назад.

– Что? Что не так? – растерянно спросила она.

– Ты уверена, что готова?

Лиза занервничала. Она старательно пыталась разжечь в себе огонь. Чтобы заглушить невесть откуда взявшиеся робость и смущение. Но теперь робость и смущение начали побеждать. Еще немного – и она не сможет.

Так, возьми себя в руки и делай свое дело.

Лиза изобразила страстное придыхание, которое видела в порнофильмах:

– Я хочу тебя.

Она отвернулась, лишь бы не видеть его проникновенные глаза, полные долбаного понимания.

Следуя много раз отработанному алгоритму, Лиза опустилась на колени и потянулась к его ширинке.

Сергей перехватил ее руки.

Да что ж такое!

Чертов зануда!

Надеюсь, Сизиф не наблюдает за моим позором.

Неожиданно Сергей тоже опустился на колени, оказавшись с ней лицом к лицу.

Этого она совсем не ожидала.

Теперь она потерялась и не представляла, что делать дальше. Такого шага в знакомых ей алгоритмах не было.

– Подожди… не так.

«В каком смысле?» – промелькнуло в ее голове.

– За столько лет я потерял надежду, что смогу быть с тобой. Дай мне любить тебя.

Лиза застыла, пытаясь понять, что ей теперь делать.

Сергей приблизил свое лицо к ее и нежно поцеловал.

Наверное, никто и никогда не целовал ее с такой нежностью.

Она не знала, как тело должно откликаться на такое.

Рукой он провел по ее волосам, а затем крепко прижал к себе.

Должно быть, Лиза смотрела на него так растерянно, что он улыбнулся.

– Но чего ты хочешь от меня? – спросила она. – Что мне делать?

Ответ смутил ее еще больше. Раньше она всегда считала, что должна заслужить близость: показать себя во всей красе и умениях. А тут…

– Ничего. Я все сделаю сам.

Сергей встал, и следующее, что почувствовала Лиза, – это ощущение потери опоры. Он взял ее на руки и положил на кровать.

От совершенно дикого смущения она закрыла глаза.

Ощущения в теле стали еще ярче и отчетливее.

Такие новые, такие странные.

Она чувствовала долгие, нежные поцелуи на своей шее, а потом ниже и ниже.

Тело откликалось, как никогда раньше.

Она поняла, что тонет в этих новых интенсивных ощущениях.

Договариваясь с этим телом, она кое в чем ошиблась: это у него оказались припрятаны подарки для нее.

Тень в углу пошевелилась. Сизиф опустил голову, а потом встал и вышел из комнаты. В дверях он на мгновение остановился и оглянулся, чтобы что-то сказать ей.

Он знал, что она тонет.

Он знал, как сильно рискует ею. Но что теперь делать?

Завершить это дело было важно.

Важно для нее.

И да, черт побери, для него, Сизифа, тоже.

Сотни лет купания в людских пороках и грязи вот-вот закончатся.

Это его последнее дело перед тем, как уйти в Рай.

Рай, о котором он ничего не знал, но много слышал.

Слышал, что там кошки перестают скрести на душе.

Боль всех твоих жизней затихает. И ты больше не ты.

А часть чего-то бесконечного и светлого.

И больше никогда не соприкасаешься с этим угрюмым и мрачным маленьким мирком.

Он должен был сейчас сказать ей что-то.

Одернуть.

Но не смог.

Где-то в глубине души он знал, что она заслужила это мгновение.

Мгновение, отобранное у нее столько раз.

В конце концов все кончится. И, может быть, когда все кончится, ей станет ясно, как недолговечна и иллюзорна вся эта жизнь и все то, что кажется важным.

Может, тогда она станет таким «ангелом в черном», которого он спокойно оставит на этой ненавистной работе.

Сизиф отвернулся и вышел.

Лиза пыталась сопротивляться волне эмоций, захлестнувшей ее. Она знала: это уже не тело, ощущения которого она могла списать на что-то, что ей не принадлежит.

Нет, все происходящее проникало уже в нее саму. Кем бы она ни была.

Слезинка скатилась из уголка ее левого глаза.

Почему только сейчас? В чужой жизни? В маленьком отрезке, который им отведен?

И снова имена и лица смешались в ее голове.

Глава 36

1932 год. Где-то в российской глубинке

В избе было шумно. Окна запотели: десятки разгоряченных праздником тел внутри и собачий холод снаружи.

Февраль 1932 года.

Кто-то заиграл на гармони. Гости уже выпили и закусили. Теперь пришло время танцев и песен. Несколько задорных женских голосов завели веселую песню. Через час они же затянут тоскливую, проникающую под кожу.

Но ему было тоскливо уже сейчас.

Ни добрый мутный самогон, ни пробиравший до костей холод – ничто не могло унять этой тоски.

Голубоглазый Васька – молодой, кудрявый, в одной рубахе – стоял возле избы, смоля ядреную, вонючую самокрутку. Вторую подряд.

Он обернулся. Даже сквозь запотевшее окно было видно, как счастливая невеста отплясывает с подружками. Где-то в глубине сидел и жених. Самый завидный, отучившийся в городе, перспективный, умный, уверенный.

Как же хорошо было в деревне без него.

Дверь избы распахнулась, на улицу вывалилось облако пара, а потом, уставшая, раскрасневшаяся, выбежала невеста.

Счастливая, смеющаяся, она схватила горсть снега и протерла им лицо и шею.

– Дура! – буркнул Васька.

От вида ее счастья у него заломило все тело.

Не так все должно было быть.

Не с тем.

Аня вздрогнула, выронила снег и обернулась. Из-за угла на нее смотрел Васька. Его лицо с трудом проглядывало в клубах сигаретного дыма и пара, идущего изо рта при каждом выдохе.

Аня улыбнулась:

– Васька? Чего ты тут мерзнешь?

Васька кинул окурок в снег и подошел к Ане. Она вся сияла и светилась: раскрасневшиеся щеки и красные зацелованные губы.

– Он никогда не будет любить тебя так, как я, – произнес он, чувствуя, как у него изо рта несет самогоном. – Никто не будет.

Аня прыснула.

Рассмеялась ему в лицо.

Именно этот смех он никогда не сможет забыть и простить ей.

Да, она тоже была нетрезвой. И все же. Он высказал то, что было у него на душе. А она рассмеялась ему в лицо.

– Смейся, смейся, – пробурчал Васька.

Продолжая смеяться, Аня подошла к нему и неожиданно поцеловала в губы.

Внутри все перехватило.

Потом Аня взяла его небритое лицо в ладони и сказала:

– Глупый, бедный Васька! А я бы никогда не любила тебя так, как его.

Она потрепала его по щеке, пожала плечами, чмокнула в лоб и, смеясь, убежала обратно в избу.

На губах остался ее хмельной привкус.

Щеки горели. Это был огонь унижения и горечи.

Горечь потихоньку перегорала в гнев.

Васька обернулся. Через открытую дверь было видно, как Аня подбежала к своему новоиспеченному мужу – рыжеволосому рослому парню со шрамом, спускавшимся от правой брови через висок на щеку.

Тот по-хозяйски прижал ее к себе и поцеловал…

В те же губы, которые только что целовали его, глупого Ваську.

За месяц и 6 дней до конца

…картинка замерла, затем дернулась от помех, и содержимое файла от 1932 года схлопнулось в точку.

Файл загружался все хуже – слишком часто его просматривали, перематывали, прокручивали и даже пытались удалить.

Но так ни разу и не удалили.

Экраны погасли.

Скрипнула дверь: Сизиф вышел из белого бокса.

Глава 37

За месяц и 5 дней до конца

Теплый, сладковатый, с легкой кислинкой аромат, на который отзывалось все ее нутро.

Лиза уткнулась носом в только что испеченный багет, замерев посреди продуктового магазина. Ей было наплевать, что продавец недовольно косился. Все равно она купит этот багет… и эти яблоки.

Она и не знала, что так скучала по запахам. Теперь, когда Лиза могла ходить, ей стали доступны ароматы мира за пределами больничной палаты и квартиры Сергея.

Чужое тело казалось ей сейчас таким легким, почти невесомым. Все, что она ощущала благодаря ему, ей нравилось. Даже ощущение полного, давящего мочевого пузыря. Все это было чувством жизни.

Лотки с ягодами. Аромат спелой клубники. Нет, немного подгнившей, там, на дне. Но ей нравилось и это.

Землистый запах овощей. Картофель, огурцы.

Отталкивающий, соленый дух рыбы. Взгляд Лизы упал на белый, безжизненный глаз сибаса. Выпученный и остекленелый, он напомнил ей, что таким же было и это тело до того, как она – Лиза – поселилась в нем. Таким же было и ее собственное тело, когда пуля вышибла ее вон.

Рыбий глаз напомнил ей, что сама она может двигаться, моргать и, да, черт подери, съесть эту мерзкую рыбу и получить удовольствие.

Лиза потянулась к рыбному прилавку…

– У нее аллергия на морепродукты.

Лиза вздрогнула и упаковка с холодной рыбьей тушей выскользнула из ее руки.

Этот знакомый, но уже начавший забываться голос. Голос из какой-то совершенно иной реальности. Совсем близко, прямо за спиной, но без ощущения тепла и дыхания.

– Твою мать! Да прекрати же так делать! – подняв с кафельного пола скользкую тушу, она демонстративно положила ее в свою корзинку. – Ты и вчера стоял за моей спиной?

Продавцы и кто-то из покупателей с удивлением оглянулись на нее, но быстро потеряли интерес: кто сейчас не разговаривает с воздухом, просто потому что маленький белый наушник транслирует чей-то голос прямо в ухо?

– Нет. Все эти ритуалы физической жизни уже давно меня не привлекают.

Лиза усмехнулась. Ритуалы физической жизни. То, что было вчера, не просто ритуал.

Раньше она бы отпустила шуточку ниже пояса. Но сейчас ей этого почему-то совсем не хотелось.

Сизиф тоже ожидал этой шутки. Он уже не раз слышал от Лизы про «зануду-импотента», но она промолчала.

Это было необычно.

Сизиф насторожился.

Он обошел Лизу и встал возле нее:

– Что ты здесь делаешь? Твоя задача не по магазинам ходить… И как, кстати, вчера все прошло?

Лиза развернулась и двинулась дальше вдоль продуктовых рядов. Она выбирала спелые яблоки как ни в чем не бывало. Сизиф шел рядом с ней.

– Тебе во всех подробностях?

– Я же объяснил… – начал Сизиф, но Лиза перебила, продолжая набирать в корзину вкусы и запахи.

– Я так жалею, что не наслаждалась своей жизнью, когда была жива.

Они прошли мимо полки с банками сгущенки. Обычная, вареная, кокосовая, с пониженным содержанием сахара. Лиза, не глядя, схватила пару банок:

– А говорил – уже не попробую. Видишь, даже ты можешь ошибаться.

Эта ее мечтательность не нравилась Сизифу. Она теряла концентрацию.

Сизиф встал прямо перед Лизой, она замедлила шаг, помня, что бывало, когда она проходила через него раньше. Но сейчас ведь все иначе. Сжавшись внутренне, Лиза прошла сквозь Сизифа. Он весь перекосился от помех, а она почти ничего не почувствовала.

– Соберись, Лиза, тебе нельзя расслабляться. Процесс в самом разгаре.

– Знаешь, я тут подумала, – продолжала Лиза, не обращая внимания на его слова, – каким бы ты ни был, теперь ты со мной на каждом шагу и знаешь обо мне все, а я о тебе – ничего, даже имени. Я имею в виду настоящего. Скажи мне его, может, найду что-нибудь о тебе в интернете. Кем ты был до смерти?

Лиза сгребла с прилавка коробку шоколадных конфет.

– У меня нет настоящего имени, – буркнул Сизиф. – Их было слишком много.

– Скажи последнее. Как ни крути, а мы ведь людские души.

Сизиф помрачнел. Такое выражение появлялось у него на лице, когда он не хотел отвечать на ее вопросы. Те вопросы, которые задевали что-то внутри него, такого холодного и бесчувственного… Хотя Лиза знала: он не был таким на самом деле. Иначе она никогда не смогла бы его задеть.

И вот снова – челюсть, слегка выдвинувшаяся вперед, и заигравшие желваки.

– Я его уже не помню, – ответил он. – А тебе пора домой. Твоя работа не закончена.

Лиза резко повернулась к Сизифу. Их лица: живое и мертвое, теплое и холодное – оказались так близко, что Лизе захотелось отступить на шаг, но она этого не сделала.

– Ты просто невыносим. Ходячий кусок пессимизма! Ты знаешь, что после смерти есть жизнь. Знаешь, что существует эта чертова вселенская справедливость и жизнь каждого человека – не набор несвязанных случайностей. И тебе все равно не из-за чего улыбнуться? Разве это не меняет все? Абсолютно все!

Сизиф усмехнулся:

– Справедливость?

– А как еще назвать свободу выбора? Как еще назвать жизни-искупления? Ты просто чертов зануда, и потому не хочешь видеть ничего, кроме дерьма!

Лиза тыкала в Сизифа пальцем. Палец наполовину уходил в его грудь, распространяя вокруг помехи, как от брошенного в воду камня.

– Может, это дерьмо в твоих глазах, а не в мире?

Сизиф стоял, не двигаясь и не обращая внимания на волны, идущие по его образу. Лиза помнила, как это неприятно, но он даже глазом не моргнул. Просто стоял и пристально смотрел на нее.

И Лиза все-таки сделала шаг назад.

Первая.

– Можешь гундеть, сколько хочешь, – сказала она.

Странно, но Лиза не чувствовала той ярости и злобы, которую испытывала раньше, ругаясь с Сизифом. Может, это тело, не знавшее ненависти, так успокаивающе действовало на нее? Или то, что произошло вчера? Может, то странное чувство, которое она испытывала сегодня весь день, проснувшись в объятиях еще недавно совершенно чужого человека. Что-то не давало Лизе упасть в бездну злости и осуждения, как это бывало раньше.

– А я все равно думаю, что ты не так уж плох.

Сизиф наклонился к ней ближе, почти нос к носу и прошептал:

– Не привязывайся ко мне, Лиза. Я тебе не папочка. Ты просто часть задания, и, если ты его провалишь, я тебя брошу. Я не стану рисковать ни одним своим баллом, чтобы тебе помочь. Запомни!

Лиза фыркнула ему в лицо:

– Тебе и не придется! Как-нибудь и без тебя справлюсь с очередной дерьмовой жизнью. Если ты не заметил: я как-то выживала и до тебя.

– Заметил я, как ты выживала, – Сизиф сделал шаг к Лизе, пристально глядя ей в глаза. – Дела с праведниками – основа мира. Один из непреложных законов гласит: никакого своеволия. Думаешь, ты первая, кто хочет спасти несчастного человечка? Находились и до тебя идиоты, которые пытались это сделать.

– И? – тихо, с надеждой спросила Лиза.

– Что и? Разве ты не заметила, что мир снова на грани уничтожения? Это ничего не изменит, кроме…

– Кроме… – нетерпеливо повторила она.

– Если ты думаешь, что французская паралитичка – худшее, что с тобой может случиться, ты ошибаешься. За мелкую шалость, за своеволие в каком угодно другом деле – да, тебя бы ждала эта участь, но не здесь…

– Да пусть меня сделают хоть дворовой собакой – мне все равно! – вспылила Лиза. – Лишь бы не заниматься этой чернухой. Как ты… как ты сам-то можешь этим всем…

Сизиф отлично знал все, что она скажет. Когда-то очень давно он и сам задавал себе эти вопросы. Пока наконец не понял, как беспросветно устроен этот катящийся в пропасть мир.

– Ты не поняла, малышка. Тебе не светит ни собака, ни кошка, ни даже таракан. Тебе светит уничтожение. Полное. Каждый атом, из которого состоит твоя душа, пойдет на удобрение нового мира. Считай, ты станешь перегноем. Тебя не будет никогда. Нигде. Ты исчезнешь навсегда. Навечно.

Лиза ошарашенно глядела на Сизифа, не в силах сказать ни слова. Ее рука ослабла, и из ладони выпала коробка конфет. Шоколадные шарики разлетелись по кафельному полу. Какой-то человек, спеша по своим делам, раздавил несколько, даже не заметив.

– Ч-что? – запинаясь, спросила Лиза. – Почему ты не сказал мне раньше. Как ты мог?

Силы возвращались к ней вместе с забытым гневом:

– То есть у меня нет выбора? Что же ты за человек такой! Как ты мог не сказать?

– Мог, – спокойно ответил Сизиф, сделав шаг назад. – Я не дам тебе нарушить закон.

Надо было уходить – Сизиф это чувствовал. Ему хотелось еще что-то сказать ей, как-то объяснить. Но сейчас лучше оставить ее одну. Пусть «переварит» услышанное.

Сизиф развернулся и пошел к выходу из магазина.

– Даже боюсь представить, какой же сволочью ты был при жизни!

Лиза тоже развернулась и направилась к кассам.

– Зря ты набрала столько еды, – крикнул ей вдогонку Сизиф. – Вряд ли ты успеешь все это съесть.

Лиза резко помрачнела. Она, сама того не заметив, сбавила шаг. Дыхание стало таким поверхностным, что она не могла надышаться.

Затем Лиза снова прибавила шаг и с грохотом поставила свою корзинку перед недовольной кассиршей. Лиза ничего не замечала. Дрожащими руками она плюхнула на черную ленту закутанный в полиэтилен холодный рыбий труп.

«Эпидемия, убившая в Китае десятки тысяч людей, выходит за пределы страны… В Северной Индии зафиксирован беспрецедентный налет саранчи, стремительно уничтожающей урожай…» – взгляд упал на яркие заголовки газет, теснившихся на стойке рядом с кассой.

Тридцать шестой праведник… Тот, кто мог бы им стать… Тот, кого сегодня она будет кормить рыбой с тимьяном.

Господи, неужели в последний раз?

Эпидемии, саранча, падающие с неба птицы…

Но Лизу сейчас волновало совсем иное.

Она не готова уходить.

Нет…

К черту весь этот мир со всеми его проблемами!

Она хочет остаться.

Спустя некоторое время Лиза стояла напротив знакомого обшарпанного подъезда.

Она и сама не знала, зачем пришла. Просто ей хотелось побыть одной, она брела по городу, и ноги сами повели ее по знакомому маршруту.

Лиза очутилась у дома, который столько лет был вратами в ее Рай временного успокоения.

Подъезд Штыря.

Так ли уж случайно она здесь оказалась? Может, ей захотелось высказать кому-то всю боль о той жизни, которую она прожила?

Сизиф ее высмеет.

Сергею ничего такого говорить нельзя.

А Штырю – человеку, в чьем лице для Лизы как будто слились все мужчины ее короткой жизни, которые использовали ее, унижали и которым не было до нее никакого дела – ему она бы сейчас могла высказать все.

А еще Лизе хотелось отвлечься от мыслей о докторе.

От мыслей, на которые она не имеет права.

В голове мгновенно родился план.

Она скажет Штырю, кто она.

Ему можно рассказать всю правду, он ничего не сделает. Жалкий торчок – кто ему поверит?

Она расскажет ему о том, куда он попадет, когда какой-нибудь наркушник пырнет его ножом из-за угла.

Лиза шагнула в черную пасть подъезда и поднялась по лестнице.

Несколько мгновений она колебалась, но все же нажала на кнопку звонка.

Дверь открылась. На пороге стоял он.

Сначала Лиза остолбенела, внутри нее все сжалось, сердце гулко забилось в груди.

– Чего вам, дамочка? – спросил Штырь.

Он разглядывал Лизу в теле Елены сначала с недовольством, а потом с интересом. Красивая, хорошо одетая, ухоженная блондинка. Такие редко сюда захаживают.

Лиза прислушалась к своему телу. Тело не узнавало этого человека. Оно совершенно ничего не испытывало.

Чужой, худой, жалкий парень с торчащими позвонками, водянистыми глазами и следами подростковых прыщей на щеках.

Этот человек не имел на нее больше никакого влияния.

Лиза открыла рот, чтобы что-то сказать, но промолчала.

По спине вдруг пробежал холодок. Она поняла, что рядом со Штырем стоит Человек в черном. Его собственный.

– Чего надо-то? Может это… зайдешь?

Лиза горько усмехнулась: тот, кому Штырь выпал в качестве объекта, не успеет даже устать, а задание будет уже выполнено. Потеть не придется.

– Ау! Ты обкуренная что ли? – Штырь начинал раздражаться.

В глубине квартиры скрипнули половицы.

Из-за спины Штыря показалась девушка.

Уже другая.

Но тоже напуганная, тощая. С затравленным взглядом бездомной собаки.

Девушка сутулилась так же, как когда-то сутулилась и Лиза, будто бы пытаясь поглубже спрятать покусанное жизнью сердце.

Глаза Штыря сузились. Видимо, в его голову стали закрадываться подозрения.

– А ну пошла отсюда! Вынюхивает она тут. Пшла, пока я с лестницы тебя не спустил.

Тощие пальцы схватили Лизу за предплечье. Она резко оттолкнула руку Штыря.

Так ничего и не сказав, Лиза спустилась вниз и вышла из подъезда на яркий солнечный свет.

Неподалеку находилась забегаловка с отвратительным дешевым кофе.

Лиза зашла туда и попросила позвонить.

Позвонить разрешили, только если она что-нибудь закажет. И Лиза взяла то, что ела здесь раньше: свиные сосиски и жирный картофель с кетчупом.

Но даже не притронулась к тарелке.

Лиза звонила в полицию.

Перед ее глазами стояла тощая фигурка девчонки, которую она увидела за спиной Штыря.

Небось, поедет сегодня с ним отрабатывать свою дозу в очередную аптеку или магазин с телевизорами или еще куда-то.

– Алло, я хочу сообщить адрес наркопритона.

Глава 38

За месяц и три дня до конца

Капли стекали наискосок, оставляя мерцающие дорожки, в которых отражались красно-зеленые вспышки светофоров.

Лиза смотрела в окно на проходящих мимо людей – тех, кто жил свою жизнь с понурой головой, не понимая, какой удивительный шанс им выпал. Лизе хотелось кричать им, чтобы они очнулись. Чтобы они жили.

Теплая ладонь сжала ей руку.

Сергей смотрел на жену с теплом и нежностью.

Они ехали за город к каким-то его друзьям отмечать чей-то день рождения.

Из радио текла медленная романтичная музыка.

Сизиф, когда узнал, куда они едут, был недоволен – пустая трата времени.

Возможно, он злится и сейчас, на заднем сиденье, но молчит.

Лизе тоже не хотелось с ним общаться.

– Я знаю кого-то, кто там будет? – спросила она Сергея.

– Да, всех.

– Но я никого не помню…

Лиза немного нервничала. Конечно, кома – это оправдание, но она совсем ничего не знала о его друзьях. Возможно, что-то подскажет Сизиф. Если будет рядом.

Впрочем, нет, лучше просто все валить на кому.

– Это неважно. Они поймут, – ответил Сергей.

Лиза украдкой разглядывала его.

Странно, но после той ночи она его стеснялась.

«Это даже не твое тело», – повторяла она себе слова Сизифа.

Помогало ненадолго.

Лиза больше не звала доктора про себя ни дебилом, ни кретином.

Она разрешила себе получать удовольствие от всего, что свалилось на ее голову. Пусть даже совсем ненадолго.

В конце концов, может, ей удастся украдкой пронести эти воспоминания в следующую жизнь, которую она обязательно заслужит.

Она успеет пожить, обязательно успеет.

Зря волнуется Сизиф, она не отступит, она заслужит новую, полноценную, начатую с нуля жизнь. Пусть и в новом мире, который Бог создаст после того, как все полетит к чертям. И, может, там она найдет Сергея…

Пусть Сизиф кукует в свою чертовом Раю, а она будет жить.

Никогда в жизни Лиза не была влюблена в жизнь так страстно, как сейчас.

– Как зовут именинника? Не хочу опозориться и поздравить не того, – проговорила она, позволяя Сергею сплетать его пальцы со своими.

– Не опозоришься. Не волнуйся, – ответил Сергей.

Вдали показались теплые огни небольшого деревянного дома.

Торжество было в самом разгаре.

С десяток человек пили и ели за большим столом под навесом. Лиза слышала их смех, звон посуды, кто-то громко о чем-то рассказывал.

Она видела такие сцены в кино: там были друзья, и люди искренне интересовались жизнью друг друга и в десятый раз пересказывали общие дорогие сердцу воспоминания.

В ее жизни такого никогда не было.

Когда они вошли, все сразу замолкли и повернулись к ним.

Среди улыбающихся лиц Лиза узнала врача, который ухаживал за телом Елены. Кажется, Петр.

Лысоватый, невысокий, сутулый мужчина встал первым. Он подошел к ним, протянул два бокала с шампанским и пожал руку Сергею, а потом обнял и поцеловал в щеку Лизу:

– А вот и наш именинник приехал. И его прекрасная жена.

Лиза растерянно посмотрела на Сергея. Тот улыбнулся ей и незаметно, чтобы не обидеть хозяев, отставил нетронутый бокал шампанского в сторону.

Ни на секунду он не выпускал руку Лизы, даже когда гости один за другим стали подходить к нему, чтобы обнять.

Позже встала худая кудрявая брюнетка – жена Петра. Она лучезарно улыбалась, но не могла скрыть явного интереса к Лизе – медицинскому чуду, похожему на сюжет фантастического фильма. Интересно, знала ли она Елену? Может, потому она так пристально разглядывала Лизу, что сравнивала с той, кого она заменила?

Лизу и Сергея усадили за стол, навалили в тарелки горы еды: салаты, печеную картошку, уже начавший остывать шашлык.

У Лизы подвело живот: только сейчас она поняла, что почти ничего не ела весь день.

Пришло время очередного тоста. Симпатичная молодая девушка поднялась со своего места. Ее пальцы нервно крутили ножку бокала. Девушка старалась не глядеть на Лизу. А на Сергея смотрела с грустью, которая никак не вязалась с напускным задором тоста.

Неожиданно Лиза ощутила укол ревности.

Она усмехнулась.

Сизиф прав: тело заманивает душу. Незаметно, шаг за шагом. И вот ты уже ревнуешь чужого мужа к незнакомой женщине.

Лиза поняла, что многие одинокие, романтично настроенные женщины пытались войти в жизнь Сергея в те годы, пока она… то есть Елена лежала в коме.

– Поздравляю. Счастья тебе, Сергей Владимирович. Ваш новый год – новая жизнь. Тем более, теперь в ней есть все самое главное, – сказала девушка, потупив взгляд в стол.

Спустя полчаса Сергей наклонился к Лизе и тихо прошептал на ухо:

– Не устала?

– Нет, я лежала три с лишним года, маленькая вечеринка мне не помешает.

Странно, раньше она считала, что веселье без алкоголя и наркотиков невозможно.

Но сейчас ей было хорошо.

Она просто напитывалась вкусами, запахами и, по всей видимости, гормонами, которые вырабатывало ее хрупкое тело.

И этого было более чем достаточно.

Встал еще один гость. Видимо, снова пришло время тоста:

– Я хочу выпить за Сергея Владимировича – врача от Бога, каких сегодня мало. Он спасает людям не только сердца, но и души, честное слово.

– Да брось, Костя… ну что ты, – отмахнулся Сергей.

Лиза слушала внимательно. Она вдруг представила свои похороны. Кто там был? И кто из тех немногих, кто пришел, сказал хоть слово о ее промелькнувшей жизни?

А о докторе скажут многое.

Впрочем, если они с Сизифом потопят его, может, все будет иначе.

– Ты для них герой, – тихо сказала Лиза Сергею.

Тот не расслышал: кто-то из гостей что-то громко и не очень внятно рассказывал ему.

– Гордыня нам на руку. Пусть хвалят, – услышала Лиза совсем близко.

Она вздрогнула. Она умудрилась даже забыть о Сизифе, который всегда был рядом.

Сергей заметил ее нервное движение и обернулся:

– Все хорошо? – спросил он.

Лиза натянуто улыбнулась.

– Да… просто комар жужжит над ухом.

Сизиф усмехнулся.

Сергей заметил на коже Лизы мурашки и накинул на нее свой пиджак.

Нет, ей не было холодно.

Мурашки появились, когда она вспомнила, кто она и зачем здесь, вспомнила о близости Сизифа и о том, что он сказал ей в магазине.

– Комары бывают настойчивее, чем ты думаешь, – прошептал Сизиф.

– Ну все, друзья, заканчиваем с тостами, а то возьму и поверю вам, – сказал Сергей.

– Можно еще я скажу? – тонкий дрожащий голосок едва прорезался сквозь общий шум.

Из-за стола встала совсем худенькая, почти прозрачная девушка со светлыми, жиденькими волосами и бледными голубыми глазами.

– Я хотела сказать, что я бы тут не стояла сегодня, если бы не Сергей Владимирович. Все от меня отказались, поставили на мне крест. Только вы в меня и верили.

Она запнулась, опустила глаза и, переминаясь с ноги на ногу, продолжила:

– Помню, как боялась операции, а вы дали мне молитву и сказали, чтобы я молилась столько, сколько смогу. Я продержалась всего час, а утром вы сказали, что молились за меня всю ночь. И тогда я поверила, что у меня есть шанс. А до этого я вообще ни во что не верила…

Девушка наконец подняла глаза, и взгляд ее оказался неожиданно решительным и твердым.

– Я бы хотела выпить за вашу большую светлую душу.

Лиза чуть не поперхнулась кусочком картофеля.

Гости чокались за «большую светлую душу».

Которую ей предстояло скинуть в бездну.

Лиза опустила глаза. Но тут подошел пьяный краснолицый мужик, впихнул ей в руку бокал и чокнулся почти насильно.

Лиза пригубила шампанского и впервые с момента обретения тела не почувствовала ничего.

– Зачем ты здесь? – спросила она, не открывая рта.

– Сегодня, – сказал Сизиф, и мурашки снова побежали по ее коже.

– Нет! Только не сегодня!

– Да.

Совсем стемнело.

Свечи на столах почти догорели.

Влажный ветер уже пробирал до костей.

Кое-кто из гостей уехал, другие толпились на веранде, где еще дымила последняя антимоскитная спиралька. Кто-то доедал остывший шашлык, кто-то курил, задумчиво глядя на звезды.

Сергей пробивался сквозь толпу. Он искал жену, которую не видел уже полчаса.

У дверей Сергей столкнулся с заметно повеселевшим Петром:

– Ты не видел Лену? – обеспокоенно спросил Сергей.

– Она в доме, прилегла на диване, – улыбнулся Петр. – Наверное, устала.

Он что-то еще говорил, но Сергей, не дослушав, пошел в дом.

На диване, свернувшись калачиком, спала жена.

Светлая прядь упала на лоб. Сергей нежно убрал волосы, открыв ее лицо:

– Лена, просыпайся, нам пора.

Никакой реакции.

Он осторожно похлопал жену по плечу:

– Лена, ты меня слышишь?

Потихоньку за спиной Сергея начали собираться люди. И Петр, и его худенькая жена с бокалом недопитого вина в руке.

– Лена, – Сергей встряхнул жену.

Тревога сжала его сердце.

– Вот бы мне такой крепкий сон, – хохотнула жена Петра, отпивая вино, но осеклась, встретив обеспокоенный взгляд мужа.

Передав ей свою тарелку, тот сел рядом с Леной.

– Лена! – Сергей встряхнул вялое, податливое тело уже сильнее.

Он пытался усадить ее, но Лена, как тряпичная кукла, сползала обратно на диван.

Два доктора засуетились над ней. Сергей приложил ухо к груди, слушая сердце, пощупывал пульс на запястье. Петр приподнял веки, посветив фонариком телефона в глаза.

Сердце билось, кровь ползла по венам, зрачки сужались – но в этом теле пропало главное.

Опять.

– Лена!

Сергей ударил ее по щекам – и снова никакой реакции. Он развернулся к перепуганным гостям.

– Скорую! Быстрее!

– Я ушла навсегда?

– Нет. Ты будешь уходить постепенно.

Снова это неприятное ощущение легкости.

Отсутствие запахов.

Ни тепла, ни вкуса.

Лиза и Сизиф сидели за покинутым столом, глядя как Петр и Сергей в окружении десятка гостей возятся с безжизненным телом Елены.

– Как же ты хитер.

– Да нет, просто у тебя плохо с фантазией, – Сизиф внимательно осмотрел Лизу. – Рад снова видеть тебя… тобой.

Лиза не ответила.

Белки глаз Елены закатились, тонкая рука свисала с дивана. Это тело без Лизы было совсем мертвым.

Она ощущала его своим, что бы ни говорил Сизиф.

– Не думаю, что у тебя получится, – наконец проговорила Лиза, глядя на копошащихся людей. – Он конечно, любит ее, но его вера сильнее.

Сизиф усмехнулся:

– Там, где поселяется сомнение, есть место и для нашего голоса.

Лизе казалось, что она ненавидит Сизифа. Но почему-то ярости она по-прежнему не испытывала. Неужели тело Елены перевоспитало ее?

– А мы можем не делать этого? Всего лишь раз? Не дожать, пропустить, не заметить?

– Даже не думай об этом, Лиза. Если не хочешь исчезнуть.

– Не могу.

Сизиф закатил глаза.

– Эта история всего лишь эпизод. Ты, – он ткнул пальцем в лоб Лизы, отчего обоих пронзила боль, – ты, дура, вечна. А этот докторишка просто эпизод, каких будет еще миллион в миллионах жизней. Если будешь слушаться меня.

Его раздражало, что приходится снова и снова объяснять ей такие простые вещи. Как можно было очароваться этой вязкой иллюзией, которую она называет жизнью, после того, что он показал и рассказал ей? Как можно так слепо верить в то, что кто-то идеален и достоин любви, зная, что на совести каждой души сотни тысяч грехов, иначе они бы не рождались на эту Землю.

Неужели он ошибся в ней, и она действительно настолько глупа и безнадежна?

Неужели даже сейчас он ничего не сможет изменить в повторяющемся сценарии?

– Он ведь хороший человек, – не отставала Лиза, – правда.

– Да что ты? Тогда, может, прямо сейчас пойдешь и расскажешь ему все? Нарушишь все законы ради него? Он достаточно хорош, чтобы ты захотела полного уничтожения?

Сизиф наклонился к ней.

– Помни, кто ты, – мертвая наркоманка, убившая ни в чем не повинного человека и захватившая тело жены этого докторишки. Думаешь, он полюбит тебя настоящую, если все узнает?

Лиза опустила глаза.

– Ну? Все еще хочешь разложиться на атомы ради него? Или идеальная жизнь в идеальном новеньком мире звучит заманчивее, а?

Лиза закусила губу и потянулась к большому красному яблоку, лежавшему на столе, но ее рука прошла сквозь плод. Она не почувствовала даже легкого сопротивления.

Сизиф хмыкнул.

– Уже забыла, кто ты? Этот мир как туман: едкий и порождающий галлюцинации. Он толкает на страшные вещи, и я буду рад, когда все это сгинет под тяжестью кармы и хаоса.

– Тебе бы на денек воплотиться и попробовать это яблоко, выпить тот самый кофе, о котором ты мечтаешь. И заняться любовью.

Сизиф фыркнул.

– Это все иллюзии. Флуктуации сознания.

– Флуктуации сознания, – передразнила Лиза.

Она говорила так холодно и спокойно, что Сизифу стало не по себе.

– Я думаю, что ты так ненавидишь этот мир, потому что прожил дерьмовую жизнь и все еще не можешь кого-то простить. Какую-то бабенку, которая тебя бросила.

Лиза создала проекцию красивого красного яблока, смачно откусила и добавила:

– И правильно сделала.

Несколько мгновений Сизиф смотрел ей в глаза, а потом улыбнулся:

– Поторопись. Кажется, они увозят твое тело.

Лиза поспешно обернулась. Врачи в белых халатах перекладывали Елену на каталку, чтобы погрузить в машину скорой помощи.

Лиза повернулась к Сизифу, но он уже исчез.

Глава 39

Тогда же: за месяц и три дня до конца

Потом было много суеты.

Тело Лены, куда постепенно возвращалась Лиза, засунули в аппарат МРТ и продержали там почти полчаса.

Время смешалось, растянулось.

Эта маленькая белая штука была так похожа на белый бокс с экранами.

Лизе даже показалось, что она никуда оттуда и не уходила, а Лена – лишь очередная «демоверсия» наподобие парализованной француженки.

Потом ей светили фонариком в глаз, снимали энцефалограмму.

Лиза то проваливалась в забытье, то всплывала на поверхность сознания.

Все было как тогда, когда она входила в это тело в первый раз.

Отвратительные ощущения.

Чертов Сизиф, мерзкий садист.

Сизиф наблюдал за Сергеем.

Ему нужно было поймать минуту сомнения. Или злости. Или отчаяния. Чтобы влезть в сознание объекта, для первого раза хватило бы и небольшой трещины.

Но этот наивный и раздражающий в своей вере человек снова встал на колени, достал крестик и начал молиться.

Он молился не меньше часа.

Упертый засранец.

За месяц и два дня до конца

Уставший и измотанный, Сергей зашел в кабинет к Петру.

– Она пришла в себя? – спросил он.

– Ты сядь, – ответил Петр.

Тон друга заставил Сергея напрячься. Где-то в груди заныло.

– Она очнулась? – голос его исказился, как будто горло чем-то зажало.

– Да, – ответил Петр.

Сергей судорожно вздохнул.

Больше всего на свете он боялся, что кома вернется и Лена больше никогда не придет в себя. А эти несколько недель окажутся счастливым сном.

– Слава Богу! – Сергей упал в кресло. – Что это было?

Петр отвел взгляд и поправил мятый воротничок белого халата.

– Мы точно не знаем. И… есть опасения, что у нее наметилась негативная динамика.

– Конкретнее.

– Это значит, Сережа, что, скорее всего, приступ повторится, и ее мозг будет постепенно возвращаться в состояние комы.

Петр говорил что-то еще.

Сергей не слышал. Только видел, как шевелятся его губы.

Страшный сон, длившийся три года, возвращается.

Сергей был оглушен.

– Что же делать? – хрипло спросил он.

Петр помолчал.

– Есть одна клиника в Германии. Там работает профессор, который занимается сложными случаями с комой… Но туда не пробиться… да и, Сереж, ты просто не сможешь платить за ее содержание… даже если мы все поможем…

– Я найду способ. Продам все, что есть.

Петр покачал головой:

– Того, что ты можешь продать, недостаточно.

– Да что же ты предлагаешь мне делать?! Просто сидеть и смотреть, как она…

Сергей осекся.

Сизиф положил руку на его плечо. Вот она, маленькая щель. Ее вполне достаточно.

Но он не успел ничего сделать. Петр неожиданно проговорил:

– Я знаю одного человека в Израиле. У него клиника, которая тоже может помочь. У них есть инновационная экспериментальная группа исследований мозга. И этот мой знакомый как-то говорил, что они просто мечтают заполучить тебя к ним. Как, впрочем, и любая клиника мира. Но у этих есть что предложить тебе взамен.

Щель закрылась.

Сизиф убрал руку, скривившись.

Судя по всему, вмешались «ребята сверху», как выражается Лиза.

Очень вовремя.

Сизиф прислушался к своим ощущениям – ничего.

Разумеется, ничего. Он же сам объяснял Лизе, что они с этими «ребятами» находятся на разных волнах и соприкоснуться не могут.

В любом случае, все решает воля человека.

И те и другие бессильны, пока он не выберет их сторону.

Посмотрим, чем закончится эта история.

Сергей крепко сжал руку Петра.

– Я поеду куда угодно, чтобы ее спасти.

Дверь в палату Сергей открыл осторожно, боясь разбудить жену.

Но Лиза не спала.

Она полусидела, подложив подушку под спину, и читала «Мастера и Маргариту».

Она не услышала, как он вошел, но почувствовала, что в воздухе поплыл знакомый аромат.

– Я принес тебе кофе.

Лиза едва заметно усмехнулась.

– Спасибо.

Сергей поставил стаканчик на тумбочку возле кровати и погладил Лизу по волосам.

Она отложила книгу, загнув уголок страницы, как всегда делала. И как уж точно никогда не делала Лена.

– Все будет хорошо, – Сергей не смотрел ей в глаза. – Какой у тебя бардак на тумбочке.

И он как-то нелепо принялся разгребать тюбики, баночки и бумажки.

– Выгляди более слабой. Постарайся, не тяжела работка, – услышала Лиза у себя над ухом.

– Как же ты достал! Убирайся! Я не могу при тебе. Давай, вали! – проговорила она про себя, продолжая улыбаться Сергею.

Ей казалось, она уже научилась чувствовать, рядом ли Сизиф. Легкие мурашки на затылке. Или будто что-то мелькнуло перед глазами. Или одна сторона тела похолодела. Или даже какое-то уплотнение в воздухе.

И все же Сизиф по-прежнему часто заставал ее врасплох. Лиза никогда не была уверена, здесь ли он. Но сейчас в комнате будто стало больше места. Уплотнение исчезло.

Лиза потянулась к Сергею и взяла его за руки.

– Сережа, я понимаю, что происходит. Тебе не нужно ничего изображать.

Он смущенно нахмурился. Лиза слабо улыбнулась.

– Я не хочу, чтобы все заканчивалось… я не успела надышаться…

Она играла заданную Сизифом роль. И в то же время говорила, что чувствует на самом деле. Пусть же эта правда поможет ей быть более убедительной.

В конце концов, для нее это шанс получить новую жизнь. Настоящую, ее собственную, где будут любить именно ее, а не ту, кем она должна притворяться. А он поднимется снова. Просто не станет праведником. Подумаешь, какое дело.

А может, они успеют найти другого праведника, более устойчивого. Без слабостей, без любви к умирающей женщине. Какого-нибудь религиозного фанатика, которому нечего терять. И тогда вообще никто не пострадает.

Сергей обнял Лизу и прижал к себе.

Она будет скучать по этому ощущению.

Да, однозначно будет.

– Лена, я сделаю все, что смогу, чтобы ты была со мной как можно дольше.

Лиза понимала: вот она, та щель, про которую говорил Сизиф.

– Все что угодно? – проговорила она, продолжая прижиматься к нему. – Даже что-то ужасное?

Сергей молчал.

Лиза отодвинулась и пристально посмотрела на него.

– Оно того не стоит. Если вдуматься, ты любишь не меня. А ту, кем я была до комы. Теперь я другая.

И опять правда. Слегка приправленная спекуляцией и манипуляцией.

Все, как учил Сизиф.

И все-таки что-то внутри Лизы сжалось, пока она ждала ответа.

Сергей взял ее за подбородок.

– Знаешь, пока ты лежала в коме, я забыл цвет твоих глаз. Забыл, что ты говорила мне по утрам. Я забывал тебя, нас. А потом ты вернулась. Я не знаю, такая же или другая. Но знаю, что люблю тебя. Сильнее, чем когда-либо.

Лиза попыталась отвернуться. Но Сергей еще больше подался к ней:

– Я люблю тебя.

И снова обнял.

Лиза прижалась к нему в ответ, до боли зажмурив глаза.

На миг она забыла и о Сизифе, и о своем задании.

Как же хорошо не знать ничего, кроме того, что происходит здесь и сейчас.

– Отлично сыграно. Молодец, – она ощутила холодок где-то справа.

И еще сильнее зажмурилась.

Глава 40

Прямо сейчас

– Насколько мы понимаем, ваш первоначальный план провалился? – говорит Тощий в черном.

– Правильно понимаете. Но на то он и первоначальный план. Иногда мы что-то переоцениваем, а иногда недооцениваем, – отвечает Сизиф.

Проекция в его голове делает недопитый кофе остывшим. Даже удивительно, как это работает: память о законах физики там, где эти законы не действуют.

– Пока мы видели только, как вы переоценили себя, – вставляет второй Начальник в черном.

Сизиф усмехается.

– Может быть. Но зато я недооценил ее. Ей действительно удалось влюбить в себя этого доктора. Знаете, иногда козырь приходит в самый неожиданный момент, главное, не бояться скидывать карты послабее.

В руках Сизифа появляется проекция игральной колоды. Старой, потертой, с загнутыми уголками и отпечатками многих солдатских пальцев. Такая была у него в последней жизни.

Он сбрасывает два козырных туза на стол, поверх фото Лизы.

– То есть вы не ожидали, что это произойдет?

Начальник в белом не обращает внимания на карты.

Сизиф молчит.

Улыбка медленно сходит с его лица.

Он опускает глаза и упирается взглядом в снимок Лизы, рядом с которым лежит фото Сергея.

– Не хотите спросить про второй козырь? – произносит он.

Начальник в белом выдерживает долгую паузу, потом кивает.

– Знаете, меня часто спрашивают, в чем секрет моей быстрой… карьеры, назовем это так. Он прост. Я внимательно изучаю взаимосвязи судеб. Очень внимательно.

Сизиф вытаскивает Пикового Валета и бросает его поверх двух тузов.

За 29 дней. Где-то на окраине Москвы

– Пашка! Кому говорю, иди к столу! – худая брюнетка, одетая в халат и тапочки, с бигуди на голове, хлопотала у кухонного стола.

Время ужина.

В глубокой миске дымилась, обдавая жаром раскрасневшееся лицо женщины, вареная картошка. По трем тарелкам уже были разложены кусочки жареной свинины в соусе.

В просто обставленную, давно не ремонтированную кухню вошел Петр. Домашние штаны обвисли и протерлись на коленках, на правом носке тапок была дырка, в которую виднелся мизинец.

Петр устало опустился на стул.

– Совсем он за этот месяц замкнулся, – заговорила жена, – не достучаться никак.

Петр вздохнул – рабочий день выдался тяжелым. Оперировали двухметрового парня, разбившегося на мотоцикле. Операцию-то он, конечно, провел, но не лучше ли было тому парню умереть? Уже сейчас ясно, что этот двухметровый молодой мужчина будет всю оставшуюся жизнь лежать в кровати, мочиться под себя и кричать, как младенец, а его сухонькая старушка-мать будет до самой смерти выносить за ним утку и мыть, переворачивая, это огромное тело.

«Где во всем этом Бог? – думал Петр, не слушая жену. – Один удар – и нет человека. Есть только сбившийся с настроек механизм. Ни намека на то, кем он был раньше».

Петру редко приходили в голову такие мысли.

Очень редко.

Но с тех пор как жена его друга, на которой все давно поставили крест, пришла в себя… И даже стала совершенно нормальным человеком: говорящим, двигающимся, способным любить… С тех самых пор странные, неясные мысли стали приходить к Петру все чаще, порой поселяя внутри него настоящее смятение.

Однажды он чуть было не решил, что начинает верить во что-то такое… что, наверное, можно назвать Богом или Высшим смыслом.

Но потом случается авария. Вот как сегодня. И ему приходится сообщать тщедушной старушке, что ее сын теперь мало чем отличается от тумбочки. В такие моменты тонкая пленка веры лопается…

– Ты вообще слушаешь? – толкнула его в бок жена. – Ужин остывает, а его не дозовешься.

Петр нехотя встал и, шаркая тапками, поплелся в комнату к сыну.

В комнате было душно и темно, окна задернуты шторами с самого утра, кровать не убрана, вещи валяются на полу.

Сын, сгорбившись, нервно дергался, пытаясь «замочить» уродливых человечков, бегающих по экрану компьютера.

Петр окликнул сына, но тот не услышал – объемные наушники слишком плотно прилегали к голове.

Тогда Петр положил руку на костлявое плечо парнишки – тот вздрогнул и затравленно обернулся, сдернув наушники.

Худое, бледное лицо с россыпью следов от прыщей. Выкрашенные в синий цвет пряди волос.

Сизиф хорошо помнил это лицо.

То самое, в которое он шептал: «Брось его. Уезжай. Никто не видел. Вот и связи нет. Это не твоя вина».

Прокуренный салон и тело на дороге.

Сизиф ненавидел эту свою черту: слишком хорошую память.

– Чего тебе? – огрызнулся мальчишка, глядя на отца красными, слезящимися от напряжения глазами.

– Мать зовет. Ужин уже стынет.

– Сейчас, – отмахнулся парень, снова натягивая наушники.

Петр собирался уже сказать все то, что обычно говорил сыну. Что мать трудилась, готовя ужин после работы. А сам он берет лишние смены, чтобы оплачивать ему учебу на платном. А он…

Но тут раздался звонок в дверь.

– Я открою! – крикнула из кухни жена.

Шаркая тапками, она направилась в коридор, что-то бухтя себе под о нос о гостях, являющихся без приглашения.

Петр резко сдернул наушники с взъерошенной головы сына.

– Не сейчас, а прямо сейчас!

– Ладно-ладно. И не трогай больше мои вещи, – огрызнулся Паша, выхватив у отца гарнитуру и бросив ее на стол.

Недовольный и какой-то отстраненный, он направился на кухню. Петр шел следом.

– Нет здесь его, – долетел из прихожей обеспокоенный голос. – Не знаю, где он.

Петр и Паша остановились, увидев на пороге трех людей в полицейской форме. Один из них пытался приоткрыть дверь пошире, но жена Петра наваливалась на нее всем своим тощим телом:

– Нет никого, говорю вам!

Но дверь все-таки распахнулась.

– Как же нету, гражданочка? А это кто?

Женщина обернулась. Лицо ее было совсем бледным.

– Павел Петрович Игнатьев? – спросил полицейский.

Паша затравленно оглянулся на отца и сделал неуверенный шажок назад.

Не менее растерянный отец ничего не сказал.

Каждая секунда казалась вечностью.

– Я…

Двое полицейских вошли в квартиру.

– Вот и хорошо. Раньше сядешь, раньше выйдешь.

– Господи! Да что происходит? Что вы себе позволяете! Я буду жаловаться вашему начальству! – причитала жена Петра, размахивая худыми руками.

Первый полицейский подошел к Паше и начал надевать на него наручники. Второй показывал женщине какие-то бумаги:

– Вы задержаны по подозрению в убийстве Седова Леонида Викторовича

Паша не знал, кто такой Седов Леонид Викторович.

Все эти дни он только и делал, что пытался забыть то окровавленное тело.

Он не хотел думать, что у тела были имя и фамилия.

Что когда-то оно жило, мыслило, двигалось.

Нет…

Там лежал просто какой-то расплющенный манекен.

И вообще, это просто сцена из кино.

Не было никакого Седова Леонида Викторовича.

Не было.

Но горькая, острая, как бритва, правда уже проникала в его сознание.

Так вот, значит, как его звали.

Худая брюнетка бросилась к сыну и стала хватать за руки полицейского с наручниками. Его напарник оттащил ее в сторону и передал Петру.

– Утихомирьте гражданочку, пока не поздно.

– Вы… вы не имеете права, – сбивчиво бормотал Петр.

Без белого халата, вне стен больницы, он всегда чувствовал себя таким маленьким и неважным, что совершенно терял тот уверенный тон, которым говорил с пациентами и их родными.

– Что вы делаете? Мы будем жаловаться!

Полицейский усмехнулся.

– Кому, папаша? Сына надо было лучше учить машину водить.

Побледневшие родители смотрели, как полицейские уводят их единственного сына.

Им, в отличие от Паши, было хорошо известно имя погибшего ученого-вирусолога.

Но сейчас их волновало совсем другое. Их мальчик…

Жена рыдала в голос.

– Папа! Папа, помоги! – кричал Паша.

Было видно, как у него подкашиваются ноги. Выкрашенные в синий пряди прилипли ко лбу.

– Папа, я там не выживу! Папа!

Жена вырвалась из безвольных рук Петра, выбежала на лестничную площадку и долго кричала, собирая вокруг соседей.

Потом она вернулась, упала в кресло и запричитала:

– Что же делать? Всю жизнь парню сломают! Всего одна ошибка… Наш бедный мальчик…

Петр сидел на краю дивана, обхватив голову руками.

Он, который еще недавно так рассудительно давал советы Сергею, теперь был испуган, точно потерявшийся дошкольник.

На мгновение сердце его сжалось еще сильнее. Странные, но почему-то такие успокаивающие мысли вдруг полезли в голову.

Сизиф присел рядом с доктором, положив руку ему на плечо.

«Никто не узнает. Разве он сам не поступил бы точно так же ради нее?»

Сизиф создавал в голове доктора нужные картинки, запуская туда мысли по одной, точно змей.

Потом добавил голос Паши:

«Папа, я не выживу там! Папа, помоги».

– Сделай же что-нибудь! – причитала жена.

Петр взял телефон.

И нашел в контактах номер, который, он думал, никогда ему не пригодится.

Петр нажал кнопку вызова.

Звонок. Еще один.

Казалось, прошла вечность, пока, наконец, на том конце не ответили.

– Кирилл Леонидович? – голос Петра заметно дрожал. – Вам еще нужна моя помощь?

Глава 41

За 27 дней до конца

Дима листал блокнот, полный записей и красивых, почти фотографических рисунков. Всегда такой медлительный, сейчас он перелистывал страницу за страницей со скоростью здорового, полного жизни человека.

– Вот, как обещал. Все записываю, – сказал он.

Дима и не заметил, как сильно за последнее время осунулся доктор.

– Молодец, – кивнул Сергей.

Он хотел бы ответить с большим энтузиазмом, но вышло как вышло. Он старался.

– Завтра начнем интенсивную подготовку к операции.

Дима некоторое время смотрел в глаза доктора, пытаясь разглядеть там надежду, но не разглядел ничего.

– Но, – начал он с осторожностью, – ведь сердца еще нет, так?

Паренек надеялся совсем на другой ответ. Но другого ответа у Сергея не было.

– Нет, – честно признался он.

Дима как-то осел, будто уменьшился в размерах и отложил блокнот.

– Оно придет, – Сергей присел на край кровати. – Мы должны быть готовы, потому что…

– Потому что у меня больше нет времени, да? – тихо перебил парень.

Сергей попытался заглянуть в Диме в глаза, но тот отвернулся и стал тереть лицо.

Что было сейчас в этих глазах – одному Богу известно.

– Есть вероятность, что сердце будет у нас в ближайшие две недели, – сказал Сергей.

Дима прикусил губу, едва заметно покачав головой.

– Это странно. Желать смерти одному ради жизни другого.

Бледный, почти прозрачный парень посмотрел на Сергея в упор. Голубая жилка билась под правым глазом, будто бы подгоняя Сергея во всем – и в словах, и в операции.

– Ведь, чтобы у меня было сердце, кто-то должен умереть. Это плохо, да?

Мгновение Сергей медлил с ответом. Сам того не замечая, он провел пальцем по блокноту с воображаемым маршрутом по Индии.

Маршрут этот с каждым днем становился все призрачнее и призрачнее. Даже если сердце придет, переживет ли Дима операцию, в его-то состоянии.

Да, у Сергея, как говорят, золотые руки и ни одной осечки, и все же…

С того момента как Лена стала опять постепенно уходить из жизни, страх за жизни других людей как-то поутих в нем.

«Желать смерти одному ради жизни другого».

Палец Сергея снова прошелся по блокноту Димы.

«Это плохо, да»?

– Не думай об этом, – ответил доктор, – Радуйся своему шансу на жизнь.

Темнело.

Сергей торопливо шел по мокрому асфальту к припаркованной возле больницы машине.

Мир расплывался оранжевой кляксой в лужах на дороге.

Так и его мир начал снова растворяться, теряя очертания.

Сергей не заметил, как сзади к нему кто-то подошел.

Он открыл машину и уже собирался сесть, когда большая рука опустилась на его плечо.

Сергей резко обернулся и увидел грузную фигуру Кирилла Леонидовича:

– Вот и настал момент, когда я вам нужен.

Сергей молча сел в машину.

Кирилл Леонидович схватился за дверцу.

Только долг врача не дал Сергею захлопнуть ее, не глядя на эти пальцы.

– Я знаю, что на днях больница получит сердце.

Сергей нахмурился. На него и раньше пытались давить, но этот большой, всегда нависавший над ним человек раздражал его. Непривычное чувство.

– Теперь вы, Сергей Владимирович, понимаете, что я чувствую. Мы с вами теперь в одинаковом положении. Чтобы спасти любимого человека, не жалко ничего и…

Он убрал руку с дверцы и выпрямился.

– …и никого. Не так ли?

– Очередь за сердцем – это не очередь за хлебом, – горячо проговорил Сергей. – Это очередь за правом жить. А жизнь – то немногое, на что у всех одинаковые права. И не я ставлю больных в очередь.

– А кто же?

– Вы прекрасно знаете. Они встают в лист ожидания по воле судьбы. Или, если хотите, Бога. И не мне на это влиять. Сейчас очередь Димы.

– Дима подождет. Сердце должно достаться моему сыну. У меня нет времени на ваши наивные философские рассуждения.

Сергей усмехнулся, захлопнул дверцу и завел машину.

И вдруг прямо перед ним на лобовом стекле появилась какая-то яркая бумажка.

Сергей пригляделся.

Крупная, влажная от дождя рука Кирилла Леонидовича распластала на стекле брошюру.

Нога Сергея потянулась нажать на газ, но тут в глаза бросились немецкие буквы. На картинке были изображены люди со странными аппаратами на головах.

Сергей сообразил, что это брошюра того самого немецкого центра, о котором говорил Петр. Увидел он и множество нулей под яркими картинками.

Одно движение ноги, и машина рванет, оставив позади эту мокрую, крупную, темную фигуру. И этот липкий, давящий на плечи соблазн.

Сергей заколебался.

Он приспустил стекло.

– Для чего все это? – нелепо спросил он.

Кирилл Петрович усмехнулся.

– Я знал, что вы человек, с которым можно договориться в сложной ситуации. Я знаю, что именно вам нужно. Я уже переговорил с врачами.

Повисла вязкая пауза.

– Они примут вашу жену. Большую часть затрат я возьму на себя. Остатки вы потянете. Если бы жизнь моего сына упиралась только в мои принципы, я бы наплевал на них, не раздумывая.

Мелкие капли дождя попадали в лицо Сергея, смотревшего в глаза Кирилла Леонидовича.

– Вас удивит, какие чудеса там творят с больными. Поверьте, они удивили даже меня.

Кирилл Леонидович снял с лобового стекла брошюру и аккуратно сложил ее.

– Уходите, – тихо сказал Сергей. – С Божьей помощью справлюсь.

Кирилл Леонидович усмехнулся. Отблеск фар проезжавшей мимо машины упал на его лицо.

– Интересный у вас Бог. Посылает вам такое испытание. Для чего? Чтобы смотреть, как вы умоляете о помощи? Вы всего лишь человек в обстоятельствах, которые сильнее вас. Разве ее жизнь не стоит этого?

– Идите к черту! – Сергей протянул руку, чтобы поднять стекло.

– Я бы пошел куда угодно, если бы это помогло. Я бы продал дьяволу душу, если бы это могло спасти жизнь того, кого я люблю.

Невидимая рука Сизифа легла на плечо Сергея.

Есть!

Наконец-то он коснулся этого человека!

Он ощущал его мысли.

Чувствовал, как Сергей сопротивляется.

Только этот загнанный в угол человек мог выбрать будущее.

Только он сам, что бы Сизиф ему ни шептал.

А он шептал многое.

Но доктор прекрасно отделял его голос от своего собственного.

Сергей закрыл окно и нажал на газ.

Сизиф проводил удаляющуюся машину взглядом, стоя рядом с Кириллом Леонидовичем.

Тот плюнул и швырнул на асфальт брошюру. Дорогая немецкая бумага набухала и расплывалась в российской луже.

Что же…

Уезжай.

Это вопрос нескольких дней.

Я дотронулся до тебя.

Глава 42

Прямо сейчас

– Весь ваш план был построен на ней?

Тощий в черном кидает фото Лизы на стол перед Сизифом.

Слишком небрежно.

Слишком грубо.

– Ради нее он должен был перечеркнуть весь свой цикл перевоплощений?

Сизиф усмехается, поправляя криво упавшее фото.

– Даже она поняла раньше вас.

Начальники переглядываются.

– Ведь было что-то еще, на что вы ставили, верно? – спрашивает Начальник в белом.

– Да, – Сизиф медлит.

На экране, за спинами начальников, Лиза готовит яблочный пирог. Еще минута, и она поранит палец. Он так хорошо все помнит. Чертова память.

– Так на что же? – снова спрашивает Начальник в белом.

Сизиф переводит взгляд на начальников и победно улыбается. Да, то, как он все провернул – это красиво.

– На его веру. Нам нужно было сделать так, чтобы в нее прокралось сомнение.

За 23 дня до конца

– Да где же она?

Лиза искала баночку с корицей.

Именно корицы не хватало ее пирогу.

Ну и, может, щепотки сахарной пудры.

Лиза задвинула ящик и открыла другой. Господи, здесь вообще кто-нибудь готовил до нее?

Признаться, сама она тоже никогда раньше не готовила, но интернет оказался куда полезнее, чем она думала.

Наконец-то! Баночка с корицей. Лиза отвинтила крышку и вдохнула.

Запах уюта и тепла. Запах дома, которого у нее никогда не было.

Когда-то она думала, что создаст свой собственный, идеальный дом, где мать не будет напиваться, где будет отец, где будут семейные вечера.

Мог бы у них с Сергеем быть такой дом?

С таким вот запахом и пирогом?

Что, если бы она осталась в этом теле до конца…

Лиза закрыла ящик – и увидела Сизифа.

Баночка выскользнула у нее из рук и разбилась.

– Опять как черт из табакерки? – спросил Сизиф.

Лиза бросила на него недовольный взгляд и опустилась на колени, собирая осколки.

Терпкий запах разлился по всей кухне.

– Не льсти себе, – сказала она.

– Никогда, – ответил Сизиф.

Лиза выбросила осколки и повернулась к Сизифу спиной. Взгляд ее упал на сахарную пудру. Лиза принялась посыпать пирог:

– Как успехи? – спокойно проговорила она.

Сизиф не спешил отвечать.

Этот день его утомил. Насколько вообще можно утомиться, не имея тела.

Он сел на стул, развалился поудобнее и сделал глубокий вдох прежде, чем начать:

– В глубине души он уже колеблется.

Пудра сыпалась на пирог неровно: правый бок был совсем «лысый», а левый уже походил на январский сугроб.

– Если все идет хорошо, тогда забери меня назад, – сказала Лиза как будто между делом.

– Я думал, тебе тут нравится, – усмехнулся Сизиф.

Лиза резко повернулась к нему, ее взгляд был полон неожиданного отчаяния и мольбы.

– Забери меня! Я больше не могу. Я больше не знаю, кто я. Я почти не помню Лизу Чайковскую. Не помню себя.

Ухмылка сползла с лица Сизифа. Он серьезно посмотрел на Лизу, как смотрит рентгенолог на черно-белый размытый снимок.

Сизиф подошел к Лизе. Он хотел положить руку ей на плечо… как мог… но она все равно увернулась.

– Я знаю, это трудно.

– Да что ты знаешь? Пьешь свой несуществующий кофе и делаешь вид, будто что-то понимаешь про эту жизнь!

Лиза достала банку сгущенки и принялась ее вскрывать острой открывалкой. Другой рукой она поставила на плиту кофе.

– Послушай, мы близки к цели. Надо потерпеть еще немного. Ты можешь забыть Лизу Чайковскую. Было бы что помнить…

Лиза оборвала Сизифа выразительным взглядом.

Открывалка соскользнула с крышки и поранила ей палец. Лиза поморщилась и облизала сладкую от пудры подушечку.

– Но ты не должна забыть другое: теперь мы не можем просто уйти. Ты не можешь слить это задание. Иначе они, – он ткнул пальцем в потолок, – сольют тебя.

– Может, и не сольют. Дай мне поговорить с ними! Полно наших, кто ошибался. Кто не мог выполнить задание. Неужели ты выполнял абсолютно все?

Лиза повернулась к Сизифу и смотрела на него с надеждой.

– Я выполнил все, – отчеканил он.

Лиза, зарычав от злости и бессилия, отвернулась.

– К чему этот разговор. Ты ведь знаешь: в любом случае это твое первое, испытательное задание. Провали следующее, провали хоть десять. Но не это.

– Ты ведь знал, что это слишком тяжело для первого раза, – Лиза прерывисто вздохнула. – Ты только делаешь вид, что тебе есть до меня дело. Тебе плевать на меня! Тебе плевать на всех!

Сизиф встал прямо перед ней.

– Это задание даст тебе возможность начать все с чистого листа. Оно продвинет тебя. Тебе нужно будет добрать не так уж много баллов – и ты станешь свободна, понимаешь?

Сизиф опять потянулся к Лизе. Но остановился, вспомнив, что не может дотронуться до нее. И впервые пожалел об этом.

– Понимаешь? – теперь в его голосе звучала надежда.

Лиза резко подняла голову и ткнула в его лицо измазанным в крови и сахарной пудре пальцем.

– Иди к черту! Ты все делаешь только ради себя!

Лиза и Сизиф стояли совсем близко. Она дышала ему в лицо. Ее взгляд был полон презрения.

А ведь он столько сделал для нее.

Что бы он ни делал для нее, когда бы ни делал… ни разу за всю вечность она не сказала ему «спасибо».

– Чего приперся? Чего еще тебе от меня надо? – прошипела Лиза, сузив глаза.

Сизиф выпрямился.

– Символ его веры.

– Что?

Сизиф отошел от Лизы и снова уселся на стул, приняв свою любимую позу: нога на ногу.

– Тот крестик, – объяснил он.

На мгновение Лиза замерла, потом прикусила губу и скорбно улыбнулась.

Ничего не говоря, она поставила пирог на стол. Затем вернулась к плите, сняла закипевший, но еще не успевший подняться кофе. Запах смешался с ароматом корицы.

Она положила ложечку тягучей, цвета слоновой кости сгущенки в черный напиток.

Вдыхая запах, Лиза села напротив Сизифа, не торопясь отрезала кусочек пирога и откусила, закрыв глаза от удовольствия. Она облизала палец, тот самый, порезанный, на который снова осыпалась пудра, со смаком отпила кофе и поставила чашку прямо перед Сизифом.

– Жаль, что ты не можешь попробовать, – сказала она, глядя ему в глаза. – И уже никогда не сможешь.

Дома Сергей появился позже обычного.

Напряженный, уставший, он пытался улыбаться Лизе и говорить спокойно, но она видела, что на его лбу всего за пару дней появилось несколько новых морщин.

За ужином он держал ее руку и иногда, забывшись, сжимал ее так сильно, что костяшки их пальцев больно впивались друг в друга. Лиза ловила на себе его долгий взгляд. Такой, будто он хотел выпить ее глазами, запечатлеть в памяти на всю жизнь.

Но он еще надеялся, что все обойдется.

Еще надеялся.

Ночью, когда Сергей заснул, Лиза долго смотрела на него. Поправила упавшую на лоб прядку. Совсем как тогда, когда она наблюдала за ним-маленьким. Только тогда она не могла притронуться к нему, а сейчас может. Пока что может. Скоро это закончится.

Родилась, прожила чудесную жизнь и вот-вот умрет – весь цикл за несколько недель.

Лиза не знала, что придумать, чтобы задержать мгновение.

У Сизифа все было рассчитано.

Иногда она пыталась успокаивать себя тем, что ее ситуация ничем не отличается от положения всех любящих на Земле. Они любят и знают, что с каждым днем времени, которое отведено им на счастье, становится все меньше.

Просто у нее этого времени совсем мало.

Сергей хмурился во сне. Вот дернулась рука. Вот он едва слышно застонал.

Лиза провела ладонью по его лицу. Новая морщинка на лбу расправилась, он успокоился.

Лиза разглядывала каждую черточку его лица. Она хотела запомнить.

– Почему ты не простой человек? – тихо прошептала она. – Грешный, озлобленный? Все было бы куда проще.

Вздохнув, она аккуратно сняла с его шеи крестик и вышла из комнаты.

– Доволен? – тихо спросила Лиза темное, молчащее пространство квартиры.

Глава 42

Тогда же: за 23 дня до конца

Катакомбы Претестато. Виноградные лозы и наивные птички.

Мозаика апсиды базилики Сант-Аполлинаре-ин-Классе. Души праведников в виде птиц, клюющих плоды вечнозеленых деревьев.

Павлины, твердящие о бессмертии и вечной жизни.

Собор в Монреале. Тонконогий, непропорциональный Адам, идущий рядом с Иисусом в реденькие райские кущи.

Блаженные лица Адама и Евы на картинах Дюрера, где пышные, нежные тела едва прикрыты тонкой веточкой древа Познания Добра и, будь оно неладно, Зла.

И совсем непривлекательные, странные, угловатые животные из «Сада Земных наслаждений» Босха.

Такой вот скудный Рай.

Деревенские просторы с собранным на одной поляне зверьем всех сортов – Рай Брейгеля.

«Унас пришел к своим прудам по обеим сторонам реки богини Мехт-урт и к месту зеленых подношений, и к полям, которые на горизонте. Он сделал так, что поля по обеим сторонам горизонта зазеленели. Он принес кристалл к Великому Глазу, который в поле, он занял свое место на горизонте, он поднимается и возрождается к жизни подобно Себеку, сыну Нейт, он ест и пьет и выделяет воды, он вкушает удовольствия любви, и он, соблазнитель, уводит жен у мужей, когда ему этого захочется».

Таковы райские «Поля камыша» древних египтян.

Сизиф переключал одно изображение Рая на другое. Он смотрел на все, что создал человек, пытаясь представить себе это заветное место. Везде оно подозрительно и обескураживающе походило на самую обычную земную деревеньку.

Скудное у вас воображение, господа.

Не в такой Рай он стремился.

Не ради пасущихся овечек и цветущих веток рвался туда.

Но куда еще ему идти?

Там обещают блаженство. Обещают никогда больше не напоминать о земной жизни.

Там ты перестаешь быть собой.

Тебя очищают от всего, что ты сделал и что помнишь.

Там ты не ты.

Там не мучают ни воспоминания,

ни совесть,

ни боль,

ни пустота.

Сизиф обернулся и поймал свое отражение в зеркале.

Провел рукой по щетине на щеке, вглядываясь в эти черты: глаза, скулы, губы.

На мгновение показалось, что лицо начало меняться.

Карие глаза будто бы стали голубыми. Смутно похожими на те, в которые он вглядывался множество раз, ища ответы: как так вышло? Почему? Неужели было невозможно сделать другой выбор?

Нахмурившись, Сизиф резко отвернулся от зеркала и уперся суровым взглядом в экран своего созданного подсознанием компьютера.

Поколебавшись, он вытащил из внутреннего кармана маленькую картинку и внимательно всмотрелся в нее.

Постепенно его лицо начало приобретать прежний вид.

Да, он всегда носил свой символ во внутреннем кармане.

В этом он не обманул Лизу.

Символ, напоминающий ему, зачем он здесь, не дающий раствориться в воспоминаниях, проекциях и чувствах.

Глубоко посаженные глаза снова вернули себе насыщенный карий цвет.

Строго говоря – это было два символа:

Небольшая картинка и почерневшее обручальное серебряное кольцо с незамысловатым узором.

Сизиф сделал глубокий вдох и убрал свои символы обратно в карман.

Глава 43

За 21 день до конца

На сковороде шкворчал кусочек масла. Тая и пузырясь, он уже источал теплый вкусный запах.

С шипением поверх растопленного масла полилось тесто. В воздух поднялся легкий запах ванили.

Тесто быстро прихватывалось, застывая круглыми, пышными, подрумяненными оладьями.

Лиза потянулась к кофемолке. Откинула крышечку и вдохнула запах только что измельченных зерен.

Скрипнула дверь. Лиза улыбнулась. Это Сергей зашел на кухню. Он любил смотреть, как она готовит. По некоторым его оговоркам Лиза поняла, что Лена редко готовила. А если и готовила, то еда получалась такой же сдержанной, как и она сама: идеально выверенной, правильной.

Но ведь он влюбился в эту женщину и именно ее ждал три года, живя почти монашеской жизнью.

Лиза ощутила укол ревности.

Прямо в сердце. В сердце той, к кому она так ревновала.

Сергей приблизился. Еще до того как он коснулся ее, Лиза ощутила тепло его тела. Потом он обнял ее сзади и поцеловал.

Кадр из какого-то фильма.

Еще один.

Вся эта жизнь – как фильм, который ей показывают, дразня несбыточной картинкой.

– Спросонья заволновался, потерял тебя, – прошептал он.

Лиза игриво вывернулась из его объятий и поцеловала его в губы.

Сергей попытался схватить за ее спиной только что снятую со сковородки горячую оладью. Лиза легонько ударила его по руке.

– Иди почисти зубы и приходи на завтрак.

Сергей так и сделал.

Иногда им обоим это нравилось: она говорила с ним как с провинившимся мальчишкой, а он послушно выполнял приказание или уговаривал ее разрешить ему что-нибудь.

Эти родительские схемы… Никогда не поймешь, кого мужчина любит в тебе на самом деле: себя, наконец-то принятого «мамой» или все-таки тебя.

Слишком много проекций.

«В задницу это все», – подумала Лиза.

Она будет наслаждаться каждой оставшейся ей минутой, каждой секундой. Не будет пытаться получить контроль над ситуацией, где никакого контроля нет и быть не может. Не будет упрощать и обесценивать, анализировать и лишать жизни.

Ну уж нет.

Она будет пить эти остатки жизни с жадностью заблудившегося в пустыне путника.

Да, так оно и будет.

Тогда-то она и ощутила пробежавший по спине холодок.

Это он.

Он вошел в кухню.

Холодная вода лилась по лбу и щекам.

Капли попадали в глаза. Это хорошо. Ночью он долго не мог уснуть, и теперь в глазах будто песок.

Сергей поднял голову и уставился на свое отражение.

Шумела вода, и он мог поговорить с собой, не боясь быть услышанным.

– Все хорошо, – прошептал он осунувшемуся лицу по ту сторону стекла. – Все будет хорошо.

Надо натянуть улыбку.

Вот так.

Еще немного.

Когда Сергей вернулся в кухню, запах выпечки усилился. Он дразнил ноздри, проникал в пустой желудок и сжимал его в кулак.

– Как пахнет… не дождусь завтрака, – начал Сергей, но осекся.

Улыбка разом сползла.

У плиты на полу лежала его жена. Возле нее валялось несколько оладий. Еще один остался шипеть на сковородке.

– Лена!

Сергей кинулся к Лизе, приподнял ее в надежде, что сможет вернуть жену. Ведь еще пару минут назад она была здесь, вся целиком и полностью. И вот опять только эта пустая оболочка в его руках.

Он встряхнул ее, принялся хлопать по щекам.

Он знал, что это бесполезно. Но что еще он мог сделать?

– Лена! Только не это! Только не назад в кому! – он прижал ее к себе и стал раскачиваться, будто мать, качающая спящего младенца. – Я не отдам тебя! Не отдам!

Спустя мгновение Сергей встал и потянулся за телефоном. Но вдруг все поплыло у него перед глазами. Подгорающая оладья на сковороде, светлая стена кухни – все размылось. На глаза наползла белая муть.

Сергей потерял равновесие, качнулся, чуть не упав, но успел ухватиться за что-то из мебели. Он тряхнул головой, будто пытаясь скинуть пелену с глаз. Обеими руками принялся тереть раскрасневшиеся веки – ничего не изменилось.

– Да что же это? Сейчас, Лена… сейчас…

Последние очертания исчезли. Все поглотил непроглядный туман.

Прямо сейчас

Сергей замирает в неестественной позе.

Экраны поставлены на паузу. Легкое мерцание и помехи проскакивают по изображению и скривившемуся лицу Сергея.

– Ваших рук дело? – спрашивает Тощий в черном.

Сизиф пожимает плечами и бросает быстрый взгляд на свои часы.

Рай не приблизился.

– «Кожу за кожу, а за жизнь свою отдаст человек все, что есть у него, – произносит Сизиф, – но простри руку Твою и коснись кости его и плоти его – благословит ли он Тебя»?

Начальник в белом усмехается:

– Книга Иова. Слова Сатаны.

Затем он поворачивается к Тощему и одобрительно кивает:

– Вы хорошо готовите своих сотрудников.

– Ну, – тянет Тощий, то ли довольный похвалой в свой адрес, то ли недовольный похвалой в адрес Сизифа, – выучить Библию наизусть еще не значит вложить ее в сердце.

– Как вам это удалось? Весь этот фокус, – Начальник в белом проводит рукой возле своих ярко-синих глаз.

– Сомнение, – отвечает Сизиф. – Его сомнение позволило мне повлиять на его тело. В первый раз ненадолго, но хватило и этого. Оставалось немного – влезть в его голову.

За 20 дней до конца

Из мутной пелены проступили очертания.

Знакомые.

Вслед за ними из плавающей памяти поднялись неприятные воспоминания.

Тело тут же откликнулось – пальцы сжались в кулак.

Ага. Боль от впившихся в ладонь ногтей.

Значит, она все еще тут.

Значит, это тело все еще ее.

Значит, оно еще слушается.

Лиза протерла глаза.

Белые стены палаты, знакомая койка и капельница с иглой, проткнувшей тонкую вену, утонувшую в белой плоти ее руки.

Лиза повернула голову – та почему-то сильно болела. Похоже, на затылке была шишка.

Лиза вспомнила: то, как тело рухнуло на кафель кухни, она видела уже со стороны, стоя подле Сизифа.

На краю кровати, сгорбленный, поникший, сидел Сергей.

Он отрешенно смотрел в окно и покачивался взад-вперед.

Лиза протянула руку и погладила его по спине.

Сергей вздрогнул и обернулся.

Улыбка никак не хотела налезать на его небритое лицо.

На воспаленные глаза навернулись слезы.

Лиза разомкнула слипшиеся губы, чтобы что-то сказать, но не успела.

Неуклюжим движением вытерев слезы, Сергей обнял ее и прижал к себе.

Они молчали.

Сейчас Лизе было совершенно неважно, Лиза она или Лена.

Сейчас она понимала, что это не было важно и для него.

Впервые она почувствовала это так остро.

Это по ней он будет скучать.

Это за нее он сейчас так боится.

Сердце сжалось.

То самое, которое принадлежало его настоящей жене.

– Сколько было на этот раз? – спросила она.

– На час дольше, – ответил он тихо.

Лиза высвободилась из объятий и посмотрела на него в упор.

Сергей едва заметно нахмурился: он не хотел слышать то, что она собиралась сказать.

Сергей погладил Лизу по лицу и приложил пальцы к ее губам, как бы запрещая говорить.

– Мы оба знаем, что это значит, – проговорила Лиза. – Второй раз за неделю. Значит… скоро.

Сергей отвернулся. Рука безвольно упала на кровать.

Он молчал.

Лиза осторожно села, чтобы дотянуться до Сергея.

Теперь уже она нежно гладила его впалую щеку.

– Неужели ты еще веришь, что нам поможет твой Бог?

Сергей помедлил.

Раньше он бы не медлил с ответом.

– Я всегда верил. Что у меня останется, если я перестану?

Лиза взяла его голову в ладони и повернула к себе.

– Зачем же Он так мучает тебя? Дает меня, затем забирает, потом снова дает и снова отбирает?

Лиза говорила, и внутри нее разгоралась надежда. Может, если он сдастся, все отстанут от него? Разве не всем им будет лучше, если он пойдет на поводу у того толстяка-бизнесмена?

– Может, тебе сдаться и перестать верить? Тогда закончатся и испытания?

Сергей не ответил, только отвел взгляд.

Его вера больше не была всегда рядом.

Приходилось словно бы звать ее, оглядываться в поисках.

Но все же она еще оставалась здесь.

Сергей снова посмотрел на Лизу.

– Как я могу не верить, когда ты, живая, сидишь передо мной? Ты главное, что поддерживает меня в вере.

Сергей мягко отвел руки Лизы и взял их в свои.

– Я никогда не любил тебя сильнее, чем сейчас…

Стало трудно дышать.

Лиза отвернулась и попыталась улыбнуться. Но улыбка вышла жалкой, дрожащей, совершенно неуместной.

– Обними меня, – сказала она сдавленно.

Некоторое время спустя Сергей зашел в раздевалку для врачей.

Петр торопливо натягивал халат – наступила его смена.

Он не сразу заметил Сергея, застывшего в дверном проеме. А увидев, сник и нахмурился.

– Петя. Ну как? Израиль ответил согласием?

Петр грустно улыбнулся. Взгляд его метался по раздевалке, избегая Сергея.

– Они что-нибудь ответили?

– Как она? – неестественно высоким голосом проговорил Петр.

Сергей внимательно вгляделся в лицо друга.

– Держится, – сказал он настороженно. – Только по ночам почти не спит. Думает, я не вижу. Лежит, рассматривает меня часами, будто прощается.

Сергей опустил глаза, а потом снова, в упор, посмотрел на друга.

– Тебе ответили из Израиля?

– Да… Ответили… Отказом.

В тесной душной раздевалке стало слышно, как тяжело и часто дышит Сергей.

Потом он развернулся и со всей силы ударил кулаком по шкафчику.

Дверца смялась и распахнулась.

Сергей тяжело опустился на скамейку. С его руки на желтый линолеум капала кровь.

Ошарашенный Петр схватил его руку и принялся осматривать.

– Ты с ума сошел! – закричал он. – Твои руки! Ты не имеешь права!

Да, его руки.

Его руки спасли столько жизней.

Но они бессильны спасти самую главную для него жизнь.

Или не бессильны?

Нет, эту мысль Сергей с яростью отогнал.

Он что-нибудь придумает.

Надо успокоиться и подумать.

Может, он сделал еще не все, что мог?

Силы неожиданно покинули Сергея. Окровавленная рука выскользнула из ладоней Петра. Сергей опустил голову, схватившись за волосы.

Струйка крови попала на лоб и потекла вниз.

– Ну что ты, – тихо, неуверенно сказал Петр, с трудом подбирая слова.

Это было невыносимо. Петру казалось, будто кто-то свернул его внутренности в тугой канат.

– Появятся другие возможности.

Сергей не видел, как Петр побледнел, произнося это, как сильно зажмурил глаза и даже слегка покачнулся.

«Кирилл Леонидович? Вам еще нужна моя помощь?»

Собственные слова стучали у Петра в висках вместе с кровью.

– Она уходит, Петя, – проговорил Сергей глухо. – Уходит с каждым днем.

Петр заколебался, сжал губы. Пальцы нервно перебирали край халата.

– Сережа, я…

В следующий момент по громкоговорителю раздался голос из селектора:

«Петр Игнатьев, пройдите в ординаторскую».

Петр сделал глубокий вдох.

– Сам не знаю, что несу, но, может, к черту все? Какая разница один парень или другой? У первого парня-то и нет никого. Никто копать не станет. Никто ни о чем не узнает.

Сергей поднял голову и посмотрел на Петра долгим взглядом, в котором было смешано слишком много разных чувств.

Петр неуверенно хлопнул Сергея по плечу.

– Прости, Сережа…

Затем развернулся и выскочил из раздевалки.

Город переливался ночными огнями.

Окна горели электрическим светом, красные реки машин с горящими фарами ползли по дорогам.

Здесь, на улице, ведущей от больницы к старой церкви, находился модный бар. Дверь распахнулась, и оттуда вышла покачивающаяся парочка. Они то ли обнимались, то ли поддерживали друг друга, чтобы не упасть.

И вдруг все изменилось. Она нахмурилась, выкрикнула что-то грубое. Он толкнул ее так, что она едва удержалась на ногах.

Она развернулась и пошла прочь. Он – разнаряженный мажор – сплюнул, закурил и направился обратно к клубу.

Никто из них не видел человека в черном, отдаленно похожего на католического священника.

Сизиф не выпускал из вида темную, сгорбленную фигуру с поднятым воротником, шедшую впереди, к старой церкви. Фигура удалялась. Но Сизиф ждал кого-то еще. Он бросил быстрый взгляд на свои часы: с минуты на минуту.

Из-за поворота появился низкорослый мужчина с кривыми ногами. В холодный влажный вечер он был без куртки, в старом, дурно пахнувшем свитере. Покачиваясь, он тоже плелся в сторону церкви.

Мужчине было не больше пятидесяти, но он выглядел совсем как старик.

Очень удачно.

Правда, нельзя сказать, что это была удача. Сизиф рассчитал все до минуты, изучив каждого, кто мог бы оказаться в это время здесь по причинам, не вызывающим подозрений. Ему нужен был кто-то открытый для воздействия: с раной в душе, которую безуспешно пытался бы залатать злобой и алкоголем.

Этот, в свитере, был уже практически готов.

Много событий сегодняшнего дня подогрели его почти до нужной температуры.

Сизифу оставалось сделать совсем немного.

И этот мажор, который, докуривая сигарету, собирался переступить порог бара, тоже был зол как надо.

Все складывалось просто идеально.

Одна маленькая случайность, одно неосторожно брошенное слово, вскрывающее нарыв униженного эго – и начинается цепь событий с большими последствиями.

Нет, Сизиф не испытывал от этого никакого удовольствия.

Никакого.

Но он был профессионалом.

И у него был дар.

Почему именно такой, а не какой-нибудь другой?

Почему бы ему, например, не писать прекрасные книги или картины? Не петь, как Уитни Хьюстон?

Сизиф искал ответы в прошлых жизнях, но толком ничего не нашел.

Он был как рентген. Всегда точно чувствовал слабые и больные стороны, всегда безошибочно вычислял того, кто больше других заряжен эгоизмом и властолюбием. Понимал, кто носит в себе унижение, гнев, ярость, ненависть, обиду или ревность.

Они даже пахли иначе. Нет, не настоящим запахом, а каким-то другим, который мог учуять только он.

И его проклятому таланту нашлось одно-единственное применение.

Наконец, эти двое оказались в необходимой близости друг от друга: пьяница в вонючем свитере и накачавшийся черт знает чем модный парнишка из клуба. Проходя мимо, старик грубо задел мажора.

– Глаза разуй, пьяная рожа! Хреновы бомжи, хоть бы вас всех отловили и перестреляли как собак, – парень плюнул ему вслед.

Пьяный не решился остановиться. Не решился взять парнишку за грудки. Но, продолжая семенить вперед, обернулся и осклабился:

– Да пошел ты, ханурик расфуфыренный.

Пьяный старик не был бомжом, но приближался к этому. И очень этого боялся. Жгучий и парализующий страх, однако, не помогал бросить пить. Наоборот. Он сбегал от этого страха в пьянство. Как в детстве, забившись под стол, сбегал в выдуманный мир от злой после развода матери, которая срывала на нем злость… Он навсегда запомнил эти жестокие глаза, где не было ни капли любви.

Пережитый в детстве ужас перед главной в жизни женщиной и сделал его таким. Слабым, беспомощным. Он умел только убегать и прятаться, чувствуя, что ничего не может сделать с этой огромной женщиной, которая должна бы его любить всей душой, но почему-то совсем не любит – с жизнью.

Если бы у него хватило сил врезать этому гаденышу в модной куртке – ему, возможно, полегчало бы.

Винить себя он не мог. На это тоже нужны силы, а их у него не было.

Он просто возненавидел всех, на ком, в отличие от него, в этот вечер была куртка. Всех, кто, как ему казалось, смотрел на него так же, как мать.

Глупая ярость, распиравшая изнутри, вспыхнула в нем.

Десятки ругательств закрутились в голове, кровь закипела в жилах, откуда-то даже взялись силы.

Ну вот он и открылся нараспашку.

Сизиф пошел за ним.

Пьяному стало холодно, свитер почти не грел. Хорошо бы выпить.

Тут-то он и заметил церковь.

Там, по крайней мере, тепло.

В церкви никого не было.

Об этом Сергей и молился: побыть здесь в одиночестве. Чтобы ощутить то, что раньше он чувствовал всегда и везде. И то, что теперь приходилось искать.

Положив на столик церковного ларька купюру, Сергей взял свечку и подошел к иконе, с которой всегда разговаривал перед операциями.

Сергей так и не выучил ни одной молитвы. Он говорил лишь то, что шло от сердца. И был уверен, что им с Богом не нужны выученные назубок слова.

– Помоги мне укрепиться в вере, – говорил Сергей, зажмурив глаза. – Дай мне сил… Ответь на мои молитвы…

Позади хлопнула дверь. Сергей вздрогнул и открыл глаза: огонь его свечи замигал, а несколько догоравших рядом свечей и вовсе потухли от порыва воздуха. Сергей прикрыл свой огонек рукой – тот, затрепетав, выпрямился и перестал мигать. Сергей спас его.

У входа стоял нищий в засаленном свитере и растирал замерзшие ладони.

– Мужик, дай денег, а?

Шаркая, он пошел к Сергею.

– Опохмелиться.

Сергей проигнорировал попрошайку. Он так не хотел сейчас злиться. Только не сейчас…

Он снова закрыл глаза, и губы его зашептали самодельные молитвы.

Вот только от сердца они уже не шли.

Неприятно пахнуло, перебивая запах ладана.

Холодная рука грубо дернула Сергея за рукав.

– Слышь? – хриплый голос вклинился в тихий шепот Сергея.

– Уйди, не доводи до греха, – не глядя, отмахнулся доктор.

Нищий придвинулся почти вплотную.

От него не просто воняло.

От него исходило и что-то другое, мгновенно вызвавшее в Сергее раздражение, злость и отторжение.

– Чего морду-то воротишь? – прошипел нищий. – Думаешь, свечку поставил и лучше меня стал?

Сергей не выдержал, открыл глаза и пристально посмотрел на мужика. Белки глаз у того были красные, на лице застыла нездоровая улыбка.

Мужик выдержал взгляд доктора. Точнее, выдержало что-то внутри него: смесь алкоголя с затаенной, многолетней, поднятой со дна злостью, которая никогда и не затухала.

Неожиданно нищий нагнулся и задул свечу Сергея.

Огонек накренился и исчез, будто его и не было.

Перед глазами всплыло лицо Лены.

Кулаки Сергея автоматически сжались.

Сколько лет он не сжимал их от злости…

– Знаю я ваши душонки-то гнилые, – заговорил нищий, норовя дышать своим кислым, с гнильцой дыханием прямо в лицо Сергею. – Тоже свечки ставил, а толку что? Вот и глянь на меня теперь – на Божью милость. Вот и весь твой Бог.

Мужик засмеялся во весь рот, показывая кривые желтоватые зубы.

Тяжело дыша, Сергей поколебался мгновение, а потом на него нахлынуло такое отвращение, что он почти выбежал из церкви.

«Вот и весь твой Бог».

Быстрым шагом Сергей удалялся от того места, где надеялся обрести утерянное.

Мелкий дождь колол лицо.

Сизиф наблюдал за Сергеем из-за угла.

С каждым новым земным днем эта история становилась для него все более и более тягостной.

Нет, он не ждал, что объект поступит так, как не поступал никто в его практике.

Нет, он знал, что и этот не станет праведником.

Знал.

Внутри уже ничего не сжималось, когда его нехитрые действия переворачивали людям души.

Его уже ничто не задевало. Слишком многое он видел: убивающих и избивающих, предателей и насильников. Всех тех, кто почти не колебался в момент выбора.

Просто ему очень хотелось, чтобы все поскорей закончилось.

Когда Сизифу дали это дело и он узнал, кем был его объект, – человек, с которым они встречались уже неоднократно и на войне, и в мирное время – он думал, что ощутит хоть нотку удовлетворения, но ничего не почувствовал. Только усталость. Но ее Сизиф ощущал всегда, так что это не считается.

Сергей скрылся за поворотом.

Хорошо бы пойти за ним.

Дожать.

Но Сизиф не пошел.

Он хотел побыть один.

Строго говоря, он всегда один.

Десятки земных лет тотального одиночества…

Сизиф посмотрел на церковь.

Да… церковь или сумасшедший дом – неважно, когда ты заперт в своем уме. Ум с тобой, куда бы ты ни пришел.

Чудо надо уметь вместить.

Сергей не смог.

Никогда не мог и Сизиф.

Мимо проплелся пьяный нищий. Сизиф больше ничего не шептал ему.

Мужик слил свою агрессию на того, кто даже не дал ему в морду, а жаль. Сегодня ему почему-то даже хотелось, чтобы кто-нибудь хорошенько врезал ему. Так, чтобы синяк красовался неделю-другую.

Как в детстве, когда его била мать.

Сейчас на лице этого оплывшего, пошатывающегося человека не было агрессии. Мутные глаза тонули в складках.

Шаркая, он свернул за угол.

Сизиф глубоко вздохнул и опять бросил взгляд на открытую дверь церкви.

Там, в дрожащем желтом свете, он видел висящее на стене распятие.

Глава 44

За 18 дней до конца

Она все еще должна была лежать в больнице.

Бесконечные анализы, иглы, втыкаемые в вену на сгибе локтя, светящие в глаза аппараты, МРТ…

Круг за кругом.

Если бы врачи только знали, что на самом деле происходит.

А ведь так бывает и в жизни: люди совершают множество бессмысленных действий, пытаясь понять причину, которая находится вообще не там, где они ищут.

Лиза лежала в белой капсуле МРТ и вспоминала подобные ситуации ее собственной жизни. В том теле, которое уже, наверное, наполовину разложилось.

Потом Петр проверял ее рефлексы.

Коленка дергалась без участия ее сознания.

Зрачки сужались без малейшего ее усилия.

Как странно знать, что это тело живет какой-то своей минимальной жизнью, для которой не нужна ни Лиза, ни Лена.

Какое-то у нее слишком меланхоличное настроение.

Вот бы выпить чашечку кофе с этой чертовой сгущенкой.

Чтоб тебя, Сизиф. Мало ей было зависимостей, теперь еще и кофе.

А попробовал бы ты с вареной сгущенкой…

Мммм…

В правый глаз снова посветили.

Белый свет заволок мир.

Ожидая финального исследования мозга Лены, Сергей заснул прямо на скамейке в коридоре.

Выглядел он жалко: осунувшийся, мокрый от дождя, помятый, под глазами синяки.

Какое-то время Сергей еще боролся со сном, но глаза у него слипались, пока наконец не сомкнулись окончательно. Голова прислонилась к стене, и тяжелый сон навалился на доктора, придавив так, что не пошевельнуться.

– Хороший мальчик, – никто не слышал этих слов.

Несколько мгновений Сизиф разглядывал спящего Сергея, потом оглянулся на дверь, за которой Лизе исследовали чужой мозг.

Мозг-марионетка…

Или, может, это она уже становилась марионеткой чужого мозга.

В любом случае пора заканчивать.

По его плану все должно было закончиться еще неделю назад.

Надо во что бы то ни стало ускорить процесс, иначе она утонет…

Он знал, что времени осталось совсем немного.

Не у него, у нее. Еще неделя, и она насовсем станет Леной. Срастется с этим телом и этой жизнью. Снова погрузится в сон, который лишь ненамного лучше, чем сон под названием «Лиза Чайковская».

Сизиф прикоснулся к виску Сергея.

За закрытыми веками Сизифа поплыли картинки: воспоминания, отрывки – вся жизнь Сергея в том виде, в каком он сам ее помнил.

Усилием воли Сизиф отмотал бегущую перед глазами ленту на нужный момент.

А дальше…

Дальше понадобилось еще больше усилий.

Веки Сергея затрепетали.

Двенадцатилетний мальчик сидел на кровати, обхватив колени. Он раскачивался взад-вперед и не отрываясь смотрел на фото матери. Там она была еще здорова и улыбалась.

Дрожащей рукой Сережа достал из кармана крестик, который накануне дал ему врач, – он уже опустил руки, уже отказался бороться за его мать. Крестик тускло поблескивал в потной ладони.

Неожиданно Сергей сжал кулак и со всей силы бросил крестик в дальний угол комнаты:

– Ненавижу тебя! – закричал ребенок так, что вены вздулись на шее. – Ненавижу! Ненавижу!

Спустя несколько мгновений в комнату ворвались отец и Егор. Они пытались успокоить Сережу, но тот брыкался и, задыхаясь от слез, кричал:

– Чертов Бог! Я тебя ненавижу! Тебя нет! Тебя нет!

Отец и брат повалили Сережу на кровать, удерживая его руки и ноги. Истерика била мальчика, пока он наконец не потерял сознание.

Перепуганный, вспотевший Егор растерянно посмотрел на отца.

– Ничего… Завтра и не вспомнит, – тихо проговорил тот. – Мы придумаем, что ему рассказать.

И спустя мгновение добавил:

– Пусть мальчик верит. Так ведь проще пройти через эту жизнь, правда?

Егор опустил глаза.

Сам-то он никогда не верил. Но особенно остро ощутил отсутствие веры, когда слегла мать.

Что ж… он не хотел, чтобы брату было так же тяжело.

Пусть верит.

Они найдут, что сказать ему наутро.

Егор заметил валявшийся в углу крестик на грубой цепочке. Он поднял его и положил на тумбочку возле кровати брата.

Не нужно ему помнить, что Бог так никогда ему и не ответил.

Не нужно раньше времени опрокидывать главную надежду маленького человека.

На закате серебристый автомобиль вез Лизу назад, в их с Сергеем уютную квартирку.

Было на удивление солнечно.

В воздухе пахло осенью. Этот запах ни с чем не спутать.

Лиза смотрела в окно.

Она хотела бы уйти в пасмурный, дождливый, промозглый день. Лиза очень боялась, что в момент, когда ей придется лишиться тела, будет стоять такая погода, как сейчас. В такую погоду хочется жить, а не умирать.

Думая об этом, она сжимала руку Сергея.

Но тот не замечал прикосновений жены.

Он был задумчив и молчалив. Он не ловил ее взгляд в зеркале заднего вида и дважды проехал на красный.

Лиза покосилась на него, но ничего не сказала.

Она понимала: ему есть о чем задуматься.

В машине голосило радио, потом начались новости:

«Кажется, этот год не собирается дать нам передохнуть: дельфины в небывалых количествах выбрасываются на берег сразу в нескольких точках мира. Волонтеры не успевают их спасать…

Эпидемия продолжает свирепствовать, выходя за границы Китая…»

Лиза резко крутанула рычажок на панели управления: радио замолчало.

Мир рушится…

Господи, неужели во всем этом огромном мире, во всем многообразии человеческих существ нет больше никого, кто мог бы занять место этого простого, хрупкого и никак не подходящего на роль праведника человека?

Ее человека…

Лиза вспомнила слова Сизифа.

Миры рождаются и умирают. Катастрофы – лишь следствие людских выборов. Каждый выброс ярости, гнева, зависти и агрессии идет в разрез с гармонией мира, создает волну дисгармонии. Эта волна, порожденная в материальном мире, не может выйти за его пределы, а значит, должна проявиться именно здесь. В каком-нибудь месте, где только и была нужна одна последняя капля. Так появляются цунами, войны, землетрясения, эпидемии.

А когда дисбаланс достигает критического уровня, мир схлопывается. Примерно так же, как организм матери выкидывает плод с несовместимыми с жизнью генетическими ошибками.

Это всегда выбор людей.

Это не наша вина.

Это всегда их выбор».

– Это был наш поворот, – сказала Лиза, когда Сергей на полной скорости проехал мимо нужного им указателя.

– Знаю, – глухо ответил тот. – Мне нужно кое-что проверить.

Заплаканная девочка, одетая в синее платьице в цветочек, стояла, опустив голову.

Полная решимости, Марина держала дочь за руку, а в другой сжимала ручку чемодана.

Егор не поднимал глаз на жену. Он смотрел только на дочь, желая и боясь встретить ее взгляд.

– Я все исправлю, – прошептал он. – Обещаю!

Марина сжала губы, словно сдерживаясь, но потом не стерпела и закричала.

Девочка вздрогнула и втянула голову в плечи.

– Не кричите, – тихо проговорила она, но ее никто не услышал.

– Что ты исправишь? – орала Марина, сотрясаясь всем телом. – Мамино кольцо продал! Конченый человек! Скотина!

Она с размаху бросила чемодан и замахнулась свободной рукой на мужа. Дочка заскулила, почти как щенок.

Марина, тяжело дыша, остановилась, бросив на Егора полный ненависти взгляд.

– Ну зачем же при ней…

– Пусть знает, как родной отец ее без штанов оставил!

Егор издал сдавленный, гортанный звук, лицо его скривилось, и он отвернулся.

Девочка высвободила руку, бросилась к отцу и обняла его.

Егор опустился на колени, почти сравнявшись с ней ростом и тоже обнял дочь.

Девочка заплакала.

Марина зарычала, пнула чемодан ногой, и повернулась к происходящему спиной.

– Папочка! – всхлипывала девочка.

– Хватит!

Марина резко развернулась, подхватила чемодан и дернула дочь за руку, оттаскивая от отца.

– Перестань! Потом спасибо мне скажешь!

Девочка побледнела и бросила последний взгляд на отца – тот отвел глаза.

Мать потащила ее к двери. Девочка споткнулась о порог.

Егор остался на кухне.

Он слышал, как грохнула, но не захлопнулась дверь. От сильного удара она распахнулась настежь.

Егор слышал, как тяжело подъехал лифт и, скрежеща старыми тросами, увез его жену и дочь вниз.

Некоторое время Егор еще стоял на коленях.

Его лицо, преждевременно покрывшееся морщинами, было залито слезами.

Потом он тяжело поднялся, достал из серванта бутылку и налил себе водки.

Сегодня разрушились все его надежды.

Неожиданно в открытую дверь ворвался Сергей.

Он не заметил ни разбитой чашки на полу, ни распахнутой дверцы опустевшего шкафа, ни осиротевшей комнаты, в которой больше не валялось ни одной детской игрушки.

– Расскажи мне правду, Егор! – задыхаясь, начал Сергей, переступая порог кухни. – О тех днях, когда мать была при смерти!

Егор даже не обернулся.

– Не сейчас, Сережа, – глухо проговорил он, опрокидывая стопку, и снова взялся за бутылку.

Сергей порывисто подошел к нему и выхватил стопку.

Позади послышалось тяжелое дыхание и шаги. В квартиру вбежала отставшая от мужа Лиза.

– Сережа, что случилось? – спросила она.

Голые вешалки в шкафу не ускользнули от ее взгляда.

– Я всю жизнь думал, что Бог услышал меня тогда, – не отвечая, продолжал Сергей, – когда вытащил мать с того света! Я думал, мне ответили. Теперь я не знаю, что помню… Не знаю, во что верить. Не может быть, чтобы все то, что определило меня, мою жизнь, мою веру, было просто… подделкой!

Лиза тихо подошла к Сергею. Она уже начала понимать, что произошло. Не точно, в общих чертах, но ей было ясно: его касался Сизиф.

Сизиф касался его и раньше, но такого не происходило.

Лиза положила руку на напряженное плечо Сергея.

Егор смотрел на них обоих, прищурившись.

Красавица жена, восставшая из мертвых, карьера и эта его чертова ненавистная избранность.

Ненавистная с самого детства.

Доктор-мессия, способный поднимать людей почти из могил.

Эти восторги его пациентов.

Эти разговоры, будто бы он почти святой.

Будто бы может вымолить жизнь любому.

– Не было ничего, понял! – крикнул в лицо брату Егор. – Просто отец другого врача ей достал. Тот сразу сказал, какой у нее диагноз и что надо делать.

– Неправда… – неуверенно прошептал Сергей.

Но Егор уже не мог остановиться:

– Отец тут же купил новые лекарства. Вот и все чудо: просто химия, ясно? Все остальное ты себе придумал. Всю эту чушь: «милость Божья, откровение». Мать просила нас не разочаровывать тебя – вот и все твое откровение.

– Сизиф? Это ты? – не открывая рта, спросила Лиза и огляделась.

Никто не ответил.

Только слышно было, как в повисшей тишине трещит лампочка под потолком.

Сергей ошарашенно смотрел на брата. На его лбу выступила испарина.

Он смотрел в надежде, что Егор просто шутит. Неудачно, как всегда.

Но нет.

Его мир рушился с первого припадка Лизы. По кирпичику.

Но сейчас упал весь фасад.

Он схватил Егора за грудки и вдавил в стену.

– Врешь!

Егор усмехнулся, не отводя глаз.

– Не нравится правда? Всю жизнь подмывало рассказать, что никакой ты не особенный. Ты обычный! И Бог твой плевать на тебя хотел, ясно? Как и на всех нас!

Сергей медленно отпустил брата и молча вышел из квартиры. Лиза не двинулась с места.

Егор, не обращая на нее внимания, налил себе водки и одним махом выпил.

Лиза понимала: сейчас Сергея лучше не трогать. Надо дать ему побыть одному.

Она посмотрела в окно и увидела, как в подъехавшее такси садятся Марина и дочка Егора. Таксист плюхнул старенький чемодан в багажник и через минуту уже нажал на газ. Лиза повернулась к Егору. Тот по-прежнему не смотрел на нее, наливая уже новую порцию водки.

– Тебе и шептать-то ничего не надо, – с отвращением проговорила она и вышла из квартиры.

В висках стучало, дышать было трудно.

Сергей выбежал из подъезда, завернул во двор, где никто не мог его видеть, и согнулся пополам, привалившись к столбу.

«Ты все себе придумал! Бог твой плевать на тебя хотел, ясно? Как и на всех нас!»

Сергей хватал ртом воздух.

Вдруг перед его глазами все поплыло.

Темнота начала поглощать мир по краям и вскоре наползла на все.

Мир исчез.

Снова эта странная слепота.

– Да что же это? – бормотал Сергей, ощупывая грудь.

Там, под рубашкой, должен был быть крестик – маленький кусочек железа, когда-то вмещавший всю его надежду.

Пальцы шарили по телу, но крестика не находили.

Сергей замер, всем весом навалившись на столб, и поднял голову к небу.

Небу, которого не видел.

– За что, Господи? – проговорил он, чувствуя на лице холодные капли начавшегося дождя. – Что я сделал против Тебя? Или Ты и правда никогда меня не слышал?

Темнота.

Тишина.

Никакого ответа.

– Не моих рук дело, – услышала Лиза позади себя. – Ты ведь поняла.

Лиза спешила вниз по лестнице, не желая дожидаться лифта.

Значит, Сизиф был здесь.

Все это время.

Лиза остановилась и обернулась.

Никого.

– Покажись! – потребовала она.

Сизиф проигнорировал.

Она сложила руки на груди и прищурилась, точно глядя туда, где стоял он, невидимый.

Когда только научилась такому напору?

– Ладно, – ответил он наконец.

Сизиф стоял прямо перед ней, опершись плечом о стену.

Что бы ни происходило с этим миром, с ней, со всеми людьми вокруг – он всегда выглядел, как в день их знакомства. Будто нарисованный. Но настоящий.

– Откуда эти его воспоминания? – с вызовом спросила Лиза. – Я ведь видела, как все было. То, что он помнит теперь, это неправда!

Сизиф оторвался от стены и не торопясь подошел к Лизе.

Почти вплотную.

Если бы он был жив, она бы уже ощутила тепло его тела.

Черные глубоко посаженные глаза смотрели на нее.

На мгновение ей даже показалось, что они вовсе не карие, а голубые.

Смутно знакомые.

– Кто мы без наших воспоминаний? – тихо сказал Сизиф.

Его губы шевелились совсем рядом с ее. Несуществующие губы.

– Пустота. Ноль. Именно они делают нас Васей, Петей, Машей. Именно они отделяют нас от мира. Мы зависим от них. Но они такие хрупкие… Они всего лишь воспоминания.

Лиза скрестила руки на груди. Сложенные локти вошли в бесплотное тело Сизифа. Помехи побежали по нему, искажая черты лица.

Лизе немного полегчало. Так она ощущала его слабость, незаземленность. Все, что он может делать, – это дуть на ниточки в надежде, что сможет управлять марионеткой. Не более.

А у нее есть тело и сила в этом мире.

– Ты залез ему в голову?

Сизиф усмехнулся.

– Да, немного покопался. Без удовольствия, уверяю тебя: ничего хоть сколько-нибудь интересного…

– Что ты сделал? – перебила Лиза.

Сизиф пожал плечами.

– Я лишь предложил альтернативу. Собрал ее из его собственных подавленных подозрений и страхов. Сомневаться я его не заставлял. Во что верить – это его выбор.

Лиза глубоко вздохнула и закатила глаза.

– Как же ты сам себя выносишь? Ты ничем не побрезгуешь ради этих своих баллов, да? Жаль, что нет ада. Тебе там самое место.

Лиза, не оборачиваясь, пошла вниз.

Несколько мгновений Сизиф смотрел ей вслед.

– Если бы кто-то мог изменить мои воспоминания, – проговорил он, зная, что она уже не слышит его.

Да, иногда он завидовал этим людишкам, в чьих головах так легко подкрутить шестеренки. Душе же память не стереть. Без тела она помнит все. Абсолютно все, черт ее дери.

– Это и есть мой ад.

Сизиф развернулся и стал подниматься вверх по лестнице.

Глава 45

За 17 дней до конца

Зрачок резко сузился.

Яркий луч фонарика посветил сначала в правый глаз, потом – в левый.

Голова страшно болела.

Зрачок резко расширился – на поверхность радужки упали две жгучие капли.

Сосредоточенный человек в медицинском халате внимательно рассматривал глаза Сергея, чья голова была плотно зафиксирована в специальном аппарате.

Спустя полчаса Сергей сидел перед врачом, одетый как обычный пациент – в джинсы и свитер, и нервничал в ожидании диагноза.

Как быстро он оказался по обратную сторону своей привычной реальности.

– Такого никогда раньше не случалось, – будто бы оправдывался он, теребя вылезшую из рукава нитку. – Но в последнее время было много стресса…

Врач, как показалось Сергею, бесчувственно качал головой.

– Стресс – значимый фактор. Возможно, он послужил толчком, но…

Врач помедлил.

Сергей напрягся еще сильнее.

– Боюсь, мы обнаружили деградацию глазного нерва. Весьма стремительную.

– Вы хотите сказать, что я слепну? Сколько это займет?

Врач опустил глаза и развел руками:

– Боюсь…

Неожиданно Сергей подался вперед и громко хлопнул ладонью по столу:

– Да не бойтесь! Говорите уже!

Врач вздрогнул, но тут же поправил очки и снова принял невозмутимый вид.

– Думаю, через полгода вам и кошку оперировать не доверят, – уже без напускного дружелюбия заключил он.

Сергей откинулся на спинку кресла. Его взгляд блуждал по белой стене кабинета.

– Это единственное, что я умею, – проговорил он то ли себе, то ли врачу, то ли глухой белой стене. – Если я ослепну, как я смогу ей помочь?

Врач снова развел руками.

Глава 46

Прямо сейчас

– Вы забрали ее по плану? – спрашивает Начальник в белом.

Сизиф опускает глаза, усмехается и закидывает ногу на ногу.

– Нет, на земную неделю раньше.

– Что заставило вас так поступить? Пожалели ее? – Начальник в белом сверлит Сизифа взглядом, будто пытаясь прочитать в его глазах ответ.

Не на того напали.

В течение многих жизней Сизиф учился всем своим видом говорить совсем не то, о чем думал.

Сизиф улыбнулся.

– Вы ведь прекрасно знаете. Зачем спрашивать?

– Не забывайтесь, – одергивает его Начальник в черном. – Отвечайте на вопрос.

За 16 дней до конца

Ночная темнота сгущалась с каждым потухшим окном.

Лиза безмятежно улыбалась во сне.

Сергей спать не мог.

Полночи он таращился в потолок.

Потом встал, пошел на кухню, где просидел еще час, глядя в затухающее лицо города.

Возле него стояла бутылка водки.

Первая за долгие годы.

Он не пил, даже когда она впала в кому в первый раз.

Не пил, когда умерла мать.

Сергей затушил сигарету и налил себе стопку.

Смуглая рука потянулась к спящей Лизе.

Лиза едва заметно нахмурилась, улыбка исчезла.

Сизиф задержал руку над ее виском, закрыл глаза.

Он был сосредоточен и хмур.

Образы, мысли, обрывки воспоминаний, вольных и невольных фантазий.

Лизы Чайковской оставалось в ней все меньше.

Она тонула в новой жизни, затягивавшей ее в водоворот эмоций и чувств.

Становилась пленницей чужого тела. И того, что ей, голодной до любви, это тело давало.

Этот голод появился не без его вины.

Он знал, что был должен ей. И Лизе Чайковской, и остальным ее воплощениям, носившим другие имена.

Чем больше обрывков ее сознания проходило через Сизифа, тем мрачнее он становился.

Наконец он покачал головой и, вздохнув, опустил ладонь на лоб Лизы…

…Лиза резко открыла глаза.

Она лихорадочно, со стоном втянула в себя воздух, будто проснулась от удушья.

Что-то было не так. Что-то было знакомо, но не так.

Лизу охватил страх потери.

Она что-то потеряла. Но что?

Лиза затравленно огляделась: незнакомые стены, незнакомые вещи, незнакомая маленькая квартирка.

Где она?

– Тварь! Я убью тебя! – услышала она разъяренный мужской голос.

Лиза сжалась и метнулась к стене.

Голос продолжал орать:

– И гаденыша твоего на улицу выкину!

Из комнаты в узенький коридорчик выбежала заплаканная женщина. Она прижимала к себе пятилетнего мальчика. Мальчик тоже плакал.

Вжавшись в стену, Лиза случайно обернулась и увидела зеркало.

И тут она поняла, что именно было не так.

Откуда это жуткое чувство потери.

В зеркале отражалась незнакомая квартирка, плачущая женщина, плачущий мальчик.

И все.

Ее не было.

Тело.

Вот что она потеряла.

– Запрись в своей комнате, – испуганно шепнула женщина мальчику. – Скорее!

Она опустила ребенка на пол, и тот убежал в комнату, закрыв за собой дверь.

Его ничего не удивляло, он точно знал, что делать.

Значит, не впервой.

Лиза уловила знакомое ощущение за спиной.

– Зачем я здесь? – вслух спросила она, не оборачиваясь.

Она знала, что никто из людей, находящихся в квартире, ее не услышит.

Потом Лиза обернулась, прекрасно понимая, кого увидит.

Сизиф стоял, как всегда, прислонившись плечом к стене и скрестив руки на груди.

– Кто эти люди? А я? Я больше не Елена?

– Да успокойся ты, – ответил Сизиф. – Твое временное тело спит. Я решил показать тебе следующее задание. Пока мир будет разрушаться, тебе еще придется поработать.

– Следующее задание? – переспросила Лиза.

Это была какая-то другая реальность.

Ее ломало, душа тосковала по хрупкому телу Елены.

В коридор ввалился крупный потный мужчина. Продолжая орать, он замахнулся на женщину. Та забилась в угол, совсем близко к Лизе.

– Проститутка! – горланил он. – Я всегда знал!

– Клянусь, ничего не было! – причитала женщина, прикрывая лицо руками.

Мужчина вытащил из брюк ремень и замахнулся.

Лиза услышала хлесткий звук удара о тело, а потом еще, и еще. Она уже не смотрела.

– Я еще не закончила. Я еще должна быть там, с ним.

Сизиф проигнорировал слова Лизы.

– Заданием будет она, – он указал на скрючившуюся в углу женщину.

Из приоткрытой двери комнаты выглядывал блестящий глаз мальчика.

Вот так и растет черная пропасть в душах людей. С детства.

За эту черную пропасть такие, как Сизиф, Лиза и прочие в черных костюмах, и возьмут их в свое время, как рыбу за жабры, и утащат в еще большую тьму и в то, что буддисты называют загадочным словом «Сансара».

– Возможно, – продолжал Сизиф, – она убьет этого горлопана, и…

– Что происходит? Я не закончила свое задание, – перебила Лиза, голос ее едва заметно дрожал.

Она боялась обернуться.

Боялась посмотреть на женщину.

Потому что точно так же выглядела ее собственная мать, когда ту бил отчим.

Так же, как этот запуганный мальчишка, выглядела и сама Лиза в далекие годы на скотобойне.

Так выглядел и теленок, которого она сама забила, когда пыталась куда-то деть переполнявшую ее злость на отчима и на бросившего ее отца.

Именно поэтому Сизиф и выбрал это дело для нее. Он отлично знал ее слабости.

Так, порожденная единожды, злость изливается снова и снова, наращивая вокруг себя черную бездну.

Эти воспоминания возвращали Лизу к той реальности, которую она так старалась забыть.

Она не Елена. Никогда ей не была. И никогда не будет.

Она просто мертвая наркоманка.

Лиза Чайковская.

– Происходит то, – Сизиф посерьезнел, – что ты привязалась к этому докторишке! Да у тебя еще сотня таких будет!

Сизиф подошел совсем близко к Лизе, глядя ей в глаза.

– Я дал тебе шанс – не будь дурой!

Громкий звук позади заставил Лизу вздрогнуть и обернуться.

Пьяный мужчина бросил ремень с тяжелой бляхой в угол и наконец ушел прочь.

Он устал бить.

– Я больше не пошлю тебя в тело. Обещаю. Тебе нужно сделать последнее усилие, и все кончится, – проговорил Сизиф над самым ее ухом.

Женщина осталась в углу и, сжавшись в комочек, продолжала тихо всхлипывать.

В точности как мать – невольно подумалось Лизе.

– Не быть дурой – это заслужить переход? – задумчиво спросила Лиза. – Как ты?

Она пристально посмотрела на Сизифа:

– А он? Что будет с ним, если он не станет праведником?

Сизиф нахмурился.

В его руках снова появилась дымящаяся чашка с коричневой бурдой, смутно напоминавшей кофе.

Он отхлебнул немного.

Он всегда делал так, чтобы не отвечать.

Лиза не моргая смотрела на него. Нет, на этот раз он так просто от ответа не уйдет.

Сизиф поймал ее взгляд и недовольно поджал губы:

– Хватит вопросов. Будешь изучать новый объект по ночам. К заданию приступишь через неделю.

Сизиф направился к начавшей приходить в себя женщине.

Лиза обогнала его и резко встала перед ним, преградив дорогу.

Они оказались так близко друг к другу, что кончики их носов почти соприкоснулись.

– Ответь мне, – неожиданно сильным, грозным тоном сказала Лиза.

– Господи, как можно быть такой занудой! – Сизиф отступил на шаг назад и снова сделал глоток.

Он всплеснул руками, вылив часть кофе на свой черный костюм.

Следа не осталось.

Видимо, такой проекции у него в голове не было.

– Да что с ним будет? – буркнул он. – То же, что и с сотнями других.

Он снова попытался обойти Лизу, но она не пустила.

– Не перестанешь так делать, я просто исчезну. И будешь колупаться со своим полудохлым телом сама, – сказал он, пригрозив ей пальцем.

Лиза даже не моргнула.

Сизиф закатил глаза. Он понял, что ему не отвертеться.

– Не знаю, – нехотя произнес он. – И никто на нашем уровне точно не знает. Говорят: канут в небытие вместе с материей.

Лиза замерла, даже не дыша.

– Тех, кто был так близок к Свету, как он, но поддался соблазну… – Сизиф и забыл, как звучат эти слова. Сам он впервые услышал об этом слишком давно. До того, как свыкся с этой мыслью, – …их не щадят.

Неожиданно Лиза ударила его в грудь кулаками. Оба пошли сильными волнами и помехами. Лизу отшвырнуло от Сизифа, как от силового поля.

– Чертов эгоист! – прокричала Лиза, вставая на ноги. – Конченый ушлепок, думающий только о себе!

– Да пойми же: таков закон!

– Иди ты к черту со своим законом! Есть и другие законы: любовь, мать ее за ногу! Сострадание!

Сизиф усмехнулся:

– Любовь? – повторил он с сарказмом. – Ты дура, если решила, что он тебя любит.

Лиза посмотрела на него с ненавистью.

Даже тот взгляд, какой он получил от нее в первый день их знакомства в белой комнате, не был столь яростным.

Внутри у него что-то сжалось.

Воспоминание…

Как бы Сизиф ни хотел забыть, он помнил это слишком хорошо: однажды он уже получал такой взгляд…

– Ты – существо, никогда не знавшее любви! – кричала Лиза. – Что ты можешь о ней знать? Ненавижу тебя!

Лиза исчезла.

Этот навык – единственный, который ей нравился в бестелесном состоянии, она еще не забыла.

В ответ на исчезновение Лизы вдруг выгнула спину и зашипела кошка, все это время дремавшая в кресле.

Поднявшаяся с пола избитая женщина посмотрела на кошку, потом бросила взгляд в коридор, где стоял Сизиф, и перекрестилась.

Сизиф в ответ зашипел на кошку и тоже исчез.

Сухие губы втянули в себя, казалось, весь воздух в комнате.

Лиза открыла глаза и резко села на кровати.

Она тяжело дышала, ночная рубашка насквозь промокла от пота.

Лиза в ужасе огляделась: возле нее спал Сергей. Он держал ее за руку.

Несколько мгновений Лиза смотрела на этого исхудавшего, осунувшегося и как-то даже посеревшего человека. Глубокие предрассветные тени легли под его глаза и резко очертили скулы.

Он ли это?

Тот ли это человек, которого она увидела несколько недель назад?

Господи, почему? Почему за все это время ей даже в голову не пришло хоть раз спросить о нем? Обо всех тех, кто верит, что наступит завтра, послезавтра, следующий год и десятилетие?

Таких же, как она…

Разве она хоть чем-то лучше этого человека, спасшего столько жизней? Так отчаянно борющегося за ее собственную призрачную, украденную на время жизнь?

Она – обычная наркоманка, убившая, а не вылечившая человека?

Одна ошибка…

Одна ошибка, и этот человек, прошедший долгий путь из сотен жизней, исчезнет.

Из-за нее.

Из-за того, как сильно она хотела снова родиться на Земле. Родиться в жизнь, которая бы ей понравилась. И которую она даже не заслужила.

Нет, пусть лучше она его потеряет. Пусть пройдет через жизнь парализованной Софи.

В этом была справедливость, за отсутствие которой она так ненавидела свою прежнюю жизнь.

Но главное не в этом.

Если он не исчезнет, у них есть шанс встретиться вновь.

А если он не полюбит ее в новой жизни, она хотя бы сможет наблюдать за ним исподволь.

Если сумеет найти способ убедить их – людей в черных костюмах – пощадить его. Или если сможет их обмануть. Сделать так, чтобы они не уничтожили ее.

Когда-нибудь он узнает, что это она спасла его.

Не его белокурая кукла-жена.

Его спасла она.

Она.

«Ну что? Все еще хочешь разложиться на атомы ради него?»

Лиза снова посмотрела на Сергея.

Какая же в ней жила тоска по любви…

Может быть, много жизней подряд она не любила? Может, у нее отнимали любовь или она просто не знала, каково это?

Зачем ей этот новый мир, если в нем не будет человека, которого она впервые в жизни полюбила?

Зачем ей эта или какая-либо другая жизнь без него?

Лиза решилась.

Она встала и тихо вышла из спальни.

Глава 47

Прямо сейчас

– Она больше не справлялась, – говорит Сизиф.

На экране застывает изображение Лизы. Запись обрывается, и пустой экран начинает медленно гаснуть и слепнуть.

– Она была на волосок от того, чтобы нарушить равновесие, – договаривает Сизиф.

– Разве тогда она его еще не нарушила? – Начальник в белом с сомнением смотрит на Сизифа.

Тот хмурится.

Он знает, что дальше этого момента записи не делал.

Тогда он не знал, что это может помочь Лизе. Не знал, что она сделает позже.

Чертово будущее: прошлое для них всегда как на ладони, но будущее. Кто его, черт подери, знает?

Да и с прошлым сплошной обман: смотри, изучай до нюансов, прокрути, пока не запомнишь до каждой гребаной трещины, но вот только ничего не меняй. Не имеешь права.

Не можешь.

Не дано.

Так, пора взять себя в руки.

Надо остановиться, а то он начинает говорить, как Лиза.

Так, на чем ему нужно сосредоточиться?

Да, записей он с этого момента не вел.

У них нет ничего, кроме его слов.

Начальник в белом продолжает:

– Неужели не было прямых указаний на то, что она собирается сделать? Вы бы ведь не утаили от нас этой информации?

Вот какой оборот принимает их милая беседа «ненадолго».

Сизиф поднимает голову и смотрит на Начальника в белом:

– Нет. Я следил за ней после того разговора. Неотступно.

За 16 дней до конца

Сизиф понуро плелся по ночным улицам.

Люди проходили мимо, даже не догадываясь о его присутствии.

До чего же она неблагодарна.

А он сам-то?

Столько сотен лет прошло. Столько жизней прожито. Столько судеб видено – а он все равно не может отделаться от этих жалких человеческих чувств и ожиданий.

Чего он ждал? Благодарности? От нее?

Да, черт подери, именно этого!

Хотя бы одно чертово слово.

Одно.

В конце концов, она тоже причинила ему много боли.

Как же иногда ему хотелось показать ей все! Все, что было.

Сизиф увидел валявшуюся прямо возле его ноги жестяную банку из-под газировки.

Ему так захотелось пнуть ее…

Изо всех сил.

Невозможно.

Ему вдруг так захотелось обрести голос.

Захотелось выговориться хоть одному живому существу.

Зря он выбрал ее.

Зря…

Сизиф остановился возле парочки среднего возраста, бурно выяснявшей отношения.

Женщина тарахтела без умолку, выливая на мужчину ушаты претензий.

Мужчина молча терпел. Судя по всему, как обычно. Он предпочитал просто «улетать» мыслями, чтобы не сталкиваться с чувствами, которые вызывал в нем этот визгливый ор. Слишком много бы тогда пришлось решать, менять, совершать.

– Ненавижу тебя! – выкрикнула женщина, и ее намалеванные красной помадой губы скривились.

Сизиф положил руку на тощее плечо мужчины.

Да, вот они обиды, злость, а иногда и желание сжать эту тонкую шею, чтобы красные губы замолчали навсегда и перестали плеваться в него ядом.

Да, это то, к чему он мог подключиться.

Спрятанное в уголки души, изгнанное из сознания – вот она, тень, идущая навстречу Сизифу.

– Дура! – вдруг выкрикнул мужчина. – Конченая дура!

Женщина замерла, открыв рот.

– Как же я устал от тебя! – продолжал кричать мужчина, наступая на женщину. – Как устал за все эти годы! Я просто хотел откупиться от своей чертовой совести!

Мужчина говорил, в точности повторяя слова Сизифа. Темная волна поднималась в душе Сизифа, с каждым словом изливаясь наружу. Он и не знал, что все это еще жило в нем.

– Я просто хотел, чтобы твое лицо, каким бы оно ни было, перестало вставать у меня перед глазами! Чтобы боль ушла. Чтобы ты навсегда исчезла из моих мыслей! Ты хуже, чем все мои многочисленные смерти! Лучше бы ты никогда не попадалась на моем пути!

Женщина размахнулась и со всей силы влепила мужчине пощечину. У него на щеке остался красный отпечаток ее пятерни и царапины от длинных ногтей.

Мужчина чуть не упал.

Рука Сизифа соскользнула.

Женщина вдруг расплакалась, и мужчина, сам ошалевший от того, что из него вылилось, смутился и неуверенно обнял ее. Не сразу, но в конце концов женщина тоже обняла его, вцепившись пальцами в его куртку, будто бы тонула.

Спустя мгновение эти двое уже шли вдоль вечерней улицы, обнявшись.

Люди…

Сизиф надеялся, ему полегчает, когда все эти слова вырвутся из него и прозвучат в материальном мире. Пусть голосом другого – это неважно.

Но легче не стало.

Стало только хуже. Особенно от их объятий.

Сизиф развернулся и ушел.

В это время Лиза заваривала кофе. Не глядя положила в чашку пять ложек сгущенки. Половина пролилась на стол.

Даже не размешав, она механически сделала глоток, потом взяла листок бумаги и ручку.

Лиза прислушалась к своим ощущениям: ни струящегося холода по спине, ни тоски, сжавшейся в тугой ком под сердцем.

Сизифа не было рядом.

Никто за ней не наблюдал.

Возможно, удастся сделать все незаметно.

Отправить письмо Сергею по почте, чтобы он получил его, когда Сизиф уже заберет ее.

А она скажет Сизифу, что приняла решение и хочет воплотиться, какую бы ужасную жизнь ей ни подсунули. Воплотиться как можно скорее.

Пусть даже в самом отвратительном и больном теле. В конце концов, и это не навсегда.

Если она родится в новом теле сразу же, может, они не успеют добраться до нее? Ведь отсюда, из материального мира, никого не могут послать на уничтожение?

И тогда в своем новом воплощении она, возможно, встретит его. И он узнает ее полные страсти к жизни глаза…

Ведь так бывает…

Чтобы там ни говорил Сизиф, наверняка существует любовь, которая длится из жизни в жизнь!

Закусив губу, Лиза начала писать.

Закончив, вложила листок в конверт.

Ты прочтешь это совсем скоро.

Уже совсем скоро.

Лиза была уверена, что ее объяснений будет достаточно, чтобы он все понял.

Но еще она знала, что правильнее всего было бы отдать письмо прямо сейчас.

«Помни, кто ты: мертвая наркоманка, убившая ни в чем не повинного человека и захватившая чужое тело. Думаешь, он полюбит тебя настоящую? Что думаешь, он почувствует к тебе, если узнает правду»?

Лиза замешкалась.

Она представила, как исказится лицо Сергея, когда он прочтет.

Представила, как он возненавидит ее.

«Ты упустила свой шанс» – Лиза вспомнила голос отца и его холодный взгляд в зеркале заднего вида.

Никому не нужная девчонка, полная одиночества и страха, сжалась внутри чужого идеального тела.

Нет, она еще успеет.

У нее еще есть целая неделя.

Она сделает, как решила: отправит письмо по почте.

У нее еще есть семь дней и семь ночей рядом с ним. И пусть он любит ее в последний вечер.

А утром, когда Сизиф заберет ее, он прочитает письмо.

И будь что будет.

А пока она спрячет свое признание подальше.

Лиза достала из пустой чайной банки крестик Сергея, поцеловала его и положила в конверт вместе с письмом.

Лиза уже представляла, как Сергей найдет крест и прочтет ее признание в минуту отчаяния, на грани выбора…

Лиза спрятала конверт под стопкой кулинарных книг.

Завтра она отправит письмо по почте.

Она все рассчитала.

Руки Лизы дрожали.

А если Сизиф задержится и заберет ее позже, чем планировал?

Или раньше – и она не успеет отправить письмо, а Сергей никогда не найдет конверт?

Лиза чувствовала, что надо сказать сейчас.

Вот прямо сейчас разбудить его и сказать правду, а не писать письмо, рискуя всем.

Но тогда она потеряет Сергея гораздо раньше.

Он больше не прикоснется к ней. Не обнимет.

Все рухнет в одну секунду.

Никому не нужная девчонка, полная одиночества и страха…

Нет, она подождет.

Еще немного.

Ну что может случиться за несколько оставшихся дней?

Перед тем как выйти из кухни, Лиза огляделась.

«Тебя здесь нет, тебя здесь нет».

И ушла обратно в спальню.

Сизиф был здесь.

Правда, он опоздал и застал лишь концовку.

Но не стал вмешиваться.

Пусть думает, что он ничего не заметил.

Пусть у нее будет надежда.

Это послужит ей хорошим уроком.

Прямо сейчас

– Я много раз предупреждал ее о последствиях такого поступка. Она все отлично знала, – говорит Сизиф смотрящим на него Начальникам.

И он видит, что они верят. И почти не винят его.

Драгоценные баллы по-прежнему светятся на экране его часов.

Глава 48

За 15 дней до конца

На него смотрело хмурое, осунувшееся лицо. Мешки под глазами, какая-то грузность, уныние.

Сразу ясно, что он не спал всю ночь.

Он открыл кран и ополоснул лицо холодной водой.

Так лучше.

Только сейчас он заметил маленькую записку, прикрепленную к зеркалу:

«Ушла за молоком».

Сергей улыбнулся.

Почерк был совсем не тем, каким она когда-то писала ему списки в магазин, но он не обратил внимания.

С запиской в руках Сергей прошел в кухню. На столе стояла тарелка с блинчиками и недопитая чашка кофе.

Сергей подошел к окну и, отодвинув штору, стал вглядываться в улицу.

Где-то там сейчас она идет с бутылкой молока под мышкой, как почти каждое утро после возвращения.

Так и было: Лиза шла по улице, прижав к себе холодную бутылку.

Солнечные лучи играли в ее волосах, окрашивая их в рыжие оттенки.

Сергей увидел ее и снова улыбнулся.

Вот она, живая, идет к нему…

Лиза покачнулась.

Бутылка выскользнула у нее из рук, крышка отлетела, и молоко полилось на тротуар.

Лиза упала прямо в эту белую молочную лужу.

Пронзительная тишина оглушила Сергея. Казалось, весь мир встал на паузу, как старый фильм на видеокассете.

Сергей вжался в стекло, крича что-то.

Потом рванулся прочь из квартиры, задев локтем стопку кулинарных книг.

Чашка с недопитым кофе покачнулась.

Она могла бы и не упасть.

Могла бы.

Но чашка опрокинулась, и кофе залил столешницу.

Втиснутый между книгами конверт начал растекаться.

Буквы поплыли, сливаясь друг с другом.

Знакомый почерк растворился в коричневом месиве.

Сизиф отвел руку от чашки и подошел к окну.

Он видел, как Сергей подбежал к Лизе и упал возле нее на колени.

Сначала он пытался привести ее в чувство, потом дрожащей рукой стал набирать номер скорой.

Вокруг собирались зеваки.

Сизиф заметил и одного из своих – человека в черном костюме, приставленного к кому-то в толпе.

Интересно, как он переплел историю Сергея с историей своего подопечного?

Эти взаимосвязи…

Бесконечные взаимосвязи, превращающие каждого в звено цепи событий другого.

Бледное тело, казалось, растворялось в молоке, как кусочек сахара.

И уже никак не реагировало на происходящее.

Глава 49

За 15 дней до конца

Большие напуганные глаза резко распахнулись.

Они забегали по белым стенам вокруг, пытаясь понять, где оказались и кому теперь принадлежат.

Два лица будто бы боролись друг с другом, переходя одно в другое: то ли Лиза, то ли Лена. В глазах проявлялся то карий цвет, то голубой.

Лицо Лены начало проигрывать. Белая, почти прозрачная кожа и тонкий нос уступали место лицу Лизы. Только цвет глаз все никак не мог успокоиться и продолжал меняться.

Лиза едва могла пошевелиться: к ней снова были прикреплены какие-то электроды, а голова фиксировалась ремнями.

Часто и тяжело дыша, она пыталась оглядеться.

В глазах все плыло.

Знакомый силуэт стоял в углу белоснежной комнаты.

Силуэт, похожий на густую тень.

Лиза прищурилась, чтобы лучше разглядеть.

Тогда тень начала приближаться, пока наконец не обрела очертания.

Тень проверила показатели одного из приборов и неодобрительно покачала головой.

– Сизиф, это ты? – с надеждой спросила Лиза.

– Да, – тихо ответил он.

Ей показалось, его голос звучал мягче, чем когда-либо.

Она чувствовала себя такой потерянной.

– Где я? Что произошло?

– Ты там, где и должна быть.

Она лишилась тела. Снова.

Лиза чувствовала, будто бы ей нет места, будто бы она ничего не весит и не имеет права занимать хоть какое-то пространство. Да и не может занимать никакого пространства.

Точка сознания, подвешенная в невесомости.

Она была так рада услышать знакомый голос.

Сизиф.

Сизиф снял с Лизы ремни, державшие ее голову.

Лиза неожиданно резко вскочила и прижалась к Сизифу, обняв его. Она закрыла глаза.

Ее не отшатнуло и не ударило обжигающим разрядом.

Оба ничего не чувствовали.

Оба пошли помехами.

Оба знали, что просто стоят рядом друг с другом – и ничего больше. Ни тепла, ни ощущения прикосновения.

Да, его и ее проекции позволили их телам соприкоснуться – не более.

Но хоть так.

Ему хотелось вспомнить тепло человеческого тела, но он уже не мог.

Она еще помнила.

Впервые в жизни он позавидовал ей.

Они оба замерли в таком положении на несколько мгновений.

Сизиф смущенно нахмурился.

– Мне было так страшно… снова темнота… снова ничего…

Неуверенным движением Сизиф обнял Лизу одной рукой.

Конечно же, это была лишь иллюзия объятия. Он понимал.

И все же…

Она только что снова прошла через смерть. Он помнил, как это страшно.

– Все позади, – тихо сказал он, дивясь собственному мягкому тону. – Теперь все хорошо.

Лиза открыла глаза. Очертания вокруг приняли уже знакомый ей образ. Белые стены-экраны в маленьком герметичном боксе. Грубая холщовая рубашка, точно у пациентки психушки. Лиза оглядела себя. Да, это было оно – призрачное тело Лизы Чайковской. Никаких больше тоненьких бледных рук и вытянутых ног.

Лицо Лизы будто бы затвердело. Она резко отстранилась от Сизифа, все еще расплывавшегося из-за помех. Хрупкое мгновение близости прошло.

– Ты забрал меня! Забрал меня насовсем!

Лиза сорвала с себя провода и тряхнула ими перед лицом Сизифа.

– Да, теперь ты в безопасности, – ответил тот.

– Верни меня! – завопила Лиза, сжимая в кулаках провода. – Верни меня назад, в тело Елены!

– Нет. Твое задание закончилось, – сказал он спокойно.

– Я вернусь! Ясно тебе? Я вернусь в жизнь Елены!

Она ничего не слышала.

У нее началась истерика.

Он знал, что будет сложно.

Но не настолько же.

– Портал в теле Елены закрыт! Попытаешься вернуться – оно просто умрет и втянет тебя в реинкарнацию. Ты это понимаешь?

– Верни меня! – кричала Лиза, не впуская в себя его слова.

– Тебе не вернуться, – повторял Сизиф, понимая, что она его не слышит.

Он хотел снять с нее оставшиеся провода, но Лиза отшатнулась, будто он был прокаженным.

Она выхватила планшет Сизифа и стала тыкать в экран.

– Я не должна допустить, чтобы он… – бормотала она, пытаясь разобраться в графиках и таблицах. – Я должна была все ему рассказать. Но испугалась, что он меня разлюбит… Я должна вернуться!

Сизиф, не выдержав, закричал ей в лицо.

– Хватит уже! Приди в себя! Ты не Елена! Ты даже не Лиза! Не женщина и не мужчина! Не черная и не белая! Ты душа! И ты здесь вместо того, чтобы быть в том аду, откуда я тебя вытащил!

Лиза напряглась и ударила Сизифа той же обжигающей волной, какой он дрессировал ее при первой встрече. Теперь она поняла, как это делается.

Он отшатнулся, скривившись от боли.

Не ожидал…

Так тебе!

Она бросила на Сизифа злой взгляд.

– Ад – это существовать, как ты!

Сизиф резким движением сдернул оставшиеся провода с ее головы.

– Скажи спасибо, что я вообще дал тебе этот шанс! А ты, дура, своими фокусами чуть не отправила себя на полное уничтожение!

– А кто просил тебя давать мне этот гребаный шанс? Кто сказал тебе, что я этого хотела? И почему я? А? Ответь мне, почему ты выбрал для своих игр именно меня?

Лиза и Сизиф смотрели друг на друга. Их лица были так близко. В глазах обоих мелькнула злость.

Он никогда не добьется от нее доброго слова.

Что бы он ни делал, он не сможет спасти ее, верно?

Она не хочет быть спасенной.

Чертова стерва!

Где-то он уже слышал эти слова.

Или, возможно, говорил их сам.

Сизиф выпрямился, одернул костюм, будто бы тот мог помяться, и холодно сказал:

– Тебе следует прийти в себя.

Лиза отвернулась и бросила через плечо:

– А тебе следует пойти в задницу!

Сизиф поджал губы и развернулся, чтобы уйти.

Лиза не могла успокоиться.

Она должна была сделать ему так же больно, как было ей.

Почему ей так хотелось сделать ему больно? Этому самоуверенному, холодному, циничному, всезнающему недочеловеку?

– Я буду счастлива, если хоть один чертов раз ты оступишься и они отправят на это хреново уничтожение тебя! Тебя, а не его! – крикнула она вслед Сизифу.

Сизиф остановился и посмотрел на нее холодным взглядом. Лиза не обернулась. Но он знал: даже спиной она чувствует его злость. У нее получилось разозлить его, но он не потеряет контроль.

Нет.

– Ты пройдешь ускоренную чистку, как после смерти, – спокойно проговорил он.

Перед ним появилась дверь, и он уже почти вышел из бокса, когда услышал тихое и жалобное:

– Впервые в жизни меня кто-то любил. И я любила.

Сизиф замер на мгновение. Но не обернулся. Он знал, что и она не обернулась.

Затем он вышел, белоснежная дверь закрылась за его спиной и исчезла.

Лиза бросила ему вслед обрывок провода.

Теперь, когда Сизиф ее не видел, она могла расплакаться.

Глава 50

Прямо сейчас

– Вы продолжали вести кандидата после ее отзыва? – спрашивает Начальник в белом.

– Да. Это было уже несложно, – Сизиф невесело усмехается. – Мы с ней хорошо постарались, веры в нем осталось немного. Злость и отчаяние открыли для меня широкие врата. Оставалось лишь немного подтолкнуть.

– Как именно вы… – начинает Начальник в черном, но Начальник в белом останавливает его жестом и продолжает разговор сам:

– А ваша подопечная? Как шел процесс ее адаптации?

Сизиф колеблется мгновение, а потом принимает безмятежный вид. Он пожимает плечами, скрестив руки на груди:

– Лучше, чем я ожидал…

За 11 дней до конца

Лиза сидела в белой комнате перед большим экраном. К ее голове были подключены датчики.

Она смотрела в экран, не отрываясь и не моргая. Как завороженная.

Перед глазами мелькали картинки, оставляя разноцветные отсветы на лице.

Вот ее воспоминание из жизни Лизы Чайковской.

Вот кусочек из жизни Елены.

Вот что-то из чьей-то другой жизни, возможно, тоже ее.

Вот виды конца света, наступавшего уже не раз.

Вечность.

Бренность.

Смена масок и ролей.

Глаза Лизы не двигались. Совсем как у заброшенной куклы.

Сергей – бледный, уставший, осунувшийся – сидел возле безжизненного тела Елены.

Единственными звуками, которые наполняли палату, было тиканье прикрепленных к телу женщины аппаратов.

Из гортани Елены торчала трубка для вентиляции легких.

Глаза были закрыты, а если их приоткрывали, чтобы посветить фонариком, зрачки не реагировали.

Пустота… вот чем снова веяло от этой прекрасной тонкой оболочки.

Тело есть, а человека нет.

Он скучал…

Скучал по тому человеку, который был с ним все эти недели.

Живому, яркому, проживавшему каждую секунду этой жизни и цеплявшемуся за каждое мгновение.

Сергей держал Елену за руку, гладя ее ладонь большим пальцем.

Потом он наклонился к ней и уткнулся лицом в ее волосы.

Казалось, они даже пахли теперь иначе.

– Вернись ко мне, пожалуйста. Вернись хотя бы на день, – шептал он сдавленно. – Последний раз. Я все сделаю!

Лиза со всей силы била кулаками по стене.

– Где он, черт подери! Приведите его ко мне! – кричала она.

Они наверняка следят за ней.

Послышались шаги.

Наконец-то.

До этого была лишь тишина.

Лиза развернулась и плюхнулась в кресло, уставившись на то место, где обычно появлялась дверь.

Дверь появилась. И в белоснежный бокс вошел Сизиф:

– Слышал, ты жаждешь меня видеть. С чего бы это вдруг?

Голос его звучал по-прежнему холодно. С того разговора он не появился здесь ни разу.

Ей было от этого странно, непривычно, одиноко и очень тихо. За недели, проведенные в теле, она привыкла слышать его почти каждый день.

Привыкла делить с ним свои мысли и свою тайную, скрытую ото всех темную сторону.

Только он и знал эту ее сторону.

Только он…

Лиза встала.

– Да. Я ждала тебя.

Сизиф нахмурился. Он остановился у двери, готовый выйти в любой момент.

– Если ты снова думаешь ныть о возращении…

– Нет, – поспешно отозвалась Лиза.

Она сделала глубокий вдох. Ей нужно было говорить так, как она ни разу не говорила с этим человеком. Человеком, который и правда дал ей шанс и кое-что еще. Кое-что очень важное.

– Давай поговорим.

Лиза сделала шаг навстречу Сизифу.

Он не стал отступать – хороший знак.

– Только не здесь. Пожалуйста, Сизиф.

Она впервые назвала его по имени.

Сизиф колебался.

Лиза выглядела подозрительно смиренно.

Впервые за все время ему даже показалось, что он видел в ее взгляде что-то приветливое.

Он скоро уйдет отсюда.

Совсем скоро он будет там, где так хотел оказаться, – напомнил он себе.

– Ладно, – буркнул Сизиф, открывая дверь.

Лиза слабо улыбнулась.

Она смотрела вниз, на город.

Ноги – проекция ее бывших ног – свисали с края крыши.

Раньше она всегда боялась высоты.

Вот бы теперь ощутить этот холодок, бегущий по спине.

Она прислушалась к своим ощущениям.

Ничего.

Внизу копошились люди. Куда-то ехали машины.

Скольким сегодня придется умереть?

Скольким – совершить роковые ошибки?

Сизиф подошел к Лизе и сел рядом. Он снял узкие ботинки, аккуратно поставил их рядом с собой и тоже свесил вниз босые ноги.

– Почему раньше Бог посылал людям пророков, а теперь только таргетированная реклама в интернете и ворованные друг у друга цитаты?

Лиза задрала голову. Плотные, тяжелые облака медленно ползли по небу, отражаясь в ее глазах.

– Почему ты покинул этот мир, Творец? Махнул на нас рукой? Неужели люди совершали бы те же самые ошибки и предательства, если бы и с ними рядом были Иисус, Моисей, Мухаммед, Будда или синекожий Кришна?

– Смотрю, ты все-таки дочитала детскую Библию? – съязвил Сизиф.

Да, она дочитала. И не только детскую Библию.

У нее было достаточно времени в белом крохотном боксе.

– Я хочу вернуться к работе.

Лиза опустила голову и посмотрела на город-муравейник, дышавший на нее выхлопными газами.

– Ну я так и знал…

– Нет, к другому объекту, – поспешно ответила Лиза. – Я готова. Я хочу убраться из этой комнаты.

Лиза посмотрела на Сизифа почти с мольбой.

Он отвернулся.

– Что ж, я рад, что ты преодолела в себе эти человеческие штучки.

Конечно же, он даст ей дело. Возможно, не так уж он в ней и ошибся. Да, он поступил не так, как следовало по всем известным ему рекомендациям. Ему следовало выбрать кого угодно, только не ее.

И все-таки он получил свои баллы.

Он не хотел признаваться себе в этом, но он ей должен.

Все равно он по-прежнему ей должен.

Черт бы побрал все эти кармы.

Нет от нее покоя ни до смерти, ни после.

– Хорошо, я подыщу тебе новый объект… Та женщина, что я показывал тебе, уже убила мужа. Так что придется искать другой кейс.

Пусть иллюзии о жизни там, внизу, рушатся быстрее.

Он знал, что вот-вот оставит ее.

Оставит одну в этом неясном мире.

Лучше ей оставаться совсем без иллюзий: так меньше боли.

Лиза повернулась к Сизифу. Он с сомнением посмотрел на нее. Теперь он плохо понимал, что творится в ее голове и чего ждать от этой женщины:

– Я не сказала тебе спасибо за этот шанс, – сказала она, глядя ему в глаза.

Сизиф замер.

Этих слов он не ожидал.

– Я действительно тебе благодарна, – повторила Лиза. – Вот…

В ее руках вдруг появилась большая белая коробка.

Научилась-таки материализовывать предметы.

Прямо как он со своей кружкой кофейного пойла.

– С днем твоего последнего рождения, – сказала Лиза, протягивая коробку.

Сизиф ошарашенно посмотрел на Лизу, потом на коробку, и потом снова на Лизу.

Он ощутил иллюзию пота на своей несуществующей спине.

– Что?

– Сегодня был бы твой день рождения. В последнем воплощении. Тебе исполнилось бы сто семнадцать лет. Если бы ты до сих пор не умер.

Сизиф отпрянул и нахмурился:

– Как ты узнала? – напряженно спросил он.

– Местные души не лучше земных. Все могут выболтать…

Она лукаво улыбнулась. Впервые с того момента, как он вытащил ее из тела Елены.

– …если найти подход. Ты не единственный, кто заходил ко мне.

Она снова протянула коробку Сизифу, но тот не спешил брать подарок.

– Что еще ты узнала?

Лиза усмехнулась:

– Ничего. Хотела узнать твое имя, но никто его тут не знает. Ты человек-тайна. Как и вся твоя душа. Только дата рождения и смерти. Держи.

Лиза протянула коробку Сизифу.

Некоторое время он подозрительно, с волнением смотрел ей в глаза.

Его взгляд бегал по ее лицу, пытаясь понять, правду ли она говорит.

Она улыбалась: безмятежно и спокойно.

Кажется, его тайна, к сохранению которой он приложил столько сил и которую так ненавидел, осталась нетронутой.

Он наконец взял подарок.

– Не знала, что тебе подарить…

Сизиф открыл рот, чтобы что-то сказать, но Лиза перебила:

– Только без занудства, ладно? Просто открой. И прими.

Сизиф немного расслабился. Он смущенно открыл коробку – там оказался какой-то маленький куст в горшке.

Домашнее растение без дома.

Лиза пожала плечами.

– Будет не так одиноко. Может, возьмешь туда, куда собираешься. Это вроде как проекция из моего детства. Знаешь, он цветет. Один раз за всю жизнь. Символично, да?

Сизиф смущенно взял горшок с растением и покрутил его.

Он не нашелся, что сказать.

Лиза только улыбнулась – она видела его смущение.

– Спасибо, – наконец выдавил он, зная, что не возьмет с собой никакой куст, как не возьмет ничего из своего прошлого. – Как ты? Обвыкаешься снова?

Лиза пожала плечами. Улыбка потускнела.

– Хорошо, – это прозвучало совсем без энтузиазма. – Иногда бывает одиноко. Не хватает вкусов, запахов, прикосновений. Я бы сейчас не отказалась даже от вони ненавистной помойки, возле которой жила.

Сизиф невольно улыбнулся.

– Больше не хочешь назад? – осторожно спросил он.

Лицо Лизы стало совсем серьезным:

– Нет. Слишком больно уходить… Когда я вернусь к работе?

Прямо сейчас

– И что же было потом? – интересуется Начальник в черном.

Сизиф отвечает не сразу.

– Чтобы ее отвлечь, я дал ей задание. Простенькое. С ним бы и ребенок справился.

За 4 дня до конца

– Есть одно непростое задание, – сказал Сизиф спустя земную неделю.

Вот уже третий раз они встречались на крыше, пока он заканчивал свое последнее дело с доктором и готовился к переходу.

Странно…

До появления Лизы он ни разу не сидел на крыше, свесив ноги. Теперь же иногда ему даже казалось, что он ощущает дуновение прохладного ветерка на своих голых мозолистых ступнях.

– Но ты с твоим опытом справишься. Я уверен.

– Хорошо, – тихо ответила Лиза.

В голосе ее было меньше радости, чем он ожидал.

Прямо сейчас

– Смена лиц, мест, историй… – говорит Сизиф, теребя ремешок часов, содержащих все его богатство, – все это должно было отвлечь ее от воспоминаний.

– Продолжайте, – подгоняет Начальник в черном.

За 4 дня до конца

– Сизиф… – проговорила Лиза, будто пробуя его имя на вкус. – Это ведь никогда не было твоим именем?

– Нет, – ответил он, наконец. – Я сам его выбрал.

– Почему?

Наивный вопрос…

Почему?

Прямо сейчас

– Как вы проверяли ее состояние? – спрашивает Начальник в черном, буравя Сизифа своими темными глазами.

Сизиф выдерживает его напор, не отводя взгляд.

– Как бы смешно в нашем случае это ни звучало, – отвечает он, криво усмехнувшись, – я вел с ней задушевные разговоры.

За 4 дня до конца

– В мифе Сизиф должен был закатывать тяжелый камень на гору, с которой тот скатывался, едва достигнув вершины, – после долгой паузы сказал Сизиф. Он впервые говорил об этом. – Закатить его было невозможно.

– Да уж… то еще заданьице, – Лиза усмехнулась. – Бессмысленное.

– Еще как, – он тоже усмехнулся.

Они сидели рядом на самом краю крыши. Смотрели вниз. Болтали.

Немыслимо.

Совсем как живые.

Совсем как близкие.

– Так же бессмысленно, как пытаться сделать человека лучше, – заключил Сизиф. – Сколько ни старайся.

Лиза повернулась к Сизифу и пристально посмотрела на него:

– Что такое ты пережил в своей последней жизни? Кого ты не можешь простить?

Он промолчал, и она задала другой вопрос. Слишком болезненный. – Может, себя? Что же ты сделал?

Она смотрела на него так пристально, что ее взгляд, казалось, причинял ему почти физическую боль.

В то мгновение Сизиф захотел рассказать ей все.

Все свое прошлое.

Весь свой груз, который он помнил так точно, что порой хотелось, чтобы кто-то просто вымыл его память. Начисто. Набело.

Сказать.

Каким бы это стало облегчением.

Прямо сейчас

– Значит, откровенность за откровенность. И вы… – Начальник в белом продолжает с недоверием, – вы были с ней откровенны?

Сизиф приподнимает бровь и меняет позу.

– Вполне…

За 4 дня до конца

– Неважно, – отрезал Сизиф, изменившись в лице.

Он встал на ноги и отошел от края крыши.

– Скоро передам тебе дело. Жди.

Сизиф направился к двери, ведущей вниз, в здание «небесной канцелярии».

Лиза снова перевела взгляд вниз, на копошащихся, словно в муравейнике, людей.

Безликая масса в круговороте смертей. Такими они должны были стать для нее.

Единая, перетекающая один в другого масса.

Никаких личностей. Только маски бесчисленных реинкарнаций. Роли и мимолетные декорации.

Так бы оно и могло быть, если бы не…

– Как он? – спросила Лиза, не оборачиваясь. – У нас получилось?

Прямо сейчас

Сизиф замолкает.

Он помнит эту фразу.

Не надо было ему этого говорить.

Зачем он это сделал?

Что им двигало?

Он ведь мастерски умеет врать, что помешало ему наврать и тогда?

Или он сделал это специально?

Чтобы причинить ей боль?

Чтобы она наконец отпустила этого человека, эту душу, эту связь?

Нет, он не хочет сейчас об этом думать.

Он поднимает взгляд и натыкается на сверлящие его глаза Начальников.

За 4 дня до конца

– Думаю, еще один-два земных дня – и его история закончится, – произнес Сизиф, тоже не оборачиваясь. – Я его почти дожал.

Он ушел, оставив ее одну на крыше.

Глава 51

За 3 дня до конца

День сменил ночь.

Ночь сменила день.

Робкие лучи рассвета снова прорезали ночную мглу. Еще чуть-чуть – и розовое солнце вспорет брюхо ночи.

В очередной раз.

Бесконечный цикл смерти и перерождения…

Похудевший Сергей сидел за столом в кабинете. Он медленно заполнял какие-то бумаги.

Он с трудом мог сосредоточиться на отчетах.

То и дело его рука, державшая карандаш, зависала над картами пациентов. Он забывал о них, глядя куда-то вдаль.

В этот раз на землю его вернул настойчивый звонок мобильного телефона – на экране высветилось: «Кирилл Леонидович».

Сергей не стал ни отвечать, ни сбрасывать вызов.

Он встал и подошел к зеркалу.

Под аккомпанемент звонка он рассматривал свое изменившееся лицо: впалые щеки, недельная щетина, покрасневшие глаза.

Да… он не спит ночами.

Он молится.

Но теперь ему кажется, что его не слышат.

Да и молится он не так, как раньше.

Он полон злости и гнева.

Нет, он полон ярости, а это хуже. Это сильнее.

Он полон обиды.

«Что же за Бог у вас такой: сначала дает, а потом отнимает?»

Сергей бросил взгляд на большой календарь, висевший на стене.

Каждый день играет против него и Лены.

Наконец телефон замолк. Это принесло каплю облегчения, но тишина задержалась ненадолго.

Кто-то постучал в дверь.

Не дожидаясь ответа, дверь открыли: в кабинет вошла медсестра.

Сергей почувствовал раздражение: он не давал ей права заходить без разрешения. Как не давал права войти в его жизнь потере жены и грядущей слепоте, о которой ему даже некому рассказать.

Дежурная улыбка медсестры только ухудшила состояние Сергея. Она подошла и положила папку с бумагами на стол.

– Результаты вчерашних анализов.

Сергей сел обратно в кресло, даже не посмотрев на медсестру.

– Спасибо, – хмуро сказал он.

Спустя мгновение он почувствовал, что медсестра медлит. Не уходит, а стоит и мнется, будто бы решаясь на что-то.

Сергей поднял на нее глаза.

– Что еще? – буркнул он.

– Я забыла вам сказать: неделю назад уборщица нашла эту папку у мусорного ведра… и я…

Медсестра снова замялась.

– Ну, говорите! – получилось грубее, чем он хотел.

Медсестра вздрогнула и слегка покраснела: еще никогда Сергей не разговаривал с ней так. Даже когда она допускала ошибки.

– Я просмотрела эту папку, – затараторила медсестра. – Там материалы на вашего пациента, Дмитрия.

Сестра приглушила голос, словно готовясь сообщить сплетню.

Сергею это не понравилось.

– Я была поражена, – в ее глазах загорелся нехороший огонек. – С виду такой милый мальчик.

Медсестра достала из кипы папок, которые держала в руках, одну и положила на стол.

На папке была эмблема компании Кирилла Леонидовича.

Сергей отвернулся и вновь углубился в отчеты:

– Выбросите это, я не хочу ничего знать.

Медсестра явно погрустнела. Румянец на щеках стал отчетливее.

– Да, конечно… извините…

Выходя, она выбросила папку в мусорную корзину, стоявшую у двери кабинета.

Когда медсестра ушла, Сергей пролистал анализы, которые та оставила на его столе.

Анализы Димы, анализы других пациентов.

Он никак не мог сосредоточиться и наконец отложил бумаги.

Встал, прошелся по кабинету: из угла в угол.

Глубокий вдох. Еще один.

Глаза слипались – нельзя так мало спать при его профессии.

Сергей говорил себе это каждую ночь, когда до четырех часов утра смотрел на пустую подушку Лены.

Он не менял наволочку, чтобы оставить себе хотя бы частичку ее запаха. Но запах становился все слабее.

Взгляд Сергея упал на мусорное ведро. Уголок папки с эмблемой компании Кирилла Леонидовича торчал ярким пятном.

Нет, конечно, Сергей знал, что не нужно даже открывать эту папку.

Но что-то его подталкивало.

Будто бы там он мог узнать что-то, что облегчит его боль.

Конечно, не надо было…

Но он достал из ведра папку и открыл ее.

В глаза бросились фразы:

«Доведение до самоубийства подростка путем шантажа личной информацией». «Кража личных данных в интернете».

Сергей читал показания Дмитрия. Дмитрия, который был полон жизни. Еще до того, как у него начало отказывать сердце.

Сергей читал, и перед ним возникал худой, бледный парнишка, которому он так сочувствовал.

С каждой секундой парнишка становился все более похожим на обычного старшеклассника. Уходила бледность и горечь во взгляде.

«Я не хотел… я только думал выпендриться перед ребятами, – говорил окрепший Дима в воображении Сергея. – Только хотел посмотреть, что умею, почувствовать немного власти. Я заигрался. Я не ожидал, что все так повернется. Это не моя вина. Меня подговорили. Я не хотел…»

Сергей перевернул страницу.

Со страницы отчета на него смотрели жизнерадостные глаза парнишки.

Другого, не Дмитрия.

Того, который перерезал вены в собственной ванной.

Парнишки, чьи сокровенные данные украли из его компьютера и угрожали обнародовать.

С матовой отксерокопированной фотографии на Сергея пронзительно смотрели глаза человека, которого уже не спасти никакой пересадкой сердца.

Человека, жизнь которого пресекла неосторожность и жестокость Димы. Того самого Димы, который теперь ожидает своего шанса на жизнь.

Прямо сейчас

– Эта жажда судить других людей, – говорит Сизиф, вздохнув. – Жажда выносить суждения из того маленького осколка реальности, который нам открыт. Не зная причин, смыслов и взаимосвязей. Я рассчитывал на нее.

– И ваш расчет оправдался, надо полагать? – Начальник в черном явно подгоняет Сизифа.

Сизиф только разводит руками.

За 3 дня до конца

Снова зазвонил телефон. Сергей помедлил, а потом отложил папку и на автомате ответил:

– Слушаю.

Ему сообщили, что сердце будет завтра.

Долгожданное сердце.

– Спасибо, – безжизненно, как автоответчик, произнес Сергей. – Мы начнем подготовку.

Он медленно положил трубку.

Совсем рядом с ухом Сергея зазвучал тихий-тихий голос, едва отличимый от его собственного.

– Твой пациент – убийца. А твоя жена лишается последнего шанса жить из-за этого чертового сердца.

Потом Сергей долго смотрел в окно.

Вокруг копошились люди. Куда-то ехали машины.

Скольким сегодня придется умереть?

Скольким – совершить роковые ошибки?

Глава 52

Прямо сейчас

– А как себя вела ваша подопечная? – спрашивает Начальник в белом.

Сизиф пожимает плечами.

– Она как будто заморозилась.

– Вы можете сказать, что неверно рассчитали сроки ее реабилитации? Были недостаточно хорошим наставником?

Начальник в белом смотрит на Сизифа так внимательно, будто тот совершенно прозрачен и все его мысли читаются, как буквы в открытой книге.

– Мне трудно вынести суждение о себе. У нас было задание. И в конечном итоге оно выполнено. Я не должен был становиться ей отцом. Или другом. Или возлюбленным. У каждого своя ответственность. Здесь мы не играем в такие игры.

Сизиф замолкает. Его взгляд упирается в лежащее на столе фото Лизы.

Он отворачивается.

За 1 день и 12 часов до конца

Лиза снова сидела на крыше, болтая ногами в пустоте над миром.

Она смотрела вниз задумчивым, долгим взглядом, не моргая. Теперь ведь она могла не моргать: ее глазам ничего от этого не будет.

Она только что выполнила задание: подтолкнула завистливую, униженную женщину, присматривающую за смертельно больной сестрой, «забыть» переставить перепутавшиеся баночки с лекарствами. Те, что можно принимать только по одной. И те, что нужно было пить горстями. Такие похожие, ну кто бы упрекнул?

Женщина всегда завидовала своей более удачливой, еще недавно купавшейся в лучах славы сестре. У той было все, у нее – ничего. Всегда.

Один поступок – и облегчение.

Одни поступок – и больше никакого унижения.

Один поступок – и свобода.

Один поступок – и ей в наследство достанется кусочек ослепительной жизни сестры, которая, как ей казалось, будто бы забрала себе всю ее удачу, не оставив ни капли.

Дело заняло у Лизы два дня.

Всего два дня – и обе души упали в круговорот боли и предательства.

Один человек купил себе жизнь получше за счет жизни другого.

Какая ирония. Разве не это же сделала и она сама.

Разве она не согласилась на то, чтобы купить свою жизнь в обмен на жизнь Сергея?

Если бы она тогда пошла и все рассказала ему. В тот самый вечер, когда поняла, как поступить правильно. Никто не шептал ей на ухо решение. Она сама приняла его: урвать кусочек сладкой жизни, несмотря ни на что.

А теперь…

Она так и не отправила письмо.

Сергей никогда его не получит.

Он станет спасать пустое тело жены в попытке вернуть ее – Лизу, и за это его уничтожат.

Она получит свой чертов шанс на чертову новую жизнь. В этом мире или следующем, выстроенном на прахе таких же грешников, как и она сама.

Получит свою новую чертову жизнь, чтобы снова грешить, снова любить, предавать и умирать, чтобы жить с той пустотой и виной внутри, с которой уже родится.

Кто знает, может, рано или поздно она снова окажется в белой комнате, как в единственной возможной реальности, где она может искупить сотворенное ею в ее никчемных жизнях.

Лиза скомкала фотографию своего последнего объекта в тугой ком и бросила вниз, туда, в гущу людских копошений.

Этих испражнений бездушной системы.

Глава 53

За 1 день до конца

Коричневая жидкость пенилась и поднималась к краям турки, стоящей на огне.

Вокруг расходился густой, крепкий аромат кофе.

Руки бармена ловко подхватили турку и разлили кофе по двум чашкам.

В одну плеснули немного молока.

Руки официанта подхватили обе чашки, водрузили на поднос и поставили на столик перед парой среднего возраста. Оба были восточной наружности.

Оба сидели возле пустого столика.

Пустого для них, но не для Лизы.

Напротив Лизы появился Сизиф.

Они сидели в кафе точно так же, как парочка возле них.

Почти как настоящие, почти как нормальные.

Только никем не замеченные.

– Почему здесь? – Сизиф оглянулся, поправляя тесный воротник.

– Я тоже полюбила кофе. Когда вижу, как его пьют другие, мне проще помнить его вкус, – сказала Лиза, втягивая носом воздух.

Оба знали, что она ничего не чувствует, кроме своих проекций. Но, по крайней мере, ее проекции куда свежее его.

– А еще это единственное место в округе, где варят настоящий кофе. На огне.

– Ох, ты боже мой, – подколол Сизиф. – Какие мы стали гурманы.

Сидящий рядом с ними мужчина сделал маленький аккуратный глоток. На его лице появилось удовлетворенное выражение.

– Задание выполнено, – сказала Лиза.

Украдкой вдохнув воздух кофейни, Сизиф отвернулся от мужчины, наслаждавшегося своим эспрессо.

– Я и не сомневался. Приступай к следующему.

Лиза выждала небольшую паузу, облизнув нижнюю губу.

– Ладно…

Сизиф обеспокоенно оглядел ее.

– У тебя ведь все хорошо?

Лиза горько усмехнулась, опустив глаза.

– Ты прав, там, внизу, действительно месиво. Я не хочу туда возвращаться. Хочу чтобы все это осталось позади навсегда.

– Вот это я понимаю, – улыбнулся Сизиф. – У тебя теперь хороший задел. Дело доктора сэкономило тебе лет пятьдесять работы, не меньше. Если хорошо потрудишься, скоро сможешь отправиться туда же, куда и я. И тогда возвращаться тебе не придется.

Лиза отвернулась к витрине кафешки и грустно усмехнулась своему мутному отражению. Там, за окном, туча наползла на солнце, окрасив улицу в серый цвет. Люди куда-то спешили, потоками курсируя по улицам. Маленькая девочка в яркой курточке остановилась прямо перед Лизой, прижавшись к витрине и распластав по стеклу ладошки. Вскоре мать увела ее, потянув за капюшон. На стекле остались следы маленьких рук. Лиза коснулась их пальцем, но ничего не почувствовала.

– И, кажется, – она запнулась и вдохнула побольше воздуха, – кажется, я поняла, что единственное во всем этом важно.

Она подняла взгляд на Сизифа, готовясь что-то сказать.

– О-о-о… если ты не против, я как-нибудь обойдусь без твоих умозаключений.

Она снова отвела взгляд.

Сизиф пожалел о сказанном.

Но привитый годами защитный сарказм не так-то просто отключить в минуту, когда отключить бы его очень хотелось.

Не умел он вести задушевных разговоров.

Да, не умел.

– Ну ладно тебе, не дуйся, – сказал он примирительным тоном.

Примирительным, но не настолько дружелюбным, чтобы выдать свое сожаление. Он все равно уходит – теперь уже ничего не исправить в их отношениях.

– На самом деле я пришел, чтобы попрощаться.

Лиза выпрямилась и замерла. Мгновение она смотрела на потрескавшуюся столешницу, а потом медленно подняла взгляд на Сизифа.

Он следил за каждым ее движением.

Нет, она не забыла о своем докторе.

Он говорит ей, что уходит навсегда, а она думает об этом докторишке.

– Значит, он сегодня сдастся? – спросила она тихим ровным голосом.

– Не сомневаюсь, – ответить получилось несколько агрессивнее, чем он хотел.

Сизиф отчетливо ощущал ревность и раздражение. А ведь он так надеялся, что стал недосягаем для чувств. Он так старательно вытравливал их себя все это время.

А она…

Господи, неужели он не способен ее совсем ничему научить?

Неужели он не способен порвать эту чертову кармическую петлю?

И все же Сизиф был уверен, что вот-вот прервет эту до смерти надоевшую историю.

До смерти… в прямом и переносном смысле этого слова.

Осталось совсем немного.

Несколько часов от силы.

– Вот как… Поздравляю тебя… Ты так этого хотел. Я имею в виду переход.

– Да.

Снова повисла тишина.

Сизиф уже готовился уйти. Он открыл было рот, чтобы сказать какие-то куцые прощальные слова, но Лиза перебила его…

Прямо сейчас

Начальник в белом перебивает Сизифа:

– Она не задавала вам странных вопросов? Таких, о которых стоило нам сообщить?

Кожа под часами сильно чешется.

Сначала Сизиф машинально чешет запястье и только потом думает, какая это глупость.

У него даже нет кожи.

– Нет, не задавала. Она шла на поправку, – твердо отвечает он, теребя ремешок.

За 1 день до конца

Лиза посмотрела на него в упор:

– Расскажи мне о небытии.

Сизиф помедлил.

– Нечего о нем рассказывать. Там ничего нет, – сухо бросил он.

– А мы? Мы разве не живем в небытии? Вот ты, например, – Лиза говорила и смотрела Сизифу прямо в глаза. Этот взгляд был беспощадным. – Ты никого не любишь, ни в чем не видишь смысла, не можешь попробовать ничего из того, что хочешь. А может, уже ничего и не хочешь.

Сизиф ощутил укол злости.

– Очень даже хочу, – огрызнулся он, криво усмехаясь. – Я хочу убраться отсюда.

– Для чего? – теперь пришла Лизина очередь усмехаться.

Укол злости начал перерастать в волну, которая вот-вот накроет его с головой.

Пора было уходить.

В тот миг ему казалось, что он ненавидел эту девчонку.

Она поднимала в нем все глупое и бессмысленное, порожденное, как он себе говорил, пустыми кармическими флуктуациями. Те отбросы работы химии тела и кармических осадков – то, что люди привыкли называть чувствами и эмоциями.

– Я уже говорил. Чтобы найти ответы.

Лиза чуть наклонила голову, глядя на Сизифа исподлобья. Она продолжала усмехаться.

– Да что ты? – произнесла она с ледяным цинизмом.

Усмешка постепенно сползла с ее лица, уступая место разочарованию.

Она смотрела на него с таким разочарованием.

Он знал этот взгляд.

На него уже так смотрели.

И не раз.

Голубые глаза, потом карие…

Прямо сейчас

Начальник в белом чем-то явно недоволен: картинка в его голове не складывается до конца.

Еще бы.

– Вы ведь не могли пропустить явных сигналов? – спрашивает он. – Не знаю… Возможно, вам помешали эмоции.

– Я уже давно поборол свои эмоции, – отвечает Сизиф, приподняв подбородок.

«Давно поборол», – повторяет он про себя.

За 1 день до конца

– А может, чтобы сбежать от себя? – спросила Лиза, глядя на Сизифа разочарованным взглядом. – Раствориться, забыться. Чтобы только не быть тем, кто ты есть.

Сизиф встал. Вот теперь он точно уйдет.

– Я тебя переоценил, – холодно сказал он. – Ты еще совершенно не способна избавиться от эмоций.

Он развернулся и направился к двери кафе.

– Да! И я этому рада! – бросила ему в спину Лиза. Она могла кричать хоть во весь голос – все равно никто здесь ее не слышал. – А ты просто трус! Ты просто заморозил все внутри! Ты думаешь, ты стал выше человеческого? Нет, ты просто замкнулся на себе! Эгоистичный старый трус!

Уже у двери Сизиф обернулся и бросил через плечо:

– Нет, я не думаю, что стал выше всего человеческого. Я думаю, что ты – неудачное вложение моих сил.

И он ушел.

Шум и гомон кафешки разом обрушились на Лизу.

Глава 54

Прямо сейчас

Лиза смотрит на Сизифа с фотографии.

Улыбающаяся. Легкая. Счастливая.

Не такой ли он хотел запомнить ее?

Не ради ли этого он заварил всю эту кашу?

Не эту ли улыбку хотел видеть?

Всегда.

– Вы слышите нас? – хрипловатый голос Начальника в белом вырывает Сизифа из задумчивости.

– Что?

Вступает нахмуренный Начальник в черном:

– Вас спросили, что было дальше.

Сизиф глубоко вздыхает и подается вперед.

Всей своей позой он показывает, что ему здесь больше делать нечего.

– Да, простите. А дальше вы все знаете.

За пять часов до конца

Сергей сидел на лавочке в парке перед больницей.

Он сидел, обхватив голову и покачиваясь взад-вперед.

Мимо пробежала девочка в яркой курточке. Она остановилась, глядя на Сергея изучающим взглядом. Этот дядя, кажется, даже ее не заметил. А она бы ему улыбнулась.

Подошла ее мать, хмуро посмотрела на Сергея и увела дочь прочь. Он теперь стал похож на алкоголика: осунувшийся, хмурый, с застывшим, немигающим взглядом.

– Значит, для меня сердца нет? – слышался Сергею надломленный голос Димы.

Сергей отвернулся, сжав челюсти.

– Будем ждать следующее.

Дима горько улыбнулся.

Сергей услышал, как на пол упал блокнот с маршрутом по Индии.

– Да, ждать… Но вы ведь обещали…

Щеки Сергея пылали.

Он врал умирающему парнишке, почти ребенку…

Его слегка подташнивало.

Сергей расстегивал пуговицу на воротничке рубашки, когда кто-то присел на другой конец лавки.

Неприятно запахло потом.

И так-то ему тяжело дышать…

– Знаете притчу об Иове? – произнес мужской голос.

– Что? – рассеянно переспросил Сергей, оторвав руки от лица.

Рядом с ним сидел грязный нищий.

Где-то он уже видел это лицо.

Промелькнул образ пустой церкви… Вроде бы тогда этот нищий не был настолько уж нищим и грязным… Но Сергей не поймал это воспоминание, он так и не вспомнил, откуда это лицо, и оно ускользнуло.

– Притчу. Из Библии, – повторил нищий.

Вид у него был измятый и пропитой. Но взгляд ясный. Трезвый.

– Оставьте меня в покое, – отмахнулся Сергей.

Его взгляд снова уперся в землю.

Там, между редкими травинками копошились муравьи, строя свою маленькую жизнь. Они понятия не имели, что возятся рядом с его ногой.

Одно движение этой ноги – и их всех не будет.

Возле чьей ноги возились Сергей и Лена?

– Вы не похожи на того, кто в покое, – не унимался нищий.

Сергей поморщился. У него не было сил послать назойливого попрошайку куда подальше. Это ведь определенно попрошайка, кто же еще?

– В притче дьявол не верит в праведность Иова и хочет испытать его. И Бог ему разрешает. И знаете, по какой причине?

– Уйдите, – устало прошептал Сергей.

– Потому что никто не знает, что выберет человек. Даже Бог.

– Бога ради, уйди! – Сергей достал из кармана бурый кошелек с потертыми боками и, порывшись там, сунул бродяге мятую купюру. – Возьми и напейся.

Сергей замолчал, а потом тихо добавил:

– Забыться – лучшее, что можно сделать в этом мире.

Он встал, чтобы уйти, но грубая, вся в корках рука схватила его запястье.

Сергей обернулся и впервые четко услышал, что говорил нищий.

Старик смотрел прямо ему в глаза.

– Она не хочет, чтобы ее возвращали такой ценой. Отпусти ее.

Сергей замер.

Остановилось даже дыхание.

Он отчетливо слышал, как кровь стучала в висках.

– Что? – Сергей сказал это так тихо, что сам не услышал своего голоса.

Теперь уже нищий начал рыться в своих засаленных карманах. Он что-то извлек оттуда и вложил в раскрытую ладонь Сергея. Ту самую, запястье которой так крепко держали грубые пальцы старика.

Ладонь ощутила что-то смутно знакомое.

Но Сергей не опустил глаза. Он смотрел в лицо нищему. На мгновение ему показалось, что в этом лице есть что-то очень знакомое.

Этот огонь, эта жажда жизни…

– Я знал одного человека, который потерял такой. А потом чуть было не потерял себя.

Нищий кряхтя поднялся и, озираясь, спешно заковылял прочь.

– А если будет совсем плохо, – нищий обернулся, и Сергею показалось, что старик смотрел на него с какой-то странной нежностью, перемешанной с болью, – свари себе кофе и выпей со сгущенкой. Полегчает.

Какой-то спазм пробежал по телу Сергея.

Он опустил взгляд на свою вспотевшую ладонь: там лежал его потерянный крестик.

Сергей не знал, как долго он пялился на поблескивавшее на солнце распятие. Может, мгновение, а может, минуту.

Сергей сжал кулак, будто пытаясь удержаться за то, что оказалось в его ладони. Точно боялся упасть, потеряться и никогда не найтись.

Он судорожно оглядывался: вправо, влево, назад. Пространство будто кружилось. Мелькали белые больничные халаты, детская яркая курточка впереди.

Старика не было.

Нигде.

Его нигде не было.

За четыре часа сорок пять минут до конца

Ноги в старых стоптанных ботинках на рваной подошве завернули за угол.

Шаг, еще один…

А потом что-то пошло не так.

Эти старые ноги в засаленных брюках не могли больше сделать ни шагу.

Асфальт под ними вздыбился, не пуская ступню вперед, а сами стопы стали тяжелее гранита.

Нищий старик закрыл глаза.

Он спиной почувствовал их.

Люди в черных костюмах двигались прямо к нему.

Их никто не видел.

Они подошли вплотную и взяли его под руки.

Нет, они не могли коснуться этой старой немытой плоти, но все же она отчетливо ощутила их леденящие прикосновения.

– Вы нарушили равновесие, – сказал голос справа.

Глаза открылись. Теперь это уже были не мутноватые глаза нищего. Это были глаза Лизы.

Это ее видели люди в черном и не видели все остальные: куда-то спешащие и отводящие взгляд от старого пропойцы.

– Я знаю, – тихо сказала Лиза.

Сергей сорвался с места и побежал в сторону старого здания, за угол которого, как ему показалось, свернул нищий.

На перекрестке он заколебался, а потом, повинуясь какому-то импульсу, выбрал направление и побежал дальше.

Один проулок, другой.

Кровь стучала в висках тяжелыми ударами.

Вот он – тот самый нищий. Полусидел на асфальте, прислонившись спиной к стене. Он спал.

У Сергея перехватило дыхание.

Он подскочил к нищему, схватив того за воротник старой куртки.

– Это вы? Это ведь вы? – кричал запыхавшийся Сергей.

Что-то в этом человеке стало настолько иным, что Сергей засомневался.

От нищего разило алкоголем.

Он не просыпался, только пробурчал что-то нечленораздельное.

Сергей хорошенько встряхнул старика за плечи.

– Кто вы? Кто вы? – прокричал Сергей.

Нищий приоткрыл глаза – те оказались мутными, пустыми. Совсем не такими, какими смотрел тот, кто дал Сергею распятие.

– Откуда у вас мой крест?

– Пошел к черту, – промямлил нищий, едва шевеля языком.

– Вы только что говорили со мной. Кто вы?

У Сергея было странное чувство, будто бы то, что говорило с ним в парке, ускользает из этого нищего с каждой секундой, и он должен успеть ухватить это что-то за хвост.

Мутные глаза немного прояснились, и в них появилась злость.

– Я впервые твою харю вижу! Пошел к черту!

Нищий дыхнул на доктора кислой вонью.

Сергей отшатнулся, пораженно глядя на человека перед собой.

Это был он. И не он одновременно.

Холодок пробежал по спине.

Что происходит?

Сергей снова достал из кармана крестик, чтобы удостовериться, что все это ему не приснилось.

Крестик был на месте.

Сергей прошел несколько метров по проулку, не понимая, куда идет.

– Оглянись!

Он не знал, откуда донесся голос, но он его слышал.

Такой знакомый голос.

– Оглянись…

Глава 55

1944 год. Где-то на фронте

– Оглянись.

Рыжеволосый врач обернулся.

Капли пота заливали ему глаза. Медицинская повязка, уже несвежая, испачканная чьей-то кровью, сползла, открыв застарелый шрам на виске.

Рыжие волосы выбились из-под шапочки.

– Слышишь меня? – повторил голос, вырвав хирурга из сосредоточенной задумчивости.

Он так устал. Это был десятый солдат за сегодня.

Врач оглянулся – позади него стоял человек с такой же повязкой и шапочкой. Второй хирург. Он с маниакальной старательностью отмывал руки, выковыривая застывшую под ногтями кровь.

Полевой госпиталь продувался со всех сторон. Там, снаружи, ветер выл так, будто это ему ампутировали конечности.

Возле второго хирурга стоял еще один стол, залитый кровью. На нем лежало уже безжизненное тело.

– Тебе надо отдохнуть, – проговорил второй. – Шестнадцать часов без остановки режешь. А этот же вообще… предатель.

Рыжеволосый хирург поправил маску, натянув ее на нос.

Он посмотрел на бледное, бескровное лицо пациента. Да, его доставили в немецкой форме.

И да, он узнал его.

Он очень хорошо знал это лицо.

С детства.

Васька.

Синеглазый Васька.

– Я его не брошу. Не мне решать.

Тот, что стоял позади, пожал плечами.

Он слишком устал, чтобы спорить.

На сегодня с него хватит.

Хватит всего.

Даже разговоров.

Рыжеволосый продолжил оперировать.

Пациент застонал в полубессознательном состоянии.

– Я тебя не брошу, – совсем тихо проговорил хирург.

Васька сейчас мало походил на себя.

Муж Анны не сразу узнал его. Только когда уже начал сшивать растерзанные осколком мины кишки, вдруг бросил беглый взгляд на лицо взятого в плен предателя и понял, чью именно жизнь спасает.

Надо будет рассказать Ане, когда он вернется домой.

Аня, любимая…

Как же давно он не получал от нее писем…

За 4 часа до конца

Сизиф подошел близко к экрану. Он поймал свое отражение. Прямо там, где находилось лицо Васьки.

Вот он, разрезанный, лежал на столе врача, который должен был бы его ненавидеть.

Но врач еще не знал, за что он должен ненавидеть своего пациента.

Рыжеволосый хирург резко мотнул головой, сильно зажмурил и открыл глаза, пытаясь прогнать наползающую на него сонливость.

Марлевая повязка снова сползла, оголяя кривой шрам.

Сизиф удалил и этот файл.

Экран погас.

Глава 58

Прямо сейчас

– Ну а дальше… – говорит Сизиф, отодвигая подальше фото, на котором изображены Лиза в теле Елены и Сергей, – по всей видимости, кандидат бросился назад в больницу и…

За 3 часа до конца

Сергей вбежал в палату Димы. Тот, совсем бледный и исхудавший, лежал, безжизненно уставившись в потрескавшийся потолок.

Губы его пересохли.

Парнишка даже не взглянул на доктора.

Он ни на что не реагировал уже много часов.

Он пытался смириться.

– Сердце есть. Тебя прооперируют сегодня.

После паузы Сергей добавил слова, которые вроде бы никому еще не говорил. Но почему-то они прозвучали для него до боли знакомо.

– Я тебя не брошу.

Прямо сейчас

– Портал для входа в эту историю… его тоже на всякий случай закрыли, – задумчиво говорит Сизиф. Он больше не теребит ремешок своих часов. – Давно надо было это сделать.

О последней фразе он тут же жалеет.

Начальнику в черном она явно не нравится.

За два часа 58 минут до конца

Тело Елены сделало последний вдох. Показатели работы сердца превратились в сплошную линию, аппарат запищал.

Это опустошенное тело начало умирать.

Последняя маленькая порция воздуха вышла из легких.

Бледно-розовые губы стали синеть.

Прямо сейчас

Некоторое время Сизиф молчит.

Он задумчиво смотрит на фото Лизы.

Он хочет взять его, но останавливается.

Ему пора уходить отсюда.

Все, что наделала эта девчонка, – ее решение.

Он предупреждал.

И был рядом.

В конце концов, он не всесилен.

Не стоит брать ее фото в руки.

Все, это уже не его история.

Слышишь, Сизиф, или как там тебя зовут?

– Да… Так все и вышло, – говорит он. – Она добилась своего.

Он знал, что Начальник в черном все еще сверлит его взглядом.

Знал, что тот, конечно же, заметил неуклюжее поползновение Сизифа взять фото.

Но, в общем-то, ему нечего бояться.

Все, что могло его скомпрометировать, он уничтожил, а копать никто не станет.

Они, конечно, могут поднять файлы из сознания тех, кто был как-то косвенно связан, кто пересекался с Лизой в одной из прежних жизней.

Но, в конце концов, даже смерть не исцеляет от лени.

И эти тоже ленивы.

Они хотели, чтобы он все им рассказал.

Он рассказал.

Не все.

Но им хватит.

– Что с ней сейчас? – не удержавшись, спрашивает Сизиф.

Он просто должен знать.

В конце концов, он заслужил это знание.

– Пусть это вас не беспокоит, – отрезает Начальник в черном.

Не беспокоит…

Начальник в черном хочет сказать еще что-то, но Начальник в белом останавливает его жестом, чтобы тот не горячился.

Начальник в черном замолкает, пытаясь сохранить вид человека, владеющего ситуацией.

Никто из них – работающих на этом уровне – толком не знает правил игры, но все упорно делают вид, будто что-то понимают.

Совсем как там, на Земле.

В точности как в фашистском концлагере: ты должен что-то постоянно делать, часто совершенно бессмысленное, и никто тебе не объясняет, что и для чего ты делаешь.

Но перестать нельзя: ведь если остановишься, если сделаешь по-своему, так, чтобы видеть хоть какой-то смысл в своем существовании, тебе не светит ничего, кроме уничтожения.

Начальник в белом говорит:

– Она в карцере. Ожидает решения суда.

– Карцер, – тихо повторяет Сизиф.

Он там ни разу не был, чем всегда… ну, не то чтобы гордился, ведь таких эмоций он тут вообще старался не испытывать, но что-то наподобие слабой гордости все же ощущал.

Однако он много слышал про карцер.

Жуткое место.

Жуткое не по человеческим меркам.

Он представил себе Лизу в ее мешковатой робе. А вокруг – крохотная, омерзительно белая комната. Такая белая, что глазу не за что зацепиться. На ней шлем, похожий на шлем виртуальной реальности. К голове приделаны провода.

Бог знает, кто создал такую отвратительную проекцию. Все эти провода, шлемы, кандалы на руках и ногах. Какая-то дикая смесь современных и средневековых технологий.

Яркие картинки все время мигают на внутренней поверхности шлема.

Лиза дергается, но не может вырваться. Ее ментальная проекция свободы никогда не победит ментальную проекцию пытки, в которую ее поместили.

Она недостаточно сильна.

Лиза в аду.

Цикл за циклом.

Каждую секунду.

По ее щекам текут слезы.

– Я слышал о нем, – говорит Сизиф. – Там ты снова и снова переживешь самые страшные, болезненные и постыдные моменты своих воплощений… в ощущении вечности.

– Таков закон, – сухо отвечает Начальник в черном.

Сизиф тяжело выдыхает и опускает глаза.

За 4 часа до конца

Анна ползет на коленях к убитому сыну.

Вдруг она ловит взгляд синих пьяных глаз Васьки.

– Гори ты в аду! Я проклинаю тебя! – кричит она, прижимая к груди голову сына.

Файлы можно стереть из системы, но как стереть их из памяти.

Он все это видел.

Видел и потом столько раз пересматривал.

Лицо за лицом всплывали перед ним.

Все они были как маски, надетые на одно и то же лицо. Которое сейчас залито слезами в карцере.

На площади в Нидерландах горят дрова под ногами привязанной к позорному столбу женщины.

Ее лицо перекошено.

На нем уже трудно поймать какое-то одно выражение.

На нем сразу все выражения.

Она бросает последний взгляд в ненавистное окошко. То самое, которое только что затворил ее муж.

Слезы размывают копоть на ее щеках, делая лицо еще меньше похожим на человеческое.

– Проклинаю тебя! Проклинаю! – слышится ее рев сквозь треск горящих поленьев.

Прямо сейчас

– А что с ним? – спрашивает Сизиф.

Не хочет. Но все-таки спрашивает.

Начальники переглядываются.

Право говорить уступают Тощему в черном.

– Его решение не было абсолютно самостоятельным, – по-прежнему сухо говорит тот своим хриплым голосом. – Он стал бы праведником незаслуженно. Нарушилось бы равновесие. Мы не могли этого допустить. Поэтому…

Тощий в черном включает экран.

На ожившем экране Сизиф видит Сергея.

Тот выходит из прохладных белых коридоров больницы в теплые объятия солнечного осеннего денька.

Впервые того с момента, как Сизиф отозвал Лизу, на лице доктора появилась улыбка.

Сизиф редко видел эту улыбку на лицах своих объектов.

Удручающе редко, и все же он знал ее. Это улыбка облегчения после правильно сделанного выбора.

Сергей переходит дорогу, направляясь к ближайшему кафе.

Оттуда веет манящим запахом кофе, перемешанным с ароматом горячих оладий. Этот запах теперь ассоциируется у него с Леной и неделями счастья.

– Оглянись… оглянись, Сережа!

Услышав этот знакомый задорный женский голос, вздрагивает не только Сергей, но и Сизиф.

Доктор резко останавливается посреди дороги и оглядывается.

Мелькают лица.

Не те.

Все не те.

Нет, ему не показалось.

Сизиф понимает: они просто использовали запись голоса.

Ее голоса.

Одну из тех записей, которые сделал он сам.

– Оглянись, Сережа! – повторяет голос, тут же растворяясь в гуле улицы.

Его заглушает рванувшая машина, чей-то телефонный разговор, сирена впереди.

Теперь Сергею кажется, что он знает, откуда слышится этот голос.

Бежать. Скорее бежать за ним.

Сергей разворачивается и бежит за голосом, наталкиваясь на прохожих.

Он заворачивает за угол.

Вот оно… уже совсем близко.

Но единственное, что он слышит, – это визг тормозов.

Солнечный блик отражается в металле бампера.

Так близко…

Блик скользит по глазам Сергея. Затем удар, боль, синее небо – и все звуки исчезают в давящей, абсолютной тишине.

Грязный нищий старик с мутными глазами лениво оборачивается и смотрит на доктора, лежащего посреди дороги в неестественной позе.

Какой же скудный у них арсенал. Вторая авария за пару месяцев работы.

Одни и те же силки и ловушки из тысячелетия в тысячелетие, меняются лишь механизмы и приспособления.

Даже звери смогли бы уже приспособиться к хищнику, но люди…

Люди не могут.

– Без его рук тот парнишка – Дима – все равно не выживет, – комментирует Начальник в белом. – Равновесие сохранено. Объект не обнулил карму.

У места аварии собираются люди.

Сизиф видит среди них и человека в черном костюме.

Приглядевшись, понимает – это Иуда.

Тот самый Иуда, который теперь заполоняет его когда-то такой аккуратный и чистый кабинет своим мусором и несовершенными проекциями.

– Почему вы не поручили это мне? – спрашивает Сизиф. – Почему этим делом занимался он?

– Вы подлежали проверке. А к Иуде у нас вопросов нет. Он не так одарен в нашем деле, как вы, но и эксцессов с ним никогда не случалось.

Начальник в белом не глядя сгребает фотографии Лизы и Сергея и захлопывает папку.

– Что ж, теперь картина нам ясна. Не станем больше вас задерживать, – говорит он и добавляет, почти как актер в рекламе шампуня: – Рай ждет вас.

– Да, – растерянно отвечает Сизиф.

Он не встает. Он медлит.

– Как вы ее накажете?

Начальник в белом вскидывает на него свои синие глаза:

– Вы сами знаете.

Тощий в черном нетерпеливо договаривает:

– Это полностью ее вина, как вы нам успели доказать. Дело закрыто.

Наконец Сизиф встает. Он медлит еще некоторое время. Не уходит.

– Да бросьте вы, – говорит он, растерянно улыбаясь. – А как же любовь? Прощение? Как же все то, о чем написано в книгах всех народов? Я уверен, есть способ…

Начальники переглядываются.

– Своим несогласием и сомнением вы сами нарушаете закон, – говорит Тощий, подавшись вперед.

Сизиф замолкает.

Электронные часы, те самые, которые наконец-то показывают достаточно баллов, чтобы освободиться, кажется, жгут запястье.

Он хочет что-то сказать. Аккуратно. Но хоть что-то.

Сизиф не успевает. В кабинет, скромно постучавшись, заходит секретарша.

– Иуда просит о встрече. Говорит, узнал что-то важное о деле…

Секретарша запинается, бросив быстрый взгляд на Сизифа, а затем неуверенно продолжает:

– …деле приговоренного к уничтожению.

Сизиф понимает, что речь идет о Лизе.

Но о чем?

Что этот идиот мог узнать?

Откуда?

Сизиф стер все, что могло хранить хоть какую-то память о случившемся. О том, что он утаил от Начальников.

Вдруг воспоминание пронзает его. Сизиф вспоминает, как бросил архивную папку, ту самую, которую по старинке вел вручную…

Он бросил ее в камин.

И ушел, не проверив, догорела ли та до конца.

Нет, это не Иуда идиот, а он сам!

Ему так хотелось быстрее уйти отсюда.

Быстрее покинуть свой кабинет и не слышать мерзкое жужжание и подленькие вопросы Иуды.

– Назначьте встречу как можно скорее, – бросает секретарше Тощий и, повернувшись к Сизифу, говорит сухо и без улыбки: – Приятного перехода.

Глава 59

Прямо сейчас

Иуда сидит, закинув ноги на стол. На голове наушники, чтобы никто не мешал. Он не отрываясь смотрит в экран компьютера и покусывает губу. Иуда изучает жизни подопечных Сизифа.

Тут много файлов. Много кусочков чьих-то жизней, чьих-то слабостей и ошибок.

Энциклопедия человеческих грехов и уязвимостей.

Вот 20 век, вот 21. Вот Россия, а вот Советский Союз, вот Латвия.

На одном из файлов Иуда останавливается подольше. Причмокивая от удовольствия, он наблюдает за постельной сценой. В комнату вбегает мужчина и видит, как его молодая жена занимается любовью с другим. Мужчина останавливается как вкопанный и произносит что-то очень тихо. Любовники останавливаются, их отбрасывает друг от друга, как от удара тока. Женщина кричит, прикрывая грудь серым одеялом. Любовник вылезает из постели, явно намереваясь сбежать, но не тут-то было. Очухавшийся муж приходит в себя и кидается на него с кулаками. Начинается драка. Иуда смотрит не отрываясь, посасывая закушенную губу.

В разгар драки в кабинет врывается Сизиф. Увлеченный зрелищем Иуда даже не замечает его.

Резким движением Сизиф сбрасывает ноги Иуды со своего бывшего стола.

Перепуганный Иуда стягивает с головы наушники и некоторое время пораженно смотрит на Сизифа.

– Ты еще здесь? – не веря своим глазам, говорит он.

– Нет, улетел, – бросает Сизиф, направляясь к камину. – Но обещал вернуться.

Сизиф по локоть залезает в потухший камин. Он обшаривает его рукой, но не находит ничего, кроме кусков обгоревших поленьев и мягкой золы.

Сизиф оборачивается к Иуде.

Глаза его сверкают.

– Где?

Иуда улыбается.

Перепачканный, взъерошенный Сизиф подходит к нему почти вплотную.

Зола осыпается с его рук на костюм Иуды. Тот, не глядя, смахивает ее ладонью.

– Ты вытащил бумаги из огня? – спрашивает Сизиф.

Иуда с самодовольным видом, глядя Сизифу прямо в глаза, демонстративно закидывает ноги обратно на столешницу.

– Ты имеешь в виду дело Лизы? – говорит он, не переставая улыбаться. – Очень увлекательное было чтиво, спасибо. Ну что за старая привычка все записывать от руки?

Сизиф выпрямляется, чувствуя нарастающее напряжение:

– Что ты успел прочитать?

Иуда неспешно берет со стола сигареты, пододвигает пепельницу и со смаком закуривает:

– О-о-о. Кое-что успел. Я люблю сомнительные истории. Не мог остановиться. Интересно, как наши Начальники отреагируют на то, что твоя подружка и ее клиент в прошлых воплощениях были сладкой парочкой? И не раз. И даже не два.

Иуда замолкает и выпускает облачко дыма прямо в лицо Сизифа.

Сизиф не помнит, как пахнет сигаретный дым.

Ему вспоминается только дым горящей избы.

Избы, сожженной фашистами.

– Это вроде бы запрещено, – продолжает Иуда. – Память души, так сказать. Непрогнозируемые реакции и сила притяжения. После такого они могут и запретить твой переход, не так ли?

Иуда перешел на «ты».

Впервые.

Плохой знак.

Очень плохой.

Хотя куда уж хуже.

Если бы у Сизифа было тело, то сейчас засосало бы под ложечкой.

Он влепил бы хороший правый хук прямо в эту костлявую челюсть и разбил бы в кровь эти пухлые безвольные губы.

Такие были у одного фашиста, которого он хорошо запомнил.

Фашист-педофил, которому он прислуживал.

Сизифу показалось, что его тошнит.

Какая глупость…

И все же чувство, не подвластное разуму, никуда не делось.

– Это было нужно для задания.

Зря Сизиф ему что-то объясняет. Нет, он не будет этого делать.

– Где папка?

Вот сейчас голос звучит, как надо.

Как раньше.

После того, как умер.

Иуда, сам того не замечая, бросает быстрый взгляд на полку.

Там теперь жуткий беспорядок: папки и листы вперемешку навалены друг на друга.

Обойдя Иуду, Сизиф, подходит к полке и выхватывает с самого низа одну из папок.

Он узнал ее по фотографии Лизы, уголком торчавшей из обуглившегося корешка.

Сизиф открывает папку, пролистывает, проверяя, все ли на месте.

Иуда меж тем разворачивается на крутящемся кресле к Сизифу.

Странно, при Сизифе это кресло не крутилось…

На лице Иуды торжество.

– Но история была бы не так увлекательна, если бы на этом закончилась, верно? – говорит он, причмокнув от удовольствия. – Интересно, знает ли твоя Лиза, что видела и твою рожу множество раз до того, как оказалась в белой комнате?

– Прекрати трещать, – резко обрывает его Сизиф. – Чего тебе надо?

– Какой нетерпеливый.

Иуда тянет. Набивает себе цену. Его ухмылка слегка подрагивает, разбившись о непроницаемое выражение лица Сизифа.

– Ну ладно. Замолвишь за меня словечко там, наверху, и я никому ничего не скажу. Ей-то все равно уже не помочь.

Иуда тушит догоревшую сигарету в сухой земле горшка с цветком.

Подарке Лизы.

Удивительно, но этот спроецированный цветок начал засыхать. Кончики листьев пожухли и скрутились в хрупкую коричневую трубочку.

Сизиф разворачивается и направляется к выходу.

Разговор окончен. Он замолвит это чертово словечко.

«Ей-то все равно уже не помочь».

Все равно не помочь.

Рука Сизифа ложится на дверную ручку, когда Иуда окликает его:

– А для чего тебе все это было надо? Чувство вины или последний шанс отомстить?

Сизиф останавливается, медлит секунду, а затем возвращается к письменному столу и сгребает цветок, щелчком выкинув из него дымящийся окурок. Окурок падает на столешницу прямо перед Иудой.

– А это я заберу.

Дверь за Сизифом захлопывается.

Горизонт пылает. Внизу сгущается тьма, и жалкие искорки электрических лампочек пытаются разбавить ее, но не могут.

Сверху еще пока голубеет купол неба, но на нем уже появляется луна и пара звезд.

Тоже искорки.

И тоже не могут остановить надвигающуюся тьму.

Всему миру остается только ждать солнца. Только оно способно сделать это.

Сизиф снова думает о Лизе.

Он сидит на крыше дома. Того самого, где любила сидеть она.

Как и она, он свешивает ноги, сняв тесные туфли с мозолистых ступней. И чувствует прохладные прикосновения ветерка… почти как настоящие.

Это Лиза избавила его от страха высоты. Он бы никогда не признался ей в этом, но проекция этого страха так и не покинула его после смерти.

Глупость, конечно.

Но она бы поняла.

Ему вдруг становится одиноко.

Очень одиноко.

Сизиф привычно бросает взгляд на свои часы: сто баллов.

А что на экране ее часов?

Очень скоро там будет ноль, и тогда…

Это не твое дело, Сизиф.

Не твое… как бы там тебя ни звали.

Внизу текут улицы, полные людей.

Если заботиться о каждом…

Нет, они должны позаботиться о себе сами.

Таков закон.

И снова всплывает мысль о ней.

Совсем скоро на ее часах будет ноль.

Сизиф поворачивает голову туда, где обычно сидела Лиза.

У нее всегда была такая милая улыбка, когда он смотрел на нее в профиль.

Кое-какие черты ее лица не менялись из жизни в жизнь.

Удивительно.

Теперь рядом с ним, на том же самом месте, стоит подаренный ею цветок.

Цветок покачивается, будто ветер перебирает его листья.

Она создала очень хорошую проекцию.

Совсем не отличить от реальности.

Она была толковой ученицей.

Глупая, глупая девчонка.

Сизиф делает глубокий вдох. Ему даже кажется, что он учуял вечернюю сладость воздуха.

Хотя здесь, в большом городе, воздух если и пахнет, то совсем иначе.

А этот запах он помнит из иного места и иного времени.

Сизиф поднимает с пола обгоревшую папку.

Бросить бы ее туда, вниз, с крыши.

Из папки выпадает фото Лизы.

Конечно же, «лицом» к Сизифу.

Совсем скоро на ее часах будет ноль.

Сизиф закрывает глаза.

Пожилой чиновник лежал в своей постели. Рядом с ним – молодая, пахнущая жизнью жена. Он долго смотрел на нее в тусклом свете свечи. Блики играли на ее лице, и иногда ему казалось, что она усмехается. Знает, что он смотрит на нее, слишком молодую, слишком жаждущую для него, и усмехается.

Он смотрел на нее не отрываясь. В его совсем уже не молодой груди давило. В который раз.

Поддавливало и внизу живота.

Скоро придется вставать и снова мучиться над ночным горшком.

Да, его тело уже давно не пахнет молодостью, как ее – вечно горячее, нежное, упругое.

Он провел рукой по ее красивому лицу.

В отблесках свечи его рука показалась ему совсем старой.

Человек в черном был едва различим в темном углу спальни. Он ждал. Ждал подходящего момента. Он знал, что момент вот-вот наступит.

Багровое пятно растекалось на белом снегу.

Снег слегка оплавлялся от горячей крови.

Но это ненадолго – кровь остывала с каждым мгновением.

Ничто больше не грело и не гоняло ее по венам.

Убитая молодая женщина лежала на снегу, возле своего убитого сына. Ее темные, волнистые, чуть тронутые проседью волосы разметались по снегу. Глаза открыты. Застывшие, начинавшие блекнуть.

Люди в немецких шинелях стали расходиться.

Спектакль окончен: можно было бы еще немного погреться у горящего дома, но там, где они остановились на постой, уютнее, да и поесть можно.

Как раз наступило время ужина.

Местные тоже стали расходиться, перекрестившись напоследок. Одна из бабок что-то шептала тихонечко, глядя на Анну.

Молитву…

Уходил и никем не замеченный человек в черном костюме с давящим на шею воротничком.

Человек, чье лицо размыто, стерто, испорчено в попытках забыть.

Глава 60

Прямо сейчас

– Приговор должен быть приведен в исполнение показательно, – настойчиво говорит Тощий в черном. – Я настаиваю.

Начальник в белом сомневается. Это видно по его позе и затянувшемуся молчанию.

Пора отвечать.

В этот момент в кабинет стучат.

После короткого «Да» заходит секретарша.

– Должна доложить…

– Не сейчас! – рявкает Тощий.

Начальник в белом бросает на него осуждающий взгляд и жестом разрешает секретарше продолжать.

– Сизиф вернулся в здание. Его засекли на входе.

Начальники переглядываются.

Они были уверены, что Сизиф уже давно покинул этот уровень, уйдя туда, куда так стремился.

В Рай.

Или в то, что он таковым считал.

– Приглядите за ним, – задумчиво говорит Начальник в белом.

– Не вижу смысла, – пожимает плечами Тощий.

– Приглядите, – мягко повторяет Начальник в белом секретарше.

Та, избегая смотреть на Тощего, коротко кивает и закрывает за собой дверь.

Глава 61

Прямо сейчас

«Архив».

Сизиф всегда проходил мимо двери с этой табличкой, даже не думая, что когда-нибудь решит сюда зайти.

Ему хватало и своего личного архива.

Сейчас он стучит и заходит.

Пахнет затхлостью и влажностью.

Наверное, именно так и пахло в средневековых монашеских кельях.

Под мышкой у него зажат горшок с цветком.

– Привет, Бени! – бодро говорит Сизиф, размашисто шагая прямо в центр узкого, темного кабинета, заваленного папками, свитками и даже… ну надо же – папирусами.

Вот она где, канувшая в Лету Александрийская библиотека.

Бени – толстый монах в холщовой робе и с выбритой лысиной на затылке. Лицо, сошедшее с картин Босха: бугристая кожа, нос неопределенной формы, желтые кривые зубы и вечно покорная, сгорбленная поза.

Сидит, скрипит пером по толстой желтой бумаге.

Пером!

Вокруг валяется несколько замусоленных свитков.

В целом малый, наверное, неплохой, но уж очень отталкивающий.

Только сейчас Сизиф смутно вспоминает, что часто встречал этого человека в коридорах Канцелярии и, кажется, тот даже бубнил что-то невразумительное при встрече.

Но Сизиф не уверен.

Может, путает с кем-то.

Бени вздрагивает от внезапно раздавшегося голоса.

– Си-сизиф? – заикаясь, говорит он. – Что вы тут…

Не дожидаясь, пока монах договорит, Сизиф перебивает:

– Вот, решил перед уходом раздать долги.

Бенедикт слегка отодвигает стул и разворачивает к Сизифу свое большое, спрятанное под складками робы тело:

– Долги? Не припоминаю…

Бени поражен.

Сизиф снова его перебивает.

Он торопится.

Хотя по лицу не скажешь. На лице – расслабленная улыбка.

– Это ты по доброте душевной: сделал и забыл, – Сизиф присаживается на край стола, примяв парочку старинных свитков, – а я все помню.

Бенедикт еще не понимает, что происходит, но не верит своему счастью.

Он подобострастно смотрит на Сизифа: агента-легенду, темного ангела, сумевшего дослужиться до перехода в Рай, о котором он, толстый, всеми забытый монах, даже не мечтает.

Бугристое лицо Бенедикта расплывается в кривой, неуверенной улыбке.

Сизиф быстро оглядывается назад, на дверь кабинета, будто хочет удостовериться, что их никто не подслушивает, а потом кладет руку на плечо Бени и наклоняется поближе к нему.

Взмокший от напряжения монах тоже подается вперед.

– Знаешь ли ты, Бени, – говорит доверительным шепотом Сизиф, – что после моего перехода начнутся новые назначения. Я бы мог замолвить за тебя словечко… там, наверху.

Бенедикт выпрямляется так резко, что складки его тела подпрыгивают вместе с ним:

– Истинно говорите?

Сизиф пристально смотрит в глаза Бенедикта чуть исподлобья, почти отечески улыбаясь и по-прежнему не отпуская его плечо.

В одной из жизней его научили: касаясь собеседника и говоря ему что-то прямо в глаза с улыбкой, редко моргая, ты почти внушаешь ему свои мысли.

– Если бы не одно «но»… Не нравится им, что ты, Бени, никак не освободишься от земной жизни.

– Но…

– Оглядись… – перебивает Сизиф.

Сизиф окидывает взглядом темную келью Бенедикта. Тот неуверенно вертит головой, затем растерянно смотрит на Сизифа.

Это его мир. Он не видит никаких проблем.

– Беспорядок? – робко пытается отгадать он.

Сизиф не может сдержать улыбки. Правый уголок его вечно поджатых губ слегка приподнимается.

– Как будто все еще живешь в своих Средних веках. Ни от имени ни отказался, ни от лица.

Бенедикт опускает глаза и сутулится сильнее прежнего.

– Верно говорите… Слаб я перед тем, что было мне так дорого в земной жизни.

Сизиф хлопает Бенедикта по плечу и убирает руку.

Хватит. Иначе «якорь» перестанет действовать.

Придет время – и он вернет руку. Позже. Когда нужно будет вновь создать ощущение интимности и доверия.

Это прикосновение будет ассоциироваться у монаха с добротой и заботой о нем.

Интриган до мозга костей – вот он кто, черный ангел Сизиф.

Все, что он узнал за каждую из своих жалких, постыдных жизней, привело его сюда. Научило вить веревки из эмоций, понимать слабости и больные места, втираться в доверие, убеждать.

Этим Сизиф воспользуется и сейчас.

Может, хоть раз его навыки пригодятся для чего-то другого. Совершенно нового для него.

– Знаю, Бени, знаю… Все мы не идеальны, – Сизиф ставит горшок на стол монаха. – Вот и у меня осталась слабость: азарт. Мы тут поспорили с Иудой. Про одного из Величайших.

Сизиф снова пристально, слегка исподлобья смотрит на Бени:

– Я подумал, кого еще спросить, если не тебя. Ты ведь у нас голова – все знаешь. Все-то у тебя записано.

Бугристые сальные щеки Бенедикта краснеют. Он улыбается, но глаза скромно опускает.

«Неплохой парень, – снова думает Сизиф. – Интересно, как он тут оказался».

Знал он таких: очарованные учением, идеей или лидером, верят и идут за ним слепо. Идя за совершенством, так легко превратиться в слепого судию.

Скольких он отправил на костер, веря в идею?

В скольких увидел еретиков, не достойных жизни, утопая в словах того, кого боготворил?

Сизиф отлично знал чувство, которое неизбежно настигает душу, покинувшую тело и оказавшуюся здесь, на этом уровне. Опустошающее, распинающее понимание того, чем была жизнь.

Кем был лидер, ради которого эта душа была готова на все.

Никакая идея, никакие правила, никакое учение не избавит душу от ответственности за каждый шаг и каждый выбор.

Интересно, сколько ему было лет, этому расплывшемуся в кресле человеку?

Кожа, зубы, складки под одеждой – все это не украшало и не молодило его. Но Сизиф вдруг понял, что тому чуть больше двадцати. Такие, как этот, если уж берут свое последнее лицо, то и возраст выбирают тот же, в каком умерли.

– Да, у меня тут все про всех есть, – бугристое лицо озаряется гордостью, отвислая складка под подбородком дрожит. – А Величайших я в отдельном свитке записываю. И вы там у меня.

Неуклюжий Бенедикт вскакивает со стула, попутно уронив со стола свитки и опрокинув подставку для перьев. Его пухлые руки отсчитывают пятый снизу свиток в третьем от двери шкафу.

Бенедикт выхватывает свиток и суетливо расстилает на столе.

– Про кого спорить изволите? – спрашивает он.

Сизиф медлит с ответом. Бенедикт поднимет глаза.

Сизиф снова улыбается.

– Про моего, так сказать, учителя.

Бени округляет глаза и инстинктивно сворачивает свиток.

– Про Безымянного? – испуганно говорит он. – Нет, не спрашивайте! Про него мне никак нельзя.

Сизиф продолжает доверительно и расслабленно улыбаться.

– Понимаю. Но кому я скажу, а, Бени?

Сизиф умолкает и пристально, но с улыбкой, смотрит на монаха. Тот чувствует, что должен как-то отреагировать и неуверенно пожимает плечами.

– Тем, кто наверху? Так они и так все знают.

– Верно говорите, – с сомнением тянет Бени, но продолжает сворачивать свиток.

– Ты мне только скажи, кто прав. Иуда уверяет, что Безымянного пощадили.

Вот теперь пришло время возвращать руку на плечо.

Сизиф снова наклоняется к монаху и понижает голос до шепота:

– Я должен узнать, кто прав, прежде чем отправиться… сам знаешь куда. Ты ведь мне поможешь… – здесь нужно поднажать голосом, – друг мой?

Бени смущенно опускает глаза. Его пухлые руки наконец перестают скручивать свиток.

– Так и быть…

Монах снова разворачивает свиток и ведет коротким, с виду совсем детским мизинцем по строкам. Имена и даты проскакивают под подушечкой его пальца. Наконец мизинец останавливается напротив одного из имен.

– Сожалею, милейший, но Иуда прав.

Сизиф на мгновение меняется в лице.

Да, у него теплилась эта мысль. Но он должен был проверить. На всякий случай. Прежде чем уйти.

Единственный, призрачный шанс…

До него доходили слухи, но он не верил.

Никогда не верил.

И не хотел верить.

Он надеялся, что Безымянного разложили на атомы. Нет, лучше на кварки.

Сизиф выхватывает свиток из рук Бени и пытается найти ненавистное имя среди прочих.

– Ты уверен? Быть такого не может! За такое нарушение закона…

Желтоватые глаза Бени округляются в ужасе. Он бросает испуганный взгляд на свиток в руках Сизифа. Тот самый свиток, который ему строго-настрого приказано никому не давать.

Багровые пятна покрывают лицо монаха.

Превозмогая стеснение, он аккуратно забирает свиток и поспешно сворачивает в тугую трубку.

– Зуб даю, помиловали, – шепчет монах чуть слышно. – Истинно говорят: планов Вышних не уразуметь нашими умишками. Кто знает, может, не просто так оставили его, ведь таких, как он, и не бывало за всю историю.

– Да, он тот еще… – Сизиф глотает вертящееся на языке слово. – И где же он сейчас?

Сизиф не успел разглядеть координаты нахождения Безымянного.

Бенедикт бледнеет. Он понял, что сболтнул лишнее, и сам не знает, как это вышло.

Зато Сизиф отлично знает.

Ну же… осталось совсем немного.

Но нет, рыбка соскочила с крючка.

Бенедикт выпрямляется и делает шаг назад. Рука Сизифа соскальзывает с его плеча.

– Ох… вот этого, не корите меня, не могу… никак не могу… тайна.

Сизиф мог бы дожать.

Мог бы.

Они – те, что отправляют одних в Рай, а других на уничтожение – вычислили бы довольно быстро, кто из местных разболтал Сизифу секрет. Они бы раскололи сознание монаха, как грецкий орех, и просмотрели нужные им записи.

Книга судеб уже давно обратилась в компьютерную программу, где на экране можно увидеть каждое сдуру сказанное слово.

Парень пойдет в расход.

Все его жирные складки разлетятся по Вселенной потерянными в пространстве атомами.

Крохотная вспышка энергии – и нет монаха.

Сизиф улыбается.

И снова кладет руку на плечо Бенедикта.

– А больше мне и не надо, – говорит он совсем не то, что можно было бы ожидать. – Пойдем-ка, Бени, выпьем напоследок за мой проигрыш?

Бенедикт расслабляется. На лице появляется смущенная улыбка благодарности и облегчения.

Он бы не выдержал давления.

Оба это знали.

Он бы все выложил, надави Сизиф чуточку сильнее.

– Вот это я всегда с удовольствием.

Бенедикт поспешно и криво запихивает свиток обратно на полку и семенящей походкой выходит из кабинета за Сизифом.

Когда оба оказываются за дверью, Сизиф останавливается и очень натурально ударяет себя по лбу ладонью.

– Мой цветок! Оставил на твоем столе, – говорит он и, не дав Бенедикту и рта открыть, добавляет. – Заберу сам, Бени, не волнуйся. А ты займи-ка нам местечко, пока эти черные тараканы не набежали на обед.

Говоря о черных тараканах, Сизиф оттягивает уже и без того расстегнутый воротничок своего костюма.

Бени, радостно кивнув, уходит в столовую.

Сизиф разворачивается и заходит обратно в пыльный темный кабинет.

Намеренно оставленный цветок действительно стоит на столе.

Точным движением Сизиф достает тот самый свиток и разворачивает. В списке мелькают знакомые имена:

«Император Нерон»,

«Адольф Гитлер»,

«Пол Пот»,

«Елизавета Батори»,

«Усама Бен Ладен».

Палец наконец останавливается, и Сизиф проговаривает про себя адрес.

Он проговаривает трижды, чтобы запомнить наверняка.

Забрав цветок, Сизиф выходит из кабинета.

Чтобы к монаху было меньше вопросов, он должен и правда разделить с ним свой последний обед.

Вот только все его мысли уже далеко.

Значит, не уничтожен.

Тот, кого он ненавидел более всех, еще существует.

Глава 62

В маленьком провинциальном городишке где-то в России. Прямо сейчас.

Хвастаться новой машиной – о таком счастье худощавый парнишка в линялой майке даже и не мечтал.

Он сидит в стороне от всех, пока другой – в отглаженных брюках и рубашке – показывает возможности своего нового автомобиля открывшим рты приятелям.

– А еще ее можно программировать! – говорит он, его глаза горят. – И она сама объезжает препятствия.

Он нажимает на пульт управления, и его юркая машинка, натурально рыча, резво катится по ворсу ковра, объезжая ножки детских парт.

Да, таких игрушек в их детском саду ни у кого нет.

Такую машинку мальчишка в ношеных брючках даже в руках-то никогда не держал.

– Ух ты, – хором говорят ребятишки, собравшиеся вокруг обладателя новенькой игрушки. – Покажи еще! Дай поиграть!

Теперь автомобиль едет прямо к ножке стола, стоящего возле пацаненка в линялых штанишках. Сам он играет с помятым, облупившимся грузовичком. Из тех, что валяются в ящиках с видавшими виды детсадовскими игрушками. Одна фара почти выпала и не горит.

Новенькая машинка, издающая массу звуков и переливающаяся цветными огнями, проезжает мимо, делает петлю, и возвращается к своему хозяину.

– Твоя мать никогда не купит тебе такую, – говорит человек в черном костюме, развалившийся на двух стоящих рядом детских стульчиках. Мальчик не оглядывается на голос, не вздрагивает. Человека в черном никто не слышит. И все же что-то в выражении лица пацаненка в линялых брючкам меняется.

– А у этого куча всего… чего у тебя никогда не будет.

Мальчик сдирает с кузова своего грузовичка полуотклеившуюся наклейку и, скомкав, отшвыривает в сторону.

– Наглый маленький засранец, – лениво продолжает человек в черном.

Пацаненок хмурится.

– Что, не знаешь еще таких слов? А ты запоминай, пригодится.

В зал заходит пестро одетая толстоногая воспитательница.

– Время обедать, – говорит она грудным голосом. – Ну-ка дружненько мыть руки.

Стайка ребятишек во главе с сегодняшним героем – обладателем новой машинки – шумно выбегает из группы.

Только один ребенок остается на месте. Пацаненок в линялых штанишках даже не поднимает головы. Он скребет отросшим ногтем облупившуюся краску на боку своего грузовика.

Когда детские крики и смех стихают, мальчик встает и подходит к оставленной на полу новенькой машинке.

Он замирает над ней, разглядывая и не решаясь дотронуться, будто боится, что в его заусенчатых пальцах она разлетится на куски, как упавшая на пол чашка.

– Ну давай… никто не заметит, – мужчина в черном костюме даже не поднимается со стула. – Забери. Или сломай!

Пацаненок мешкает. Он протягивает руку к машинке, но замирает.

– И сколько дают за детские шалости?

Человек в черном вздрагивает и замирает.

Он оборачивается не сразу.

Ждет, чтобы убедиться, не показалось ли.

Спиной чувствует – не показалось.

Только теперь он поворачивается.

Позади стоит Сизиф.

Кулаки Сизифа непроизвольно сжимаются, когда он видит ненавистное лицо.

Сначала борются его защитная проекция и проекция мужчины в черном костюме. Еще несколько мгновений Сизиф видит вместо лица размытое, неясное изображение, точно такое же, каким оно было в воспоминаниях Сизифа и на затертых до дыр записях.

Постепенно кашеобразная размытость начинает уступать место проекции Безымянного.

Настойчиво проявляются черты ненавистного лица. И вот оно – во всей своей ясности в двух шагах от Сизифа.

Невероятно. Он-то думал, что больше никогда не увидит это лицо с водянистыми, серыми глазами, заячьей губой и маленьким, почти детским носом.

– Ты из наших, да? – спрашивает Безымянный, подозрительно щурясь.

Он будто бы принюхивается к Сизифу. А потом, не дожидаясь ответа, продолжает:

– Как ты меня нашел?

Мальчишка, который уже взял машинку в руки, испуганно оглядывается на дверь, кидает игрушку и убегает.

– Эй, куда? – кричит Безымянный вслед парнишке.

Потом разочарованно вздыхает и снова оборачивается к Сизифу. Все это не вставая с детских стульчиков.

– Да твою же мать… из-за тебя парня упустил. Чего тебе надо?

– Почему ты еще существуешь? – спрашивает Сизиф.

Безымянный усмехается и с тем же прищуром водянистых глаз оглядывает Сизифа с головы до ног.

– Ты ради этого приперся? Вали отсюда, чмо бестелесное.

Сизиф не реагирует.

Сизиф делает шаг вперед.

– Тебя должны были уничтожить. Ты нарушил равновесие.

Безымянный порывисто встает и подходит к Сизифу почти вплотную.

Сизиф делает шаг назад. Одна мысль о соприкосновении с этим существом так неприятна, что Сизиф отшатывается против своей воли.

– Нарушил. И еще как. Ты хочешь знать, почему я уцелел? Потому что я, кретин ты недоделанный, поимел эту систему во всех, мать ее позах…

Безымянный улыбается. Его короткий маленький нос чуть задирается, напоминая гримасу голодной гиены.

– Расскажи, – требует Сизиф. – Почему они не уничтожили тебя? Они уничтожают всех, кто делал даже меньшее.

Безымянный смеется и надменно оглядывает Сизифа с головы до ног.

– А я уж думал, все обо мне забыли. Так значит, еще вспоминают?

– Почему они не уничтожили тебя? – повторяет Сизиф.

Безымянный снова оглядывает Сизифа, но уже с интересом.

Он пытается прочитать его.

В свое время он делал это виртуозно.

– Они не смогли взять меня за яйца, – наконец говорит Безымянный. – Взломать-то я их систему взломал, но… ничего не изменил.

Он сплевывает несуществующей слюной прямо на ворс детского цветастого ковра.

– Но шутку мою они не оценили. А потому, чтобы ни мне, ни вам, кретинам… – хотя разве кто-то из вас на это способен —… не повадно было повторять, засунули меня в этот гребаный отстойник. Меня!

Сизиф пожалел, что отступил от Безымянного, когда тот подошел близко.

Нет, теперь эта застрявшая в детском саду душонка, жалкая тень прежнего Безымянного, ему не страшна.

Все, что было в прошлом, никогда не повторится.

Сизиф приближается почти вплотную к Безымянному. Тот недовольно поднимает голову. Ему явно не по себе.

– Как ты это сделал? С нашего уровня законы физики обойти невозможно. Время и пространство, жизнь и смерть неприкосновенны.

Безымянный отступает, делая вид, что хочет облокотиться на низенькую детскую парту.

– Это тебе невозможно, – говорит он, выковыривая ногтем мизинца остатки пищи из зубов.

Будто бы там может быть настоящая пища. Значит, ему некомфортно. Некомфортно от того, что кто-то видит его, такого великого, в детском саду, толкающего шестилетнего пацаненка украсть игрушечную машинку.

– А меня, знаешь ли, до смерти называли гением. Все эти мелкие людишки до сих пор пользуются формулами и расчетами, которые я придумал.

Кажется, Сизиф нащупал слабое место Безымянного. У всех оно есть.

Что ж, теперь они поменялись местами.

О таком он и мечтать не мог.

Но почему-то сейчас это совсем его не трогает.

Только отвращение и ненависть кипят внутри.

Помни о цели, Сизиф.

Что ж, он пойдет до конца.

Жертва будет загнана в угол.

Это будет битва, достойная его последнего дня.

Сизиф усмехается и обводит взглядом группу детского сада.

– Да уж, самое место для гения… Так значит, ты ничего даже не изменил? Мда… невелика нажива. Ну и что ж: стоила овчинка выделки?

– Да кто ты, на хрен, такой? – взрывается Безымянный.

Проглотил наживку.

«Что ж, я многому у тебя научился».

– Тот, кто сильно сомневается в твоем величии. Уверен ли ты, что сам провернул то дельце? Может, тебе просто дали это сделать? Для чего-то, о чем тебе и знать не положено?

– Сомневается он, кретин недоделанный. Да тебе и не снилось то, что я тогда сделал! – короткий нос Безымянного снова вздергивается, но теперь уже не от смеха. – Пшел вон, жалкая душонка.

Он отворачивается, чтобы спрятать лицо. Только скрюченные пальцы скрещенных на груди рук выдают его напряжение.

– Докажи, – говорит Сизиф с вызовом. – У меня есть план. Покажи, сможешь ли ты провернуть такое дважды.

Безымянный колеблется несколько мгновений, а потом отмахивается:

– Ты меня как дуру деревенскую развести собрался? Вали отсюда, ханурик. Мне никому ничего доказывать не нужно.

Напряжение растет. Это видно по белеющим костяшкам пальцев, впившихся в предплечья.

Еще немного. Уязвленное эго души с разбитыми амбициями.

Великий ум, запертый в крохотном облезлом классе детского сада.

Сизиф глубоко вздыхает и разводит руками, отступая на пару шагов.

– Знаешь, там, в Канцелярии, все считают, что тебя уничтожили. Никто о тебе уже и не вспоминает.

– Еще вспомнят, – огрызается Безымянный.

– Мда… жаль… Для моего плана нужен был действительно Великий… такой, каким ты был раньше. Тот, у кого хватило бы яиц поиметь систему по-настоящему. А я увидел лишь того, кого поимела система. Жаль разочаровывать наших.

Вот он – точно рассчитанный момент, когда Сизиф должен развернуться и пойти к двери, не сказав больше ни слова.

Шаг, второй, третий.

Вот он уже тянется к дверной ручке.

Из коридора доносятся детские крики и смешки.

Еще шаг, и все закончится…

Безымянный тихо чертыхается.

– Ты посмотри на него, – наконец говорит он. – Что еще за план? Покажь…

Сизиф останавливается и через плечо бросает на Безымянного вопросительный взгляд.

Тот с деланным спокойствием пожимает плечами:

– Чисто так, из любопытства.

Сизиф усмехается и возвращается назад. Не торопясь, он расстилает на детской парте бумаги.

Безымянный быстро пробегает по ним глазами и поднимает взгляд на Сизифа.

– Зачем, к чертям, тебе это надо? – спрашивает он и тут же снова возвращается к записям и чертежам.

Все это время Безымянный беззвучно двигает губами – прикидывает, высчитывает алгоритмы, варианты, сочетания, пересчитывает заново, ищет погрешности.

Сизиф демонстративно собирает бумаги:

– Хочешь сказать, это невозможно?

– Этого я не говорил, – торопливо произносит Безымянный, потирая безбородый подбородок. – Чисто теоретически можно было бы кое-что придумать… Но риск… риск огромный.

Безымянный начинает нервничать: теребить рукав, часто моргать, кусать губу.

На него находит азарт.

Сколько раз Сизиф видел это выражение на лицах своих объектов, когда те оказывались в казино или когда им предоставлялась удачная возможность украсть желаемое. Видел на поплывших лицах алкоголиков, которые еще вчера клялись женам, что больше никогда не притронутся к бутылке, и вдруг наткнулись на свою же старую заначку.

Азарт.

Страсть.

Слабость.

План действительно по плечу только гению, а гениальность Безымянного уж слишком залежалась за ненадобностью, всеми забытая и угасающая.

Так залежалась, что, похоже, он и сам уже начал о ней забывать.

Но нет, вот она, смешанная с тщеславием, снова свербит где-то в несуществующем теле.

– Да, риск большой, но… – Сизиф выдерживает паузу. – Сколько очков ты получаешь за каждую поломанную машинку в детском саду?

Безымянный снова складывает руки на груди. Он злится. Невольно начинает играть желваками.

Сизиф продолжает:

– Раньше ты бы за такие гроши даже взгляд в сторону объекта не бросил, верно? Ты просидишь тут вечность, собирая крохи. Балл за машинку. Балл за куклу. Пока не забудешь, кто ты есть. Вечность в унижении.

Безымянный тяжело дышит. Тонкие розовые ноздри маленького носа раздуваются, просвечивая в отблеске солнечного света.

Он с остервенением мусолит левый рукав.

Его черный костюм истерся, измялся. Таким же ненужным и уставшим чувствует себя и Безымянный в этом глухом, скучном, узком мирке.

Это не существование.

Унижение. Это сплошное унижение.

Почти небытие.

– Но даже это лучше, чем небытие, приятель, – говорит Безымянный, овладев собой. – Ну а так… чисто теоретически: чем бы ты расплатился?

Сизиф поджимает губы.

Самая тяжелая часть разговора.

Строго говоря, ему нечем расплатиться, потому что здесь есть только одна валюта.

И ему самому нужно каждое очко. Все до единого.

Потеряй хоть одно – и Рая не видать.

Ну допустим, он сможет отдать часть.

Возьмет еще дело.

Простенькое, такое, чтобы провернуть как можно быстрее.

Быстрее, чем они спохватятся.

Было у него одно на примете.

Продумает, как замести следы.

И если быстро прокрутит следующее дело, то уйдет до того, как они что-то обнаружат.

Бюрократия даже на небе движется как сонная муха.

– Я отдам тебе часть своих очков, – говорит наконец Сизиф.

Это щедро с его стороны.

Никто не станет спорить.

Здесь никто бы такого не предложил.

Теперь вопрос только в количестве.

Тут он готов торговаться.

Однако Безымянный лишь усмехается ему в лицо и складывает руки на груди.

Азарт явно придал ему силы.

Вкус собственного гения, который зашевелился где-то в потемках сознания, уже решая поставленную перед ним задачку, воскресил его дух.

Теперь мяч на его стороне.

И торговаться будет он.

– Засунь себе эту часть в свой несуществующий зад, – Безымянный подходит очень близко к Сизифу и говорит ему прямо в лицо. – Я возьмусь за это только в обмен на все твои очки.

Сизиф пораженно смотрит на Безымянного.

Тот пожимает плечами:

– Только так я смогу смыться от последствий – и ты это знаешь.

Безымянный внимательно изучает лицо Сизифа, пока тот «переваривает» услышанное.

Глаза Безымянного загораются еще ярче, он улыбается.

– Да тебе, походу, это позарез нужно, приятель? Дай угадаю: бабенку какую-нибудь спасти хочешь? Видали мы таких.

– Да пошел ты!

Сжав кулаки, Сизиф разворачивается и решительно идет к выходу.

На этот раз он действительно намерен уйти.

– Слышь, – окликает Безымянный. – Имей в виду: только я смогу это провернуть! Единственный! И ты это знаешь!

Сизиф продолжает идти, но от Безымянного не ускользает, что шаги становятся медленнее.

Он усмехается и продолжает:

– Или так, или твоя малютка отправится в небытие.

На мгновение Сизиф останавливается. Он стоит спиной к Безымянному, ощущая всем своим существом ухмылку, расплывшуюся под коротким задранным носом.

Безымянный его раскусил.

Сизиф морщится, сжав кулаки.

Безымянный пристально следит за ним, как за механизмом, который вот-вот сломается.

– Хорошо, – тихо говорит Сизиф, не оборачиваясь.

Безымянный прыскает от удивления, а потом смеется:

– Вот так просто? Ты хоть понимаешь, что с тобой будет, шизик?

Сизиф ничего не отвечает. Он берется за дверную ручку, а потом, помедлив, оборачивается и задает мучивший его вопрос:

– Мне интересно: ты узнал меня?

Безымянный фыркает и пожимает плечами:

– А должен был?

Сизиф горько усмехается и выходит.

Глава 63

Прямо сейчас

Секретарша Начальников семенит по коридору.

Она останавливается возле двери с табличкой «Архив».

Она заходит не стучась. Толстый монах сидит за письменным столом и что-то пишет ручкой на бумаге.

Секретарша хмурится и удивленно оглядывает кабинет. Теперь тут все выглядит иначе. Стало как будто просторнее, светлее. Никаких свитков, сплошные стеллажи, папки и белые стены. Сам Бенедикт одет в джинсы и нелепую мешковатую рубашку в мелкий горошек. Даже рытвины на коже исчезли.

– Мы знаем, что сюда заходил Сизиф, – говорит секретарша, чеканя каждое слово. – Чего он хотел?

Бенедикт откладывает ручку и горделиво вскидывает голову.

– Попрощаться заходил. Я его старый друг.

Секретарша хмыкает:

– Да прям.

– Именно так, – все так же гордо отвечает Бенедикт.

Секретарша смотрит на монаха исподлобья:

– И все?

– А что же еще?

В это время Сизиф выходит на крышу высокого здания. Низкие тяжелые облака нависают почти над самой головой.

Здесь, наверху, он оставил свой цветок. Листья колышутся над пропастью города – там, где любила сидеть Лиза.

Сизиф подходит к нему, останавливается и делает глубокий вдох.

Легкие, кажется, вот-вот порвутся от напора. Воображаемого напора воображаемого воздуха в воображаемых легких.

Он испытывает странное чувство: чувство пустоты, давящего страха и в то же время необъяснимого облегчения.

Решение принято.

«Сизиф, Сизиф», – шепчет он сам себе, имитируя голос своего черного ангела за плечом.

Но там никого.

Или, по крайней мере, он никого не слышит.

Это его выбор. И только его.

Сизиф снимает свои часы, трет все еще зудящее, покрасневшее запястье и не глядя бросает их вниз – туда, где нескончаемый поток людей без оглядки проживает свои жизни.

Глава 64

За три месяца и 21 день до конца

Массивный черный пистолет откатывается к худым ногам, покрытым синяками.

Лиза ошарашенно смотрит на маслянистый корпус.

Стоит только протянуть руку…

– А-а-а… Твою мать… сука! Убью! Сука… мама… – орет Штырь, корчась на холодном полу аптеки.

Лиза делает неуклюжее движение к нему.

– Стой где стоишь, девочка, – не глядя на нее, говорит сторож. – Это травматическое оружие. Убить не убьет, но изуродовать может.

Сторож подходит к Штырю:

– Дернешься – выстрелю в глаз.

Слабый красно-синий блик отражается на витрине аптеки, слышится полицейская сирена.

– Стреляй в него, Лизка! – хрипит Штырь, брызжа слюной. – Не убежим – я сяду на хренову тучу лет… оба сядем…

Кровь стучит в голове. Лицо Штыря, лицо сторожа – все расплывается перед глазами Лизы.

Вдруг ей на плечо опускается рука. Лиза не видит и не чувствует ее. Наверное, если бы она прислушалась к себе, то ощутила бы легкий холодок, струящийся по затылку, но все ее и без того расплывающееся внимание сейчас сосредоточено на Штыре и нацеленном на него пистолете.

Сизиф наклоняется к самому ее уху. Он хочет, чтобы каждое слово запечатлелось в ее подсознании:

– Ты хороший человек, Лиза. Ты никому не хочешь причинить вреда.

В груди Лизы что-то сжимается и как будто теплеет.

– Стреляй! Стреляй, чтоб тебя! – орет Штырь. – Я люблю тебя, Лиза.

«Я люблю тебя, Лиза»…

– Ты не убийца, – шепчет Сизиф. – Ты это знаешь.

Дрожащая рука девушки поднимает пистолет.

Она направляет ствол на сторожа, испуганно глядя на Штыря.

– Не делай этого, девочка, – тихо говорит старик, выставив левую руку вперед.

– Штырь, – жалобно произносит Лиза.

– Стреляй!

Охранник совсем расплывается перед влажными глазами.

Старик делает шаг к Лизе.

– Не подходи, – кричит она.

– Давай поговорим, дочка…

Лиза неожиданно меняется в лице. Выражение становится жестким и твердым.

«Дочка…»

Размытый охранник вдруг приобретает знакомые очертания: седые волосы, яркие серые глаза.

Совсем как ее отец.

«Ты разочаровала меня», «совсем никчемная», «ты не достойна быть моей дочерью».

В ушах звенит еще сильнее.

Внутренности снова скручивает в узел, совсем как утром.

– Помни, кто ты, Лиза, – в самое ухо шепчет Сизиф. Он не может выбрать за нее, но может напомнить ей, заронить в душу мысль. – Помни, кто ты.

Сирены приближаются.

Яркие сине-красные отблески окрашивают то лицо Штыря, то лицо Лизы.

– Стреляй, дура! – орет Штырь.

Охранник снова делает шаг к Лизе, протянув к ней руку.

Стук в висках.

Залитые потом слезящиеся глаза…

– Беги, девочка, пока не поздно, – говорит седой охранник.

Лиза оборачивается на Штыря. Она смотрит в его полные злобы глаза.

Пальцы Лизы разжимаются, пистолет падает на пол.

Лиза бросает последний взгляд на сторожа.

Она бы хотела что-то сказать, но не находит слов.

Сирены приближаются, старик кивает, как бы говоря: «Ну давай, беги».

Маленький кусочек заботы в ее глухой и голодной до людского тепла жизни.

Лиза срывается с места и, поскальзываясь на кафеле, убегает прочь.

Она растворяется в темноте и звуках города.

Она остается там, в своей маленькой жизни Лизы Чайковской.

Живая. Существующая. Получившая шанс.

Сизиф провожает ее долгим взглядом. На его лице появляется едва заметная улыбка.

– Так все было ради нее? – говорит подошедший сзади Безымянный. – Ты меня разочаровал. Самая обычная девчонка в обмен на все!

В аптеку врывается полиция и арестовывает Штыря, заламывая ему руки.

– Иди к черту, – спокойно говорит Сизиф.

Внутри него теплом разливаются странные, незнакомые ему спокойствие и тишина.

Мыслей почти нет.

И он этому рад.

– Там я уже был, – усмехнувшись, отвечает Безымянный. Он проверяет свой электронный браслет: 100 очков. – А теперь пойду куда поинтересней.

– И куда же? – без особого интереса спрашивает Сизиф.

Две никому не видимые фигуры в черных костюмах с чертовски узким горлом выходят из аптеки в ночной город.

– Сюда. На Землю, – отвечает Безымянный.

Сизиф усмехается.

– Смейся сколько хочешь. Если этот мир сдохнет, я лучше сдохну вместе с ним, но сдохну, захлебываясь от вина и женщин.

– Ну, удачи, – Сизиф останавливается на мгновение и поворачивается к Безымянному.

Сейчас, в свете ночных фонарей, этот худой, курносый, безбородый человечек, мечтающий о вине и женщинах, кажется таким маленьким, таким недостойным той лютой ненависти, которая сжигала Сизифа столько лет.

«В конце концов, это всегда их выбор» – вспоминает он собственные слова.

– И да, ты действительно гений, – Сизиф протягивает Безымянному руку. – И сегодня ты впервые за всю свою историю принес кому-то пользу. Поздравляю с почином.

Безымянный усмехается и не отвечает на рукопожатие.

– Уж точно не тебе.

Сизиф однобоко улыбается напоследок, разворачивается и уходит прочь вдоль ночной улицы и ярких витрин.

– Эй, – окликает Безымянный. – Я тебя вспомнил. Ревность и тщеславие. Мои любимые пороки.

Сизиф смотрит на него, а затем молча уходит прочь, постепенно растворяясь в прохладном дрожащем воздухе.

Глава 65

Прямо сейчас

Первое лицо. Белый мужчина. 45 лет. США. Нью-Джерси.

Второе. Юноша. 17 лет. Индия. Мумбаи.

Третье. Еврейская женщина. 32 года. Россия. Москва.

– Для запуска в мир данной идеи…

Начальник в черном щелкает кнопкой на пульте – и на экране возле расположенных столбиком лиц всплывает изображение странно выглядящего вируса и мутации генетической цепочки.

За изображением внимательно наблюдает с десяток других Начальников в черном и все тот же Начальник в белом.

Начальник в черном продолжает:

– …мы отобрали сознания этих троих. Уровень помех негативности и степень реализационной силы, помноженных на возможности материального субстрата, то есть мозга, широту сознания и информационной подготовки, делает их идеальными кандидатами. Предлагаю запустить волну в каждую из этих личностей, чтобы учесть возможные погрешности расчетов событийности и свободы воли.

– Но будьте осторожны, – вступает еще один в черном костюме, – этот, белый, на грани безумия.

Первый Начальник усмехается:

– Поэтому мы его и выбрали.

В следующее мгновение в кабинет без стука врывается секретарша. Взлохмаченная и напуганная, она выкрикивает с порога:

– Зафиксирован взлом! Нарушено равновесие!

По кабинету прокатывается волна возгласов. Докладчик роняет пульт:

– Что? Где? От кого?

– Источник не ясен, – пристыженно говорит секретарша, будто бы это зависит от нее.

Тощий в черном поднимается с места:

– Выведите информацию на экраны. Срочно!

Секретарша кидается к центру управления и вводит какие-то коды.

Один за другим с экранов исчезают и лица, и цепочка ДНК с уродливым телом вируса. Появляется карта земного шара. Яркая точка прыгает с места на место – странная волна перемен катится по Земле, покрывая все континенты. Она расходится от одного связанного с первоисточником человека или события к другому, связанному со вторым звеном и так далее.

– Мать вашу, – выдыхает Тощий. – Какого черта здесь вообще происходит? Я такого никогда не видел! Она что… катится назад во времени?

Начальники переглядываются и перешептываются. Звучат разные предложения, вплоть до немедленного уничтожения Земли.

Никем не замеченный, встает Начальник в белом. Он единственный не суетится. Долго и внимательно смотрит на экран, потом кидает быстрый взгляд на дверь. Глаза его сужаются. Кажется, ему в голову пришла какая-то мысль.

– Проверьте, совершил ли переход Сизиф, – тихо говорит он секретарше.

Та коротко кивает и исчезает за дверью.

На экранах возле карт появляются цифры, похожие на котировки акций. Меняется и пересчитывается рисунок вероятностей запланированных событий, перестраиваются событийные цепочки, призванные реализовать другие событийные цепочки.

Многие из Начальников хватаются за головы. Никто не может оторвать взгляд от происходящего.

В кабинет возвращается секретарша. Вид у нее пристыженно-ошалелый:

– Переход Сизифа не зарегистрирован, – сообщает она.

Это явно не все. Но секретарша долго мнется, не решаясь продолжить.

– Но переход осуществил…

Она опять замолкает.

– Кто? Кто осуществил переход? – нетерпеливо спрашивает Начальник в белом.

Секретарша поднимает изумленные глаза.

– Безымянный.

Несколько мгновений Начальник в белом молчит, глядя на карту.

– Загрузите файл Сизифа, – говорит он секретарше.

Через мгновение на экранах появляются данные Сизифа. Смуглое лицо с непроницаемыми карими глазами и высокими скулами смотрит на Начальников не моргая.

В графе «количество очков» стоит ноль.

Немногие из начальников понимают, что к чему. Только Тощий в черном оборачивается к Начальнику в белом. Его лицо искажено от злости.

Он тычет длинным пальцем в экран.

– Вы тоже видите это?

От волнения Тощий начинает грызть ногти на левой руке. В такие моменты привычки последней жизни всегда дают о себе знать.

Тощий шипит:

– Чертово отродье!

– Следите за языком, – холодно обрывает его Начальник в белом.

Глава 66

Прямо сейчас

– Вы слышите меня?

Ответа нет.

Слезы льются по бледным щекам Лизы, падая на грубую ткань серой робы.

Глаз не видно – они спрятаны под тяжелым шлемом, который мучает ее одним негативным воспоминанием за другим.

Из всех прожитых жизней.

К голове тянется множество перепутанных проводов. Они как змеи, которые вот-вот заползут в мозг.

Бледные пальцы все еще сжимают подлокотники, но уже устало, едва заметно, иногда подергиваясь.

Щелк.

Старческие руки отключают аппарат и вынимают из шлема два самых толстых провода.

Экраны гаснут.

Потом руки снимают с измученной девушки шлем и оставшиеся провода.

Поначалу Лиза никак не реагирует. Вид у нее отрешенный, будто ее крепко накачали таблетками в психушке. Остекленевшие глаза, шевелящиеся губы, которые что-то шепчут людям из прошлого, что все еще стоят перед внутренним взором.

Даже зрачки не сразу сужаются в ответ на яркий свет белоснежной камеры-бокса.

Старческая рука проводит ладонью перед лицом Лизы – и та наконец вяло моргает. Карие глаза фокусируются на том, кто стоит перед ней.

Маленький сутулый человечек без возраста. Рядовой служитель Канцелярии. Кажется, она видела его пару раз, когда он исправлял мелкие неполадки в массовых проекциях, типа классов для занятий или архитектурных оплошностей ментальных архитекторов необъятного здания Канцелярии.

– Вы слышите меня? – снова спрашивает служащий.

Лиза все еще с трудом понимает, где она, кто она, в жизни или в смерти? В каком пространстве, времени, теле? Или вовсе без тела?

– Моргните, если вы меня слышите.

Взгляд Лизы падает на его кривые зубы.

Обычные старческие зубы.

Кто может оставить себе такую проекцию?

Вероятно, тот, кто любил себя и жизнь, которую прожил.

– Пора? Уже? – еле слышно спрашивает Лиза.

Служащий улыбается.

– Да, – говорит он мягко. – Ваше пребывание здесь окончено.

Лиза молча опускает глаза.

Ее руки слегка дрожат. Пальцы комкают грубую ткань робы.

Она не будет сопротивляться.

Нет, она слишком устала.

Может, и хорошо, что все это кончится.

Внутри все сжимается.

Она могла бы столько успеть…

Нет, гнать эти мысли.

Гнать как можно дальше.

Лиза пытается встать, но сил не хватает.

Служащий помогает. Взяв ее под локоть, выводит из белоснежной узенькой камеры.

– Это больно? – хрипло спрашивает Лиза.

Служащий раздумывает мгновение.

– Неприятно. Худшее – это, конечно, то, что ничего не помнишь. Но вы ведь уже делали это тысячу раз.

– Что? – Лиза останавливается, удивленно глядя на маленького человечка. – Разве меня уже уничтожали?

Служащий улыбается, показывая кривые зубы.

– Уничтожение? Нет, я веду вас к воплощению. Назад. Вы свободны.

– Что? – ошарашенно спрашивает она.

Служащий пожимает плечами:

– Сказать честно, мы сами не понимаем, что произошло.

Лиза изумленно таращится на маленького старика.

Может, с нее не сняли шлем?

И это очередной трюк, превосходящий все предыдущие по уровню жестокости?

– А как же Сергей и все, что я натворила? Не понимаю…

Служащий снова пожимает плечами.

– Мне ничего об этом не известно.

Вдруг маленький человечек с размаху бьет себя по морщинистому лбу. Лиза вздрагивает.

– Чуть не забыл! Вам тут передали.

Служащий достает из сумки сверток.

Лиза неуверенно берет его и раскрывает – там оказывается сорванный цветок.

Лиза застывает, пораженная. Она знает этот цветок! Он стоял у них дома на подоконнике, когда она была маленькой. Он цветет лишь однажды. И Лиза в детстве очень хотела это увидеть. Но так и не дождалась. Проекцию того цветка она подарила Сизифу, даже не надеясь, что он когда-нибудь зацветет. И он зацвел.

– Еще была записка, – служитель почесывает плешивый затылок. – Куда же я ее дел…

Какое-то время он роется в недрах сумки. И наконец извлекает оттуда скомканную бумажку.

Лиза выхватывает записку и быстро пробегает глазами. В голове сам собой начинает звучать знакомый голос:

«Наслаждайся жизнью каждый день до самой смерти. А потом наслаждайся ею снова».

Лиза улыбается, прижав руку ко рту.

На ее глаза наворачиваются слезы.

– Но как? – только и выговаривает она, захлебываясь несуществующим воздухом.

Служащий непонимающе смотрит на нее, пожимает плечами и снова берет под локоть. Он должен выполнить задание – довести ее до воплощения. В спящее в ночи тело.

Старик ведет Лизу по коридору прочь от белой камеры.

Лиза не сопротивляется.

Одной рукой она прижимает к груди нежные, хрупкие лепестки.

В другой – сжимает записку.

Она не знала, как должен выглядеть этот цветок.

Не знал и он.

Вряд ли настоящий был бы таким же красивым, как этот.

Он смотрит на старческие руки.

Руки, прижимающие к груди голову вернувшегося сына.

Обритого, одетого в потрепанную одежду, со стертой до кровавых мозолей оголившейся ступней.

Сизиф стоит в зале Эрмитажа и смотрит на полотно Рембрандта.

Так странно… Он видел эту картину в год ее написания.

И потом, спустя столетия, когда носил вражескую шинель.

Он смотрит на нее сейчас.

Менялись его тела, имена, обстоятельства, а она все висит, лишь едва заметно потемнев.

Он смотрит на закрытые глаза стоящего на коленях сына.

Смотрит не мигая.

Он знает, что сзади к нему подходят двое в черном, но не отрываясь глядит на картину.

– Вы арестованы, – говорит один.

Сизиф усмехается.

– Я знаю.

Глава 67

Прямо сейчас

Спутанные провода тянутся к голове.

Электроды плотно прикреплены к черепной коробке.

Волны сознания отображаются на экранах.

Отображаются образы и воспоминания.

– Благодаря Иуде мы смогли досконально изучить дело подсудимого.

Сизиф усмехается.

Он сидит на неудобном стуле в грубой серой робе.

Его голые длинные ступни торчат из-под потрепанных краев холщовой ткани.

Перед ним рядами расположились Начальники в черном и один – в белом.

Тощий в черном расхаживает туда-сюда.

– Подсудимый скрыл от нас важные подробности.

Тощий поворачивается к Сизифу, сверля его взглядом прищуренных глаз.

Сизиф встречает этот взгляд совершенно бесстрастно.

Ему теперь нечего терять.

– В своих прошлых воплощениях, – продолжает Тощий, – ты проживал гнусные жизни, не так ли?

Удар ниже пояса…

– Ты был идейным инквизитором…

Экраны предательски вздрагивают, отображая образы его подсознания.

Чертово подсознание, помнящее все.

Из жизни в жизнь.

Молчит, когда надо, и не затыкается, когда жаждешь тишины.

На экране появляется молящийся чиновник.

Нидерланды. XVI век.

Год, когда Рембрандт написал «Блудного сына».

Седеющий чиновник, страдающий простатитом, молится в кабинете с плотно закрытыми окнами.

Сквозь его лицо проступают черты Сизифа. Да, это он истово молится, когда за окном беснуется толпа и слышатся крики привязанной к столбу женщины.

Провода натягиваются – Сизиф опускает голову.

– Да, – говорит он. – Я разрешил убедить себя.

– И предателем во время Второй мировой, – продолжает Тощий своим хриплым и острым, как бритва, голосом.

Экраны снова мигают.

Картинка меняется.

Да чтоб тебя, ненавистное подсознание…

Кровь расползается по белому снегу.

Убитые мать и сын лежат совсем близко друг к другу.

В застывших глазах Анны отражается человек.

Высокий, широкоплечий.

Он стоит, вглядываясь в ее лицо. Люди позади начинают расходиться.

Расходятся и немцы, поделившиеся с ним теплой, тяжелой шинелью.

Из-за которой он закончит жизнь в советском исправительно-трудовом лагере, страдая бессонницей, пока не повесится. Петля – грубая, жесткая, не сразу лишила его жизни. Он помучился, инстинктивно пытаясь содрать ее с шеи.

Сизиф поднимает руку, чтобы оттянуть воротничок черного костюма. Но воротничка нет. Как и костюма. Только серая роба.

Сизиф усмехается: никому, кроме него, не казалось, что ворот костюма слишком узкий и мучительно натирает шею.

Он и не думал, что это болезненная проекция воспоминаний, которые он так старательно задвинул на задворки сознания.

Сизиф вдруг отчетливо ощущает щемящую, сжимающую сердце тоску. Как тогда, когда ворочался на жестких нарах лагерного барака и ночь за ночью смотрел на крюк под потолком. Эта красная лужа, эти застывшие глаза разъедали душу каждый раз, когда опускалась тьма. И не было спасения от воспоминаний.

И вот он смотрит в эти глаза.

Он помнит, как они блестели, лучась жизнью и озорством.

Помнит, как желал их взгляда на себе.

Слеза течет по лицу Василия.

Течет по смуглому, скуластому лицу Сизифа.

– Да, – тихо шепчет он. – Уговорить себя было не просто… Но я справился.

Горькая усмешка появляется на его осунувшемся лице.

Он помнит.

Он помнит все слишком хорошо.

И никогда по-настоящему не забывал.

Лиза… где она сейчас?

Смог ли он исправить хоть что-то?

Хотя бы сейчас, спустя столько жизней?

– Судя по твоим отчетам, когда ты попал сюда и увидел все взаимосвязи, причины – все, что произошло после твоей смерти, – у тебя рухнули все идеалы. Ты понял, что все твои жизни были иллюзией. Твои слова? – продолжает Тощий.

Сизиф твердо смотрит ему в глаза.

– Да. Мои.

Тощий криво улыбается.

Улыбается едва заметно, но Сизиф сидит достаточно близко, чтобы хорошо разглядеть эту усмешку.

Тощий доволен.

Чертов циркач.

– Ты сидел в комнате воспоминаний до кровавого пота. На беседе ты сказал, что не веришь больше ни во что и готов быть нашим сотрудником, лишь бы только пытка в комнате кончилась. Лишь бы только больше никогда не возвращаться на Землю, не встречаться с теми, с кем тебя сводила жизнь. Это твои слова?

– Сами отлично знаете, – сухо говорит Сизиф, не отводя глаз.

– А она? – прерывает Тощий. – Умирать в гневе и с проклятиями на губах – один из самых неудачных способов ухода из жизни. Он всегда утаскивает душу во тьму и влечет рождение в худшую из возможных жизней. Это всегда плохая карма, дающаяся человеку уже при рождении ты ведь знаешь?

– Да, – спокойно отвечает Сизиф.

– Она падала все ниже с каждым рождением. Падала из-за тебя, – Тощий тыкает в него своим костлявым пальцем.

Его тон и вся эта сцена вдруг напоминают Сизифу то, как он попал в плен к фашистам недалеко от деревни, где жила Анна. Тогда он тоже сидел, привязанный к стулу, и офицер тряс перед ним маленькой тряпичной куколкой.

«На удачу»…

Тощий подходит ближе и шипит ему в лицо.

Достаточно громко, чтобы слышали и остальные:

– Но ты считал, что любил ее. Каждый раз, не так ли, Сизиф?

Сизиф поднимает глаза на экраны.

Он хочет увидеть ее лицо.

И видит: вот она, корчится на костре, пока он молится о ее душе в своем кабинете.

Позже Сизиф узнал, кто был его «ангелом в черном».

Безымянный.

А Безымянный – гений. Он ломал каждого, с кем работал. К каждому находил ключик, у каждого обнаруживал дыру в морали, вере и убеждениях. Ни один не устоял. Ни один за всю карьеру Безымянного.

Только от этого Сизифу не легче.

Ни на секунду.

– …или как тебя называть? Йохан? Василий? – Тощий встает между Сизифом и экраном, закрывая Лизу, которую уже заволакивает дымом. – Откуда, кстати, это лицо?

Он бесцеремонно тыкает в щеку Сизифа.

– Оно ведь не твое? Ты не носил его ни в одной из жизней.

– Не мое. Я увидел его в книге про Сизифа – человека, который ничего не мог изменить.

– Будь ты проклят! – кричит Лиза с экрана. – Будь ты проклят!

Тощий оглядывается. Теперь Сизиф тоже видит кусочек экрана.

Этого кусочка ему достаточно, чтобы вспомнить горящий дом в российской деревне в разгар Второй мировой войны.

Вот оно, расползающееся кровавое пятно.

Вот они – разметавшиеся по снегу волосы, чуть тронутые сединой.

Вот оно – лицо с остановившимися глазами.

Ее лицо.

Лицо, которое он надеялся запомнить в его последнем воплощении.

Лицо Лизы Чайковской.

– Зачем ты сделал это? – продолжает допрос Тощий.

Он снова становится между Сизифом и экраном.

Сизиф усмехается.

В общем, он мог бы уже послать всех этих… как же Лиза их называла?

Ребята, да, точно.

Он мог бы послать всех этих ребят куда подальше.

Сделать то, по чему так скучал и чего не позволял себе столько лет: хорошенько матюгнуться. Послать их всех туда, где им самое место.

Но Сизиф молчит.

Почему?

Даже себе самому он ни разу не признался, зачем все это затеял.

Почему выбрал в кандидаты именно ее из сотен тысяч падших душ?

Почему вовлек ее в дело с доктором?

Он не ответил и Лизе.

Каждый раз – одни отговорки.

Возможно, наконец, он и сам хотел бы услышать ответ.

И Сизиф произносит:

– Я хотел дать ей шанс. И хотел искупить то, что я сделал с ее душой.

Жаль, что Лиза никогда не услышит этих слов.

Конечно, она бы подняла его на смех.

Увидела бы слабость в его желании спасти ее и откупиться от сделанного.

И все же ему бы хотелось, чтобы она слышала.

Чтобы она знала.

– Когда я выбрал ее и сделал одной из наших, я не знал, что мне дадут дело этого доктора, – говорит Сизиф.

Он будто пробует собственные слова на вкус. Да, у них вкус правды. Или полуправды. Но, собственно, кому ему теперь врать? Впервые ему некому и незачем врать. Даже себе самому.

– Но я не остановился. Потому что…

– Потому что дело праведника дало бы тебе все недостающие очки, – заканчивает Тощий. – И чтобы побыстрее перебраться в Рай, ты не посчитал нужным предупредить нас об опасной связи этих двух душ. Точнее – ваших трех. Забавный такой любовный треугольник продолжительностью… сколько? Три, четыре сотни лет? Или больше?

Сизиф молча качает головой.

Он лезет в нагрудный карман и достает потрепанную картинку и серебряное кольцо с незамысловатым узором.

Кольцо с ее пальца в его последней жизни. Он снял его на память тогда, когда смотрел на ее гаснущие глаза в свете догорающей избы.

Картинка и кольцо – его символы.

Маленькая репродукция из книжки с греческими мифами: Сизиф, толкающий камень на гору.

Тоненькое кольцо он надевает на мизинец, а картинку разрывает пополам.

Кусочки мягко падают на пол.

И все же на этот раз Сизиф смог кое-что сделать.

Он остановил это чертово колесо ненависти и боли.

Вывел ее из игры.

Дал ей шанс на жизнь.

Пусть поздно.

Пусть в самый последний миг, но он это сделал.

Закатил свой камень на вершину.

– Ты разочаровал нас, Сизиф.

Тощий фыркает и поворачивается к нему сутулой спиной.

– То, что сделал этот сотрудник, непростительно.

– Извините, – громко говорит Сизиф, откинувшись на спинку стула и закинув ногу на ногу. – Не хотел расстраивать папочку.

Тощий оборачивается и кидает на него гневный взгляд.

Никто здесь не смеет шутить о Нем. Об Отце. О Едином.

Никто тут не знает, кто Он такой. Почему Его мир устроен так, а не иначе. И что будет там, выше этого уровня.

Но никто и никогда не смел так шутить.

Они-то знали о наказаниях за нарушения больше всех остальных.

ОН был для них Вечным Холодным Неотвратимым Законом.

Они боялись Его.

Некоторые восхищались мощью, но все равно боялись.

Сизиф же потерял всякий страх.

Его уже ничто не спасет, а значит, ничто и не напугает.

Впервые за все время он ощутил контроль.

Да, контроль теперь в его руках.

Он сам выбрал путь, впервые поступив не из страха.

Это было странно. Странно и приятно.

Еще несколько мгновений, и его кинут в жернова Большой Колесницы, спицы которой растерзают его на атомы, раскидав по Вселенной.

Зато воспоминания оставят его в покое.

В конце концов, плохой из него получился человек.

Мир ничего не потеряет, если его душа перестанет существовать.

Тощий злобно рассматривает Сизифа.

Тощему никогда не узнать, что там, за чертой, перейти которую имел шанс Сизиф. Тощий не выбрал работу в «поле», где можно получить очки. Он выбрал безопасную работенку в Канцелярии без возможности подняться выше. Зато и без риска оступиться. Без риска быть уничтоженным.

Сизиф был для Тощего доказательством того, как он ошибся.

Доказательством, что подняться можно.

Можно вырваться.

Теперь ему, должно быть, хорошо. Ведь Сизиф так никогда и не перейдет черту.

«С облегченьем, кретин».

Тощий собирается сказать что-то колкое, но Сизиф перебивает:

– А что с ней? С Лизой?

Тощий недовольно поджимает губы. Жестом он велит одному из коллег ответить за него, а сам садится на место.

– Нам, как и вам, непозволительно трогать время, – говорит тот. – Поэтому она вернется на Землю, доживать свою жизнь, копить свои ошибки заново.

Сизиф на мгновение закрывает глаза и выдыхает.

Значит, получилось.

Внутри становится тепло и пусто.

Впервые за все его существование внутренний голос замолкает.

Может, она даже получила его записку и цветок.

– А он? – не открывая глаз, спрашивает Сизиф.

Образы атакуют его.

Ему уже не нужен экран. И ему все равно, смотрят ли все эти зрители в черных и белых одеждах на содержимое его памяти.

Он видит Лизу.

Лиза в свадебном платье на фоне деревенских январских сугробов. Ее лицо чуть плывет в облачке пара, выходящего изо рта.

Она смеется. Она подходит и целует Сизифа в губы, берет его голову в свои руки.

– Глупый, бедный Васька! – говорит она, и он чувствует ее горячее дыхание на своих щеках. – А я бы никогда не любила тебя так, как его.

Смеясь, Лиза забегает обратно в дом. Через открытую дверь Сизиф видит, как она подбегает к своему новоиспеченному мужу.

Рыжий человек со шрамом от виска через всю щеку.

Хирург с лицом Сергея.

Тот самый хирург, который позже штопал синеглазого Ваську в лагере, еще не зная, что этот Васька, знакомый с самого детства, предал его жену и ребенка.

До того момента, как петля пережала горло, Васька ненавидел доктора. Ненавидел за то, что тот его спас. Не дал умереть и обрек на эти мучительные бессонные ночи. Ненавидел за украденное, призрачное счастье.

Экраны снова мигают: Лиза, одетая в свадебное платье, целует рыжеволосого Сергея.

Из жизни в жизнь она целовала другого. А он наблюдал, ревновал и ненавидел.

– Ну… в новой версии машина его не сбила, – говорит второй Начальник в черном. – Однако в силу зафиксированного негативного выбора, который он сделал до вмешательства вашей протеже, у него забрали возможность стать праведником.

Сизиф улыбается.

Тощий снова встает со своего места.

– Зря вы улыбаетесь! Вы нарушили равновесие! И за это понесете наказание! Самое радикальное!

Сизиф снимает с себя электроды.

– Я готов, – говорит он. – Давайте уже закончим этот цирк.

Его спокойствие явно выводит Тощего из себя.

Сизиф должен бояться, умолять о прощении.

Но Сизиф очень устал.

Так устал, что хочет лишь одного: чтобы все эти голоса и воспоминания наконец оставили его.

Он сделал все, что мог.

Ничего лучше он уже никогда не сделает.

И он отлично знает, что его не отпустят.

У него только одно будущее – полное его отсутствие.

Он знал это еще в тот момент, когда Безымянный назвал цену.

– Ваша сущность будет уничтожена навеки без возможности реинкарнации, – продолжает Тощий.

Он надеется, что Сизиф так спокоен просто потому, что не до конца понимает.

– Да-да-да. Я в курсе, – устало кивает тот.

Со своего места встает Начальник в белом.

– Вы проявили свободу воли, на которую не имели права по долгу службы…

Господи, неужели каждый будет высказываться?

Сизиф сбрасывает с себя снятые электроды. Провода змеиным клубком складываются у его ног.

– Вечность испортила вас, ребята. Нельзя же быть такими занудами, в самом деле.

Сизиф по-военному отдает честь, резким движением приставив ладонь к виску.

– Надеюсь, на этот раз задерживать не будете.

Сизиф встает и направляется к двери.

Той самой, из-за которой никто никогда не возвращался.

Шаг, еще один. Дверь все ближе.

За ним следом идут двое охранников.

Сизиф усмехается: думают, что он сбежит?

Куда?

Куда, черт подери ты отсюда сбежишь?

Куда ты сбежишь от самого себя?

– Вы мечтали о переходе наверх ради себя, – не унимается Начальник в Белом.

Ну надо же, Сизиф редко ошибался в людях, а тут…

Он почему-то считал, что Белый не из болтунов. А тот все никак не замолкает:

– И вы совершили самопожертвование. Причем не от отчаяния или нежелания жить, как ваша протеже! Но ради другого человека.

Сизиф даже не оглядывается.

Все свое внимание он сосредотачивает на двери.

Он очень надеется, что никакие лишние мысли уже не влезут в его голову.

Он хочет принять конец с чистым сознанием.

Так, как еще не умирал ни разу.

– К чему вы клоните? – тревожно спрашивает Тощий, привстав со своего места.

Начальник в белом не оборачивается на Тощего.

Он говорит в спину Сизифа.

И знает, что его слышат все, кто должен.

Тощий нервно теребит лацканы своего поношенного черного костюма.

– Кроме того, мир лишился потенциального праведника, – продолжает Белый.

Сизиф касается рукой двери.

Той самой, за которой не будет ничего.

Никогда.

По-настоящему никогда и ничего.

Без надежды.

Что-то внутри него сжимается.

Только бы не страх.

Только бы не это.

Он закрывает глаза и делает глубокий вдох.

– Вспомнить бы хоть одну молитву, – тихо говорит он, не желая признавать, что чувствует дрожь в своей несуществующей руке.

– Поэтому праведником станете вы, – продолжает Белый.

Сизиф пропустил бы его слова так же, как пропустил и все прочие, но это «вы» сказано с таким нажимом, что смогло протиснуться в его сознание.

Сизиф резко останавливается и оборачивается, не отпуская дверную ручку:

– Что?

Белый выходит вперед.

Он оказывается куда выше, чем думал Сизиф.

Выше, больше, светлее…

Или просто сознание Сизифа слегка поплыло.

– Вы снова родитесь, – будто бы издалека доносится голос Белого. – Получите возможность стать новым праведником и спасти души тех, кому нужна помощь. Всех, кого вы толкали к грехам. Вы получите возможность удержать мир от падения, и мир в вашем лице обретет еще одну отсрочку.

Со своего места вскакивает Тощий. Глаза его пылают ненавистью:

– Это невозможно! Я хочу видеть приказ!

Белый не реагирует на слова Тощего. Он смотрит только на Сизифа.

Начальник в белом – старик. Но сейчас его пронзительно голубые глаза кажутся совсем юными, а на лице играет улыбка.

Сизиф молча возвращается к стулу и лежащим на полу проводам.

Он был бы рад что-то сказать, привычно съязвить, но слова упорно не идут к нему.

Да и в мыслях порядка нет.

– Человек рожден быть не марионеткой, но сотворцом, – говорит Белый, глядя прямо в глаза Сизифу. – Сегодня вы неплохо начали, но не забудьте об этом, когда вас будут проверять – там, на Земле.

Слова по-прежнему не идут к Сизифу.

Ни единого слова.

Тишина.

Глава 68

Год спустя

Яркие солнечные лучи падают на мягкую подушку.

За окном один из тех погожих деньков, когда об угасшем лете говорят лишь опадающие листья.

Блик на подушке вздрагивает. Теперь он падает на чуть помятую щеку и закрытый глаз.

Лиза едва заметно хмурится: свет вытаскивает ее из сна в наступивший день.

Она потягивается, еще не поднимая век.

Позже, допивая взятый навынос кофе, шагая по улице на работу в маленькое туристическое агентство, в которое она устроилась несколько месяцев назад, Лиза решает зайти в книжный магазин.

С тех пор, как она завязала с наркотиками, в ней открылась странная, необъяснимая любовь к книгам.

Она прочла Библию, Бхагаватгиту, Тору, Тибетскую книгу мертвых и много других книг, о которых раньше и подумать не могла.

Но сегодня она идет за какой-нибудь историей любви.

Первой купленной ею после той ночи в аптеке книгой почему-то стала «Мастер и Маргарита».

Лиза не могла объяснить, почему выбрала именно эту, но прочитала ее уже дважды.

Последняя книжка, которую она покупала, уже прочитана, и ей хочется начать другую. Сегодня же, не откладывая, будто бы внутри нее какая-то дыра, требующая постоянного наполнения.

Лиза хочет нырнуть в новую историю.

В книжном она перебирает одну книгу за другой. Многие из них она уже читала, другие числятся в ее списке.

И вдруг Лиза замечает очередное издание «Мастера и Маргариты».

Сама не зная зачем, она тянется к изученной от корки до корки книге. Но в этот момент книгу берет мужская рука.

Лиза оборачивается – позади стоит рослый мужчина с яркими медово-карими глазами. Вид у него грустный и понурый.

Странное чувство колет Лизу изнутри.

Нет, ей кажется. Она не знает этого грустного человека. Она никогда его не видела. Она уверена.

– Простите, – говорит мужчина, отводя руку.

Лиза улыбается, берет книгу – и протягивает ее грустному мужчине. Судя по его осунувшемуся виду, он нуждается в капле удовольствия больше, чем она. И если «Мастер и Маргарита» – это его маленькое удовольствие, она готова отдать его ему.

– Эта последняя. Берите.

– Нет, спасибо. Я знаю ее наизусть, – смущенно говорит мужчина, опуская свои красивые глаза.

– Тогда зачем же вы ее берете? – Лиза не очень понимает, ради чего продолжает этот разговор.

Мужчина даже не смотрит на нее, и все же ей интересно.

– Это любимая книга моей жены, – говорит он.

«Идиотка», – мысленно ругает себя Лиза за кокетство, растраченное на женатого мужчину, избегающего даже смотреть ей в глаза.

Да, в личной жизни ей никогда не везло.

Одиннадцать месяцев назад она дала себе обещание: ни с кем не встречаться ровно год.

Она где-то слышала про аскезу: отказаться от чего-то важного, чтобы попросить у мира что-то другое, еще более важное.

Она хотела любить.

Очень хотела и больше была не согласна на суррогаты, тонущие в наркотическом дурмане.

Около года назад все это чуть не довело ее до того, о чем она даже вспоминать не может.

При одной мысли о той ночи в аптеке Лизу передергивало, холодная волна мурашек пробегала по спине, и почему-то резко начинала болеть голова, особенно лоб, там, где пульсирует голубая жилка.

Год еще не прошел.

Она сдержит свое обещание.

– И сегодня годовщина, как ее не стало, – договаривает мужчина.

Повисает неловкая пауза.

Зря она заговорила с ним.

Все дело в этих глазах.

Наверное, они ей кого-то напомнили.

Может, кого-то из детства.

Лиза пожимает плечами – что еще тут скажешь?

Вежливо улыбнувшись, она прижимает книгу к себе и уходит.

Мужчина оглядывается на нее и провожает каким-то странным, долгим взглядом.

Что-то показалось ему до боли знакомым.

Ему не понравилось то щемящее чувство в груди, которое он испытал, когда она заговорила с ним.

Может, он где-то когда-то видел ее?

Может, она была его пациенткой?

Нет, наверняка показалось.

Какое-то время он листает другие книги, пока наконец не берет одну из них.

На кассе он нервничает, поглядывая на часы – ему пора быть совсем в другом месте.

– А это вам, – говорит веснушчатый парнишка-кассир, выкладывая перед ним «Мастера и Маргариту». – Девушка оплатила и велела передать.

Парнишка улыбается, глядя на пораженного покупателя.

К обложке книги приклеена записка:

«Наслаждайся жизнью каждый день до самой смерти. А потом наслаждайся ею снова».

– Она только что вышла, – подмигивает кассир.

Сергей оборачивается. За пыльной витриной, в солнечных бликах идет Лиза. Вот она заворачивает за угол. Еще немного, и она исчезнет, проглоченная безликим потоком людей.

Парнишка усмехается и морщит курносый нос, видя, как кареглазый мужчина выскакивает из магазина, забыв прихватить книгу, которую так долго выбирал.

Солнце оказалось обманчивым, осень брала свое, и под маской теплого денька скрывался холодный порывистый ветер.

Лиза замерзла.

Тонкая блузка жалась к спине, юбка путалась в ногах, гонимая порывами ветра куда-то вперед, быстрее хозяйки.

От утренней укладки, которую она и без того делала на скорую руку, должно быть, совсем ничего не осталось.

– Я не привык получать подарки от незнакомцев, – слышит она.

Лиза оборачивается – возле нее, запыхавшийся, взъерошенный, идет мужчина с медово-карими глазами.

Лиза смотрит с недоумением – чего он хочет?

Явно не поблагодарить.

Так не благодарят.

Господи, почему все мужчины, которые кажутся ей привлекательными, всегда такие странные?

– Тем более, когда незнакомка – красивая женщина, – замявшись, договаривает он.

Лиза замечает, что мужчина едва заметно краснеет и тут же отводит взгляд.

Она улыбается.

– Значит, у вас была скучная жизнь и вы попадете в Рай.

Теперь краснеет Лиза. Она сболтнула лишнего.

Она вспоминает, что у мужчины умерла жена.

Почему-то эта женщина представляется ей худощавой блондинкой с тонкой кожей.

Образ развеивается так же быстро, как и появился.

– Извините, – говорит Лиза. – Я всегда так: сначала ляпну, потом подумаю.

Мужчине становится легче. Теперь неловко себя чувствует не только он.

– Да ничего, – говорит он. – Возможно, вы правы.

Повисает пауза.

Никто не решается ее нарушить.

Следующие слова должны определить будущее – попрощаться или, может, попросить номер телефона?

– Ну, – Лиза вспоминает о своей аскезе, – хорошего вам дня.

Вздохнув, она разворачивается и уже делает шаг в сторону автобусной остановки.

Три остановки. Потом немного пройтись – и вот маленький офис, куда приходят за приключениями, которых у нее никогда не было.

– Подождите, – кареглазый мужчина берет ее за руку и тут же отпускает, смутившись. – Может быть, я угощу вас кофе?

Как же ему трудно было это сказать.

Больше четырех лет он никуда не приглашал женщину.

Почему именно сегодня?

Почему именно ее?

– Я пью только со сгущенкой, – Лиза не может сдержать улыбки. Она рада предложению кареглазого.

– Вот как? – удивляется он. – Знаете, это вредно. Сахар…

Мужчина осекается.

– Извините. Просто я врач. Кардиолог.

– Да, вредно, – Лиза разводит руками. – Зато очень вкусно. Вам нужно попробовать.

Оба украдкой бросают взгляд на часы.

Обоим очень нужно быть в другом месте.

– Ну, – прикрывая циферблат часов рукой, говорит Сергей, – значит, кофе со сгущенкой.

Лиза улыбается, пожимает плечами и кивает.

Да, она опоздает, и, может быть, ее даже уволят.

Она берет кареглазого мужчину под руку, и вместе они идут к ближайшему кафе в надежде, что там окажется баночка сгущенки.

Смущенные, они говорят о книге, которая их познакомила.

Но это только начало длинного разговора.

Глава 69

Тогда же

Яркий свет слепит глаза, и все же он идет на него.

Этот свет притягивает к себе так сильно, что нет сил сопротивляться.

Немного страшно: он уже чувствует, что еще мгновение, и память покинет его, уйдя в дебри неосознаваемого.

Он забудет все, что знал, и ему придется узнавать все заново, даже не зная, что большую часть он будет всего лишь вспоминать.

Да, так и будет.

Как было уже множество раз, но на этот раз все будет иначе.

Он это знает.

Сизиф закрывает слепнущие глаза и делает еще один шаг вперед.

Последний.

Белый свет поглощает его, давая ему новое лицо и новую историю.

Где-то в российской деревне

– Еще немного. Давай! – кричит женщина.

– Не могу… я больше не могу, – воет другая, обливающаяся потом.

В маленькой деревушке вот-вот родится мальчик.

Лишь бы здоровенький – большего матери и не надо.

Она не хотела ребенка, просто не хватило денег на аборт.

Денег и духа.

Маленькая ошибка с большими последствиями.

Ну, а теперь… хоть бы просто здоровенький.

Многого она от него не ждет.

– Дыши! Уже совсем скоро, – снова кричит первая женщина, стискивая мокрую руку роженицы.

Роженица с огромным животом и всклокоченными волосами кричит. Вены на шее надуваются, пот заливает глаза.

И вот наконец первая женщина вытаскивает из нее маленький синий комочек плоти.

Роженица без сил падает на подушку, мутным взглядом рассматривая странного человечка, родившегося в этот мир.

Он молчит.

Почему он молчит?

Первая женщина тихонечко шлепает младенца по ягодицам.

Тот морщится и кричит.

Его первый крик.

Первый вздох.

Самое начало.

Об авторе

Элина Курбатова – писатель, сценарист, режиссер, психолог.

В 2009 г. получила красный диплом факультет психологии МГУ им. М. В. Ломоносова, специализация психолог-гипнолог.

После учебы проходила практику и продолжила сотрудничество с ведущим российским ученым в сфере гипнотерапии В. В. Кучеренко, участвовала в научных конференциях с авторским методом работы с автобиографической памятью. Прошла опыт работы с пострадавшими в чрезвычайных происшествиях и клиническими пациентами. В настоящее время ведет частные консультации и открытые вебинары.

Первые рассказы пишет в школе, в институте начинает публиковаться и писать статьи. С 2014 г. активно работает в кино – сценарист таких сериалов как «Мачеха», «Синичка», «Последний довод», «Каменное сердце», «Крылья» (2 номинации на премию ТЭФИ), сценарист и режиссёр фильмов «Прекратите это!», «Зеркало Гезелла», «Квартира» (номинанты и победители многих российских и зарубежных конкурсов независимого кино).

Заочно окончила New York Film Academy (драматургия) и UCLA (сценарное мастерство), автор курсов по драматургии «Система персонажей» и «Жанры» в Высшей школе экономике и Высшей школе кино «Арка».

Content

Элина Курбатова
Лестница Ангела

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Об авторе