Татьяна Щербина

Перипетии. Сборник историй

Дьяволовирус

Дьявол – не черт с рогами, копытами и хвостом. Он невидим. Он – субстанция наподобие вируса. И дьявольская эта вирусиада обширна, она лезет ко всем, поскольку ей нужен человеческий носитель. Как и биовирусу, но иначе. Цель дьявольского вируса – внедриться в человека, поработить его и заменить собой. То есть дьявол хочет стать человеком. Но таким, какова его, дьявольская, природа. Ему это редко удается. Потому что внедряется он не в какие-то органы биомеханики, как другие вирусы, а в сознание, в нейроны, облепляя проводки между ними. Для репликации внутри этой сложной паутины ему нужно согласие, приятие. И он прибегает к разным ухищрениям, обещая каждому захваченному нейрону власть над собратьями, что приводит совсем не к тем результатам, которых дьявол ждал. Человек, в нейроны которого внедрены понятия добра и зла, морального выбора, совести и всяких подобных инструкций, которыми то, что называется душа, при создании вида было снабжено, начинает чувствовать, что идет не туда, делает не то, ему плохо, и он запускает программу, нейтрализующую дьявольский вирус. Чаще всего на такого частично инфицированного действует окружение, которому он становится нелюбезен, но бывает, что и сам потрясет головой и одумается.

К иным дьяволу и вовсе не подступиться, там такие излучатели на подлете, что дьявольские вирусы дохнут, едва приблизившись к объекту. Дьяволовирус считает себя субъектом, только нереализованным, требующим воплощения, а человека – объектом, домом, который он мечтает заселить. Он как бы головастик по имени черт, которому надо вырасти, микроракета по имени сатана, которая должна поразить цель.

Немало случаев, когда дьяволу удается внедрить себя в значительное количество нейронов, соблазнившихся ролью диктатора, поскольку он знает: потому и придавалась им при запуске инструкция по нравственному применению, что властвовать заложено в их природе – они должны управлять целым сложным организмом, да еще иметь силу для выживания этого организма в окружающей среде. Правда, предполагалось, что среда эта при помощи культуры будет становиться все более экологичной и рычажок власти перейдет на автоматическое поддержание жизни, но пока из этого ничего не вышло.

Так вот, дьявольскому вирусу многих удалось поработить, но неудачно: они просто сходили с ума, принимая себя за каких-то вершителей судеб мира, и на них надевали смирительную рубашку. Иногда, напротив, начинали считать себя зерном, которое хочет склевать петух. В общем, неудача постигала дьяволовирус намного чаще, чем удача. А уж после крупной удачи в 1930–1940-е, как, например, с внедрением в Гитлера и Сталина, пострадавшая от мясорубки часть человечества стала настолько нетерпима, что каждый такой вирус, хоть и невидимый, но хорошо изученный по ряду признаков, прихлопывала теперь на лету, как мошку. Были, правда, и такие, у кого чувствительность слабая, они эти вирусы пропускали. А кого не затронули бойни мировых войн, те получили еще порцию воплотившихся дьяволов (а он же не обманывает, власть дает), которые поистребляли немало народу. Но задача дьявольская – не истребить человечество, а изменить его под себя. Истребление и разрушения – это побочный эффект. А главной задачи дьяволу никак не удается осуществить. Людей он хочет видеть однотипными болванчиками, которые ему поклоняются и беспрекословно подчиняются. И чтоб они повторяли его демонические формулы, остальные слова должны быть запрещены и со временем, от неупотребления, забыты. Два великолепных дьявольских проекта сорвались в конце концов, устояв достаточно долго только на одном небольшом пятачке Северной Кореи.

И вот в двадцать первом веке, когда подзабылся тот страх перед дьяволом и все стали говорить о новом экологичном мире, полном эмпатии, мягкой силы, благотворительности и любви к животным – особенно к котикам, – тут-то дьяволовирусная армада и воспряла, и воспарила, и на нее даже снизошло вдохновение, которое позволило ей придумать сногсшибательную уловку. Они сговорились с одним коронавирусом, получившим известность как вызывающий болезнь ковид-19, о взаимовыгодной сделке. Тогда как раз это слово вошло в обиход: сделка. Еще в ходу были такие формулы: «наши национальные интересы», «национал-предатели», «новый мировой порядок» (эти волшебные слова уже помогли один раз), «отмена культуры» (очень важная формула, поскольку дьяволу в случае успеха придется самому отменять культуру, а это трудно, она живучая) – в общем, были признаки, по которым дьявол, его, так сказать, коллективный разум, понял: время настало.

И сговорился он с уханьским коронавирусом, что они образуют симбиоз: ковид, взяв его в сообщники, сможет распространиться по планете, а он, в свою очередь, парализует жизнь на Земле, и простые властители станут такими репрессантами: из дома не выходи, тест предъявляй, больных не навещай, умерших не хорони, укол делай; а население сделается запуганным и ослабленным на долгом карантине. Так все и произошло, и дьяволу удалось вселиться во множество особей, а жаждущие безграничной власти согласились себя обнулить, отдавшись дьяволу. Ослабленные же стали повторять слова дьявола. Кто смел говорить другие слова, тех распихали по тюрьмам. А уханьский вирус был не очень доволен. Да, распространился широко, но поумирали десятки миллионов особей, которые не смогли с ним ужиться, и он погибал вместе с ними. Но постепенно жизнь его стала налаживаться, а тут дьявол разошелся и пошел убивать всех, стоящих на его пути, сокращая базу для вируса, который, решив, что он уже кум королю, стал звать себя просто – короной. В общем, сцепились они, и корона стала угрожать дьяволу.

Разошлись, правда, мирно. Коронавирус продолжает тихо заселять тела, дьяволовирус оккупирует души успешнее прежнего, ну и компьютерные вирусы бьют по третьей людской составляющей. А выросший в полноценного дьявола крушит мир, который его не слушается. Однажды дьявол кричал: «Убивайте всех, Господь узнает своих», – и наивные средневековые люди, каких и сейчас немало, так и думали: узнает. Но нет, когда Творец раздосадован, он машет невидимой рукой и бормочет себе под нос: «Господь, жги!»

Черная дыра

В какой-то момент у меня во рту появился новый вкус, язык распознал его как «военный». Купила пшеничную крупу, сварила один пакетик, оказалось – невкусно, но я упорно ела серую кашку, пока не прикончила всю коробку, вместо того чтоб задвинуть ее в дальний угол «до лучших времен». Или «на черный день» – русский язык считает, что это синонимы. Я ела кашку, говоря себе: в войну люди радовались бы, если б у них была такая кашка. Всякую другую еду я стала тоже воспринимать с этой точки зрения, а гастрономические вожделения вообще меня покинули.

А мои первые устрицы в Париже! Как странно заглатывать живое существо, обдав его фонтаном лимона. Они всегда были для меня стихами – «свежо и остро пахли морем на блюде устрицы во льду», – да они и оказались сгустками моря, которого хронически не хватает, счастьем редких свиданий, еще в советских Геленджике да Гудауте, загаженных курортах с очередями за супом харчо, но хоть так, а потом явился атлантический рай. Я равнодушна к течению рек сверху вниз и обхожу стороной темные леса, душа рвется к просторам, к пальмам и оливам, воздуху, сдобренному йодом с солью и колеблемому веером волн. Океан, стихия бесконечности, все же напоминает смотрящему, что ему положен предел – линия горизонта, там конец света нагляден: солнце, едва заметно передвигавшееся по небу, в мгновенье ока проваливается за черту. Темнота, как черная дыра, поглощает всё и вся: от суши остаются светящиеся точки, а море – единственное живое существо, сопящее во сне.

Высокая, почти как стол, кровать – никогда такой не видела. Сверху покрывало пэчворк. Ничего не нужно, кроме кровати, комната кажется волшебной, хотя она, наверное, тесная, может, в ней и нет ничего, кроме этого странного ложа, а потому я здесь, что приехали поздно, в гостиницах нет мест, август, только в этом пансионе осталась комната. А перед этим ужин – все уже закрыто, работает один ресторанчик, и официантка раздражена, что после десяти вечера какие-то ненормальные собрались ужинать. Непорядок. Она швыряет на стол приборы кучкой, я смотрю на нее с удивлением, она отвечает: «Здесь вам не три звезды». Я не понимаю, что такое три звезды. Мой спутник, с которым мы добрались наконец до моря, объясняет: «Три звезды „Мишлен“». А я же еще не знаю никакого «Мишлена», но уже ела устрицы в Париже, и тут, близ Аркашона, где их разводят, хочу первым делом съесть живую душу перламутра. В детстве мне говорили, что перламутровые пуговицы – самые лучшие, а они, оказывается, были каменным телом устриц, броней, которой нет у меня. Я сама – живая устрица, без кожи, вздрагивающая, когда меня ткнут чем-то острым – реальностью.

– Ты не знаешь «Мишлен» – классификации ресторанов по звездам?

– Не знаю.

– Ну да, ты же русская.

Русская – это плохая, ничего не знающая, не понимающая, дикая. Это правда, я ничего не понимаю. Мы живем вместе, но он уже дважды собирал чемодан и возвращался к жене, при этом оба раза вспоминая, что я русская, представитель противника в холодной войне. Он европейский чиновник и мыслит государственными категориями.

– Но холодная война же закончилась! – недоумеваю я.

– Не совсем… Все очень нестабильно, в любой момент может обостриться.

– Что обостриться? И при чем тут я? – я в отчаянье, я свободный гражданин свободной страны, наконец-то свободной, и вот в Париже захотела пожить, и живу, и не верю ни в какие обострения, а главное – наслаждаюсь тем, что я отстегнута от государства, никакой удавки, короткого поводка. Я долго ждала этого момента, я в него верила, и вот те на, откуда не ждали.

– Ты – гражданка России. И тебя в любой момент могут начать шантажировать. Вызовут в КГБ… Так что мы никогда не сможем быть вместе. Эх, была б ты француженка!

– Какой КГБ? Он канул в Лету, вот и визы выездные отменены, Россия теперь – часть Европы.

Я не верила в эти глупости, считала их отговоркой, мой тогдашний мир состоял из открытий – мы ж, советские люди, ничего о мире не знали, только о его прошлом, по разрешенной классической литературе – и любви. Шел девяносто третий год, прямо название романа Гюго о постреволюционной Франции.

Я любила бульвар Монпарнас, и китайский ресторанчик там, и кинотеатры, где каждую среду выходил новый и почти всегда интересный фильм. И «Ротонду», и «Куполь», и «Клозери де Лила» – рестораны, где главные люди французской культуры обедали, ужинали, читали стихи, обсуждали выставки, и я приходила туда как в музей. Ничего от тех Верленов и Бретонов не осталось, публика собирается буржуазная, пропуск – не искусство, а деньги; имя – телеведущий и модель, а не поэт и не художник. Я любила прошлое, прекрасней настоящего, но оно не провалилось в бездну, а хранилось в картинке: то же убранство, те же соборы и османовские серые дома, тот же ресторан «Прокоп» на Одеоне, самый старый в Париже. В каждый свой приезд в Париж, уже после возвращения в Москву, я шла в «Прокоп» и брала «поднос морепродуктов», гигантское ассорти морских завитушек. Почему я больше не хожу в «Прокоп»? Сначала он испортился, теперь я. Он испортился просто (включили чаевые в счет, знаменитых парижских официантов-артистов заместили согласные на любую работу), я – сложно.

Спутник (хотя спутником, Землей, вращавшейся вокруг него, была я) впервые пришел с чемоданом в маленькую двухкомнатную квартирку, которую я снимала близ Монпарнаса. Там была одна солдатская кровать, но мы умещались – сила притяжения обратно пропорциональна потребности в удобстве. Комфорт обязателен, когда в тебе горит лампочка – энергосберегающая особенно, света которой хватает на то, чтоб распознавать людей и предметы, а при слепящей вспышке мир невидим. Видим только он, тот, кто стал твоим Солнцем, и Солнце это – вопрос жизни и смерти. Или оно – или черная дыра, так чувствуется.

А сейчас, на берегу Атлантики, я на седьмом небе, и маленькая гостиница ничем не отличается для меня от роскошного отеля – такие тоже случались в наших путешествиях. Меня, правда, изумляло, когда он спрашивал: обед в хорошем ресторане и дешевая гостиница или пицца и отель получше? Я же еще ничего не знала про бюджет. И мне было все равно, пицца – не пицца. Из комнатки с высокой кроватью был выход прямо на улицу, в смысле на пляж. И он вышел и говорил по мобильному телефону – такие телефоны были тогда чрезвычайной редкостью, я даже не знала, что у него такой телефон есть. Только услышала – говорит. После разговора он был в страшном возбуждении и стал мне рассказывать, что жена его курит по три пачки в день, что равносильно самоубийству, а я должна проявить сочувствие. Я не проявила, и тут он опять сказал, что я русская, а русские не способны к сопереживанию. По идее, за этим следовал «уход навсегда» с чемоданом, но мы продолжили путешествие, и оно казалось безоблачным. Я узнавала, вслед за мишленовскими звездами, всё новые и новые для меня понятия, становилась настоящей француженкой. Которая, может, и не ходит в рестораны «три звезды», но знает, что они есть. Как та официантка в забегаловке. Это просто часть речи, гораздо важнее владеть ею, чем вкушать плоды этих самых звезд. Теперь-то и в Москве «Мишлен» как родной, все знают, многие бывали, Россия по знаниям и даже обладаниям обошла всех: марки стиральных машин, холодильников, очков и трусов без запинки выпалит даже школьник, вместо таблицы умножения и стихов, чем славился школьник советский. Мы же, прожившие две жизни и готовящиеся к третьей, знаем теперь вообще всё.

Восемь утра, я оделась и готова идти завтракать в отельный ресторан. Это уже следующий отель, сколько звезд, не знаю, но публика тут солидная, как и мой спутник. Он просит меня накрасить глаза и губы.

– В такую рань? – но он был прав. На завтрак на террасу вокруг бассейна собрались люди в дорогих одеяниях, а у меня таких нет, так что надо брать красотой, краска помогает разглядеть ее издали.

Я плаваю, растворяюсь в море и в такой вроде бы «абстрактной», неосязаемой стихии – любви. Я не хочу быть собой, отдельной, не хочу быть человеком, хочу слиться и с морем, и с любовью, стать неразличимой, генерировать флюиды, электричество, на котором могла бы работать не одна электростанция. Если не буду излучать, я стану черной дырой, этого нельзя допустить. Мы возвращаемся другим путем, уже был десяток отелей – больше? меньше? неделю мы путешествуем или год? арифметика не помогает – я их не вижу, не запоминаю, только один, когда он сказал: «Застрелиться». – А что такое? – Оказалось, отель дорогой, в других нет мест, август, сезон и номер двухэтажный. Нафиг сдался, конечно – кровать на втором, по деревянной лесенке, он в плохом настроении. Пицца плюс пицца. Мы возвращаемся в Париж. Дорога дальняя, он ведет машину и все еще в плохом настроении. Старается не показывать. Наверное, потому, что путешествие закончилось? Собирались мы в него быстро. Он опять пришел с чемоданом, уже в другую квартиру, которую мы снимали вместе, пополам, стоял на коленях, по лицу катились слезы, просил его простить. Пришел навсегда, и мы поехали отдыхать, как и собирались еще до того, как уходил «навсегда».

– Моим всегдашним фантазмом было жить на содержании у красивой и богатой женщины, – сказал он, прерывая молчание на скучном скоростном шоссе.

– Да? Странный фантазм. Зачем тебе? – если б это говорил человек бедный, но он, получающий огромную зарплату, чей офис – не какой-нибудь кабинет, а целый дворец – резиденция, зачем ему «жить на содержании»? И он говорит, что хотел бы быть мной, беззаботной мной, что у него артистическая натура, как у меня, а он всю жизнь в чиновниках. И что я богаче него.

– Я???

– Ну да, ты, предположим, получаешь тысячу франков (это еще эпоха франка, как мне его жаль!) и тратишь тысячу, а я получаю сто тысяч, но трачу больше, расходы у меня большие. Вот и выходит.

Да что ж это такое, все время мне напоминают таблицу умножения, в то время как я устрица, которую надо проглотить и она будет жить в потаенном закутке, душе, живой и бессмертной, как океан. Мы перекусываем в придорожном ресторанчике. Его рука тянется к половинной бутылочке вина, а рука стоящей за полками с едой буфетчицы показывает: «Нет». «Только с горячей пищей». Ну ладно, приходится брать стейк вместо сэндвича. Вино он выпивает чуть не залпом, совсем на него не похоже. Нервничает. Мне страшно хочется стать богатой, чтоб соответствовать фантазму. Я говорю, что, если он поедет со мной жить в Москву, торжественно клянусь, что буду. Здесь, во Франции, не разбогатеть. Он говорит, что у него неприятности на работе. Из-за меня. Мы подъезжаем к дому. Он выгружает мой чемодан на тротуар.

– А твой?

– Я ухожу навсегда. Ты русская, мы не сможем…

Я бесцельно бродила по прекраснейшему городу на свете, и он причинял мне боль каждым своим переулком, зданием, уличным мангалом с жареными каштанами, окнами брассери, кинотеатром, террасой кафе, город отскакивал от меня, как ужаленный (я же черная дыра), убегал, а потом набрасывался всей тяжестью своих каменных створок, чтоб задушить. Я рвалась в Москву, туда, где я могла снова превратиться в человека, в город, с которым у меня одна кровеносная система, здесь у меня ее нет вообще. В своем парижском марафоне я делаю паузы, сажусь за столик, прошу бокал красного – мне нужна хоть какая-то кровь. Я никогда столько не пила: полтора литра в день. А крови-то должно быть то ли пять, то ли шесть литров, так что все равно не хватало, но больше организм не принимал.

Я потеряла счет уходам и приходам навсегда. Принимала без колебаний, потому что это не он возвращался, а моя жизнь, и уходила тоже она, оставляя от меня одну механику организма, который перебирает руками и ногами, будто гребет в воздушном океане. А все стоящие на земле отворачиваются от него, чуют: тут черная дыра, а может, черная луна, но всяко страшно, когда суша превращается в пучину, грозящую унести на дно.

Я вернулась в Москву. Здесь все было новым, все было настроено, как я в Париже, покуда во мне светилась жизнь, на открытия и любовь. Я себя чувствовала так, будто приехала к внукам: я ведь тоже когда-то – то ли вчера, то ли вечность назад – была такой, а теперь они. У меня была страшная ностальгия по этой внучатой Москве в Париже, а в новомосковской жизни я тосковала по собственной внучатости в Париже. Как в детстве, спрашивала: «Что это такое?» – и пожилой Париж рассказывал мне о себе. В Москве ласково объясняла, что МММ, «Чара», «Гербалайф» – это все обман, но мне не верили.

Теперь, когда вся эта история покрылась водорослями – да, она утонула и лежит на морском дне вместе с устрицами, – я осознаю, что больше ничего для себя не открываю, все знаю, все понимаю, все видела. И печально отмечаю, как прозорлив был Он, располагавший меня в критические моменты по ту сторону линии фронта. Не было ее, этой линии, и вдруг она появилась. А для него – никуда и не исчезала. Но для меня ее по-прежнему нет – это их фронт, не мой. Нет, меня тогда не ранили его причитания «ты русская», это как в детстве говорили: «Ты еще маленькая». Поэтому учили, холили, лелеяли, ругали, наказывали. И вот я очень взрослая. И понимаю, что сегодня закончилась бель эпок два. И она кажется невообразимо прекрасной и далекой, но вспоминаю я не ее сладость, а ее горечь, потому что именно горечь виновата в том, что у меня на языке появился вкус войны, то есть не личной, а глобальной черной дыры. Войной меня начали прикармливать давно, с нарастанием крещендо в слове «победа», с множащимися черно-рыжими лентами, с танками в телевизионной картинке, и вот тема, словно внезапно всплывшая со дна, – ядерный удар. И русские люди перешли на крик: посадить, расстрелять, отжать. Впервые я не капризничаю, что не люблю зиму и когда же кончится март. Наоборот, страшно ценю, что иду вечером по бульвару, а деревья светятся, магазины работают, можно пойти в кино, вернуться домой, сидеть в тепле, за компьютером, как я сейчас, или читать книжку, или болтать на кухне с друзьями. Москва больше не живет открытиями – только закрытиями, и их все больше, пространство все теснее, тревога разлита в воздухе, и все говорят, что «что-то надо делать».

Вторую половину своей прекрасной эпохи я каталась на машине времени, серийный ее выпуск как-то остался незамеченным. Мы путешествуем в любые эпохи, не осознавая, на чем. Не пешком же я пришла в Сен-Реми-де-Прованс! На самолете прилетела – да, в современный Марсель, а потом-то Древний Рим кругом: вот откопанный Гланум, развалины достраиваются глазом до строений, ресторан античной кухни потчует блюдами прямо на его древнемраморных плитах. А вот уличный водопровод журчит, made in первый век нашей эры. Винодел Пьер в раскопанных винных подвалах все того же первого века производит вареное вино, строго по тогдашней технологии.

Рядом – дом, где родился Нострадамус. Тот же самый, никакого торгового центра, многоквартирного жилья на его месте не возвели. А вот Ван Гог, будто вышел на минутку за пределы психбольницы. Больница все такая же, и палата его, и пейзаж: оказывается, он был реалистом, написанные им здесь картины – это виды больничного палисадника («Ирисы»), соседнего поля, и все они узнаваемы в натуральном виде, а репродукции картин расставлены перед каждым фрагментом пейзажа, открывающимся взору.

Теперь, когда я возвращаюсь на этой машине времени обратно в Москву, понимаю, что вернулась в мастерскую, потому что тут двадцать первый век и есть мастерская – по изготовлению истории. Во Франции это скорее салон красоты, уход за старушкой. Счистить налипшее за века забвение, протезист-стоматолог тут же и, конечно, инфраструктура для путешественников в прошлое. История закончилась, старушка отправилась в вечность, потому нет более важной работы, чем опись имущества и прием посетителей, достраивающих связь времен.

Связь эта, кажется, уже у всех достроена, так что живем, уткнувшись в черные окна – черные дыры своих смартфонов. Они втягивают в матрицу, по сравнению с которой таблица умножения – писк младенца, цифровой мир кажется реальнее этого, освещенного солнцем, который еще недавно был единственным. Я ж это так хорошо помню по себе: «…оставляя одну механику организма, который перебирает руками и ногами, будто гребет в воздушном океане». Цифровой незаметно всосал, перекачал, перезаписал «мир белковых тел», и искать нас надо теперь за непроницаемой на первый взгляд гладью черной дыры. «Коснись!» Коснешься – и откроется. Машина времени устаревает как средство передвижения. Палец! Достаточно пальца.

«Я» стало требовать письменного подтверждения: пишешь в черном окне «я» – значит, ты есть. Но белковые тела не сдаются без боя. Достают из кладовок ракеты и танки, авианосцы и бронетранспортеры, бомбы ядерные и термоядерные – зря, что ли, их изобретали и клепали, тратили кучу денег? Я богаче – я не тратила. Мир готов и разом покончить с собой, поскольку главное уже перенесено в черную дыру, но Создатель не позволит: «Будете мучиться». Оставит с одним вайфаем, и я буду рассказывать внукам о том, что когда-то давным-давно вместо него были флюиды, даже целые цунами флюидов, и о том, как свежо и остро пахли морем на блюде устрицы во льду.

Сегодня, двадцать лет спустя (опять название французского романа – того, где бунты и казни), мой спутник романтических девяностых тоже приобрел «военный вкус». Как ветеран Североатлантического союза и один из зачинщиков европейского он вел консультации и переговоры насчет санкций в отношении деятелей из России, которых он понимал как самого себя: «Епифан казался жадным, хитрым, умным, плотоядным» – такие ведь они, набившие всем оскомину деятели. Вспомнил, понятное дело, меня, и пришла ему в голову мысль – впервые, эврика, – и ему захотелось немедленно мне ее высказать. Нащупал в кармане айфон, подумал про лежащий в портфеле мобильник, но все это прослушивается, нельзя. Мейлы читают. Телефонов-автоматов больше не существует. Как и privacy. А кто начинает ее искать, немедленно попадает под подозрение – благонадежному гражданину скрывать нечего.

Он хотел написать письмо, как писал прежде, после того как ушла – улетела – навсегда я. Но это все равно что крикнуть в пустоту, отклика не получишь, в сегодняшней полувоенной ситуации обратный адрес – донос на самого себя. Тут его осенила идея: найти меня в социальной сети – вероятность большая. Сам он никакими сетями не пользовался, но те, кто помоложе, там прямо поселились, и его взрослые дети, приезжая в гости со своими семьями, не могли выдержать и десяти минут застольной беседы, чтоб не скосить глаза в черные дыры, которые они выкладывали рядом с тарелками, будто столовый прибор. Он вышел из здания, прошел полкилометра, отмечая по дороге, что каштаны уже зацвели, а в нем нет и капли весеннего настроения – стал раздражительным брюзгой, прямо как покойный отец, по стопам которого, надо признать, и пошел. Не только в профессии – во всем. Отец тоже был влюблен в русскую, пришлось расстаться, после чего характер его испортился: то и дело донимал мать, что это из-за нее, пиявки-жены, он так несчастен. Мать страдала, а он мальчиком хоть и переживал за нее, но завидовал отцу, что была у того какая-то африканская страсть, ну пусть русская, казавшаяся экзотикой на фоне размеренного буржуазного быта.

Он сел в кафе, заказав бокал красного. Сам столько лет устраивал скандалы жене, с тем же пафосом, что опутан оковами, а жена, после того как он вернулся действительно навсегда, с вызовом отвечала: «Так иди к ней, становись бомжом и иди». И он затихал. Не хотел лишиться постов, привилегий, больших денег. И вот теперь, в кафе, глянув на перпендикулярную улицу, по которой с ревом проносилась какая-то очередная демонстрация, он с раздражением подумал, что привык к почтению, подобострастию даже, как и вся каста, к которой принадлежал. Но в последнее время словно бес в людей вселился – кожей чувствуешь ненависть. Ну и черт с ними.

Достал ноутбук, подключил местный вайфай – терпеть не мог всех этих паролей, логинов, везде-то ты теперь «зарегистрирован», никакой свободы, – открыл поисковик и сразу же обнаружил, где меня искать. Зарегистрировался под именем Le Vieux Bouc (Старый козел), он сам очень ценил в себе чувство юмора. И написал личное сообщение. Аккаунт решил уничтожить до вечера, до дома, до ужина в 20.00, сегодня и опаздывать нельзя.

«Это я, – написал он. – Если ты меня еще помнишь». Потом эту фразу стер, глупо. Продолжил: «Хотел сказать только одну вещь. Мы повторили историю Ромео и Джульетты. Монтекки и Капулетти непримиримы. Ты мне не верила, потому что была маленькой глупой девчонкой». Писал он по-французски и употребил не совсем это выражение, а свой собственный неологизм, который я должна была сразу узнать. Написать свое имя не решился. «И как Ромео и Джульетта, мы умерли тогда, нас больше нет. А они есть. И я один из них». Он мог смотреть на себя критически, чем тоже очень гордился, но сейчас это было его открытие: что Ромео умер из-за самого себя, потому что он же и Монтекки-отец, в одном лице. Залпом выпил вино, прямо как тогда, двадцать лет назад, в придорожной стекляшке, хотел заказать второй бокал, но остановил себя. Возраст, надо знать меру. За ужином он будет пить еще, и не это простое бордо, а дорогое бургундское Nuits-Saint-Georges, ради дорогих гостей. Эта мысль его подбодрила. «Помнишь ту дегустацию в Бургундии?» – написал он непроизвольно, вырвалось, хотел стереть, но сообщение вдруг отправилось – как же все это по-дурацки устроено! Вспотел, пока понял, куда тут вообще писать. Ответа все не было. Он смотрел на часы, прикидывая, не опасно ли оставлять Старого козла до утра. Нет, до утра нормально. Ему очень хотелось получить ответ на посетившее его откровение. А пока он изучал мою страницу в «Фейсбуке»[1]. Рассматривал фотографии, с трудом читал записи – русский язык знал, работал с ним много, но уже забыл. В последние – сколько там? – восемнадцать лет он ему не пригождался. Отдыхал от напряжения, которое всегда было связано с этим языком. Занимался сугубо европейскими делами. И вот опять. Ругал себя, что стал меня искать, – ребячество, ностальгия. Мы всегда говорили по-французски, а вдруг и я все забыла?

Во время ужина улыбался, шутил, рассказывал байки – как всегда, но был напряжен. Жена заметила и зачем-то – из вредности – сказала вслух. «Сейчас трудное время, – ответил он, сделав серьезное лицо, – я думаю, все это понимают». Извинившись, встал из-за стола, сказал, что сейчас вернется, пошел в кабинет, запер его на всякий случай, открыл ноутбук, ответа не было. Посмотрел на часы, написал: «Сотру все через два часа». Переправил на «три», отослал.

Я из своей галактики (Galaxy – это же галактика) наблюдала появление коротких посланий, адресата узнала, конечно, но не представляла, что ответить. Писать можно было бесконечное количество слов, ныряя на дно за обломки истории, героями которой были не он и не я, а душа длинной эпохи, верившей, что все должно быть лучше, чем есть. Я стала писать: «Ты как в воду глядел – меня вызвали в КГБ. Как и еще 140 миллионов человек. Но ведь уже целый мир вызван во все эти перепутанные сети. Взят в клещи, пронзен не стрелами Амура, а клещами, показывающимися на поверхности маленькими родинками, и ты один из них. И это твой фронт, не мой». Стерла. О чем я вообще? О том, что вопрос жизни и смерти перестал быть вопросом вообще: не екнуло сердце, не загорелся глаз. С жалостью посмотрела на смешную конспирацию. И ничего не ответила.

Органы на фоне истории

Пентаптих

Зубы

За воротами губ – частокол. С механизмом, перемалывающим что-то небольшое и не очень твердое. А на вид – оборка скелета, который только одним этим украшением себя и показывает, выглядывает наружу – зубцами-бойницами крепостной стены, ожерельем из костяного фарфора. Тридцать два зуба. Самая уязвимая часть конструкции, постепенно их становится все меньше, они болят, сводят с ума, их вырывают, заменяют декорацией.

В России – в той, которую мы уже не раз потеряли – у всех были некрасивые зубы. Глаза красивые, с поволокой, с прищуром, бархатные, влажные. Ямочки на щеках. Обаяние. Руки-ноги-пластика. Все это выразительное, потому что иначе себя не выразишь. С сотрудничеством трудно, со – только соблазнять, прикидываясь джедаем или животным. Животное на сцене – гарантия успеха. Зубов не видно, а если оно их показывает – значит, угрожает.

Зубы плохие, на протезистов большой спрос, но голливудские улыбки у них не получаются. Это у американцев все получалось, а у нас только то, что стиснув зубы, под скрежет зубовный, зубодробительно, чтоб отскакивало от зубов, заточив на кого-нибудь зуб. Это тогда, в советское время запора. Сейчас, во время поноса, получается еще меньше. Но лучше. Запор-забор преодолен, а понос-поднос и преодолевать не надо: поносишь-подносишь.

Так вот тогда одна подруга вышла замуж за иностранца. Это был статус: «выйти замуж за иностранца». Сказка о Золушке. Принц. Зависть сестер и досада злой мачехи. Теперь у нее будут сапоги. «Жениться на иностранке» мемом не стало, поскольку происходило редко, наши мужчины на мировом рынке успеха не имели. Для соответствия статусу нужны были хорошие зубы, «как у них». Подруга нашла молодого протезиста, овладевшего передовыми технологиями, сделала себе красоту и уговорила меня последовать ее примеру.

У меня был отколот кусочек верхнего переднего зуба – одним зубным врачом (говорили просто – «зубной»), не справившимся с управлением бормашиной. Помимо отколотого этой адской машиной кусочка зубы были плохи и сами по себе. Сероватые, желтоватые – пломбировали их какой-то гнусной замазкой, а сперва заталкивали в зуб мышьяк – он убивал нерв, потом почивший нерв извлекали и демонстрировали зубному страдальцу: красный такой червячок. Вот зубы и становились слегка мертвенного оттенка.

Иностранцы говорили: русские никогда не улыбаются. И подводили под это разную философскую базу, но все было прозаичнее: не хотели показывать свои плохие зубы. Некоторые, правда, гордились, у кого рот золотой (южане) или стальной (северяне), но железный занавес любили не все. Чтобы улыбаться, я решила пойти к протезисту. Как его звали – не помню, помню, что был очень красив. Про тогдашних мужчин можно было сказать «красив», поскольку существовал образец красоты – Ален Делон. Кто его хоть как-то напоминал, тот и красив. Был в то время и другой эталон, Роберт Редфорд, если Делон – латинской, гнедой, горделивой, то Редфорд – кельтской, рыжей, радостной красоты, но у нас ценился именно Делон. Это был выбор между «рыжий, рыжий, конопатый, убил дедушку лопатой» и «печальный демон, дух изгнанья», между свойским и недоступным. Теперь точки отсчета красоты нет, есть типажи и просто индивидуумы, такие и сякие.

Мой доктор Делон-Клон опилил мои утлые зубы, сделал красивый мост, и я стала улыбаться, как несоветский человек. Ко мне изредка подходили на улице, говоря, что видели меня в кино, очень понравилось. Хоть я никогда и не снималась, но улыбалась и ускоряла шаг. В тот период, а было мне двадцать с чем-то, я была похожа сразу на двух актрис, одну американскую и одну французскую. Позже узнала, что предки обеих из России. Фильмы с их участием хотя и не шли на экранах, но столичная публика проникала на закрытые показы и на Московский кинофестиваль, где во внеконкурсной программе показывали «всё». Похожесть проявилась во мне внезапно, после того как я обрела улыбку, близкую к голливудской.

Хеппи-энд оказался временным, и я стала ходить к зубным, как на работу, задобрить зубную фею не получалось. Зубных я меняла как перчатки, искала спасителя, но все сплошь были вредителями. И вот однажды, когда я думала, что у меня наконец опять настал зубной хеппи-энд, произошла катастрофа.

Обстановка в Москве и сама по себе была катастрофической. Жара 2010 года длилась и длилась, окрестные леса, торфяники и деревни горели и горели. Дым, пришедший в Москву, становился все плотнее, а распространился, кажется, по всей стране. Мои попытки сбежать за двести километров, в Суздаль, оказались тщетны, воздух и там пропитался гарью, на темно-сером небе солнце выглядело как шарик малинового мороженого.

Когда я вернулась в Москву, дышать было уже совсем нечем, и с каждым днем ситуация усугублялась. Люди штурмовали аэропорты, ходили в масках, дышали через мокрую марлю, мочили занавески на окнах, орошали воздух из пульверизаторов, тщетно пытались купить кондиционер – они были раскуплены подчистую. Я поняла, что надо бежать. Купила билет на завтрашнее утро в Париж, чтобы там переждать экологическую катастрофу у друзей.

Была суббота. Давно заметила, что зубные катастрофы случаются либо в пятницу вечером, либо в субботу. Ну чтоб ты не мог сразу побежать к врачу, а мучился бы пару дней, глотая обезболивающие. Приходилось, правда, и в воскресенье – ночью, утром – мчаться к любому дежурному хирургу. Но тут был другой случай. В шесть вечера мой мост раскололся пополам и упал. Экстренных протезистов не бывает, но выхода у меня тоже не было. Я открыла компьютер и стала обзванивать все стоматологические клиники подряд. Мне везде коротко отказывали, «но был один, который не стрелял» – вошел в мое безнадежное положение, сказав, что быстро мосты не строятся, но дал телефон друга, протезиста-фанатика, который часто работает допоздна, и вдруг он на месте и что-то сможет придумать. Работал друг далеко, но я была готова ехать на край света. Клиника была закрыта, он один торчал в своей лаборатории и что-то мастерил.

Сказал, что попробует изготовить что-то временное. Я сидела у него до часа ночи и в конце концов получила новое украшение скелета, с заверением, что месяц продержится. Я была счастлива – произошло чудо, мне бы только за ночь не загнуться от отсутствия кислорода, а в восемь утра уже самолет в Париж. Единственное, что смущало, – это цена чуда. Денег было в обрез, взяла с собой все и боялась, что не хватит расплатиться с моим спасителем, не останется на Париж, еще и метро закрылось, а пешком отсюда и до утра не дойти.

– Сколько я вам должна? – спрашиваю.

– Нисколько. Это не работа, просто помог.

– Как не работа? Да вы же часов пять со мной возились!

– Работа – когда делаешь как положено, а это времянка, несерьезно.

Снова чудо. Потому что так не бывает. За тот как бы постоянный мост, который раскололся, с меня взяли немалые деньги, а тут – «просто помог». Может, это был святой, может, ангел – как выразить благодарность тому, кто о ней и не помышляет? Привезла из Парижа бутылку хорошего коньяка – единственное, что пришло в голову. Мост продержался долго. Я все не шла к врачу, поскольку к вредителям идти смысла не было, а спаситель работал больно далеко, не наездишься. Стала ходить на пробу – к одному, другому, и все эти гады говорили: долой постылые зубы – да здравствуют сверкающие импланты. Я все же нашла то, что искала. Жаль, что поздно.

Однажды я написала в «Фейсбуке», что у меня болит зуб. «Какое счастье! – откликнулась одна знакомая. – У меня не осталось ни одного зуба». «Я давно уже вырвала все, по совету врача, и больше они не болят, вырвите и вы», – написала другая. «Как неприлично писать о зубах!» – написал некто неизвестный.

И вправду, неприлично все, что оголено. Слизистая – будто одетый с ног до головы в кожу организм приоткрыл свою суть. Зубы – которыми решил похвастаться скелет, показав, какая он белая кость. И не подумал, что подставляется. Хотя это может быть и посланием. У других хищников с зубами все в порядке. Им как бы положено. С другой стороны, массивным зубным разрушениям подверглись только советские люди – может, заведующий земной жизнью так выразил свое отношение к советской власти? И велел искупать вину страданием. Кто свою дозу отстрадал, тем даровалось чудо, как мне.

Голова

В стране происходит переход в другое агрегатное состояние. В какое именно, непонятно, а называется «перестройка». Россия избавлена от землетрясений, цунами, тайфунов природных, зато приговорена к политическим. Изредка они бывают благотворными, когда все плохое смывает в сторонку, проваливается под пол, растворяется в воздухе, а все хорошее, наоборот, являет себя миру. Долго триумф не длится, «все плохое» возвращается, отплевываясь кровью.

Перестройка задумывалась легким ветерком (под лозунгом «свежий ветер перемен»), а обернулась разгулом стихии. Стихия подхватила меня и понесла на руках, и это, конечно, прекрасно, когда тебя несут на руках. Но было одно но: у меня начала страшно болеть голова.

Я спала на диване, купленном у домовитого приятеля, который решил заменить его на более респектабельный. А я заменила им тахту, на которой спала еще в детстве, так что вся ее внутренность погнулась и свалялась от моего на нее бесперебойного воздействия. Примерно как наш организм под воздействием мира, оттаптывающегося на нем всем своим весом: ось гнется, пружины суставов превращаются в соляные столбы, провисают провода сосудов, и постепенно все теряет форму и содержание.

Диван был молод и свеж, только пришедшая в гости мама, у которой вообще была мания облагораживать пространство благородными материалами, сочла обивку негодной и самолично обила его коричневым бархатом в рубчик. Потом сшила такие же занавески, украсив их красной бахромой. Мама любила, чтоб был ансамбль. С ансамблем – совсем другая жизнь. И тут как раз – свежий ветер перемен. Мама-то уже давно переиначивала советскую вульгату: шила старинные абажуры из комбинаций (это такое женское белье, из тонких тканей с кружевами, которое надевали под платье, – его же больше не существует?), старых гипюровых кофточек и бахромы. Как-то купила туфли фабрики «Скороход», обклеила их белой кожей, получились сапоги выше колен, всем на зависть. Вязала вечерние платья с бисером. Шила яркие кофты и юбки в стиле пэчворк. А свежий ветер перемен ее не обрадовал: продукты, которых и так было немного, постепенно исчезали, и не только продукты, потому энергия уходила на добывание, доставание сложными путями, запасы, склады, сбережение всего, включая консервные банки из-под шпрот – на черный день. Многие женщины поколения, видевшего войну, так делали. Помнили голод. Но тут была еще и болезнь.

А я беззаботно сидела на своем новом диване, дом всегда был полон народу, питались чем бог пошлет, и только дух захватывало от урагана перемен. Толпы иностранцев, журналистов и дипломатов, все хотят дружить, зовут в свои посольства, приходят в гости, сцены открываются скопившейся в подполье художественной молодежью, телевизор из предмета мебели превращается в горячий пирожок, журналы публикуют то, за что еще вчера можно было угодить в тюрьму, – происходит настоящая революция. Из уютного, хоть и под дамокловым мечом, закутка со своей, близкой по духу аудиторией мы вдруг оказались на площади, под прожекторами, эхо разносилось по свету – это была внезапная и существенная перемена.

И вот однажды просыпаюсь я на своем диване с дикой головной болью. Цитрамон, спазмалгон, пенталгин – ничего не помогает. Голова гудит, раскалывается, будто стационарное напряжение скакнуло, энергоблок взорвался и теперь в ней – Чернобыль. Это началось через пару месяцев после аварии – видимо, облако дошло до Москвы и, не зная, куда податься, засосалось в мою голову. Это было облако не радиоактивного распада, а распада СССР. Пока только облако.

Голову не поднять. Слишком много она весит, а внутри хрупкая – «не кантовать». Не знаю, что значит «кантовать», но так было написано на коробках с тем, что бьется, и с тем, чей верх ценнее низа.

Одно дело, когда поболит и перестанет, а если длится и длится, надо идти к врачу. Впрочем, моя соседка умерла за несколько секунд. Я как-то зашла к ним, чтоб поболтать с ее дочерью, моей подружкой и ровесницей – мы тогда были школьницами. Подружка куда-то вышла, так что мы немного поговорили с ее мамой – это была очень красивая и всегда любезная женщина. Сейчас, в момент нашей последней встречи, ей пятьдесят, и выглядит она такой же цветущей, как обычно. Я вернулась домой, а буквально через десять минут ко мне спустилась подружка и стояла, ошарашенная, на пороге. «Мама умерла». – «Как? Я же только что с ней разговаривала». – «Прихожу, вдруг мама говорит: „Голова болит“, – и так обхватила ее руками. И вдруг застыла. Я вызвала скорую. Но уже было все.

На меня это тогда произвело сильное впечатление. А теперь я носила боль в голове и представляла, что так же должен был себя чувствовать Зевс, когда его голову распирало от того, что в ней рождалась Афина, богиня мудрости. Чтоб узнать, что в голове у меня, друзья отправили меня к врачу. У одного из них как раз отец был невролог или невропатолог, в общем, по этой части. Он сказал, что больше всего это похоже на фронтит – воспаление лобных пазух. Сделал рентген. Рассматривая снимок, сказал: «Ты человек будущего, у тебя нет лобных пазух, а они – атавизм». Я, конечно, сразу хватилась копчика – нет, он, обрубленный под корень хвост, никуда не делся, а эти, о существовании которых я даже не подозревала, слетели. «Что же тогда на их месте?» – спросила я. «Не знаю, – ответил доктор, – что-то есть, но это не лобные пазухи, и это самое главное – значит, не фронтит».

Будущее наступило, и я его, стало быть, провозвестник, может, уже ни у кого не осталось лобных пазух? Открыла поисковик узнать, так ли оно, – пишут, что у 5–15% населения их нет. Стало быть, еще не конец истории – должны же 85% атавистичного населения успеть сбросить свои лобные пазухи! А может, и нет, раз за столько тысячелетий не получилось.

Меня проверили на менингит, энцефалит, мозговое кровообращение, аневризму, гипертензию, глазное давление, но ничего не нашли. Знакомый доктор посоветовал пить белладонну, сказав, что женщинам она вообще показана. Тогда я не знала, что это такое, а белладонна свободно продавалась в аптеках, и я стала пить. Не помогло. Это уж потом, с появлением интернета, я узнала, что другие названия этого снадобья, в переводе с итальянского означающего «красивая женщина», – бешеная ягода, бешеная вишня и что она ядовита. «Белладонна упоминается в травнике Фокса, изданном во второй половине XV века. Но еще раньше люди стали использовать это растение как источник яда. Из нее готовили мазь, которую использовали во время судов над ведьмами. При ее втирании действующие вещества попадали в кровь, что вызывало галлюцинации, и жертвы под пыткой говорили все, что от них требовали».

Так вот оно что – это же было одно из основополагающих советских лекарств. Еще моя бабушка пила салол с белладонной, зачем – неизвестно. Да все известно: «говорила все, что от нее требовали». Революционные галлюцинации.

Орудие против тайфуна в голове все же нашлось – тазепам. Успокоительное. Важно было только проглотить таблетку до того, как тайфун сформировался, прихлопнуть его таблеткой при первых вихрях. Признаки начинались во лбу, там, где место лобных пазух заняла неизвестность. И вот настал «главный день», 12 октября 1986 года. Так, по крайней мере, мне сказали в клубе «Поэзия», возникшем, как и моя головная боль, несколько месяцев назад. Но голова болела не все время – периодами, а поэтический вечер 12 октября готовился, согласно летописям, круглосуточно. И суть его была как раз в том самом выходе на «большую сцену». К народу, к широкой публике, к массовому читателю. Потому что на дворе «новое мЫшленье», «гласность» и тот самый свежий ветер.

К сожалению, я социопат. И принять активное участие в жизни какой-либо, пусть самой чудесной, организации, движения, партии, клуба не в состоянии. Потому и жизнь клуба «Поэзия», членом которого я состояла, прошла мимо меня. Мне только сказали: близится главный день, вечер в ДК «Дукат», ты будешь выступать. Это был дом культуры табачной фабрики «Дукат», а курильщики тех времен делились на куривших явскую «Яву» и дукатский «Пегас». Его я тоже курила, но «Ява» должна была быть явской, а не дукатской, а она далеко не всегда была в продаже. Все, конечно, мечтали об американских сигаретах и с придыханием произносили их волшебные названия – «Салем», «Пэлл-Мэлл», «Мальборо», «Кэмел», «Филип Моррис», но они доставались только тем, кто имел доступ к магазинам «Березка», где все продавалось на запрещенную в СССР иностранную валюту или чеки Внешпосылторга – для советских людей, допущенных к работе за границей. То есть единицам. Запад в советской печати всегда клеймили, но негласный принцип «все лучшее – иностранцам» не позволял представителям «прогрессивного человечества» приближаться к их посольствам, домам, магазинам и гостиницам, где они останавливались. Перестройка стала эти барьеры убирать, так что американские сигареты уже можно было получить в подарок от тех самых нахлынувших иностранцев. Потом курение везде запретили, с этого и пошло, запреты множатся, и теперь я презираю все государства, каждое по-своему. Облако полураспада нависло над Землей, выпадая то там, то сям истребительными осадками. В голову засасываются однокоренные облака: спада, падения, нападения, напастей, припадков, попадалова, впадения в маразм, перепада температур, упадочнического духа, пропадения пропадом.

12 октября 1986 года я проснулась на своем бархатном диване, будто на доске с гвоздями, – головная боль была уже в разгаре и не отступала весь день. «Главный вечер» я пропустить не могла и оказалась перед дилеммой: то ли принять двойную порцию тазепама и выступать в полусне, но с усеченным цунами в голове, то ли не принимать и произносить слова тихо, поскольку звуки голоса становятся внутри головы деревянными молоточками и могут все там расколошматить. Выбрала тазепам.

В ДК «Дукат» пытались прорваться несметные толпы, их отгоняла конная милиция, пускали только по билетам, но народу в зале оказалось все равно больше, чем мест. Зал был огромен, публика наэлектризована, поэты должны были зажечь. Наверное, и зажгли, но я не запомнила ничего. Даже того, что и как читала сама, кто выступал еще, как реагировал зал. «Главное событие» осталось для меня слепым пятном, о котором я знаю только из воспоминаний организатора.

Потом было много выступлений, бум длился года три, а голова болела все реже, по мере превращения советских органов в атавизмы, а затем и ликвидации хвоста и рогов. Вот же что такое, эти лобные пазухи, подумала я в период ликвидации, – это то, из чего росли рога! И они опять выросли – в виде панциря. Потому что пазухи питают рога и – шире – способствуют ороговению всего человеческого. По крайней мере того, что принято называть человеческим. Хвост, правда, не отрос, поскольку не стало вождей, произошедших от обезьян. Нынешние произошли, видимо, от Арахны, бросившей вызов Афине, богине мудрости и собственно головы, и превращенной ею в паука. От пауков у нынешних – умение плести паутину всеми восемью руками, собирать в нее самое вкусное и выедать мозг. Ох, вот же какая еще есть болезнь головы – арахноидит, воспаление паутинной оболочки мозга! Но и это был не мой случай.

Афина избавила меня от головной боли после сотрясения мозга. Это произошло в конце 1990 года, когда нервное напряжение снова стало нарастать. Облако – на сей раз грядущего путча – опять закружилось в голове. И вот однажды я переходила улицу на зеленый свет, когда все машины стояли как вкопанные, один «жигуль» резко выехал на переход и сбил меня. Краем глаза я заметила его и отскочила, потому была только задета, но упала и потеряла сознание. Очнулась в Склифе, там мне предложили полежать у них недели три, но на носу был Новый год, и вообще лежать я могла и дома. И так и лежала на своем бархатном диване. Голова больше не болела, но оторвать ее от подушки я не могла, поскольку она тут же начинала кружиться и меня начинало мутить. Под Новый год стало получше, а сам он запомнился навсегда. Единственным продуктом, который оставался на полках магазинов, был сливовый компот. Так что им мы и чокались. А друг купил поросенка. Мы вместе с ним сходили на рынок и обнаружили у пустующих прилавков двух мужиков. Один стоял с меховой шапкой из енотовидной собаки, другой – с маленьким поросенком. Я купила по дешевке шапку, а друг – за бешеные деньги поросенка, которого мы тут же и зажарили, придя домой. Так что к компоту была закуска.

А потом я уехала и за последующими чередованиями закатов и восходов родины наблюдала издалека. Тазепам еще некоторое время лежал в сумке, как последние несколько лет, но так больше и не пригодился. Диагноз, на котором тогда сошлись врачи и который мне ставили с детства – вегетососудистая дистония, – теперь признан несуществующим, да и тогда казался нелепым. Правильный диагноз – включение облаков высокого напряжения в нейронную сеть без адаптера. Раньше адаптеры были прямо встроены в черепную коробку, но потом повылетали, к сегодняшнему дню – почти у всех. Приходится мастерить их самим из подручных средств. Держусь пока. И хватаюсь за голову каждый день, потому что молнии сверкают и сверкают.

Домовитый приятель умер – в настигшем его, такого основательного, раздрае. Друг жив, уехал, проклял родину и стал веганом. Диван умер – злая тетка, которую я пустила пожить в свое отсутствие, выкинула его на помойку как старого советского урода. Мамины занавески живы, хранятся у меня, аккуратно сложенные. Ее абажуры подсвечивают лампочки продолжающегося научного прогресса, которых она не видела. Мама умерла после долгой болезни головы, в которой росла не обнаруженная медициной опухоль. Я сейчас в том возрасте, когда ее не стало, хотя фактический ее разрыв с жизнью произошел гораздо раньше. Благодаря ей и случившемуся тогда урагану моя жизнь счастливее, чем была ее. И благодаря отцу, у которого адаптер так и оставался встроенным, отчего он прожил очень долгую жизнь. Теперь нет и его. Но еще не все потеряно, раз голова до сих пор на месте.

Глаза

Сызмальства думала, что глаза – главное (и язык подтверждал: береги как зеницу ока), и считала свое зрение идеальным. Длилось оно вплоть до первого дефолта, 1998 года, когда доллар стал стоить вместо шести рублей двадцать один. Именно тогда я и пошла заказывать свои первые очки. Второй дефолт, 2014 года, сделал меньший скачок: вместо тридцати рублей – шестьдесят, зато моральный свищ так и свищет с тех пор. Вот и зрение мое скакнуло, а потом медленно поползло вниз – для синхронизации жизни организма с жизнью родины.

Глаз устает фиксировать тягучий процесс, а язык в ответ на стресс переходит к метафорам: время закручивает в воронку, затягивает удавку, заводит в непролазную чащу, вешает на стену ружье и дамоклов меч над головой. И у меня три вида очков для того, чтобы всматриваться в происходящее: для чтения книг (эмиграция из свалявшейся пряжи мира), новостей на компьютере (сводки из растревоженного улья) и еще одни, чтоб не быть Красной Шапочкой, которая спрашивала у волка: «Бабушка, почему у тебя такие большие уши?» – ей бы очки «для близи».

Не верь глазам своим – вот что еще пророчески советовал язык, когда основания к тому были эфемерны. В прежние века часто жаловались на чертей, в двадцатом – видели летающие тарелки и лозунги, и язык им отвечал «не верь». Но настоящее «не верь» появилось только в двадцать первом веке, когда фотошоп может обмануть любого. Постправда превратила реальность в лохнесское чудовище, которое высунет голову и исчезнет, или в золотую рыбку, которая вильнет хвостом и скроется на глубине. Глаза видят только светящуюся поверхность, что на экране, что в округе, и «все не то, чем кажется».

Однажды я, фанат Греции античной, решилась посетить современную. Понимая, что она другая, прикидывая, с чего лучше начать, пошла в турагентство и попросила двухнедельный тур на Крит. Девушка в агентстве спросила, поеду я одна или вдвоем, а узнав, что одна, стала убеждать меня, что лучше на Родос.

– Почему?

– Поверьте, что лучше.

И я поверила. Посмотрела каталог с отелями, выбрала, оплатила, заполнила анкету на визу (Греция еще не была в Шенгене) и стала ждать. Время шло, я звонила в агентство, но мне отвечали, что виза не готова, а пакет документов мне вручат вместе с ней. И вот утром улетать на Родос, а в шесть часов вечера визы так и нет. Агентша успокаивает: «Обычная практика, не волнуйтесь», и ближе к десяти вечера, несмотря на поздний час, я получила из ее рук у стен посольства свой паспорт с визой, билеты и отельный ваучер.

– Только отель будет не тот, что вы выбрали, но равнозначный, не волнуйтесь, – сказала агентша.

– Как не тот? – возмутилась я.

Выбирала я какой-то красивый, с цветущим садом, прямо у моря, четырехзвездочный. В те времена (а это был 1997 год) существовало правило: в четырех звездах (пять были редкостью и абсолютной роскошью, не то что теперь) на ресепшн обязаны были говорить на трех европейских языках, а я боялась, что греки говорят только по-гречески и я не смогу с ними объясниться.

– Тот, – ответила агентша, – отказывается принимать туристов из России, и мы вынуждены были заменить его на другой. Но он нисколько не хуже. – И опять добавила: – Не волнуйтесь.

Темно, я стою на улице с паспортом, билетом и ваучером и уже ничего не могу изменить. Агентша, конечно, нагло врала, но я ей верила, будучи неопытным туристом с еще не изжитым комплексом советского человека, от которого могут шарахаться, как от зачумленного. Я совсем не представляла себе, что такое Греция, тем более что меня вообще не хотели пускать в страну, по словам агентши (и это было правдой), поскольку у меня стояла виза Македонии, в которой я недавно была на поэтическом фестивале. Как я узнала позже, нет для грека худшего оскорбления, чем существование государства с названием Македония, поскольку Македония – название Северной Греции, откуда был и Александр: по-нашему Македонский, по-гречески – О Мегас, Великий.

Прилетаю на Родос, захожу в отель и обнаруживаю, что в нем идет ремонт. Отбойные молотки, всё в цементной пыли, села я в своем номере на кровать и загрустила. И вдруг вижу – ползет что-то огромное черное. Я сжалась на кровати, позвонила на ресепшн и прерывающимся голосом стала звать на помощь. Портье, как и полагалось в четырехзвездочном отеле, пусть и почти закрытом на ремонт (пока что, в разгар сезона, я там не встретила ни одного человека), говорил по-французски и даже весьма бойко. Он влетел в комнату, посмотрел на ужасное насекомое и расплылся в улыбке: «Так это же наши друзья тараканы, они на Родосе везде!» Ну и опять мне было предложено «не волноваться». Я спустилась вниз, села за столик у входа и горько заплакала. Двухнедельный отдых был испорчен, ни с их друзьями-тараканами (раза в три больше московских), ни с их отбойными молотками жить было невозможно, а денег на то, чтоб плюнуть и переселиться в другое место, не осталось. Вдруг за мой столик подсела пожилая дама. И спросила, на каком языке я предпочитаю разговаривать. Она говорит на девяти. Я рассказала по-французски про свою беду, и дама, к которой я сразу почувствовала расположение, сказала, что поможет мне. Она отдыхает в этом же отеле, несмотря на ремонт, поскольку для нее это бесплатно, владелец отеля – ее сын, а ее покойный муж был почетным консулом и у него здесь были апартаменты. А сама она живет в Афинах.

– Вы гречанка?

– Нет, я родилась в Палестине. В те времена, когда евреи и арабы жили дружно.

Оказалось, ей девяносто лет.

Оставив меня на некоторое время, она пошла внутрь, а когда вернулась, то сказала, что меня переселят в ту часть – а отель был довольно большой, – где нет ни ремонта, ни тараканов. И я переехала, и жизнь стала налаживаться. Батами (так звали мою спасительницу) удивляла меня каждый день. Попросила перевести через дорогу. Оказалось, она ничего не видит, с годами ослепла. И ходит безо всякой палочки и собаки-поводыря.

– Как же вы, – спрашиваю, – путешествуете одна?

– Не вопрос, – отвечает, – везде люди помогут, вот как вы сейчас. А сюда езжу каждый год, все знаю на ощупь.

Наверное, подумала я, есть разница, когда слеп от рождения или терял зрение с годами. Зрительная память сохраняется.

Батами стала обсуждать со мной литературу, и я опять удивилась, поскольку она говорила о недавно вышедших книгах.

– Вы же не видите!

– Ну да, я уже давно слушаю аудиокниги.

Потом Батами потащила меня на концерт, еще через пару дней на выставку. Я поражалась ее энергии и интересу ко всему на свете. Спросила, откуда она знает столько языков.

– Так иврит и арабский были, само собой, в Палестине (государство Израиль все еще было для нее новшеством, а разговор, напомню, происходил в 1997 году), потом вышла замуж за дипломата, мы жили в Швейцарии, в Англии, Германии – так я и выучила языки всех стран, где он работал. А когда муж вышел на пенсию, мы осели в Афинах. Умер он, когда мне было семьдесят лет.

– Сочувствую.

– Нет, что вы! – Батами засмеялась. – Лучшие годы моей жизни – как раз после его смерти.

Я опять удивилась:

– Почему же вы не развелись, если вам с ним было плохо?

– Что вы, деточка, какие разводы! В наше время это было невозможно.

– Он с вами плохо обращался?

– Не то что плохо, но в то время жена должна была быть тенью своего мужа, а жена дипломата не только фамилию, но и имя свое должна была оставить. Меня называли мадам, и дальше шли имя и фамилия мужа. Я только в семьдесят лет и стала снова Батами и смогла жить, как мне всегда хотелось. И я его никогда не любила.

– А зачем же замуж выходили?

– Так никто моего мнения не спрашивал. Девушку из хорошей еврейской семьи родители выдавали замуж за кого считали нужным. Да, тогда так было принято.

Я поняла, что молодость Батами началась в семьдесят лет, как если бы это было восемнадцать, потому внутренне ей теперь вовсе не девяносто, а около сорока. И еще – потеря зрения для нее совершенная мелочь по сравнению с потерей свободы и самостоятельности длиною в жизнь. По ее рассказам так и получалось: детство, а потом сразу «после семидесяти». О промежутке и вспомнить было нечего.

– А как же вы смотрите выставки? – как раз сегодня она тащила меня в какую-то галерею внутри Родосской крепости.

– Так я там встречаю знакомых, они мне рассказывают, и по радио слушаю передачи о современном искусстве, у нынешних художников вообще описание важнее самого произведения. Видеть?.. Так я уже все на свете видела. А теперь чувствую – в моей замужней жизни чувства считались чем-то неприличным. Мы жили в рамках этикета: продемонстрировать радость повышению в должности коллеги, восхищение новым платьем жены, иногда надо было делать вид озабоченный, иногда скорбный. (Это же эмодзи, подумала я, как и сейчас.)

Не знаю, как Батами выбирала для меня в подарок блюдо – традиционная греческая керамика, – она же не могла его разглядеть, но блюдо очень красивое, до сих пор висит у меня на стене в кухне.

Потом мы переписывались. То ли она сама печатала на пишущей машинке вслепую, то ли у нее был секретарь, но она вела переписку, делясь своими новыми чувствами. Картины мира застыли, став воспоминаниями о музейных экспонатах, а новые чувства все прибывали. Книга, концерт, новости культуры. Другие новости, похоже, ее вообще не интересовали.

Получилось, что ее глаза не были «зеркалом души». Они смотрели ровно и одинаково, как во времена ее «притворной» жизни. И она ничего не боялась. Потому что это же «у страха глаза велики». Я увеличиваю их очками.

Был у меня момент ссоры с глазами. Мы приехали отдыхать на Кипр, и вдруг из глаз стали течь густые, как сироп, слезы. Потом они стали зелеными, и эта зеленая пелена на глазах покрыла для меня Кипр то ли патиной, то ли тиной, хотя это была все та же любимая греческая земля. В Грецию я стала ездить постоянно, а на Кипре поставила крест. В этом нет логики, но ведь на все – «смотря как посмотреть».

И на нашу сегодняшнюю жизнь я смотрю тремя разными парами глаз, ну или очков.

Книги, которые прорастают в жизнь, мрачны, а другие не прорастают. Место утопий заняли антиутопии, изменилась и ткань языка: вместо парчи и ситца – полимеры, а к стихам если поднести зеркальце – оно не запотевает.

Зато окружающий мир стал чист, прозрачен и насыщен, как никогда. В нем все быстро, вертко, бесконтактно. Все реже глаза в глаза, все чаще глаза в экран. Мир стал одним большим экраном, но все судьбоносное происходит по ту его сторону. Где нас нет, но кто-то есть. Постправда – это, собственно, мир, в котором каждый выбирает и покупает реальность, как одежду в магазине. И стычки носителей этих разных реальностей неизбежны. Истина искрит не в философском смысле, а в самом что ни на есть практическом. Кто заказал-приказал? Видим только, как выкручиваются. Выбираем версию согласно собственным настройкам, ждем, когда «будущее покажет». Хотя в него никто не стремится, источник вдохновения – ушедшее за горизонт, а кто всматривается в то, что из-за него выползает, у тех депрессия.

Моя эмиграция в чтение между тем провалилась. Сидела я в саду за столиком, читала. Потом встала, оставила очки на столике и пошла проведать неистребимую сныть, слизней, тлю и вспыхивающие, несмотря на этот безнадежный антураж, соцветия. Вернулась через несколько минут – очков нет. Сорока унесла – кто ж еще! Теперь я обречена барахтаться во всемирной паутине, а это совсем другое, чем священнодействие считывания букв с бумаги.

Человек и ткущаяся им паутина цивилизации – величины переменные, перемены заданы самой программой. Я вот раньше боялась пауков и, когда видела паутину, снимала ее. А недавно прозрела: паутина стреноживает кровососов. И пусть ее будет больше, пусть все ею покроется, пусть. Паук плетет паутину, пук – путину, пак кроет патиной, а к – тиной. Это так язык описывает смотровую площадку глаз и желает им приятного просмотра.

Шея

Шея – короткое слово, по-французски вообще – ку. Шея бывает и длинной, но воспринимается коротко: переходник, провод от головы-главы к низовьям общества. И наоборот, секретарский пост, передающий главе запросы снизу: желудок хочет есть, печень пить, первичный половой признак – сбросить одежды и броситься в омут. Это «сердце рвется на части», «глаза боятся, а руки делают», «мурашки бегут по спине», «люди сидят в печенках», а про шею – никаких эмоций. Шея и шея. Украсить галстуком или ожерельем – как-то обозначить эту границу между начальником и исполнителями. Дают по шее, гонят взашей, вешаются на шею, садятся на шею, и сидишь как дурак с вымытой шеей – народ шею явно недолюбливает.

Я раньше ее тоже не ценила. Но настал черед. Началось с конфликта головы и тела. Голова велела телу не бросаться в омут, тем более с ней, с головой. Тело самонадеянно решило, что голова боится. Но голова не боялась – чего ей бояться? Она просто устала от мыслительной карусели – куда преклонить голову, как адаптироваться к местности, у каждой из которых свой набор кодов. Мы, голова и тело, то есть я, колесили из страны в страну. Родина умерла как точка отсчета. Я хоть и радовалась, что от родины-маразматика родится родина-принцесса (можно считать это и операцией по смене пола и возраста), но пока что она была золушкой-замарашкой, и дело даже не в том: она перестала быть точкой отсчета. В ней строилась новая жизнь, а моя голова решила оставить великую стройку, чтобы поскорее узнать, что там снаружи. И еще – умирала мама. Голова это отчасти понимала, но тело, с которым теперь идентифицировалось мое я, было уверено, что мама будет всегда, потому что и была всегда. Вне зависимости от болезни, которая уводила ее все дальше от жизни. Вопрос, что по этому поводу думала я. Ничего. Потому что думает голова, а тело просто есть, как и все вокруг него – просто есть, здесь и сейчас.

У тела, которое впервые в своей подневольной жизни стало руководить головой, был праздник. Оно собой любовалось, оно себя наряжало, по мере возможностей, которые были скромны, потому и наряды – такие прекрасные на фоне того, во что тело облачалось на родине – не производили на окружающих никакого впечатления. А тело очень хотело их одобрения и даже восторга. Оно ходило по легендарным улицам города грез, о котором два века мечтали соотечественные ему тела. Оно чувствовало, что в его жизни произошло главное. Оно оторвалось от головы. И оно было готово умереть вместе с другим, избранным им инородным, телом, в обнимку, прямо сейчас. Но у инородного тела этот романтический порыв вызвал паническую атаку, отрываться от головы оно категорически не собиралось. На его голове висели обязательства перед семьей и родиной, на которую голова работала, а родина его не допускала слишком близкого контакта с головой противника. Да, его родина считала меня противником, несмотря на то что мы теперь были одним целым. Инородная голова пыталась – то со слезой, то с металлом в голосе – объяснить мне, что телá – да, а гóловы – нет. И всегда будет – нет. Из-за несовместимости родин. Но адресовать этот месседж моему телу было бессмысленно, оно больше не реагировало на командный пульт – перешло на местное самоуправление.

Тогда и строящаяся родина шла по тому же пути и голосовала сердцем, так что голова моя напрасно сокрушалась, что ее единственное любимое детище – тело – неразумно. Это было веянье времени. И у времени был запах взрыва и чувство легкости, когда плывешь в радиоактивном облаке, которое само несет тебя в неизведанное. Ведь жизнь, как считает человечество, начинается с большого взрыва. И эта началась так же. А в слово месседж, или, по-французски, мессаж, которое стало определяющим для открывшейся тогда эпохи, завернуты еще два: «месса» и «мессия». Месса – священнодействие, та самая скрепа, в которой любые действия и слова воспринимаются как операция и шифровка. Мессия – намек на то, что эпоха у нас завершающая, с выходом автора на поклоны. Автор ведь, когда ставит точку в своем сочинении, в истории в том числе – когда ходы исчерпаны и все начинает повторяться.

Для шеи шло время сверхнапряжения. Заменявшие уволенную голову друзья взывали к разуму, видимо, не зная, где он находится, тело голосовало сердцем, и шея оказалась в эпицентре диалогов глухого со слепым. Лишившись своих привычных функций, она как-то неестественно вытягивалась. Вот должно вернуться с работы инородное тело, казалось бы, что тут такого – откроет дверь ключом, можно броситься ему на шею, а зачем открывать окно и вытягивать свою куда-то за угол, чтоб посмотреть, не показалась ли из-за него машина, которая и не машина даже, а божественная колесница? И потому так было, что время от времени колесница не появлялась, оттого что Гелиос, он же солнце, закатывался навсегда и наступала бесконечная тьма. Это когда инородная голова брала верх над вверенным ей телом, потому что родина давала по шее и тело подчинялось. А потом солнце снова светило, люциферно и снова навсегда.

Мама умерла. Далеко, в Москве. Голова ее, в которой и была болезнь, умерла гораздо раньше, чем в то утро, когда я проснулась и увидела, как дворовые голуби истово бьются о стекло. Я уже все знала, когда раздался телефонный звонок. Мне сообщили о смерти тела, то есть окончательном его исчезновении с той площадки, где все объединены одним и тем же делом: живем. Произошло это очень давно, но и сейчас отсутствовавшая тогда и присутствующая ныне голова отворачивается от тех дней, месяцев, лет. Когда было невозможно спать, когда фоном было то самое слепящее солнце, лучи которого непроглядная тьма превращала в свои чернильные щупальца.

Тело мчалось в аэропорт, из аэропорта, мчалось туда, куда не хотело. Оно не хотело в эту Москву, где открылась черная дыра, но потом, после всего, именно в этой Москве и стало искать исцеления, воссоединения с головой, восстановления целостности. И тут, в Москве, произошел казус. Было холодно, серо, муторно, но голова, как-то неустойчиво, на соплях пристроенная к телу, уже приступила к работе. Ей казалось, что она провела в безделье целую вечность. Обрывочно помнила последние всплески активности, но когда это было – неизвестно. Вроде не так уж давно, но провал в бездну – это все равно вечность. Так что она как бы начала жить заново, а тело, наоборот, искало небытия, в котором бы спрятаться от непереносимого страдания. В этой обстановке что-то и произошло с шеей. Острая боль между горлом и ухом, будто продели иглу. Аспирин, конечно, но он не помогал. Пора было возвращаться в город грез. Завершить дела и – это уже было решено – вернуться на родину. Родина казалась мягкой, обволакивающей – никогда я не воспринимала ее такой, и все в ней стали будто немного детьми, бегающими, играющими, восторженными, рассерженными, наивными. Я была старше всех – я пережила апокалипсис.

В городе грез боль от иглы между горлом и ухом слегка поутихла, зато на шее стала расти шишка. Пошла к врачу, вернее, пошла по врачам. Анализы такие и сякие, рентгены, УЗИ, пункции – и только недоумение одного эскулапа за другим: диагноз поставить невозможно. И меня отправляют к хирургу, который говорит: резать. Что же резать, если нет диагноза? «Разрежем – посмотрим, – бодро отвечает хирург. – В любом случае ничего хорошего ждать не приходится, а каждый день дорог». В городе грез у меня была страховка, все было бы бесплатно, но я слышала, что хирурги получают за каждую операцию большие деньги и упускать такую возможность не хотят. На родине в то время медицина еще не стала крутым бизнесом, больницы барахтались в нищете, грязи и полчищах тараканов, но я гордо сказала хирургу города грез, что операцию буду делать в Москве. Да, под родиной я неизменно имею в виду Москву, а не восьмую (former шестую) часть суши.

Хирург пришел в ужас, обозвав московских коллег коновалами, но у меня же теперь родина! Середина девяностых, самый разгар и угар, я в восторге. Это ж и у родины тело и голова поменялись местами! Тело велит – голова исполняет. А сама голова велеть ничего не может, потому что не так-то просто сделать чертеж перепланировки одной восьмой, капремонт без выселения. Именно тело, жившее как арестант при родине-маразматике, перевернуло шахматную доску. Голова-то ко всему умеет адаптироваться. Шея родины набычивалась и вертелась во все стороны в поиске новой головы. Новой родине-принцессе, само собой, нужна новая голова. В суматохе никто и не заметил, что старая голова отряхнула прах со своих ушей и вернулась на прежнее место. Исправно, теперь уже, удовлетворяя потребности народного тела – пока не насытится.

Я пришла в больницу, молодой хирург только посмотрел на меня и сразу поставил диагноз. Анализы были готовы через пару дней, и они диагноз подтвердили. А из города грез я получила диагноз по почте, в конверте, через полтора месяца – тот же самый. В московской больнице собрали консилиум, постановили, что место, в котором открылась чакра, то есть, наоборот, киста, – то самое, где проходят все главные провода и проводки от головы к телу и обратно, так что операцию если и делать, то только «по жизненным показаниям». Это когда иначе помрешь. А пока надо периодически высасывать из шишки жидкость, которая в ней образуется. Она, эта проклятая шишка, высасывала то ли из тела, то ли из головы все наличные соки. А я как раз часто тогда ездила в разные страны выступать на фестивалях. И вот в Лиссабоне, после выступления в мэрии, совсем лишилась сил. Зал, где мы читали, был обставлен в стиле прежних благолепных веков. Там стояли танкетки, козетки, диванчики – все на гнутых ножках и обитые шелками. На всем этом можно было посидеть в ожидании торжественного ужина, который давал мэр. А моя голова, которая тогда была в процессе возвращения себе прежнего статуса, стала такой тяжелой, что пошла ко дну – и отключилась на антикварном диване. Да, шишка на шее снова забрала у нее большую порцию соков. Это был укор телу: хотело расстаться с головой? Получи.

Так продолжалось довольно долго, года три, открывшийся в шее резервуар опустошали, он снова наполнялся, и чем дальше, тем быстрее. Шишка шла к дефолту, пережив дефолт родины ненадолго, в том же году голова оказалась полностью отсоединена от тела, поскольку ненасытная шишка выкачивала из нее всю влагу, как какой-то насос, без остановки. Пришлось лечь на операцию. Тараканы в палате ползали почему-то не по полу, а по стенам. Это все, что я запомнила из того вечера, который провела на койке. Подписала бумагу, что предупреждена об опасности операции. Мне не было страшно, потому что мне было плохо. И еще я думала о том, что как надо, так и будет. Либо тело с головой отправятся в небытие, либо выживут вместе. Многочасовая операция, многочасовой наркоз. На лестнице, у лифта, на каталке меня тщетно пытаются разбудить, но вдруг я вижу открывшиеся дверцы лифта и отца, склонившегося надо мной. Я проснулась, потому что он позвал меня в ту жизнь, которую я знала, а врачи, добивавшиеся от меня признаков жизни, не предлагали ничего интересного взамен сна.

Теперь уж и отца нет, но он пробыл со мной долго, дав понаблюдать за тем, как душа естественным образом, будто в замедленной съемке, высвобождается и из тела, и из головы, оставляя их, как износившуюся земную одежду. Он думал, что знает, куда направится его душа, и даже если знал это не вполне правильно, то было понятно, что покой ей обеспечен. Он пережил маму на четверть века. В последние месяцы никогда не снимал с шеи шарф, как бы подогревая контакт между головой, устремлявшейся в какие-то дали, и осыпáвшимся телом. Говорил, что «песок сыплется» – не метафора, что он действительно сыплется. Шея была последним форпостом жизни. Когда я приехала, зная, что его уже нет, и увидела застывшее тело, шарфа не было. Наверное, отец знал, когда пора его снять.

С инородным люциферическим Гелиосом, в то время, когда моя жизнь все еще была гелиоцентрической, отец встретился однажды, в Москве, потому что и после моего возвращения Гелиос не оставлял меня своими надеждами переделать мир, в котором мы могли бы жить долго и счастливо. Отец пришел ко мне и прочитал Гелиосу нотацию на тему «свет, который в тебе, не есть ли тьма», а в следующий раз уже и я сама собрала волю в кулак и сказала наперекор телу: всё. Конечно, лучше, когда конец истории происходит сам собой, как с жизнью отца, но бывает и так, что насилие вторгается в неразрешимое, не решаемое иначе. После операции и установления головы в исходную позицию я вернулась к людям и нашему общеземному солнцу. А тот бывший Гелиос продолжал работать на родину, но однажды исчез с официальных радаров. Случайно узнала, что он умер и, судя по слишком скупому некрологу, был забыт и семьей, и родиной, и, как можно было понять из тех же нескольких похоронных слов, провел некоторое время в заведении для инвалидов, куда предлагалось перечислить деньги вместо возложения цветов на могилу. Прочитать это было больно, но тут опять возник вопрос об отношениях головы и тела. Если между ними приходится выбирать, выбор следует отвергнуть, шея его не выдерживает.

Волосы

На шкале эволюции мужчины ближе к покрытым шерстью предкам, чем женщины, хотя есть исключения. Фемины оказались проворнее, благодаря гибкости и чувствительности к моде, а быть человеком до недавнего времени считалось модно. Сейчас модно быть котиком. Шерстяным полностью – «возврат к истокам», или голым, без единого волоска – котик, опередивший человека в эволюционном забеге.

В однокоренных единоначальственных религиях женские волосы принято прятать. Раньше и крестьянки-христианки ходили в платочках, а дамы мерились фасонами шляпок. Опростоволоситься (оплошать) изначально – выйти в люди с простыми, неодетыми волосами, теперь платочки нацепляют только в церкви. Мусульманские хиджабы, наоборот, внедрились спящими агентами в социумы, где волосы были свободны, а паранджи и никабы не встречались вовсе. В иудаизме из-под шапочки или парика ни один волосок не должен высунуться наружу. Потому что волосок – напоминание о мире шерстяных, с которыми у нас ничего общего. Не поэтому, конечно, а потому, что волосы формируют облик. Если брюнетку с прямыми волосами превратить в кудрявую блондинку, ее можно не узнать при встрече. Есть в них, волосах, волшебство.

Я хожу к своему парикмахеру и ощущаю дискомфорт, когда приходится идти к другому. Не потому, что стригут плохо – вроде то же, никто, включая зеркало, не видит разницы, но я чувствую неправильную диспозицию этих непонятно из чего изготовленных внутри головы волоконцев. Дело не в красоте, а в самоузнавании. Шерсть на голове – уже не шерсть, а прическа, индивидуальный головной убор, ореол. У зверей шерсть дорастает до положенной ей породой длины и останавливается, а у человека растет бесконечно. Будто голова хочет что-то сказать генерируемыми ею волосами, и говорит, говорит… Отвечаешь стрижкой или просто слушаешь и плетешь косу.

Если считать, что человеческих особей создал Бог (используя компоненты, которые уже применял при создании разной живности), сначала Адама, потом Еву, то, создавая первый образец, Адама, Он экспериментировал, а делая Еву, уже усовершенствовал модель. Увидев, что модель Ева лучше модели Адам, решил, что это несправедливо, и пригасил, ослабил субъектность Евы, назвав ее слабым полом. А несовершенства Адама задрапировал словом «сила» и пустил в производство как сильный пол. Так все и шло: «Волос долог – ум короток», – характеризовала женщин русская пословица. И не было на горизонте богинь – Афины, Артемиды, Афродиты, Геры, чтоб заступиться за женщин, была только женщина-мать, мать Бога, сына Бога. У тех, кто прячет волосы, и такой не было.

Фон жизни нашей, с матерью ли, без матери, – запретить и спрятать. Запретить слова, вылетающие из головы, выбивающиеся из-под коммунального колпака – разные слова, и о злодействах, проросших в истории, и о тех, что происходят перед глазами. Глаза тоже лучше спрятать, опустить долу, но необязательно: смотри, при условии, что волосы не встанут дыбом на голове. Потому что, если волосы дыбом, колпак слетает, слов, ног и, главное, женщин, на которых держится какая-никакая мода на человека, не удержать.

Я – русский народ

Холодными зимами дуло из окон и балконных дверей. Я сидела за письменным столом в шубе, меховых тапках, под тепловентилятором, а спать ложилась в шерстяной шапке. Вызывала столяра – чинить бесполезно, советские деревянные рамы изогнулись и их не выпрямить. Чего проще – поставить новые, и уже появились стеклопакеты, но нет – терплю, приспосабливаюсь, потому что это же целая революция: чтоб выкорчевать старые, надо куда-то отодвинуть мебель, заклеить скотчем шкафы, иначе цементная пыль навсегда въестся в одежду и книги. Сидеть с этим всем заклеенным и сдвинутым, как в мебельном магазине, и ждать мастеров. Ждать их, по рассказам, приходится не один день, еще и, опять же по рассказам, бывает, что «костюмчик не сидит» и надо все переделывать. Плюс ко всему – дорого. Не дороже здоровья, приходящего в негодность на все время стужи, и счетов за электричество, но не всегда же зима, в общем – не сегодня, потом.

Потом, конечно, наступило, после совсем уж лютых морозов, и были дни ожидания, цементная пыль, но все кончилось хорошо. «Сетки на окна поставить?» – спросил замерщик. – Нет, конечно, нет, зачем мне сетки! Подумаешь, мухи-комары – лето не вечно, можно перетерпеть. В одно лето появились и осы, свили гнездо на балконе этажом выше, в брошенной квартире. Там жил старичок, который вздумал учиться играть на рояле, а может, вспоминал детство, уроки музыки, которые так и не пошли впрок, потому что фальшивил безбожно, насилуя мой бескомпромиссный слух.

Я желала старичку смерти. Желала и каялась, желала и каялась. Напоминая себе, что в прежней квартире сосед сверху бренчал на гитаре, повзрослев, запил и буянил, а его жена от расстройства устраивала потоп в ванной, который превращал мой потолок в дождливое небо. Но это же было не самое страшное в нашей советской жизни, основанной на доблести дискомфорта, и по сравнению с Рахметовым, спавшим на гвоздях, я была принцессой на горошине. Я и теперь столь же далека от патриотического идеала, хотя он в корне изменился: лучшие люди страны – мультимиллиардеры. Но я – русский народ, который далек от всех существующих идеалов.

И вот приходит ко мне на день рожденья, в тот самый год, когда я желала и каялась, приятель с букетом белоснежных лилий и, смущаясь, объясняет, что перепутал этаж, зашел в квартиру, расположенную так же, как моя, дверь открыта, он с букетом, его проводят в комнату, а там стоит гроб. Старичок умер.

Умер, но не простил меня. Моих ночных мыслей. О них он вроде и не знал, хотя меня знал, потому что иногда я звонила ночью в его квартиру с просьбой прекратить концерт. Но флюид мог проникать, снизу вверх, в его ослабший организм, ибо было ему, как оказалось, девяносто лет, и все, что скрашивало его последние времена, он считал законным. Справедливо же, чтоб я, молодая и здоровая, запаслась терпением, пока старик, в оставшийся ему хвостик жизни, разгуляется в свое удовольствие. Так что мои претензии он принимал кисло. Диалогов между нами не было, он открывал дверь, выслушивал мою просьбу о тишине и молча закрывал дверь обратно.

Месть с того света заключалась в появлении ос, они же эринии, богини мести, и я их страшно боюсь, как всякий аллергик. Родственники старика со временем получили квартиру в собственность, но там не жили и не сдавали, потому что нужно было делать существенный ремонт, и невесть откуда взявшиеся осы свили на балконе пустующей квартиры гнездо. Ликвидировать его никто не может, поскольку чужая собственность, доступа нет, и вот сижу я за столом, открыв балконную дверь – жарко, а они влетают в комнату, и я спасаюсь бегством, захлопнув дверь, и снуло сижу на кухне, как пойманная на живца рыба. Дышать или бояться, вот в чем вопрос – открыть окно все же не решаюсь, страх сильнее. Сижу и читаю книжки, вместо того чтоб работать, зато много прочла.

За рыбами я наблюдала однажды в городе Халкида, стоящем на берегу Эгейского моря. С набережной спустилась по ступенькам на бетонную площадку, смотрю, а по ней ползут рыбы. Рыбак-любитель, не оглядываясь, кидал улов в полиэтиленовый пакет, откуда смелые рыбы выскакивали и, трепыхаясь что есть мочи, подталкивали свое тело в сторону моря. Откуда они знают, где море, а где город? И выбирали они на бетонной плите кратчайший путь к воде, некоторые доползали до края и сваливались в спасительную для них стихию. Рыбак был так увлечен ловом, что за ускользающей добычей не смотрел, а я стояла и «болела» за спасающихся рыб, а не за то, чтоб рыбак наловил как можно больше. Я же люблю их, как раз таких, свежевыловленных, на гриле! Но тут я смотрела на рыб как на общество, попавшее в беду. Те, кто покорно оставался в пакете, слизывая губами капельки воды, были теми самыми, которых оглушают, а затем поджаривают на решетке. Выпрыгнувшие рисковали, оставаясь даже без капелек воды, и особенно жалко было тех, которые не добрались до края. Рыбак обернулся и собрал беглецов обратно в пакет. Одна успела прямо из-под его руки спрыгнуть в море, я за нее переживала, хотя стояла не вмешиваясь. Не могу же я вредить брату-человеку, которого этот улов спасет от голода, потому что в Элладе кризис. Вернее, критическая ситуация.

Спрашивается, почему я мучилась год, два, три и не ставила спасительные сетки на окна? Потому что я – многострадальный русский народ. Терпила. И вот поставила сетки, это во мне произошла очередная революция. Произошла беспричинно, весной 2015 года, когда я вдруг решила, что не буду больше терпеть. Впрочем, это можно приписать моему все более укоренявшемуся намерению переехать жить на то самое Эгейское море. Но тут у меня была своя примета: если я не куплю новый принтер, а буду мучиться со старым, который выплевывает листок с десятого раза, а то и вовсе только тужится, но не печатает, то уеду. Потому что не могу же я жить без принтера. Но на 8 Марта я получила новый принтер в подарок, и это совпало с критической ситуацией в стране, стоящей на моем любимом море, которая не обещала исправиться быстро. Так что раз уж жить дома (это должно звучать обреченно), то со всеми достижимыми удобствами (с вызовом по отношению ко всему недостижимому).

Домик на море, тепло и пальмы, никакой эпидемии галиматьи, поскольку чужие вирусы пролетают мимо, они не для твоей операционной системы писаны. Для твоей – заголовками русской и советской классики – гроза, лес, разгром, разлом. Я – русский народ, который всегда хочет уехать. Большинство никуда не едет, но годами прикидывает, куда бы и как бы. Изучает рынок, пробует на зуб, взвешивает за и против. Как я. Наконец решилась. Выставила квартиру на продажу.

Приходит дама под шестьдесят. Охает, ахает, всю жизнь мечтала о высоких потолках, террасе – слезы радости, нашла то, что искала, а холодильник тоже остается? а кухня? а стена капитальная или можно снести? Так проходит час, другой, в конце говорит: купила бы хоть сейчас, только денег нет. За ней – пара, деньги не вопрос, ищут квартиру для мамы, как раз такую. Одна проблема – мама не согласна никуда переезжать. Разгорается спор: он – за то, чтоб тещу передислоцировать насильно, она – за то, чтоб с мамой не спорить.

Потом – страшная тетка, ругает квартиру почем зря, но готова купить с большим дисконтом. Тетку боюсь и говорю «нет». «Пожалеете еще, дороже никто не купит». После чего тетка подкарауливает у метро и требует продать ей квартиру немедленно. Или она сейчас уйдет навсегда. Уходи, уходи, но вечером она звонит, давая мне еще один, последний, шанс, и я заношу ее номер в черный список. Приходят те, кто не читал объявления, а только записал телефон, имея в виду совсем другое, приходят рассказать о своей жизни, а я все бегаю, высунув язык, встречать русский народ, который хочет, но не может, или хочет, но не знает чего, или просто «надо же человеку куда-то пойти».

На пороге девушка с двумя чемоданами. Купила, говорит, косметику в салоне красоты, там сказали, что это изменит мою жизнь. Ясно, что с приветом. «Это мое, – говорит, – хочу остаться тут жить. Никому не продавайте, у меня есть доля в квартире родителей. Они меня не слушают, но она же есть!» Следом на пороге – муж с женой, с деньгами наготове, им надо срочно, муж достал сантиметр и стал измерять метраж. «В документах же все написано!» – «Мало ли что написано, все надо самому проверять». А они с женой уже на улице, свою квартиру продали, надо быстрее въезжать, и я готова, и им подходит, но он все меряет и меряет, прощупывая и простукивая каждый квадратный сантиметр. И тут рубль падает в пропасть, а мой план измеряется в евро. Потому в России никто и не строит планов, что они все равно рухнут, только сейчас, сию минуту можно осуществить возникший порыв, завтра будет поздно.

Беда не приходит одна, еще неделя – и в моем ласковом море к власти приходят пираты. Может – ну вдруг, ну пожалуйста – не пираты, просто веселые ребята, но нет: они таки накрыли тихую гавань моей мечты девятым валом. Рыбы ушли на глубину, деньги на эгейских берегах кончились. Вдруг, как и все в последнее время.

Ничто, конечно, не бывает вдруг – судьба медленно разворачивается вместе с извозчиком, которому надоедает однообразное «цок-цок» по серпантинам вокруг горы, чья вершина так и остается недосягаемой. Тогда он разворачивает поводья в пропасть, думая, что с вершины спустят толстый канат, а оттуда только эхо из громкоговорителя, повторяющее: «Не делай этого, не делай этого», – и больше ничего. Лошади встают на дыбы, закусывают удила, ржут, упрямятся, но уже кажется, что внизу море, по нему можно плыть, добраться до необитаемого острова и тогда уж начать все сначала, по-своему, и смотреть оттуда, как рушится гора, ждать, пока не уйдет с горизонта.

«Вдруг» – это только миг перехода вещества из состояния «здесь» в состояние «там», а ему предшествует целая история. Не знаю истории моего старичка-соседа, но знаю историю соседа бывшего, бренчавшего в молодости на гитаре. Он стал угрюмым пенсионером, осознавшим, что не добрался даже до середины горы, потому что проклятые лошади поскакали не по той тропе, а троп в горах много, и когда извозчик повернул в пропасть, он со своего пассажирского места горячо приветствовал этот крутой маршрут. Кто идет по крутому маршруту, тот и сам крутой, и теперь у того, кто, как старый принтер, тужился, но не печатал, появилась достижимая цель: разрушить вставшую на пути гору, вытаскивая из нее по камушку.

Предыдущие цели самоликвидировались, как он теперь понял, из-за того, что он был пленником лошадей, от него ничего не зависело. И наконец, он может собирать камни и тут же их разбрасывать. Внизу действительно море, оно стало видимо, выкатилось из-за горизонта, стало нашим, и скоро мы поплывем. Это море Черное, и есть в нем остров, к которому мы построим мост, пока глупые лошади будут пастись по подножью горы и грызть камни. Из пропасти, de profundis, сподручнее всего строить мосты.

Это голос другого «я» русского народа, голос Икара, голос иллюзиониста, который заставляет исчезнуть Эйфелеву башню, гору – по желанию зрителей, может и без всяких иллюзий снести башни WTC, взорвать жилые дома, голос это громкий, не то что мой. Мой – тихий, я – тот русский народ, который не покупал кондиционер потому же, почему не менял окна и не ставил сетки, но когда его, то есть меня, допекло в прямом смысле слова, когда пламя вокруг моего родного города заполнило его дымом, я оседлала крылатого коня и улетела прочь. А прилетев обратно, установила громоздкий, откусивший часть моего балкона агрегат, но он стал моими доспехами, защищающими от ада. Хотя я же знаю судьбу – тогда, летом 2010 года, мой родной город она поместила в ад для того, чтоб все узнали, каково в нем дышать, в смысле не дышать, подправили бы что-нибудь в консерватории, но в следующей серии судьба непременно сменит адские декорации. «А если хорошо себя вести…» – думали адобоязненные горожане, но русский народ не умеет хорошо себя вести. И я, соответственно, не умею.

Поставив сетки, я стала беспощадна к насекомым. Больше не бегаю от них, мелких икарчиков, а наступаю, прихлопывая в полете орудием мести, эдакой теннисной ракеткой для гномов. Да, у всех своя месть за литры выпитой крови.

За письменным столом я чаще всего писала про море Эгейское, то, в котором теперь рассекают пираты. Про море Черное не писала никогда, потому что не люблю букву «Ч», сразу читая в ней что-то чертовское и чрезвычайное. То ли дело эге-гейское, веселое, хоть и получило имя из-за трагического недоразумения. Царь Эгей бросился в море со скалы мыса Сунион, издали увидев черный флаг на корабле своего сына Тезея и решив, что тот погиб. Но Тезей благополучно вернулся с Крита. Сейчас в этом море гибнут тысячи мигрантов, и десятки тысяч высаживаются на греческий берег. Русский народ, как и греческий, знает: от судьбы не убежишь. Но при этом знают, что «надо что-то делать», и бегут, бежать – это что-то делать.

Весь 2016 год у меня перед глазами маячила одна картинка – монитор компьютера. Это то же, что смотреть на море: там волны, тут буквы, только на море смотришь и ни о чем не думаешь, а тут думаешь. Русский народ любит думать, винтики к шпунтикам прикручивать – не очень, а думать – очень. О грустном. О том, что будет хуже. Но мы не дадимся. Думала о расизме. Что у желтой расы развиты пальцы, моторика, способность к однообразным и микроскопически выверенным движениям. Обучаемость, неукоснительное следование поставленной цели, любой. Китайцы, в какой бы стране ни жили, – отличники. У черной расы – ноги, тело, пронизанное чувством ритма. Покорность и бешенство, хроническое чувство несправедливости – это и в русском народе так. Белая раса – это голова, все время что-то придумывает, изобретает, изощряет. Ее противоречивость (она же амбивалентность) в том, что изобретет какое-нибудь удобство, подспорье, чтоб всем было хорошо, а потом – орудие уничтожения. Русский народ похож на все расы, и на индейцев тоже, но отличается какой-то неидентифицируемостью. То в нем берет верх северное – выживаем, то южное – гуляем, то восточное – обожествляем власть, то западное – строим цивилизацию. И все это мерцающее, непостоянное, переплетенное.

И я мерцаю и переплетаюсь. А другие переплетенные говорят мне: докажи, что это ты, твое, покажи справку. Некоторые показывали – а им: «Прикрываетесь бумажками о собственности?» – и ковшом в щепки киоск какой-нибудь. Мне же в налоговой приписали по ошибке второй ИНН, и у них почему-то не получается его ликвидировать, чтоб снять с меня бремя раздвоения личности, при котором одно, правильное, «я» не может отделиться от второго, неправильного, хоть и не признает его. Какой-то ты недоидентифицированный, русский народ, терпила с задним умом, ждун. Самое родное слово – «ждите»: ответа, светлого будущего, решения судьбы или разрешения чужой ноги, стоящей на твоей собственной, с нее сойти. И я, русский народ, всегда соглашаюсь: да, надо подождать.

Платон

В Москве трудно подступиться к Зевсу с просьбами – далеко. Но я вспомнила, как мы встречались на Крите в его пещере, где он принимал облик сталактитов и сталагмитов, на Олимпе, где он орудовал, как столовыми приборами, своими молниями в маленьком облачке, посреди повсеместной синевы, и как я уже несколько раз просила и получала. Прошу у него, разумеется, только греческих даров, сейчас стала просить одолжить мне на время Платона.

– Зачем тебе этот демагог?

– Для диалогов, поговорить не с кем. Монологи получаются, а диалоги нет.

Зевс ответил грозой в Москве 1 февраля (в середине месяца гамелион, по аттическому календарю), когда гроз вообще не бывает. Но и Зевса, с другой стороны, в Москву зимой никто не звал, только ближе к лету, с просьбой о море, пальмах, оливках, осьминогах, домашнем вине, белых домиках с ползущими по стене цветами. А мне Платона!

И он появился. Похожий на Аль Пачино и забытых теперь грузин из времен юности – настоящий грек. Он подошел ко мне в галерее, на вернисаже, и спросил на ухо:

– О чем будем говорить?

Я хотела было возмутиться, потом решила, что это знакомый, которого не могу идентифицировать, и радушно ответила:

– О безумии, о чем сейчас еще можно говорить?

– Я не представился. Платон. Георгиевич.

– Да? – спросила я неуверенно, хотя и просила Зевса, но вот чтоб так буквально…

– Есть предложение. Стать «скрытой камерой» – только так и можно что-то узнать. А после и обсудим. Диалоги об абстрактных материях уже все проговорены, согласна?

То ли от Платона пахло шоколадом, то ли цвет трансформировался в запах: у него были шоколадного оттенка глаза, волосы, кардиган, ботинки, а рубашка и вельветовые джинсы – кремово-белые, цвета мраморной статуи. И только я это отметила про себя, как он предложил пойти в кофейню и выпить по чашке горячего шоколада.

– Как выставка? – спросил он, надевая на ходу куртку.

– Не знаю, художественные фотографии, конечно, не должны быть как рекламные открытки, но все же Греция тут неузнаваема. Такое можно снять в любом городе мира: и негров, торгующих контрафактом, и бродячих собак, разве что ослики…

– Ослики, да. Они не разговаривают, только наблюдают. Зашлем тебя наблюдателем.

– А смысл? Посторонним демонстрируют либо как должно быть, либо как не должно, какая из меня «скрытая камера», я же не невидимка!

– Все продумано, – деловито заявил Платон. – Мы превратим тебя в зверушку, и ты незаметно будешь прокрадываться туда, где происходят все эти зависимости, безумия и страхи. Только зверушка должна быть совсем маленькой, не чихать и не кашлять, не жужжать и не шипеть.

– Превратить меня в таракана?

– Зачем же в таракана? Его и раздавить могут, и отравы насыпать, насекомым наблюдателем быть опасно. Комара прихлопнут, бабочку прикнопят – нет, с незаметностью плохая идея. Незаметным быть хорошо до тех пор, пока тебя не заметили, а если заметят – уничтожат не задумываясь. В России, я имею в виду.

– А незаметного могут на цепь посадить, в темную комнату запереть, на улицу выкинуть, да просто шею свернуть по пьяной лавочке, – возразила я. – Если думать про Россию. Но ведь лучше не думать, согласись, Платон!

– Ладно. Отвергаем Кафку с жуками, Набокова с бабочками, Гофмана с котом, а как насчет Апулея с ослом? Да, карликовым осликом, размером с кошку, быть выгоднее всего! Ослиная шерсть гипоаллергенна, питается ослик капустой и морковкой, они хоть и подорожали, но дешевле всего остального…

– Э, э! Какая морковка! Я не согласна, мне нужна еда так еда, и десерт, и пирожок иногда.

– Тебе полезно посидеть на диете, – цинично заявил Платон, оглядывая меня. – В августе, конечно, могут возникнуть проблемы – заготовят сена и будут им кормить целый год. Но мы завершим проект раньше.

– Это кто это меня сеном будет кормить?

– Никто, я же сказал. Отдам тебя в одну семью. Там всего навалом, всех проявлений, потому что семья большая и гостей много. Поживешь у них месяц, а потом я тебя заберу.

– Меня? А ослик что же?

– Так ты и будешь осликом.

Понятно, что это была шутка, но такое начало диалогов показалось мне совсем не похожим на того, настоящего Платона. Тот был серьезным. Визитку свою все же дала. Я всем их даю, кто просит телефон, потому что у меня их много.

Платон позвонил вскоре и предложил встретиться.

– Холодно сейчас, – отнекивалась я, – вот потеплеет…

– А я тебя заберу на машине у подъезда. Поедем в таверну.

– Ой, греческие рестораны в Москве плохие, они везде, кроме Греции, плохие, – продолжала отнекиваться я.

– А этот один, тайный, такой же, как на Пелопоннесе. Или на Крите.

Тайный ресторан? Я издавна знаю, что когда что-то имеет гриф «тайного», от этого нужно отказываться без раздумий. Тайны можно добывать только самому. Но я же просила Зевса, и это как бы он отвечает. Да, Зевс? Зевс молчал.

– Идти?

И он сказал: ναι, нэ, то есть «да» по-гречески. Или это было русское «не»?

За окном пошел густой снег, и я вспомнила, что все снежинки, какими бы разными они ни были, – шестиугольные.

После этой небольшой паузы я спросила:

– А как называется тайный ресторан?

– «Экзи», – ответил Платон. – По-русски «шесть».

– Почему?

– Потому что там столики шестиугольные.

Это показалось мне знаком, что надо соглашаться.

Машину Платона припорошило снегом, как и все вокруг, снежинки несли с собой некоторое потепление. Мы приехали в Греческий культурный центр. Ресторан оказался небольшой комнаткой внутри него, столовой, украшенной по стенам яркими тарелками национальной керамики и большой фотографией самого красивого места на свете – городка Ия на острове Санторини. Шестиугольных столов было всего три. Платон заказал бутылку немейского вина (а в Москве его нигде не продают), домашний лимонад, гаврос, цацики, осьминога на гриле, жареный сыр халуми, креветки саганаки, мусаку.

– Куда столько!

Но Платон сделал жест рукой – не возражать.

Хотелось пить и есть. И я жадно приступила. Попутно, поддерживая разговор, спросила:

– А чем ты занимаешься, Платон?

– Как чем? Ты что, не помнишь? Все тем же.

Мне стало неловко, наверняка ведь и вправду мы когда-то общались, и я знала, кто он, а теперь не могу вспомнить.

– А где работаешь-то? – решила я зайти с другой стороны.

– Да ничего с тех пор не изменилось, – Платон пристально посмотрел на меня, подливая вина и лимонада.

Я перевела взгляд на бокал и сразу сделала два больших глотка. Не окосеть бы.

С тех пор, с каких же? Так прямо и сказать: не помню. Правда, тогда получится, что я пошла в ресторан с совершенно незнакомым человеком. Сегодня он выглядел торжественно, в белой сорочке, золотистом галстуке и светло-сером костюме.

– Мы же целую вечность не виделись! – нашла я выход из положения.

– Ну да, несколько тысяч лет, – буркнул Платон, не отрываясь от осьминога. – Жестковат, поставлю им на вид.

Вдруг дверь открылась, и в комнату вошел хорошо знакомый мне человек, которого я никак не ожидала здесь увидеть.

– Еле нашел вас, – сказал он, стаскивая с головы шапку и расстегивая тулуп. Снежинки летели во все стороны.

– Леша! – хотела воскликнуть я, но звук вышел нечленораздельным. Мы вообще-то никогда не дружили, хотя знакомы множество лет и пересекаемся то там то сям.

Вдруг он пошел прямо на меня, нагнулся и умильно проговорил:

– Какая прелесть!

Это была необъяснимая наглость, я вскочила, хотела возмутиться, но что-то было не то.

Он гладил меня по голове, по спине, заглядывал в глаза, хватал за подбородок, но со мной что-то произошло – сопротивляться не получалось, говорить не получалось вовсе.

– Платон Георгиевич, честно говоря, я не поверил, когда вы предложили мне карликового ослика, он восхитителен. И шерсть такая блестящая, золотистая, и весь как маленький песик. – Тут он сел и взял меня на руки. – Ласковый?

Меня распирало от гнева и непонимания, хотя я уже видела эту шерсть, копыта, свисающие длинные уши и чувствовала, что помещаюсь на коленях Леши, как бы уменьшившись в несколько раз.

– Ой, он лягается, – испугался Леша.

– Это она, а не он, – поправил Платон. – Ей нужно привыкнуть к новым людям, животное деликатное, его нужно любить, заботиться, и все будет хорошо.

– Мама умеет. Надеюсь, ей понравится. Голову сломал, что ей подарить на юбилей, все же такая дата, если б не встретил вас, так бы и мучился до сих пор. Но вы говорили, что ослик неприхотлив, так ведь? Мама же не постоянно на даче, мы его в город возить не будем, хотя… в клубе, конечно, он произвел бы фурор. Но я к тому, что с ним не надо гулять, варить ему супчики, верно?

– Верно, она будет есть то же, что и вы, гулять будет в саду, в городе тоже будет гулять вместе с вами, даже без поводка.

– А как ее зовут? Или мы сами должны придумать?

– Пока никак, раз это подарок маме, пусть она и придумает имя.

– Повезу ее сейчас в машине на дачу, ее в детское кресло засунуть или просто пристегнуть? Меня беспокоит, что она брыкается.

– Люся, веди себя хорошо, – обратился Платон ко мне. – Ты же помнишь, о чем мы с тобой договаривались?

Из меня исторглось что-то вроде «и-а-а-а», и я была в таком смятении, что ничего не помнила.

– Так ее зовут Люся?

– Ну это я ее так назвал, а вы можете по-другому, она же почти новорожденная, ей любое имя подойдет.

Я все понимала, но ничего не могла сказать. Вернее, понимала я все, кроме главного: кто я? Что со мной теперь будет? Навсегда ли я ослица? Как могло получиться, что форма моего «я» изменилась так внезапно и радикально? «Я» при этом оставалось, кажется, тем же самым.

Леша посадил меня на переднее сиденье и пристегнул.

– Пожалуйста, не брыкайся. Иначе мы в кого-нибудь врежемся. Понимаешь? – и проникновенно посмотрел мне в глаза.

Ехали мы примерно час. Достаточно времени, чтоб осмыслить происходящее. Я начала думать, как возможно, хотя это и невозможно, но факт налицо, в одночасье превратить большого человека в маленького ослика.

Ну вот, например, много лет, так много, что считай всю жизнь, ты всесильный министр и вдруг – арестант в колонии. Ничего необычного не сделал, осужден без доказательств. Может, что-то не так сказал – и в момент из человека превратился в осла. Нет, это не то. Другой случай – режиссер, и всемирно знаменитый, и властителей ублажавший, в общем, на коне, и в одночасье – арестант. Твои спектакли идут, премьеру посещают те, кто посадил, фильм твой за тебя заканчивают и его включают в конкурс Каннского фестиваля, то есть режиссер продолжает существовать как ни в чем не бывало, а он же, но человек, заперт в стойле, как осел, и все, что может сказать, – это «иа-иа», когда привозят на суд, в ответ на выкрики поддержки друзей и поклонников. Потому что разговаривать нельзя, только кивать ослиной головой, с непроизвольно вырывающимся выдохом: «Иа-иа». Нет, это тоже не то. Их, всех их, которые вчера люди, а сегодня ослики, внешность не изменилась. Вернее, изменилась непринципиально: худоба, погасший взгляд, черты страдания. Но они уменьшились в размерах только морально, метафорически, и защитной шерстью, против которой из них вычесывают их «я», поросли метафорически, а тут – в самом буквальном смысле. Или в этом нет разницы?

За окном темно, но светятся слова – «торговый центр», «автозапчасти», светится зеленый крест аптеки, рябь далеких окон, мы встали на светофоре. Леша смотрит на меня с фальшивой, задабривающей, улыбкой: он меня боится. Но я сижу тихо. Как бы ушла во внутреннюю эмиграцию.

Еще варианты: новые тайные технологии. Спрессовать до состояния концентрата, обернуть ослиной шкурой – получается мягкая игрушка, только живая. А если как живая, то это робот, внутри металл, я же думала, что люди – биороботы! В отличие от ослов, более сложно устроенные, для другого (чего?) предназначенные, запрограммированные на то, чтобы думать, а для этого нужен очень большой словарный запас, членораздельный язык, состоящий из атомов букв или иероглифов, и вот я сейчас думаю, хотя ничего не могу сказать. И другая программа – создавать. Хоть картошку посадить, хоть миску из дерева вырезать, но творить – это вынь да положь. Дома вот эти все построить, залить землю асфальтом, стол, стул, холодильник, телефон – давай создавай свою реальность, а за окном теперь леса, леса, леса.

Леша достает из лежащей между нами пачки печенье и протягивает мне: хочешь? Я мотаю головой.

– Прямо как человек, – умиляется Леша. – Не хочешь?

Я опять мотаю головой. Кладет печенье обратно. Едем дальше.

Ворота автоматически открываются, въезжаем, перед нами большой дом, ворота закрываются.

– Ма! – кричит Леша, выходя из машины. Меня не отстегивает. Тишина.

– Хотя нет, – бормочет Леша, – лучше завтра сюрприз.

Обходит машину, открывает дверь с моей стороны и спрашивает:

– Будешь себя хорошо вести?

Сижу неподвижно. Мне почему-то обидно от этих слов, хотя я все понимаю. Осторожно наклоняется надо мной и отстегивает. Колеблется, что дальше делать.

– Черт, надо было поводок купить, какой я идиот! – вдруг злится Леша и тут же сладким голосом мне: – Ну иди на ручки, малыш. – И берет меня на ручки.

Я снова ребенок, но от этого меня разбирает смех. Звучит он все теми же оставленными мне двумя гласными.

– Тихо, тихо, – Леша гладит меня по голове, потом одной рукой закрывает дверцу и несет меня по темному саду куда-то вглубь. Опять держит меня одной рукой, другой нашаривает в кармане ключи, открывает дверь, включает свет и поспешно дверь закрывает, опуская меня на пол.

– Уф, – вырывается у него. – Все, теперь не убежит.

И ринулся к раздолбанному комоду, выдвигая ящики и судорожно выискивая в них что-то, с яростью задвигая обратно, а они еще и задвигаться не хотели, он чертыхался, и мне опять стало смешно.

– Что, есть хочешь? Или писать? Писать здесь нельзя, понятно? – голос его стал строг. – Здесь дом. Мой дом. – Наконец Леша выудил из ящика какие-то мотки – веревки, ленточки, проводки, все это кинул на пол и стал распутывать.

Я переминался с ноги на ногу. Да, мне стало комфортнее думать о себе в мужском роде, поскольку я как бы осел, а слово «ослица» мне категорически не нравится. У меня все-таки примат языка, а не физической природы.

Я поцокал в темную комнату, где отсветом от первой, похожей на захламленную мастерскую, был виден ковер возле кровати. И я на него лег, устал что-то, заныла спина.

– Эй! – окликнул меня Леша, прибежал и включил свет. – Бедное животное, устало. Давай я буду тебя звать Оселок? Красиво же, а мама, если хочет, пусть зовет тебя Люсей, как тебя назвали на ферме, или как это у них называется. Но если ты маме не понравишься, не дай бог… Будешь хорошо себя вести, а?

Леша вернулся в комнату-мастерскую и принес оттуда несколько заменителей поводка. Стал передо мной на колени, повязал мне на шею бечевку, сказал «нет», потом провод, тоже отверг, остался доволен широкой шелковой лентой вишневого цвета, завязал бантик и оставил длинные концы, сплел их в хвост, взялся за него и стал меня этим рычагом поднимать с ковра.

– Пойдем гулять, да, Оселок?

Я утвердительно мотнул головой.

Мы вышли, я увидел звездное небо над головой, березу, на нее падал свет из открытой двери, какие-то кустарники – голые ветки, ни одного зеленого листочка еще, а число… какое сегодня число? Апрель, а дату не могу вспомнить. Двадцатые числа вроде. Прохладно, но шерсть греет. Почувствовал себя собачкой.

– Ну все, пошли домой, – ласково сказал Леша. – Тебя бы и накормить надо, да, Оселок?

Я помотал головой, хотел сказать, даже съязвить «сыт по горло», но вышли все те же две гласные, и-а.

– Не голоден? – Леша всматривался в меня, чтобы понять. – Будешь спать до утра?

Я кивнул. Леша достал из кармана смартфон, посмотрел время.

– Да, тебе пора спать. А я пойду к маме, съем чего-нибудь.

Завел меня домой, постоял, чтоб убедиться в моей благонадежности, я лег на ковер, который мне сразу полюбился, и он ушел, заперев дверь на ключ. Перед этим сказал «спокойной ночи».

Утром меня разбудило солнце, а Леше хоть бы хны, спит. Мне надо было в туалет, и я пошел обследовать дом. Дверь в ванную была приоткрыта, я зашел, лягнув дверь, и, хотя унитаз не сиял чистотой, я все же опустил сиденье и встал на него всеми четырьмя копытами. Потом отвернул кран в ванне, потому что очень хотелось пить, заодно и умыться, тут подскочил сонный Леша, в совершенной растерянности. Ты приучен ходить в унитаз? Ну дела! Он спустил воду. Помог мне умыться, снял с вешалки несвежее полотенце, но я уклонился. Подумал, хорошо, что Леша на ночь снял с меня ленточку, а то пришлось бы ее сейчас выбросить. Мы вернулись в спальню, Леша снова повязал ее на меня, а сам опять пошел в ванную. Я поцокал рассматривать дом. Он оказался двухкомнатным – большая мастерская, где были расставлены холсты, по полу валялись краски, стояли мольберт и большой старый стол, заваленный бумагами и карандашами, единственным незахламленным местом был островок ноутбука, еще был громоздкий комод, у входа – переполненная одеждой вешалка, ну и спальня, где мы провели ночь. Я выспался, был бодр и свеж. Конец ленточки болтался между ног и слегка запачкался, пол давно не подметали.

Леша с досадой посмотрел на ленточку, отряхнул ее, потер о джинсы и повел меня в сад. Утром там выявились маленькие анемоны и пробившаяся снизу зелень. Земля холоднее воздуха, промерзла за зиму, но ветки все еще не обнаруживали признаков жизни, хоть они и ближе к солнцу. Мы почапали в сторону большого дома. Старого, двухэтажного, который казался еще спящим. Мы вошли, и Леша сразу повел меня к холодильнику. Открыл его и стал спрашивать: хлопья с молоком будешь? Или тебе яйца сварить? Йогурт пойдет? Гречневая каша есть. Колбаса, сыр. Я не реагировал. Больше всего хотелось кофе, но как это объяснишь? А там – могу и йогурт, могу бутерброд с сыром, яичницу – не знаю, как тут у вас принято. Я, в конце концов, в гостях.

Леша вскипятил чайник, насыпал в джезву кофе, залил кипятком, достал кружку, насыпал сахара, добавил молока, и я с вожделением на эту кружку смотрел.

– Хочешь кофе? – удивился Леша. И поднес кружку к моим губам.

Я жадно хлебнул.

– Ничего себе! Ослы пьют кофе, кто бы мог подумать!

Леша приготовился делать яичницу и посмотрел на меня.

– Будешь?

Я кивнул. Он разбил в сковородку четыре яйца, достал две тарелки и усадил меня за стол перед одной из них. И сам удивился:

– Никогда не видел, чтоб ослы сидели. Специальная порода, наверное, одомашненная. Да, Оселок?

Я кивнул. Он шмякнул мне половину яичницы, а сам стал варить вторую порцию кофе, вылив мне недопитый кофе в икеевскую мисочку. Из кружки пить, разумеется, неудобно. Я быстро втянул кофе и слизнул с тарелки яичницу. Бутерброд с сыром тоже не помешал бы, что-то я проголодался. Леша как раз сделал бутерброд и собирался его съесть, но предварительно показал мне:

– Интересуешься? Сыр, между прочим, швейцарский, мама считает российские отравой из пальмового масла, у нас же контрсанкции, будь они неладны, да кому я говорю? Ты, Оселок, живешь в счастливом неведенье, эх.

Я хотел было сказать, что знаю не меньше, чем он, но выразил это скупо: «И-а». И потянулся к швейцарскому, вдыхая его нездешний аромат. Леша неуверенно отвел руку с бутербродом.

– Любишь сыр, скотинка? Мама тебе купит чего-нибудь подешевле.

Я обиженно отвернулся. И Леша это понял. Налил мне в миску из-под кофе молока и насыпал в ладонь немножко кукурузных хлопьев.

– Хочешь?

Я кивнул и слизнул их прямо с руки. Леша всыпал мне хлопья в молоко, я с удовольствием съел и встал из-за стола. Завтрак окончен.

И вот настал торжественный момент. Леша, держа меня на руках, открыл ногой дверь в гостиную, где за длинным столом сидело человек двадцать, и кто-то еще шел за нами. Во главе накрытого стола сидела именинница, которая разворачивала подарки и ахала при виде каждого. Рядом с ней суетилась девушка, которая складывала опустошенные коробки и яркие обертки под стоявший неподалеку антикварный столик, а сами подарки расставляла на столике. Еще одна молодая женщина расставляла многочисленные букеты в вазы и трехлитровые банки, третья внесла кастрюлю с чем-то горячим и искала для нее на столе место, гости наперебой восхищались хозяйкой дома, но все замерли, когда появились мы с Лешей.

– Это тебе, мама! – сказал Леша. – Надеюсь, ты его полюбишь, он ручной. Типа собачки.

Мама потеряла дар речи, гости тоже напряженно молчали, и в полной тишине Леша положил меня маме на колени. Она было отпрянула, но все же не сбросила меня на пол, а стала пристально разглядывать.

– Будто осел в миниатюре, – сказала она наконец, – кисточка такая характерная на хвосте… Что это за существо, Леш?

– Карликовый ослик. Их только что вывели, буквально первый образец. Хотел подарить тебе на юбилей то, чего ни у кого нет. Он дрессированный, не бойся.

Мама осторожно погладила меня, а зрители, в смысле гости, выдохнули и стали шумно комментировать: «Улет! Господи! Офигеть! Наверняка это робот! Конечно, электронная игрушка! Эля (так звали юбиляршу), посмотри, где у него там батарейки вставлены! Эльвира Михална, это, скорее всего, пылесос, я про такие читала, они сами всё убирают, умный дом, то, что сейчас в тренде!»

Эльвира Михална стала рассматривать меня со всех сторон, видимо, в поисках гнезда для батареек или какого-нибудь USB-порта, и уже почти перевернула меня вверх ногами, чему я стал сопротивляться, но тут Леша выхватил меня и стал очень нервно объяснять маме и всем остальным, что я живое существо, а не прибор. И что со мной надо обращаться по-человечески.

За Лешиной спиной уже скопилась новая порция гостей, потрясенно застывших в дверях, и оттуда выбежал мальчик лет пяти и стал тянуть к Леше ручки, чтоб он отдал меня ему. Леша спустил меня на пол, и мальчик обнял меня и стал гладить по голове.

– Как тебя зовут? – спросил мальчик.

– И-а, – ответил я, но Леша меня перебил:

– Его, вообще-то это она, заводчик назвал Люсей, а я стал звать его Оселок. Ну что, мама, возьмешь его или прогонишь нас обоих?

Эльвира Михайловна встала и, не без усилий оторвав от мальчика, взяла меня на руки и посмотрела в глаза.

– Люся… – прижала к себе и почесала за ухом. Как кошку.

Тут кто-то сказал:

– А помните, как звали апулеевского осла?

Никто не помнил. А седовласый красавец, задавший вопрос, помнил:

– Люций! Потому и Люся, так я думаю.

– Да кто сейчас помнит Апулея! – возразила Эльвира Михална. – Хорошее имя Люся, пусть будет.

Она мне понравилась, Эля, чувствуется, добрая женщина. И я вспомнил, что видел ее не раз издали, она же директор центра, где лекции, фильмы, выставки, концерты. Не сказать, что только оппозиционные, но в общем, такие, какие надо. И я там бывал, конечно.

Пир продолжался долго, постепенно все вышли из-за стола и общались стоя маленькими компаниями. Я вслушивался в их разговоры, но мальчик все время мешал, дул мне в уши или брал мою голову в охапку – ему было скучно со взрослыми, и я стал его игрушкой. К счастью, его наконец увели на второй этаж спать. Он оказался Лешиным сыном от последней из бывших жен, которых было, кажется, пять, и все они тут хлопотали по хозяйству, а дети их, остальные четверо, были постарше и вели себя чинно.

Одна женщина яростного вида сказала:

– Я хочу создать партию «Многострадальная Россия». В нее должны записаться все, кто ассоциирует себя с этим названием. Если в партии окажется большинство населения – а оно там, само собой, окажется, можно начать диктовать условия власти.

– Диктовать власти? Не смешите, Лена, – отозвался седовласый красавец. – Как только в вашу партию запишутся десять человек, их всех объявят экстремистами и посадят, и вас в первую очередь.

– Ну да, Николай Романыч, у нас же все – диванные войска, сидят на диванах, посмеиваясь над идиотами во власти, а чтоб пальцем пошевелить – это бессмысленно, только себе жизнь испортить, вот быть над схваткой – беспроигрышный вариант.

Знакомы, подумал я, но друг друга не любят.

– Лена, я уважаю вашу гражданскую активность, хотя ни один ваш пикет и митинг не принес никакого результата, кроме отрицательного. Чем громче вы выступали, тем сильнее закручивались гайки, прямо по одному обороту на каждый ваш выход с плакатом. А мой бизнес приносит реальную пользу людям.

– А я поддерживаю Лену, она много делает, заключенным помогает, – встал со стула сильно выпивший журналист Олег, которого я сразу узнал, он у меня в друзьях в «Фейсбуке». – И название для партии отличное. Это наш национальный бренд – многострадальный русский народ, как в Америке – американская мечта, во Франции – искусство жить, тот самый l’art de vivre, у немцев – порядок, у англичан – корона…

– Ох, нет уже этого ничего, – вмешалась известный политолог Катя, – ни в Америке, ни во Франции, ни в Германии, да и корона ушла на задний план.

– Про тех не знаю, а многострадальный на месте, – Олег отошел обратно к столу, налив себе еще водки, которую тут же и выпил залпом.

На меня никто не обращал внимания, и я цокал по старому деревянному полу, огибая пары и кучки гостей, и прислушивался к их разговорам.

– Я живое доказательство твоей неправоты, – говорил полный бородатый мужчина. – Родился в бедной семье, никаких комсомольских постов, никаких связей – все сам. Начал зарабатывать еще лет в шестнадцать: сдавал макулатуру, пустые бутылки – ходил по дворам, набирал две полные авоськи и сдавал. Потом страна перевернулась, и открылись возможности не на карманные расходы зарабатывать, а по-взрослому, тем более что мне уже и восемнадцать исполнилось. Продавал компьютеры, играл на курсе валют, знакомиться с людьми тогда было проще простого, и постепенно начал свой бизнес. Так что нет никакого везения, исключительно желание и труд. Когда ты сосредоточен на цели и готов ей служить – это как лестница: появляются ступени, и ты поднимаешься по ним все выше и выше. Периодически падаешь с лестницы, или тебя с нее сбрасывают, но ничего – путь-то уже знаком, поднимаешься и идешь.

– Так это и есть везение! Живое доказательство – это как раз я, – это говорил, будто упрекая собеседника, немолодой человек вида «актер актерыч». – Мы с братом воспитывались в одной семье, учились в одной школе, закончили одно театральное училище, он на два года меня старше. Его в театр не взяли, а меня взяли. Я поначалу гордился. Брат снимался в каких-то второсортных телесериалах, зато разбогател, а я, так сказать, «занимался искусством», которое не приносило ни денег, ни славы. Больших ролей так и не дождался. Однажды брат написал роман, и он неожиданно стал бестселлером. Теперь знаменитый писатель, Виктор Сорбет.

– Ах, так вы брат Сорбета!

– Вот-вот, последние двадцать лет именно так меня все и воспринимают. А я, к вашему сведению, тоже написал роман, не хуже, даже, может, и лучше, но вышел он в такой момент, когда все сидели у телевизоров и переживали гибель «Курска». Долго переживали. И на мой роман не появилось ни одной рецензии. Я тогда запил, ушел из театра, потом взял себя в руки и написал еще один роман, настояв, чтоб он вышел не летом, тем более не в августе, когда у нас всякие катастрофы происходят. И не в сентябре – тоже опасный месяц. Ладно, выпустили в ноябре, а тут «Норд-Ост». Так что это, я вас спрашиваю, случайность? Нет, это невезение. Про второй роман даже написали, но знаете что? Предупреждение читателям, что Анатолий Сорбет, то есть я, это отнюдь не Виктор, типа остерегайтесь подделок. Роман рецензент явно даже не открывал. После этого меня и вовсе отказались издавать. Так что теперь я – брат, которого всюду приглашают, чтоб расспросить о жизни Виктора.

– Приятно было познакомиться, – сказал бородатый скороговоркой и направился к компании молодежи, которые что-то возбужденно обсуждали.

Я поцокал за ним.

– Так вот, там выросли фиолетовые грибы, – рассказывала девушка. – Она стала их фоткать, ставить в «Инстаграм», все в восторге, прикольно, а потом она решила их попробовать. Взяла нож, чтоб срезать, а они не режутся – будто пластмассовые. Тогда она рукой хочет выдернуть гриб этот целиком, а он не выдергивается, представляете! Как приклеенный. Ладно, назавтра смотрит – выросли грибы эти, шерстит «Гугл», «Яндекс», чтоб узнать, что за хрень, – ни одной ссылки, только ее собственная фотка. Через неделю фиолетовые грибы стали уже сантиметров тридцать, потом полметра, она в ужасе…

– На галлюциногенах, что ль, сидит? – перебивает симпатичный молодой человек. – Сейчас в моде этот, как его… забыл. Сам хотел попробовать.

– Да ничего она не принимает, все это по правде, а потом грибы эти жуткие начинают распространяться все шире, шире…

– А где это происходит? – с ужасом в голосе спрашивает девица, которая до этого целовалась и пропустила начало рассказа.

– Да в книжке же, которую я читаю!

– Значит, я правильно делаю, что не читаю книг.

– Зато ты смотрела все сериалы, а у меня времени не хватает.

– Ты же рецензент, тебе положено читать всю эту лабуду.

– Ничего не лабуда! Ой, смотрите, брат Сорбета тут.

– Сорбета я, положим, читала, ну так его все читали. А что брат?

– Страшно ценный кадр. Сорбет же скрывается, только у брата и можно узнать какие-то новости о нем. И будто бы, когда к нему подходят с расспросами про Виктора, он сначала говорит, печально так: «Где же ты, мое везло? Его теченьем унесло». Все, я пошла.

Молодой человек, девица и ее подруга переглянулись.

– Кому вообще нужны новости о Сорбете? Все пишут только о нашем сегодняшнем митинге, – молодой человек не отрывался от айфона, периодически цитируя новые сообщения.

– Да уж, – девицы обернулись на присутствующих, – и здесь только об этом и говорят.

Тут молодежь увидела меня и принялась причитать: это что за собачка? Ой, это не собачка, а что это? Ты чей, малыш? Это я-то малыш… Хотя, не скрою, мне было приятно, когда меня тискали, чесали за ухом и гладили по голове. И вдруг что-то произошло. Дверь с шумом распахнулась, и в гостиную ворвались десятка два существ с автоматами, в черных скафандрах и шлемах, под которыми были черные маски. Я даже не сразу понял, кто это, будучи еще под впечатлением рассказа о фиолетовых грибах, которые наверняка уже доросли до человеческого роста. Земляные космонавты, размножившийся Черный человек, который «спать не дает мне всю ночь», Чужие из фильмов про инопланетян – быстро пронеслось в голове.

– Всем на пол, руки за спину! – скомандовал один черный человек, видимо, их главарь.

Все обернулись, а Леша меланхолично сказал:

– Вы ошиблись адресом, у нас день рожденья.

Его тут же скрутили и насильно повалили на пол, сцепив сзади руки наручниками.

– Что вы себе позволяете! – возмутился бизнесмен Николай Романыч. – Здесь собрались солидные люди, вы за это ответите, это я вам обещаю, – он хотел продолжить свою гневную речь, но и его скрутили и сковали наручниками.

Журналист Олег достал из рюкзака телефон и стал звонить, но на него тут же бросился черный космонавт.

– Пресса! – заорал Олег, но на Чужого это не произвело никакого впечатления.

Корпулентный брат Сорбета пытался было улизнуть в другую комнату, но его тут же выцепили, и его стоны «Меня дома дети ждут!» только раззадорили Чужого, который осадил его прикладом по коленям. Тот взвыл. И про себя в который раз позавидовал брату, который никогда не показывается в обществе.

Олег кричал, что имеет право на звонок, уже лежащая на полу Лена повторяла «Вы не имеете права», за что получила удар сапогом в живот и корчилась теперь молча. И да, она права со своей идеей партии «Многострадальная Россия», подумал я. На меня-то просто никто не обращал внимания, и я не знал, что мне делать, потому что не мог никому помочь. Был бы настоящим ослом – лягался бы, бил копытами Чужих, но в силу своего кошачьего размера просто стоял у стенки и думал, что раз уж больших людей так, меня и вовсе убьют, когда заметят.

Эльвира Михайловна встала, потрясенная, из-за стола и подоспевшему Чужому сказала: «Мне надо в туалет». Ее грубо ощупали, обыскали, достали из кармана платья телефон, передав его главному, черный человек толкнул ее в спину автоматом, процедив «Иди», и последовал за ней. Она повернулась к нему лицом и спокойно сказала:

– Мне семьдесят пять лет, я родилась во время войны, праздновала с родителями победу над фашистами, и вот они снова пришли на нашу землю и в мой дом.

– Обойдешься без туалета, бабка, ссы здесь, – Чужой силой усадил ее на стул, заведя руки за его спинку и защелкнув наручники.

Две ее помощницы подбежали к ней, но тут же были уложены на пол, как и прочие.

– За что? Суки! – орали молодые люди и девушки, трепыхавшиеся на полу.

Политолог Катя единственная подошла к главному Чужому, сунула ему в нос удостоверение, после чего протянула руки:

– Ну, что ж вы медлите, надевайте наручники. Или за спину?

Главный почему-то колебался, видимо, размышлял об удостоверении: важное оно или нет. Крикнул: «Серега, проводи в автозак!» – и защелкнул все же наручники, но весьма деликатно.

Когда все были обездвижены, он сделал объявление:

– За участие в несанкционированном митинге…

– Да не был тут никто ни на каком митинге! – прервал его Николай Романыч.

– Сопротивление работникам правоохранительных органов… – продолжил главный.

– Где вы видели сопротивление? – сквозь слезы выпалила помощница Эльвиры Михайловны.

– Неуважение к представителям власти…

– Это точно, – звонким голосом парировала Лена, приподняв голову. – Уважения к таким нет. – И тут же получила по башке от стоявшего рядом Чужого.

– Неподчинение законным требованиям сотрудников правоохранительных органов…

– Это наглая ложь! – не унимался Николай Романович.

Тогда главный повернулся к нему и с ухмылкой сказал:

– Добавить хранение наркотиков? На пятнашку загремишь! – И тут же скомандовал отряду: – Грузите всех, и побыстрее.

Я посмотрел на Лешу. Он лежал с закрытыми глазами и, когда его стали поднимать, казалось, был без сознания.

– Вызовите скорую! – всполошилась Эльвира Михална и чуть не упала вместе со стулом. – Это мой сын!

– Разберемся, – рявкнул главный и приказал: – Тащите его вдвоем.

Отстегнул Эльвиру Михалну от стула и надел ей наручники спереди, процедив:

– Из уважения к старшим. Руки-то стариковские затекли, небось?

Она смотрела, как уносят на руках Лешу, и, казалось, сейчас разрыдается.

Гостиная быстро опустела. Я остался один. Наверное, это сон, решил я. Да и я же не ослик Люся, еще вчера я была человеком. Как быстро это забылось! Когда приезжаешь в Грецию, так же вот – быстро забываешь, откуда приехал. И будто всегда было это море перед глазами, сочный воздух, пальмы, белые домики, пережившие всех античные колонны… Где же Платон? Да, я с кем-то хотела поговорить, а никого нет.

– Да что ж такое! – вырвалось у меня и опять прозвучало как «иа-иа».

Какая разница, люди все равно не хотят слышать друг друга, а Чужие и вовсе затыкают им рты, они высадились на своих летающих тарелках, и теперь всем конец. Тех, кто молчит, может, и оставят, а может, сгребут под конец экскаватором, как мусор. Я же вот крикнул в разгар этой вакханалии: «Скоты!», то есть «иа-иа», – они и ухом не повели. Потому что это не слова, а звук наподобие скрипнувшей двери, и скотинка – это как раз я, незаметный зверек.

Я нарезал круги по гостиной, побродил по пустому дому, обнаружил, что на кухне дымит какое-то блюдо в большой кастрюле и пахнет горелым. Тогда я подвинул копытцем стул, взобрался на него и стал подталкивать мордой ручку на плите, чтоб выключить. Не сразу, но удалось. Потом выбежал в сад и еще долго чихал, наглотавшись дыма, но дом спас. От усталости и нервного напряжения ломило поясницу, я лег на траву и, засыпая, подумал: «Какая разница, останусь я навсегда осликом Люсей или меня, как меня прежнюю, захватят Чужие, а и не захватят, так и что – сами люди как-то растерялись в жизни, растеряли жизнь, или жизнь их растеряла…»

Утром меня разбудило солнце, которое потекло мне в рот, будто оно жидкость, померещилось лицо Платона сбоку, и я тут же заснул обратно. Во сне чувствовал, что куда-то еду, но открыть глаза, чтоб посмотреть, не удалось. Жидкое солнце действовало как наркоз. Не знаю, сколько времени этот наркоз длился, но проснулась я в том же самом месте, откуда меня забрал Леша. Напротив сидел Платон. Он подставил мне чашечку кофе и сказал: «Выпей». Я взяла руками, пальцами – не копытцами – чашку, с трудом приходя в себя.

– Ну что, как диалоги?

– Не время диалогов, – голос был непривычным, артикуляция избыточной. Впервые это прозвучало не как «иа-иа», а так, как и было сказано. И в теле стало гораздо просторнее.

– Чего же время? – в вопросе звучала ирония.

– Дурак ты, Платон, и диалоги твои дурацкие.

Впрочем…

«И вот они стали стремиться жить вместе и строить города для своей безопасности. Но чуть они собирались вместе, как сейчас же начинали обижать друг друга, потому что не было у них уменья жить сообща; и снова приходилось им расселяться и гибнуть. Тогда Зевс, испугавшись, как бы не погиб весь наш род, посылает Гермеса ввести среди людей стыд и правду, чтобы они служили украшением городов и дружественной связью.

Вот и спрашивает Гермес Зевса, каким же образом дать людям правду и стыд. „Так ли их распределить, как распределены искусства? А распределены они вот как: одного, владеющего искусством врачевания, хватает на многих, не сведущих в нем; то же и со всеми прочими мастерами. Значит, правду и стыд мне таким же образом установить среди людей или же уделить их всем?“ „Всем, – сказал Зевс, – пусть все будут к ним причастны; не бывать государствам, если только немногие будут этим владеть, как владеют обычно искусствами. И закон положи от меня, чтобы всякого, кто не может быть причастным стыду и правде, убивать как язву общества“».

Вернувшись домой, я набрала в «Гугле» «сейчас время…». Выпало: сейчас время разгула бесов, сейчас время агитплакатов, а не картин, сейчас время дельцов – не время поэзии, сейчас время лизоблюдов, сейчас время жопы… «Яндекс» же на всех страницах бубнил одно: точное московское время. Так вот, сейчас двадцать два часа тридцать шесть минут. Ой, нет, уже тридцать семь.

Свидание с императрицей

После бессонной ночи, потому что вылет из Москвы в 8 утра, а по прилете в 9.30 местного рабочий день начинается сразу и заканчивается в 20 часов, к ужину. После хождений по памятным местам товарища Кальвина, который железной рукой превратил растерянный город-государство Женеву в «протестантский Рим». После осознания того, какие массы французских протестантов эмигрировали в Женеву, а женевских католиков – во Францию. После путешествия в соседний городок Каруж, куда окрыленные поначалу протестанты, которым объяснили, что главное слово в жизни – «низзя», ездили за глотком свежего воздуха. После всего этого сидеть и чинно ужинать в ресторане самого (дорогого, знаменитого, главного) отеля Женевы нет никакой возможности. Створки век захлопываются, позвоночник гнется, как деревце на ветру, мозг посылает одну-единственную команду: «Лежать!» Но желудок кричит писклявым голосом: «Кормить!» И с каким-то низкочастотным бульканьем добавляет: «Кормят тут волшебно, необычайно, тризвездымишленно», – и ужин оплачен – я тут в командировке.

Простой выход – звонок в room service. Открывая дверь своей комнаты, не вижу ничего – слишком узкая щелочка осталась от глаз, – кроме гигантской кровати, уже раскрытой горничной для сна. Вопрос – как лечь на эту кровать с книгой меню и не заснуть в ту же секунду, а изучать, мучиться выбором – фрикасе из омаров или паста с трюфелями. Так, во всяком случае, я представляю себе это меню. Которое еще нужно найти среди отельных изданий в кожаных обложках, сложенных в уголке старинного письменного стола. И как хорошо, что есть два мягких высоких глубоких кресла, того же, самого прекрасного позапрошлого века – в кресле шанс не заснуть выше, чем на кровати.

Читаю слова, какие и ожидала – от фуа-гра до гигантских креветок. В каждом роскошном ресторане они завернуты в особую словесную одежку: на подложке из топленой абрикосовой мякоти в хрустящих кукурузных кружевах. Желудок волнуется. И замирает, когда я натыкаюсь на слова непонятные, прежде не встречавшиеся, помеченные звездочкой. Звездочка означает «впервые в мире, эксклюзивно в нашем ресторане». Пиросомы. Ресторан предлагает ознакомиться с новым морепродуктом на отдельном вкладыше.

Это единственные в своем роде создания: светящиеся в море, питающиеся исключительно планктоном (что составляет их особую полезность для организма – в смысле не дрянью всякой, как лобстеры), относящиеся одновременно к виду простейших и сложнейших, позвоночные, размножающиеся двумя разными способами. Все пиросомы рождаются самцами, а с возрастом становятся женщинами. Момент рождения детей является для них и моментом их смерти. Родившиеся дети бесполы, их поколение размножается делением, в результате которого снова возникают самцы. Цикл повторяется. Длина взрослой особи – 2–3 сантиметра.

Тут глаза мои открылись широко, слишком широко, чтоб им верить, поскольку на другом кресле через журнальный, он же обеденный, столик я увидела женщину, одетую в длинное платье, вида совершенно не современного, прямо как из XIX века, в пандан мебели. Она молча смотрела на меня.

В голове пронеслось несколько вариантов этого явления: в декабре в Женеве празднуют день города под названием Эскалад, связанный с событиями 1602 года, потому в центре постоянно встречаешь людей, одетых по моде того времени, на улицах жгут костры, жарят кабанов на вертеле – все как тогда. В прошлый приезд я попала именно в дни этого праздника, но сейчас не декабрь. Занавески плотно задернуты «вечерним сервисом», но я и без подсказки заоконного пейзажа знаю, что начало сентября. Да и не ходят по отелям ряженые. И не февраль, не карнавал, хотя карнавал – в Базеле, в Женеве не бывает. Может быть, есть еще какие-то даты, когда принято рассаживать такие вот фигуры, может быть, восковые – эдакий музей мадам Тюссо на выезде? Живая ли она вообще? И тут женщина, сидевшая до сих пор неподвижно, слегка изменила позу и провела рукой по волосам. Рехнуться можно. Наверное, я сплю. И вдруг она заговорила. Странным таким голосом, вроде того, как разговаривает навигатор в машине – «Вы ушли с маршрута»:

– Здравствуйте, госпожа Татьяна, – сказала она. Я застыла в ужасе, косясь на телефонную трубку, лежавшую на письменном столе. – Я вас испугала. Приношу свои извинения.

Женщина выглядит странно, но я не могу понять, что в ней не так.

– Кто вы? – спросила я сдавленным голосом. – Что вы здесь делаете?

– Меня знают как императрицу Сисси. Вы мной интересовались, поэтому я позволила себе показаться вам. Я думала, вы меня узнаете, госпожа Татьяна. Или вам более знаком другой мой облик, другой возраст? Возможно, вы узнали бы меня, если бы тут сидела актриса, которая была мной в кино?

– Я… я… я, – я не знала, что сказать. – Вы… вы… привидение?

Внутри меня все похолодело, и позвоночник натянулся как струна. Или стрела, готовая вылететь за дверь и звать на помощь. Вместо того чтоб бежать, я словно вросла в кресло и рассматривала сидящую передо мной фигуру. У нее была очень тонкая талия, стянутая корсетом. Она засмеялась.

– Нет, конечно. Я думала, вы уже это понимаете. – И вдруг платье на ней стало другим, изменилось и лицо, стало моложе.

– Так лучше?

– И так и так хорошо, – ответила я учтиво. Перемена эта, как ни странно, меня немного успокоила. – А откуда вы знаете, что я вами интересовалась? – кажется, я вышла из оцепенения.

– Так вы делали запросы в сети и публиковали статью о моей резиденции на Корфу. Я ее читала, потому и решилась возникнуть вот так перед вами без приглашения, но пригласить меня вы ведь и не могли бы!

Странно устроен человек, подумала я. Спроси меня, хотела бы я пообщаться с Сисси, если б это было возможно, я бы сказала, что об этом можно только мечтать. И вот пожалуйста, она передо мной, а меня колотит от страха.

– Вы хотели заказать ужин, простите, что нарушила ваши планы. Звоните поскорее, вы ведь, полагаю, голодны?

– Откуда вы знаете? – страх снова выбросил в пространство порцию адреналина, и голос мой прозвучал неестественно.

– Вы же изучали меню, – удивилась Сисси.

– Ну да, верно.

Сделав над собой усилие, я встала с кресла и взяла трубку. Сказала: «Хочу заказать», но название невиданных существ вылетело у меня из головы.

– Ваше эксклюзивное, впервые в мире.

– А, пиросомы, – ответил румсервис. – Конечно, мадам. Через пятнадцать минут мы доставим их в вашу комнату. Номер комнаты, пожалуйста?

Номер я и вовсе не помнила, поскольку только что пришла, а весь прошедший день эти роскошные покои занимали одни мои закрытые чемоданы. И тут я сообразила, что румсервис говорит со мной по-французски, а Сисси говорила по-русски.

– Минуточку, я сейчас найду карточку и скажу, – ответила я в трубку, но Сисси, сделав ладони трубочкой, шепотом сказала: «Двадцать восемь». – Двадцать восемь, – повторила я в трубку, вовсе не будучи уверенной, что это правильная цифра.

– Вам что-нибудь заказать? – спросила я Сисси, прикрывая трубку рукой. Тут же себя одернула: идиотка, она же… ну это. Сисси посмотрела на меня озорно и прошептала: «Закажите себе напитки».

– Что-нибудь еще, мадам? – голос в трубке, нормальный, человеческий, означал, что все это не сон. Свободной рукой я дотянулась до карточки в конвертике, на котором была написана цифра 28.

Она знает все, подумала я. Наваждение.

Заказав бокал вина, воду и эспрессо, я спросила Сисси с вызовом, будто выводя на чистую воду:

– Откуда вы знаете, что это комната двадцать восемь?

– Потому что я жила здесь, когда приехала инкогнито, и здесь закончилась моя жизнь. В этой самой комнате. Я иногда прихожу сюда, но впервые показала себя. Вам. Решив, что такое совпадение – ваш интерес ко мне и то, что вы живете в моей комнате, – дало мне право вас побеспокоить.

– И вы говорите по-русски, – голос мой был по-прежнему строг.

– Вам это неудобно? – невинно спросила она.

– Мне странно, что вы свободно владеете языком, с которым вам, предполагаю, не приходилось иметь дело. – Я готова была подозревать розыгрыш, и только необычность, некая эфемерность облика гостьи не давала мне укрепиться в этом подозрении.

– Верно. Там я говорила на нескольких языках, но не на русском. Теперь же с помощью программы-переводчика я могу говорить хоть по-китайски.

– Понятно, – сказала я, обнаружив в ракурсе сбоку, что сквозь лицо Сисси я вижу и нежно-золотистые занавески, на фоне которых она сидит. А сквозь ее фигуру просвечивает того же, но более светлого тона кресло. Я снова почувствовала страшную усталость и села, на сей раз – на край кровати. Спать вместе с… с… будем считать, что с привидением, я не смогу, несмотря ни на что.

– Сейчас принесут еду, – сказала я. – Официант не упадет в обморок?

– Он меня и не увидит, – удивилась Сисси. – Я выбрала опцию, при которой видеть меня можете только вы.

Это оказалось мне понятным, я тоже выбираю опции в «Фейсбуке».

– Но как вы узнали, что я – это я? У меня же на лбу не написана фамилия, которой была подписана статья?

– Но там была фотография, и другие фотографии я посмотрела, так что сразу вас узнала. А вы меня – нет, – сказала она своим голосом без интонаций, так что это не прозвучало как обида.

– Умирающий Ахилл, – поддержала я разговор немного дрожащим голосом. – Великолепная скульптура. Как и весь ваш Ахиллеон, лучшее, что есть на Корфу.

– Это мой умирающий сын. Который так и не стал ни Ахиллом, ни императором. И это моя вина.

– Неправда, – горячо возразила я, забыв, что боюсь сидящего передо мной призрака. – Это рука истории, которая всегда задолго предупреждает оглохшие и ослепшие государства, но они же не видят и не слышат, так и ваш супруг, Франц Иосиф, не слышал подсказок. И это он погубил Рудольфа, считая его позором империи. А ваш мраморный «умирающий Ахилл» – не что иное, как умирающая империя. Не знаю, в курсе ли вы, что Вильгельм Второй, после вас занявший Ахиллеон, поставил у входа бронзового «Ахилла победоносного», заменив белоснежную скорбь металлическим пафосом? Считая себя великим – так и написал на скульптуре: «От великого немца» – и победителем, не чувствуя, что именно он станет могильщиком Германской и Австрийской империй, он, а не Рудольф, станет позором истории.

– Разумеется, я знала Вильгельма, – глухо отозвалась Сисси своим навигаторским голосом. – После его программной речи: «Лучше положить на месте все восемнадцать корпусов немецкой армии и сорок два миллиона немецкого народа, чем отказаться от какой-либо части территориальных приобретений Германии», – не стоило и ожидать другого исхода. Франц Иосиф был совсем не таким, его не в чем винить. Впрочем, вы русская, а русские на него в обиде: они помогли ему подавить венгерское восстание, а он выступил против них в Крымской войне. Хотя все это было сплошной чередой ошибок. А в Великую войну потому все рухнуло, что затеяли ее между собой братья и сестры. Положив на алтарь войны свои народы. Значит, и пришел конец нашей семейной Европе.

Только я собралась произнести речь про Россию, как раздался стук в дверь – прибыла еда. Официант зашел с той стороны столика, где сидела Сисси, практически врезался брюками в ее длинное платье, колени (есть ли у нее колени?) и поставил передо мной огромный поднос. Сняв с тарелки круглую серебряную крышку, он торжественно произнес:

– Пиросомы, мадам, на ложе из мякоти лангустинов в сопровождении окуньков Женевского озера. Гарнир – пюре из фиолетового картофеля.

– Чудесно, – оживилась я. – Но скажите, пиросомы эти – мужчины, женщины или те, которые бесполые?

Походили они на какие-то обрезки промдизайна: прозрачные трубочки с полоской внутри, подсвеченные розовым мяском лангустинов. Но сами не светились.

– Не могу знать, мадам. Это секрет нашего шеф-повара.

Налив мне в бокал вина, а в стакан воды, официант попятился, чуть сдвинув кресло с Сисси, извинился, придвинул его обратно и удалился. Он ничего не видел.

– Ешьте, не обращайте на меня внимания, – сказала Сисси. – Или я вас смущаю?

– Нисколько, – соврала я, хотя не вполне соврала: в моей голове уже роилось множество вопросов, которые я хотела задать императрице.

Я бы спросила так: до вас все императрицы считали само собой разумеющимся, что их детей забирают кормилицы и няньки, а вы против этого восстали. Наследников муштруют в казармах с малолетства, а вы этого не потерпели. Вы были правы: мир, в котором империя держится на императоре, а остальные ему служат, где золото и чернь, где роли расписаны и неизменны, – тот мир ветшал. Но вы были не правы, потому что, отстояв право быть с дочерью, вы потеряли ее, отстояв право сына на счастливое детство, вы получили развращенного золотого мальчика, который покончил с собой. Как сейчас вы оцениваете это? Может быть, если бы Франц Иосиф передал вам полностью право управлять Австрией, а потом, благодаря вам, и Австро-Венгрией, не было бы двух мировых войн, империи изменились бы, но не разрушились?

Но мне было неловко обо всем этом спросить. И потом, что значит «Как вы оцениваете сейчас»? Нет никакого «сейчас», есть только электронный образ, хоть я никогда и не слышала, что подобное возможно, уже возможно. И опять очень захотелось спать.

– Императрица! – обратилась я с невольной торжественностью в голосе.

– Зовите меня просто Сисси.

– Хорошо. Сисси, хочу кое о чем вас спросить.

Тут я заметила, что перед моей, с позволения сказать, гостьей появился круглый обеденный столик, точь-в-точь как тот, за которым сидела я, а на нем стояла тарелка с теми же пиросомами, которые на вкус оказались чем-то средним между устрицами и осьминогами и отдавали морской капустой.

– Нравятся ли мне эти пиросомы? Десять постояльцев отеля уже написали отзывы. «Приятно оказаться в числе немногих избранных, отведавших хромосомы. Хотя черная икра, честно говоря, вкуснее. Пауль». Видали, он думал, что это были хромосомы, какой дурак!

– Но он недалек от истины, – заметила я. – Хромосомы тоже бывают мужские и женские, и иногда одни превращаются в другие.

Про себя подумала: бесполые хромосомы тоже есть, это когда очень хочется спать, как мне сейчас.

– Вот еще, – с энтузиазмом продолжала читать на невидимом дисплее Сисси, – считается, что стремление к новизне и оригинальности похвально, я в этом не уверена. Жанин». Не уверена она, – Сисси сделала жест. – Так уж мир запрограммирован, чтоб меняться, и когда хорошие возможности исчерпаны, хватаешься за плохие. – Она вдруг сложила руки на коленях и замерла.

Я отставила тарелку, выпила остывший эспрессо и взяла бокал с вином.

– Сисси, а вы можете узнать вкус пиросом? – задала я дурацкий вопрос вместо всех тех важных, которые мне так хотелось задать.

Она продолжала сидеть неподвижно. Я занервничала и большими глотками выпила весь бокал. Почувствовала себя немного бодрее. Надо было что-то делать – я же не могу лечь спать, когда на кресле сидит неподвижная статуя. Я встала и снова набрала румсервис.

– Пожалуйста, принесите мне еще бокал красного. Да, того же самого.

– Сисси, Элизабет, императрица! Откликнитесь, вы меня пугаете! – я почти кричала.

Никакого эффекта. Тогда я стала говорить, интуитивно подбирая ключевые слова, которые могли бы оживить? разбудить? анимировать? В общем, как-то вернуть изображение к диалогу. И тут заметила, что на стене висит картина, на которой изображена она с молодым императором и двумя детьми в парке. Конечно, это они, сразу-то я не догадалась.

– Я гуляла в парке Шёнбрунн. Знаете ли вы, Сисси, что там могли встретиться в январе 1913 года Франц Иосиф, Гитлер и Сталин? Встреча двух эпох. Сталин тогда месяц пробыл под чужим именем в Вене, снимал комнату напротив парка. Я останавливалась как раз в том доме, там теперь отель. И Гитлер жил тогда же в общежитии неподалеку, провалив экзамен в Академию художеств. А вас уже давно не было на свете. Дворец Шёнбрунн, ваша резиденция, из которой вы бежали. Сисси!

И вдруг видение исчезло. Прямо так, ни слова не говоря. Мне стало не по себе, будто я жила в какой-то истории, а история растворилась и я сижу в четырех стенах, бессмысленно пялясь на пустой стул. Стук в дверь. Принесли вино. Мне хотелось, чтоб официант задержался, побыл со мной, сел в то кресло и мы бы продолжали разговаривать, будто он – из той же истории. Поставил передо мной бокал, заведя руку за спину, и я увидела бейджик на его сюртуке – имя, Луиджи.

– Луиджи? – спросила я с ужасом в голосе.

– Да, мадам. Что-нибудь еще?

– Но вы же не можете не знать, что Луиджи Лукени – тот самый человек, который убил императрицу Сисси!

– Возможно, мадам, но у нас в Италии каждый пятый – Луиджи. Как вам наше эксклюзивное блюдо? Может быть, подогреть? Остыло.

– Спасибо, мне хватит, можете забрать тарелку.

Я встала, пока официант собирал на поднос посуду, и пересела в другое кресло – в то, где сидела Сисси.

– Про пиросомы у меня только один вопрос: почему за столько веков никому не приходило в голову их есть и вдруг ваш ресторан решил попробовать?

– Мадам, их слишком сложно вылавливать и готовить, в прежние времена было не до этого, так я полагаю. Но молекулярная кухня… мы ведь теперь живем в мире молекул!

– И все молекулы равны, – меланхолично сказала я, почувствовав, что отключаюсь. – Если разобрать нас всех на молекулы.

Я открыла шторы, за окном была темнота. Официант ушел, я повалилась на кровать и тут же отключилась. Мне снился Пауль, написавший отзыв. В виде осьминога Пауля, того, который правильно предсказывал исходы футбольных матчей. И Жанин тоже снилась. В виде старухи в клетчатом костюме и в шляпке. Она кричала на Пауля: «Где это видано, чтоб осьминоги становились пророками? Тебя надо отбить на камне, зажарить и съесть». Тут между нами появился камень, большой валун, я схватила Пауля, подавляя неприятное ощущение от его скользкой холодной кожи, и прижала к себе: «Я его уже съела». Старуха разразилась дьявольским хохотом. И действительно, в руках у меня ничего не было, а камень светился красным, как гигантский пылающий уголь. Я проснулась, резко сев в кровати. Оказывается, это солнце разбудило меня раньше времени, я зачем-то открыла шторы блэк-аут, когда Сисси исчезла, пришлось встать и закрыть. Спросонья покосилась на кресло, оглядела комнату, но она была пуста.

Проснувшись, как положено, по будильнику, приняв душ и быстро приведя себя в порядок, я спустилась к завтраку. Обычно я завтракаю кофе с йогуртом, но в поездках не могу удержаться, чтоб не попробовать отельных деликатесов. Здесь было все: от арбуза и манго до десятков видов сыров, колбас и хамона. Набрала себе полную тарелку и села за столик у окна.

Подошедшая официантка спросила, из какой я комнаты, что буду пить, я заказала, как обычно, двойной эспрессо с молоком и принялась за яблочный сок, запивая им нежнейшую улитку с изюмом. Осмотрела публику – степенную, ухоженную – и вдруг увидела, что прямо к моему столу направляется молодая женщина модельной внешности, в джинсах и тонком черном свитерке. Она села прямо напротив меня:

– Не узнали?

Я потеряла дар речи.

– Вчера отключилась связь, даже не успела пожелать вам спокойной ночи. Извините. Как вам мой наряд?

Я еще не видела ее так близко. Да, опять не узнала.

– Захотелось попробовать себя в современной одежде, – сказала Сисси, и мне показалось, что ее электронный голос стал на пол-октавы выше.

– Вам очень идет. В наше время вы стали бы топ-моделью. Вряд ли вы знаете, что это…

– Разумеется, знаю, – перебила меня Сисси. – Я же только и делаю, что читаю. В мое время я, наверное, и была манекеном, манекен-щи-цей – ох, труднопроизносимое слово, на подиуме, молча демонстрируя публике разные наряды, публика бы на меня смотрела и аплодировала, но я в том числе и от этого бежала в свои укрытия. Мне было хорошо только с близкими, вдвоем, втроем. С сестрой мы говорили часами, и нам не надоедало. Она умерла у меня на руках, в Ахиллеоне.

– Ваша сестра ведь была замужем за Максимилианом фон Турн унд Таксисом.

– Да, он умер совсем молодым, в тридцать шесть лет. И другой Максимилиан, брат Франца Иосифа, с которым мы были так дружны, тоже погиб. От рук мексиканских революционеров. Смерть преследовала меня по пятам. Только с ней я и разговаривала с того дня, как умерла моя маленькая дочка.

– Вы вините в этом себя или свекровь? – я опять не знала, как сформулировать вопрос, получилось бестактно.

– Это то, что называется – судьба. Правильнее – рок. Когда все виноваты. С меня, возможно, это и началось, весь двадцатый век – стихия рока. Когда диалог только со смертью. Передышки давались, конечно. Чтоб вздохнуть, отдышаться. Поверить, что вот-вот настанет рай. История – это все тот же Кронос, поедающий своих детей. Зевс думал, что сверг его, и Иисус так думал, но нет. Нет. Кронос питается жизнями, как вот вы этими пиросомами. Да, я не успела ответить на ваш вопрос, знаю ли я их вкус. Узнала вчера, прочитав отзывы.

– А попробовать или прочитать – это одно и то же?

– Чтоб знать – да, чтоб чувствовать – нет. Моим единственным чувством долгие годы была только печаль.

– Поэтому вы такая худая, сегодня вас бы даже назвали анорексичкой.

Я сказала это с улыбкой, и Сисси улыбнулась в ответ. Но я вдруг испугалась, что она опять исчезнет. Здесь, при свете дня и среди людей, я ее совсем не боялась. И даже привязалась к ней. Она обволакивала меня той незримой тканью, из которой состоит история свершившаяся, у происходящей сейчас совсем не такая текстура, да ее и вовсе нет. Сейчас это действительно разинутый рот Кроноса, но потом, за этой черной дырой, возникает облако, мраморное молоко, которое можно раздвинуть, как занавес, и увидеть кино, записанное века и тысячелетия назад. Вот Сисси, сидящая передо мной, – такое кино, которое захотело мне себя показать. Все записывается, каждую секунду, просто раньше мы не знали, как это делается. Да и сейчас только начинаем узнавать.

– Вижу, вы были и у фон Турн унд Таксисов в Триесте, – Сисси посмотрела на меня прямо-таки родственным взглядом.

– У вас что, Сисси, поисковик всегда включен и отвечает в считаные секунды на любой запрос?

– Тут нет ничего сложного. Вас, значит, поразило, что сын Максимилиана в Японии спас жизнь подростку, будущему императору Николаю Второму, отведя занесенную руку с саблей самурая, намеревавшегося его убить. Вообще-то свои семейные легенды они не афишируют.

– По крайней мере, фотография этой сцены висит у них в замке, и они ее не скрывают. Мне вот сами показали и рассказали. Поразило, а как вы думаете! Убили б Николая, был бы другой царь вместо него, может, все и повернулось бы в лучшую сторону.

Вдруг Сисси опять изменилась, я вздрогнула. Передо мной сидела уставшая шестидесятилетняя женщина в длинном черном платье с легкой вуалью на лице.

– Ну да, Николая бы убили, а эрцгерцога Фердинанда не убили бы, – еле слышно сказала она, и голос ее тоже изменился, став низким и как бы с радиопомехами. – Нет, река течет куда течет.

Я очнулась, когда ко мне подошла экскурсовод.

– Доброе утро, я Жанин. Я вас ждала в лобби-баре, как написано в программе, в 9.00.

– Господи, – вскинулась я, – как Жанин? Ну да, простите, я сейчас.

Я залпом выпила подостывший кофе, вспоминая злую старуху из сна, но это была не она, хотя тоже пожилая женщина.

– Погодите. Сисси! Мне нужно бежать.

– Простите? – с недоумением в голосе сказала Жанин. – Вы разговариваете по телефону? Она посмотрела на стол и на мои уши и, не обнаружив никаких гаджетов, хмыкнула. Присела напротив меня, где только что сидела Сисси. – К сожалению, нам надо торопиться, иначе мы опоздаем в музей, где нас ждут через пятнадцать минут.

Жанин косилась на меня подозрительно, я извинилась:

– Простите, проспала будильник.

– Бурная ночь?

– Нет, что вы, устала, работала с документами, – врала я. И для убедительности добавила: – Ела пиросомы.

– И как, понравилось?

– Разве может что-то не понравиться в таком прекрасном месте?

Лесть – лучшая защита. Уклончивый ответ – самый вежливый.

Мы с Жанин буквально побежали в музей Красного Креста, где меня передали с рук на руки другому экскурсоводу, которая рассказывала, как Анри Дюнан создал Красный Крест, после того как побывал полевым врачом в Сольферино и пришел в ужас от произошедшей там бойни, устроенной австрийским императором Францем Иосифом.

– Все не так просто, – вырвалось у меня невольно, – Франц Иосиф не был злодеем.

Экскурсовод посмотрела на меня с удивлением и, кашлянув, продолжила произносить свой выученный наизусть текст.

Я смотрела по сторонам, выискивая глазами Сисси, но ее нигде не было. Вечером, в отеле, зашла в спа, прямиком направившись в хаммам. Почему-то мне казалось, что в тумане пара она может снова явиться, но не явилась. Потом я посидела в номере, несколько раз позвав ее, но тщетно. Ужин на сей раз у меня был предусмотрен в городском ресторане. Это же командировка, все расписано до минут: где и во сколько. Я уже опаздывала на ужин, но решила покружить по отелю: вдруг наткнусь? Заглядывала в разные помещения, в одном услышала обрывок разговора: «Луиджи не вышел на работу». – «Как! Не предупредив? Ты ему звонил?» – «Не отвечает». Меня заметили:

– Вы что-то хотели, мадам?

– Нет-нет, я просто заблудилась.

А сердце колотилось. Я стала вспоминать, какое сегодня число. 10 сентября. Все ясно. Это день, в который ее убили. Луиджи убил. И поэтому не вышел на работу.

Я вышла на улицу, пытаясь взять себя в руки. Хрустальный веник знаменитого фонтана посередине озера знай себе подметал небо. Люди шли быстрым шагом по набережной, машины двигались медленно, где-то здесь проклятый Луиджи вонзил ей в спину свою заточку, мать его. Моя задача – написать радостный текст для туристического журнала, а я иду и плачу. Сисси убили, моего, можно сказать, друга, мы же только утром вместе завтракали. Нет, я понимаю, что все случилось давно, что это прошлое, на которое можно смотреть философски. Например, что девятнадцатый век закончился 10 сентября 1898 года на этой набережной, а двадцатый – в парижском туннеле, гибелью другой феи, леди Ди, 31 августа 1997 года. Потом была нейтральная полоса до 1914-го. И тут тоже была.

Триптих о бесконечном прошлом и конечном будущем

Еще одна история происхождения

У богов потребность – изобретать. Что и понятно, проблема бессмертных – однообразие, ее решение – новые игры, не говоря о творительной миссии, а иначе зачем всё.

Однажды они придумали игру в шарики, которые крутятся, светятся, задача играющих – спасать их от комет и метеоритов. Сначала, конечно, боги придумали 4D-экран, на котором играть. Потом алгоритм – орбиты. Для дизайна – силой мысли – синтезировали минералы. Им, бестелесным, хотелось чего-то грубого.

Конкуренты, другие боги, или, можно сказать, хакеры, тоже не теряли времени даром, хотя в их вечности время означает не длительность, а вспышки вдохновения. Они изобрели черные дыры, которые охотятся за шариками и навсегда отправляют их в свою черную тюрьму. В ответ боги стали клепать шарики с удвоенной энергией, связав их гравитацией, с тех пор они держатся кучками – чтоб не пропасть поодиночке.

Вокруг одного огненного шара по имени Солнце планеты так гармонично танцевали, делая друг другу реверансы, что автор этой системы задумался о том, чтоб завести на своих шариках жизнь, подобную собственной, только из какого материала ее сделать, было непонятно. Минеральные узоры, горы, немного прискучили, хотелось чего-то подвижного.

На условной стене, то есть в голове у этого бога, возникла периодическая система химических элементов. И он сотворил из них воздух и воду. Вода, испаряясь, становилась воздухом, а воздух, перебравший влаги, проливался обратно дождем. Бог, завороженный процессом круговорота воды в природе, отметил перепады температур, сообразив, что бока, подставленные солнцу, горячи, а удаленные от него – покрыты льдом. Это очень понравилось богу – самому захотелось побывать в таких условиях. У них-то, у богов, вообще никаких условий не было.

Была у этого бога подруга, тоже, разумеется, богиня, она все любовалась морскими волнами, которые дробили минералы в мелкие кристаллики песка, и однажды заметила какие-то зеленые брызги – водоросли, образовавшиеся путем фотосинтеза. Она настроила свой внутренний микроскоп, чтоб рассмотреть, из чего состоят эти зеленые плавунцы, и обнаружила клетку.

С тех пор эту божественную пару стали называть почетным званием – ученые. Вроде как Пьер и Мари Кюри. И тут надо объяснить, чем отличались богини от богов. Боги не выглядели никак, но могли принимать любые обличья, что с удовольствием и делали, устраивая спектакли, балы, карнавалы, чтоб отдыхать от своей основной деятельности, думать и творить. Гендерных признаков у них не было, только интеллектуальные. Когда новая идея окончательно оформлялась – это и было рождение нового бога. Сначала он был маленький, но потом взрослел и больше уже не менялся, застыв в наиболее соответствующем ему качестве разума. Пол у него, само собой, отсутствовал, но стоило богам принять театральный, карнавальный или бальный облик, как оказывалось, что одни выглядят как женщины, а другие как мужчины. Не все, но большинство. Богини отличались другим, более внимательным, въедливым и вспыльчивым умом, чем боги.

Теперь боги наперебой создавали всякие клеточные организмы, дивясь тому, сколько видов им можно придать. Ветер разносил споры, планета покрылась папоротниками, мхами, а в воде боги норовили перещеголять друг друга в придумывании разнообразных существ. Рыбки, серебряные и золотые, желтые и красные, резные кораллы – в дело пошла вся периодическая таблица. Но прекрасные эти игрушки были безмозглы, хотя в каждую из них встраивался инстинкт самосохранения, чтоб они не поломались. Богам же, и особенно богиням, хотелось взаимодействия с созданными ими тварями. В хорошем смысле тварями – продуктами творения. И они создали осьминога. Потом дельфина. Трудности пошли, когда начали творить на суше. Сусликов всяких, кроликов. Тут снова активизировались хакеры, придумавшие драконов, змеев, ящеров, динозавров и прочих ужасных созданий, которые потоптали всех кроликов и сусликов, подъели все папоротники, и сладу с ними не было.

Боги задумались: что делать? Наконец один воскликнул «Эврика!» – ему удалось сочинить программу, которая стерла драконий код с лица Земли. На других планетах Солнечной системы никаких генетических кодов, ДНК-РНК, даже и не думали писать, поскольку, раз увлекшись Землей, так и продолжали свои придумки именно на ней. Получался такой бесконечный сериал. Другие боги работали над другими скоплениями шариков, но мы о них ничего не знаем.

Итак, грузных драконов вычистили, правда, следы остались – небольшие рептилии, которые не мешали разворачивать задуманный сюжет. Одно время увлеклись кошечками, большими и маленькими, они оказались игривыми, как сама богиня, которая их придумала. Боги обнаружили, что сотворенные ими существа как-то соответствуют характерам создателей. Самый тугодумный бог придумал мамонтов, но однажды опять вмешались хакеры, заморозив Землю так, что мамонты, как и прочие веганы, вымерли, некоторые так и остались лежать в вечной мерзлоте – на самом краю, до утепления которого у богов не дошли руки. А тугодумный бог был упорный, вместо мамонтов сделал второе, улучшенное их издание – слонов. Без этой всклокоченной коричневой шерсти, вместо которой использовал толстую, отливающую перламутром кожу, и бивни укоротил.

В процессе того, как боги стали отмечать сходство зверей и зверушек с их авторами, их настиг нарциссизм. Захотелось создать свое подобие. Задача неразрешимая: как внедрить в биологических, по определению смертных существ бессмертную божественную субстанцию? Разум разного рода животным привить удалось, но то были жалкие килобайты и мегабайты.

Совершенство, оно же полное подобие, хоть и недостижимо, но один бог упорным трудом все же добился результата, создав модель Homo sapiens, которая способна мыслить, развиваться и творить собственную реальность. Этот вид, единственный, воспринимал подсказки, даже смутно ощущал, что кто-то его создал, и периодически обращался за помощью или советом. Истинного представления об авторе он, как и всякий персонаж, иметь не мог, потому придумывал его по собственному разумению.

Сочиняли сапиенсы богов по-разному, и боги их в этом поддерживали, поскольку для каждого этапа и сегмента цивилизации, которую строили эти аналоговые существа, требовался свой образ. Проблемы возникли, когда они открыли виртуальную, как они ее назвали, реальность и их биологические тела стали их обременять. Они так, конечно, не думали, но боги видели, что противоречие между бессмертной душой, от которой многие даже отрекались, чтоб сохранить биологическую цельность, и сложным клеточным организмом усугублялось.

Усугублялось и недовольство особями друг другом, они хотели видеть собратьев другими, не такими противными, и потому стали неистово любить котиков и собачек взамен утраченной братской привязанности, а некоторые отдавали свое сердце каменным черепахам или скользким улиткам. Они, бывало, и прежде, озлобившись, истребляли друг друга, но тут будто разочаровались в самом своем сапиенсном существе.

Боги собрали собрание, потом совещание, потом конференцию, симпозиум, консилиум, ареопаг, но пока так и не придумали, что делать с созданиями, которые просят другой глобус, хотят взорвать Землю и улететь на Марс. То ли это снова проклятые хакеры, то ли боги сами чего-то не учли.

Превращения нимфы

Когда-то Фурия была Наядой. Она жила под водой и обменивалась пузырьками воздуха с рыбами и крабами, пока ее не выдергивала за волосы мать, говоря, что надо твердо стоять ногами на земле. Научиться тому, что позволит выжить в любой ситуации. Петь. Певца накормит и фронт, и подземный переход, и сцена. Наяда не любила петь, а любила составлять натюрморты из кораллов. Но теперь ей предстояло жить на земле.

На суше она стала Сиреной и звала мореплавателей выйти на берег своим певучим голосом. И они выходили, а она им пела. Но однажды у нее кончились песни – так Гера наказала ее за то, что сбивала с пути искателей приключений, и она ушла в горы, став горной нимфой Эхо. Эхо повторяла все, что слышала, а поскольку до вершины горы, где она обитала, добирались только отчаянные люди, то она переняла их черты: смелость, стойкость и азарт. Повторенье – мать ученья.

Вдохновленная своими новыми качествами, Эхо пошла в лес, встретила там Нарцисса и влюбилась в него. Нарцисс, который любил только себя, смог полюбить и нимфу, ведь она была его эхом. Выглядела Эхо, конечно, совсем иначе, чем Нарцисс, но сам себя он никогда не видел, поскольку зеркал еще не изобрели, и думал, что он та самая прекрасная Дева, которой была Эхо. Но однажды она повела его к горному ручью, чтоб вымыть, а то он стал совсем как сатир. Нарцисс умылся, а увидев свое отражение в кристально чистой воде, понял, что любит вовсе не нимфу, а того самого молодца – себя. И все, так и остался Нарцисс на берегу ручья со своим отражением, там и умер, и было это наказанием Афродиты за изоляционистское самолюбие, но все же она увековечила его в цветке.

Эхо же осталась в лесу, став Лесной нимфой, дриадой, и все звери ее любили, поскольку она укрывала их от охотников, а крестьяне искали ее расположения, чтоб она не позволяла волкам и медведям на них нападать, когда они ходят по грибы и ягоды. И несли ей всякие подношения: свежесваренный кофе поутру, дораду на гриле, лепешки, сыры, халву. Носили-носили, а потом перестали. Привыкли, что и так все хорошо, никто на них не нападает. И звери перестали любить Дриаду, они тоже привыкли, что никто не убивает, как бы само собой, и забыли свою заступницу.

И тогда Дриада, прожившая несколько жизней, превратилась в Эринию. А если учесть, что уже наступила эпоха Римской империи, то там она называлась Фурией. А когда у нее выросли крылья, греки, которые при этом никуда не делись, стали звать ее Немезидой, богиней, или нимфой, возмездия. И тут никому мало не показалось – ни в воде, ни на суше.

Восстание

Гравитационный скачок. Внезапно.

Люди, которые деловито шли по тротуару, выгуливали во дворе любимых собак, выходили из магазина с сумкой продуктов, поднялись в воздух. Вместе с собаками и продуктами.

Люди, которые ехали в автобусах, вдруг почувствовали себя в самолете, набирающем высоту. Водители всех континентов в один и тот же момент резко дали по тормозам, но это не помогло – автобусы взмывали все выше в небо. Пассажиры перепуганно смотрели в окна, за которыми болтались нелепые, длинные и толстые корни вековых деревьев, а стволы плыли горизонтально, будто по воде.

Дома, стоявшие на прочных фундаментах, оторвались от земли и, покачиваясь, висели в воздухе. Многоэтажные легли на бок, и все сидевшие за офисными и обеденными столами повалились на пол, пытаясь понять, что происходит. Было похоже на землетрясение или теракт, но это было другое. Снаружи о стекло ударилась чашка и разбилась. Мимо пролетела кошка.

Те, кто жил неподалеку от зоопарков, видели львов и крокодилов, которые беспомощно перебирали лапами по воздуху.

Летающие коровы казались зрелищем, смутно знакомым.

Промчался скоростной поезд, наперерез которому неслась кавалькада черных лимузинов. Поезда метро долго бились о потолок, но пробили его.

Апельсины и лимоны тут и там разлетались яркими вспышками салюта.

Нефть текла по небу черными вертикальными ручейками. Вода рек и озер встала витыми хрустальными колоннами, уходящими в бесконечность, а океаны – соляными столбами.

Знакомые и незнакомые купюры с цифрами мечты летали, как на свадьбах некоторых народов, а монеты мелькали сверкающими конфетти. Но это не был праздник.

Земля сбросила с себя все, не сделав ни одного исключения. На нее давили громадами небоскребов, сверлили, проникая все глубже, методично заковывали в панцирь, но главное – ее собирались взорвать. Теперь она свободна.

Нейро

В теле все интересное – спереди.

Сзади – трубы, канализация, черный ход, оборотная сторона, не решка, а орел, у которого обрублены крылья, обрубки называются лопатками, маленькими лопатами – копать диван, и ноги утяжелены так, чтобы не было шансов воспарить.

Но сзади – штатив, на который насажена голова, костяной шар с начинкой из галактики нейронов, восемьдесят шесть миллиардов. У слона больше, у остальных меньше. У нашей галактики нейронов, звезд, еще больше.

Между нейронами бегущая строка импульсов, миллионы строк – приказы, задачи, предложения, от которых нельзя отказаться, хотя кажется, что можно, мерцающие сигналы светофоров, зеленая улица, желтое предупреждение, красный стоп, пробки, засоры, черные дыры, заглатывающие отлаженный часовой механизм, до того бывший вечным.

Слон не самый умный, но самый укорененный на земле, нейроны его работают не на нервическое, зелено-желто-красное с провалом в черное, а на смену зубов – шесть комплектов за жизнь. Строки, набранные слоновьим кеглем, не бегут, а, подобно пищеварительным секрециям, переваривают двадцать три миллиона лет генетической памяти.

Интересное – спереди. Мимика, взгляд, вкус, запахи, ловушки и приманки для того, чтобы поддерживать экосистему, а у светочей разума их светящаяся и прочная, как гамак, нейросеть нацелена на то, чтобы творить и познавать, познавать и творить. И в конце концов выпустить чистый разум из костяного шара, тогда он станет бессмертным, и не будет ни верха, ни низа, ни переда, ни зада, и штатив будет отброшен, только нейроны и импульсы.

Земля будет устлана черепами и скелетами, и они будут хрустеть под ногами-колоннами последнего слона, и он вострубит своим доисторическим, а теперь постисторическим, хоботом.

Но тогда не будет интересного. Хотя оно не только в теле, но и во всем человеческом – впереди, каким бы ни было.

Невидимая ворона

Три часа ночи, единственный звук – вентилятор ноутбука, перегрелась машинка, еще бы, двенадцать часов перед монитором. Он светит, единственное солнце. За окном не тьма – огни большого города подсвечивают небо, которое всю предыдущую историю служило обителью разным богам. И небеса эти были облегчением, невесомостью, свободой от тягот гравитации, но теперь там – космос, метеориты, космическая пыль и нечем дышать.

Катя Ворона выходит в «Фейсбук», как на тюремную прогулку, а так сидит в одиночной камере своей квартиры, рискуя высунуться на улицу только ночью. С каждым днем – сегодня шел десятый – с того рокового дня, когда Ворона согласилась принять участие в эксперименте, отчаянье вытесняло надежду, и жизнь «до» вспоминалась теперь как лучший на свете фильм, где все эпизоды были счастьем, даже те, где она обливалась горючими слезами, напевая, чтоб в них не утонуть: «Горюшко-горе, горюшко широко горе». – Но кино кончилось, а она все еще сидела в темном зале перед экраном, на котором тоже была жизнь, но без нее.

Ворона хотела писать только об одном – о том, что с ней произошло, просить помощи (хотя какая тут помощь!), но понимала, что никто ей не поверит. Потому просто сканировала старые фотографии и ставила их одну за другой. Начала на третий день после катастрофы, как она это назвала сама для себя. Поначалу фотографии всем нравились, а потом Ира, соученица по школе, написала ей: «Ворона, ты достала своим нарциссизмом». Катя ставила фото с собой – последовательно детство, отрочество, юность – других у нее не было, да и зачем другие, когда ее интересовала сейчас только собственная жизнь.

Катю прозвали Вороной еще в детстве, дома, потом в школе, в институте – всем приходило в голову это прозвище. Она сказала маме, когда та впервые взяла ее с собой на море и они устраивались в купе: «Не ложись на верхнюю полку – упадешь». «Что за глупости, – мама раздражалась в таких случаях, – я всегда сплю на верхней полке, взрослые люди не падают, а яйца курицу не учат». И все-таки упала, сломала два ребра и сквозь зубы, сквозь боль бросила привычное: «Ты накаркала, ворона». Катя сказала так потому, что никогда не ездила в поезде и ей показалось, что сверху легко упасть, но так происходило всегда: у Кати был резон сказать, предупредить, отсоветовать, может быть, глупый, но она попадала в точку. Как-то на уроке алгебры, самого нелюбимого предмета, Катя Ворона учуяла запах дыма и, прервав злую училку, встала и сказала: «Надо вызвать пожарных». Но никто никакого запаха не чувствовал, училка сверкнула старомодными очками («Тебе что бы ни выдумывать, лишь бы не учиться»), соученики на секунду обернулись на Ворону, и урок продолжился. А минут через пятнадцать в коридоре послышались крики, дверь распахнулась, кто-то кричал: «Бегите скорее!», и уже в школьном дворе, отдышавшись, на нее опять смотрели как на врага: «Ты накаркала, ворона». Если бы и другие унюхали дым, тогда Катю похвалили бы, а так – накаркала.

Дело было даже не в том, что ее чувства бежали впереди паровоза, – ее просто не слышали. Ворона хвалит той самой Ире – жили в одном дворе – «Дом духов», который посмотрела на VHS, а через несколько дней Ира звонит: «Заходи, мне тут дали зэконское кино посмотреть, „Дом духов“, вместе позырим». – «Я видела, рассказывала же тебе». – «Разве?» И так было всегда и со всеми, Катя Ворона к этому привыкла, но все же неслышимость не давала ей покоя. Она как бы оказывалась в одном ряду с собаками, а может, и с воронами, которые все понимают, но сказать не могут, а не с людьми. Она не понимала, почему любые ее слова пропускаются мимо ушей, как если бы она молчала, была немой, она даже пробовала нарочно говорить громко, отчетливо, медленно, повторять дважды, но от этого только морщились, как если бы динамик, настроенный неправильно, издавал свист и вой.

И вот, собственно, из-за этого необъяснимого изъяна Катя Ворона становилась все более нелюдимой, как вдруг пришло ей сообщение в тот же «Фейсбук»: «Не желаете ли принять участие в эксперименте? Вы можете оказаться первым человеком, который станет невидимым. Эксперимент проводит светило мировой науки доктор Шуанг Женг, который инкогнито приезжает в Москву на два дня. За вами приедет машина и отвезет обратно. Эксперимент займет два часа. Ваше здоровье не подвергнется опасности. Вы получите гонорар…»

Ворона полезла в поисковик, обнаружила, что в 2011 году действительно доктор Женг открыл «покров невидимости», но пока ему удалось сделать невидимыми только мелкие предметы. «Размер скрываемых объектов ограничивается не несовершенством технологии, а только размером кристалла. Возможно создание устройств, скрывающих более крупные объекты», – гласила новость. С тех пор прошел год… «Почему в России, почему инкогнито, почему именно я?» – задала себе вопросы Ворона, хотя обычно без колебаний удаляла мэйлы типа «Вас выбрал компьютер» и «Умирающий миллиардер оставил вам наследство».

Теперь Ворона думала, что сошлось несколько факторов, как бывает при всякой катастрофе: она как раз сидела без денег, в последнее время ничего не получалось, сама искала чего-то нового, совсем нового, типа бутылки с письмом, которая упала бы с неба, – другие письма уже неинтересны. В общем, Катя услышала это предложение как шанс. И сама же рассеяла свои подозрения: в России – потому что на Западе запрещены эксперименты над людьми, инкогнито – потому же, а я – это случайность. Читали записи, искали того, кто согласится, – отчаявшегося и ищущего. Полсотни людей отказались, пришла моя очередь. «Откажись!» – говорил громко и внятно внутренний голос. Но его же, голос этот, никто никогда не слышал, вот и Катя Ворона решила его не слушать – в конце концов, именно из-за него она и страдала.

Машина доставила Катю прямо к двери, возле которой стоял человек, похожий на молодого Клуни, ловко подхвативший ее под руку. По дороге он скороговоркой представлялся, благодарил и, энергично проведя ее по коридору, вверх, а потом вниз по лестнице, ввел в приемную, где за столом сидела то ли секретарь, то ли медсестра в белом халате, а в креслах перед журнальным столиком – две молодые женщины. Катин провожатый представил всех по именам, референт, похожая на китаянку, по имени Суок выкатила тележку, уставленную винами, ликерами, коньяками, птифурами и пирожными, в прозрачном кофейнике благоухал кофе, посетительниц звали Кристина и Дуся. Они стали показывать Кате на зеркало, занимавшее почти всю стену, и опять смеялись, изображая, как исчезало их отражение в зеркале, а потом появлялось. Так, по крайней мере, Катя поняла. Это ее успокоило, хотя слегка обидело. Ей же сказали, что она станет первой невидимкой на свете!

Кристина напомнила ей одноклассницу, как если бы ту взяли и улучшили, сделав такой, какой та всегда стремилась казаться. Пыталась понять, на кого похожа грузинистого вида Дуся, – в конце концов, все кого-то напоминают. Обеим было порядка двадцати пяти лет.

Суок (наверное, все же Сонг, подумала Катя, судя по ее внешности с рекламы сингапурских авиалиний и акценту) вручила Кате конверт («Ваш гонорар») и спросила, готова ли Катя приступить к эксперименту прямо сейчас. Катя была готова. Ее провели в помещение, где мигали лампочки, на одном мониторе плескалось море в лучах розовоперстой Эос, на металлическом столе сверкали огромные кристаллы, посередине была труба – что-то вроде большого томографа. Суок надела Кате наушники, помогла забраться в трубу, Клуни, уже облачившийся в белый халат, обольстительным голосом объяснял, что с Катей будет происходить во время сеанса. Внутренность «трубы», довольно просторная, была похожа на кварцевую пещеру, и только когда Клуни, сказав, что волнуется за результат, закупорил пещеру, Катя сообразила, что не спросила главного: где прославленный доктор Женг, почему она его не видела? И тут же в наушники услышала голос Клуни: «Вы меня будете слышать, а я вас нет, я буду переводить вам все, что сочтет нужным доктор, он находится над нами, этажом выше, и оттуда руководит процессом».

Катя поняла, что заснула, когда пещера открылась, и Клуни с Суок стали вытаскивать ее из трубы. Ей хотелось еще полежать, поспать, ее будто тащили издалека, с большой глубины, и скорость перемещения была выше ее физических возможностей.

– Не надо, – сонно сказала Катя, но ее продолжали тащить, поставили на ноги, под руки вывели в приемную и усадили в кресло.

– Отдыхай, Ворона, смотри не проворонь, – услышала она, а может, снова погрузилась в сон и это ей снилось. Скорее всего, дали какой-то наркотик, или это облучение, или гипноз, подумала Катя, когда Суок и Клуни, державшие ее под руки, скомандовали хором: «Открой глаза».

Она повиновалась, с трудом, глаза будто пересохли, увидела перед собой зеркальную стену, где отражались Суок, Клуни и две девушки в креслах, которые по-прежнему смеялись, глаза закрылись сами собой. В подъезд своего дома она вошла самостоятельно, более или менее очнувшись, поднялась на лифте, открыла дверь, кинула сумку на танкетку в прихожей, посмотрелась в зеркало и – не увидела там ничего, то есть себя. Катя посмотрела на свои ноги – и не увидела их, даже туфель, в которых была, не увидела рук, серого свитера, джинсов, хотя все это присутствовало на ощупь.

Катя вспомнила, как голос Клуни предупреждал ее, что покров невидимости может достигать пяти сантиметров, так что и одежда, и все, что будет у Кати в руках, может оказаться невидимым. Катя пошла за шваброй – и точно, швабра висела в воздухе, это Катю даже развеселило. Ей захотелось выбежать на улицу. Только сперва надо переодеться, подумала, ведь покров сверху, другая одежда будет видима. А может, невидимость уже и пройдет. Катя открыла сумочку и обнаружила там лист бумаги со своей подписью, лист был озаглавлен: «Договор», а дальше шел текст микроскопическим шрифтом. Ну да, она ведь действительно подписывала какую-то бумажку – почему-то про это забыла. Без лупы не прочесть. А подписывала вроде без лупы. Пункт 5 гласил, что невидимость может продолжаться неопределенное время, может не наступить вообще, может иметь большую или меньшую глубину проникновения, и еще масса слов про то, что «может». Сонливость, бессонница, головокружение, сердцебиение, перепады настроения…

Катя надела сиреневый джемпер, сверху желтую куртку (чтоб поярче, позаметнее, вернее, повидимее? – сама над собой посмеялась), но в зеркале по-прежнему ничего не отразилось. Ладно, посмотрим. Она пошла по тротуару, и не шла, а лавировала между прохожими, которые норовили сбить ее с ног. Тем не менее лобовое столкновение произошло: Катя обернулась, чтоб увернуться от обнимающейся парочки, готовой врезаться в нее сзади, а тут тетка влетела в нее на полном ходу. Тетка завизжала так, что все уставились на нее, ее выпавшую из рук сумку, пакет, из которого апельсины покатились по мокрой грязи асфальта, а тетка продолжала вопить, показывая пальцем в одну точку – точкой была Катя, которая стала быстро отступать, и тут же ее сбил с ног плотный мужик. Катя невольно вскрикнула: «Совсем, что ли?» Мужик остановился и словно окаменел, портфель его упал в лужу у тротуара, он, не двигаясь, смотрел на Катю, вернее, на ее отсутствие, и она поняла, что нужно немедленно возвращаться домой. С обеих сторон улицы народ стекался к тетке и мужику, тетка перестала причитать и громко, обращаясь ко всем, крикнула: «Вызовите милицию!»

«Хулиганство, – продолжала она. – Совсем обнаглели! Вот и заплатишь мне за испорченные продукты», – вскинулась она на окаменевшего мужика, будто это он выбил у нее из рук пакет. Катя пробралась по стенке к своему подъезду, села в лифт, вслед за ней вскочил знакомый сосед (лысый, всегда улыбающийся директор цветочного магазина, розы дарил на 8 Марта), и она вжалась в дальний угол, затаила дыхание, но предательский чих заставил соседа резко обернуться, и он зашептал: «Господи, спаси от нечистой силы, клянусь, завтра же пойду в церковь и поставлю свечку! Все понял, все осознал, больше не буду», – степенно добавил в голос и выскочил как ошпаренный.

Дома Катя первым делом позвонила лучшей подруге, попросив ее приехать поскорее, привезти продуктов, потому что сама она купить ничего не может, Катя говорила возбужденно, подруга поняла, что произошло ЧП, но приехать могла только вечером. И вот она заходит, Катя ее обнимает, приговаривая: «Сейчас все расскажу», – и та чуть не падает в обморок. Подруга не выдержала и получаса, она не поняла ничего, ее просто пробирала дрожь и жуть. «Еще немножко, и я сойду с ума, прости», – сказала она и была такова.

Катя открыла компьютер: клавиши с буквами исчезали под пальцами, и она с трудом набрала в поисковой строке «Фейсбука» имя приславшего ей приглашение на эксперимент. Такого имени больше не было. Никаких следов. А она даже адрес не спросила. Дорогу тоже не запомнила, стекла в машине были затемненные. Короче, все попытки отыскать концы провалились, а в договоре не было ни адреса, ни телефона, можно было считать его инструкцией по применению, под которой Катя подписалась, что ознакомлена. Хорошенький договор, односторонний! Деньги у нее теперь были, но потратить их не представлялось возможным. Простейшее – платить карточкой в интернет-магазинах и просить оставить покупки у двери, но на карточку же деньги не положишь, сидя дома! Впрочем, в первые два дня Катя была уверена, что наваждение вот-вот пройдет. Но и на третий день она проснулась, не увидев своего тела, ночной рубашки, тапочки исчезли, едва она сунула в них ноги, она стала «сгустком пустоты», как в стихотворении про Бобо. Только «Бобо мертва», а я еще нет, сказала себе Катя и занялась сканированием своих изображений. Стала забывать, как она вообще выглядит и даже как выглядела раньше. Может, ее никогда и не было? Фотографии утверждали: была. Вот она с Иркой, той самой, что попрекнула нарциссизмом. Третья – Лена, называвшая себя Элен. Вот на нее-то и была похожа та встреченная в таинственной приемной девушка.

– Может, продолжим завтра? Устала рассказывать, – сказала я.

– А если забастовка кончится и ты завтра улетишь?

– Не кончится.

– Ну, тебе видней.

Грек, родом из СССР, директор величественного отеля «Корфу Империал», только кивал, после того как я отказалась делать чек-аут, сказав, что не улечу из-за забастовки авиадиспетчеров. Сперва вскинулся: какая еще забастовка! Но через час узнал, что так и есть. И согласился оставить меня бесплатно в своем отеле еще на день, причем не в моем номере – уже приехали следующие постояльцы, – а на вилле, где останавливаются президенты и прочие персонажи, которым требуется не просто роскошь – исключительность. Два этажа, пять комнат, собственный бассейн, отдельный пляж, внутри антикварный салон вкупе с «Баккара» и «Филиппом Старком», бар, полный «Вдов Клико». Шкафов с маркетри и скрипучими дверцами столько, что в них поместится не один десяток скелетов, горничная является по первому зову – подать сухое полотенце, например. Это и есть исключительность. Когда я спускаюсь к личному пляжу, некоторые постояльцы пытаются разглядеть и даже сфотографировать: наверняка ж я если не Ангела Меркель, то Анджелина Джоли или первая, вторая, третья леди русской мафии. Но все так устроено, что без телескопа ничего не увидишь – далеко.

Директор решил, что оставит меня на сутки в отеле, поселит в этот рай земной (за неимением свободных номеров), после того как я сказала ему: хотите, расскажу вам необыкновенную историю? Из страны вашей юности, затонувшей и давно покинутой вами, вдруг вы тот самый грек, которому нужно ее узнать? Грек стал сильно теребить небритый подбородок, чесать седеющую шевелюру, одергивать дорогой костюм и сказал: о’кей. Вот я и стала рассказывать. На следующий день, когда мне на виллу принесли два бокала аперитива с пастой из оливок, цацики, долмой и прочими мелкими закусками, вслед за официантом явился директор. Я продолжила:

Катя Ворона пыталась поднять на ноги всю Москву, но безрезультатно, более того, ей казалось, что чем больше она делает усилий по обнаружению мирового светила, секретной лаборатории, Клуни и Суок, а может, Сонг и хотя бы тех двух молодых особ в креслах, тем безнадежней становится ее положение. Доктор Женг не приезжал в Москву (так он же инкогнито, жалобно возражала Катя), никаких опытов с покровом невидимости здесь не проводилось (они же секретные! – пыталась вдолбить Ворона лицам, которых ей называли в качестве компетентных), вскоре дело запахло вызовом скорой психиатрической помощи, и Катя сдалась. Она стала жить со старыми фотографиями, за еду расплачивалась полученными из рук Суок деньгами, выкладывая их (сдачи не надо, в квитанции распишитесь за меня сами) за дверь, когда слышала, как раздвигаются скрипучие дверцы лифта и курьер несет ей провизию.

Представила себе, что напишет сейчас ответ Ирке в «Фейсбуке»: «Я не нарцисс – я в беде», – та бы парировала: «Неудивительно, при твоем-то образе жизни». Так всегда говорили врачи, в редкие посещения их Катей: «Курите? Спортом не занимаетесь? Поздно ложитесь? 35 лет? 40 лет? Возраст, что ж вы хотите». Ирка – как раз такой врач. А Элен-Лена – Катя стала вспоминать их общее прошлое.

– Элен-Лена? – перебил грек. – У меня жена Элина – древний вариант Елены. Гречанка, значит, Греция же на самом деле называется Эллада, знаешь? Местная, критская, у нее своя таверна неподалеку, такой мусаки на всем острове не найдешь! Вообще нравится мне здесь жить, с Москвой не сравнить. Дом у нас хороший, жаль только, детей Бог не дал.

– Может, даст еще.

– Да куда уж, – грек отмахнулся, – поздно, возраст.

– А у меня есть подозрение, что даст, – я загадочно улыбнулась.

– Ты как твоя Катя Ворона прямо, только плохое накаркать – это всегда, а хорошего и от дельфийского оракула не дождешься. У нас, правда, тут православие и все это не приветствуется. Я же в Советском Союзе вырос, так скептиком и остался. Ладно, продолжай про Элину-Лену.

– Да, Лена, называвшая себя Элен. Странная девица: казалось, что она появилась здесь, в советской школе, на машине времени, поскольку сама ее внешность, одежда, манера держаться и разговаривать указывали на то, что время ее – декаданс, ар-деко, кокаин, дамы в кринолинах. Катя Ворона долго вспоминала, как Элен-Лена назвала дочь. И вспомнила, что необычно для тех времен, кажется Кристиной, так, может, это действительно была она, там, у Клуни и Суок, в день «катастрофы»? Хотя на двенадцатый день невидимой жизни Катя перестала думать о катастрофе, решив, что все, кого она читает в «Фейсбуке», тоже невидимы, жизнь стала письменной, а язык объединяет живых и мертвых: читает она Пушкина или своих современников – все перемешалось. Она стала жадно читать, записывать то, о чем думала, ею стали интересоваться, она вообще забыла о том, что ее как бы и не существует. Не хватало одного – простора. Хотелось оказаться у моря, но это было неосуществимо. И вдруг позвонил Клуни. Хотя какой он Клуни – это я так говорю, чтоб было понятнее. Он был такого типа, наружности яркой и заурядной одновременно. Он сказал: «Я верну тебе видимость и даже слышимость, хотя в сегодняшнем состоянии мира все говорят и никто не хочет слушать, Земля звучит сплошной какофонией. Но у меня есть два условия: ты должна рассказать мне про мать той девушки, Кристины, которую ты у нас видела, и выслушать мой рассказ о другой девушке, Евдокии, и передать его, когда окажешься у моря, одному человеку». Но не сказал, кому и где.

– Так вот, Кристина – это действительно дочь Лены. Элен-Лена часто звала Ворону к себе, она жила рядом со школой и всегда стремилась произвести впечатление. Как-то показала штук двадцать губных помад, удивившись, что та вообще не пользуется косметикой. «Женщина, – сказала она (им было лет по пятнадцать), – это оперенье, оно должно быть ярким и всегда разным». Потом она ложилась на тахту и, полулежа на горе вышитых подушек, декламировала стихи из своего блокнота. «Нравится?» Кате не нравилось, и она просто пожимала плечами. Ирку Элен-Лена тоже заманивала в свое логово, но Ирка читала журнал «Юность» и обнаружила, что переписанные в блокнотик стихи, которые Элен-Лена выдавала за свои, были оттуда. Лена была некрасивой: полная, хоть и не жиртрестпромсосиска, как тогда дразнили, с отсутствующим подбородком, толстой короткой шеей, тяжелым задом, лицом, словно чуть свернутым набок, – короче, природа не дала ей форы. Но она хотела быть красавицей – и стала ею. Хотела быть поэтессой – и, переписывая чужие стихи от руки, воспринимала их как свои. Уличение в плагиате нисколько ее не смутило: какая разница, кто первым написал, сейчас они – мои. Сегодня это в порядке вещей – по интернету бродят тексты и фотографии, часто теряющие по дороге имя автора. По крайней мере, тот, кто их ставит, ставит потому, что «подписывается» под ними, ощущает как собственные. Но тогда над Элен-Леной издевались дружно все, и она ограничила общение одной Катей Вороной, испытывавшей искреннее любопытство к странной девочке, создававшей из себя «образ», совершенно далекий от ее натуры. Это гораздо позже «имиджи» стали цениться больше естества.

Когда после школы все поступили в институты и еще продолжали перезваниваться и встречаться, обнаружилось, что Элен-Лена говорит тем, кто учится в МГУ, что она в педагогическом, и наоборот. Это тоже быстро выяснилось, и все опять злословили про мифоманку, которая то ли не училась нигде, то ли скрывала – были тогда такие «стыдные» вузы, типа «рыбного» или «керосинки», из которой вышли впоследствии нефтяные магнаты. Но тогда нефтегаз был низким жанром.

Катя встретила Элен-Лену снова, когда им было лет по двадцать пять. Поразилась ее манере держаться: с одной стороны, она плыла горделиво, как королева, даже шея ее будто удлинилась, с другой – Элен-Лена «лезла» ко всем подряд, буквально подряд. Заглядывала в глаза, прижималась, ластилась – так ведут себя только проститутки и кошки. Она переспала со всеми Катиными приятелями и вообще, казалось, со всем взрослым мужским населением. «Бешенство матки», – так про нее говорили. Но однажды она вышла замуж: спешно, за пожилого невидного мужичка. «Зачем?» – спросила Катя. «Мне срочно надо родить», – ответила Элен-Лена и действительно родила девочку. А вскоре, когда девочке было два или три годика, умерла. Оказывается, у Элен-Лены был рак, а было ей всего тридцать лет. Так что ее придуманная жизнь оказалась правильно придумана: ей было все равно, какой ее видят и как судят, – надо было уложиться в короткий срок. Осуществить за этот срок то, чего больше всего хотелось, отметая лишнее, типа учебы в институте, но в среде, к которой она хотела принадлежать, высшее образование считалось обязательным.

– Дочь стала всем ее несбывшимся, – сказал Клуни. – А мужичок оказался хорошим отцом: когда Кристина родилась, ему было пятьдесят, а теперь – семьдесят пять, и он вполне бодр. Ты ведь поняла за эти три недели, что нет ничего невозможного. Не перебивай, – он жестом остановил Катину попытку возразить. – И что придуманное – это тоже настоящее, чужое – твое и что жизнь – подарок. Кристина хотела узнать о своей маме то, что могла знать только ты. Я ей все дословно передам.

– Но…

– Но ты не сказала, что восхищалась ею? Что, стыдясь дружить с той, которую презирали, все же дружила с ней? Это я тоже скажу. Я опекаю этих двух девушек, да и тебя опекаю, чтоб ты знала – всякое испытание, от которого бежишь, все равно настигнет, так что, считай, уже все позади.

Катя невольно бросила взгляд на себя – пустое место, чистый голос:

– Почему Кристина не спросила про Элен у меня?

– Нельзя. Есть вещи, которые нельзя передавать прямо. Как соль. Вспомни, как «невидный мужичок» звонил тебе после смерти Лены, просил присмотреть за дочерью.

– Верно. Я об этом только сейчас вспомнила.

– Но ты отказалась.

– Естественно. Это что ж значило – выйти замуж за мужичка, что ли? Даже не помню, как его зовут. Я его и видела пару раз всего.

– Ну вот. А он помыкался-помыкался, да и нашел няню. Или новую маму. У нее тоже была маленькая девочка, ровесница Кристины. И она воспитала обеих. Так что они, считай, сестры, Кристина и Евдокия, Дуся. Их обеих ты у нас и встретила.

– Надо же. А почему они все время хохотали?

– Суок дала им веселящий напиток. Грустные девушки, в некотором смысле тоже невидимые, живут как неразлучные близнецы, остальной мир они для себя похоронили вместе со своими родителями. У Кристины умерла мать, а Евдокия никогда не видела отца. Он грек. Уехал от ее матери, когда Дуся еще не родилась. Мать ее звали Инной, недавно она скончалась. И Дуся решила найти отца. И когда ты его увидишь, передай ему вот эту фотографию Инны и Дусину визитку.

– Как? – оторопел грек. – Инна?

Я достала из сумки конверт с визитной карточкой и фотографией и передала его греку. Он долго рассматривал фото, молчал, кряхтел, а потом сказал, что я его благодетельница и гостья навеки.

– Завтра улечу, – сказала я.

– Погоди, – пытался сосредоточиться грек, – так Катя Ворона – это ты?

– Конечно, только я уже никакая не Ворона. Эта история благополучно завершилась.

– Да погоди ты! Я в результате ничего не понял. Кроме того, что Евдокия – моя копия. Моя дочь, так вот вдруг, Дуся.

Пока грек переваривал свалившуюся на него новость, я съела всю долму, потому что голова уже начала кружиться от вина. Грузинистая, вспомнила я, как тогда определила для себя незнакомую и совершенно постороннюю мне Дусю. А она эллинская. И совсем не посторонняя: именно я сыграла в ее жизни ключевую роль, о том не догадываясь. Когда «невидный мужичок» попросил меня присмотреть за Кристиной, я не просто отказалась, но через знакомых нашла телефон женщины, искавшей приюта и заработка, ее-то, Инну, он и взял няней. Так Кристина обрела названную сестру, Дусю, а Дуся спустя четверть века – отца. Все, что от нас требуется в жизни, – сочинить свою историю. Элен-Лена сочинила ее отчасти и для меня.

– Вот, – вздохнула я, – благодаря доктору Женгу у вас теперь есть дочь.

– А этот доктор Женг – он что, существует?

– Конечно, и продолжает заниматься невидимостью. Возможно, он предвестник того, что в конце концов все исчезнет. Но пока не исчезло, надо этим пользоваться. Я как-то подумала, что никогда не хотела казаться, выглядеть. Мечтала быть невидимой, а для этого, как выяснилось, надо уйти в пещеру. Но тогда исчезает небо, вы больше не смотрите друг на друга.

Мы с греком вышли на улицу, и он, прижав к груди фотографию, поднял голову на быстро темнеющее небо.

Живущих незаметно, невидимо, большинство, подумала я. Мы ухитряемся проворонить все бесконечное разнообразие, которое нам подарено. И возразила себе вслух:

– Зато пещера спасает от хищников – невидимость, в сущности, удобна, когда видимый мир рушится. Одни рушат, другие отступают. И те и другие – орудия рока, вашего, древнегреческого. Он нам ставит на вид.

Два вида пустыни

Из своего окна, а тем более с обзорной площадки балкона, я вижу все, то есть Москву в бесконечной смене ее декораций – от церкви, где венчался Пушкин и у которой недавно выросла колокольня, до «книжек» Нового Арбата, проложенного в моем раннем детстве. Москва ведь – это театр архитектуры, где каждый год старые декорации убираются, новые ставятся.

Я вижу наконечники Кремля. Красная звезда одной башни и золотая луковка колокольни Ивана Великого. И откуда-то оттуда частенько, неизвестно по каким поводам, выстреливает салют. Раньше я видела две башни Кремля, представляла себе, как они враждуют – это же вечная советская тема: что все объясняется конфликтом двух башен, голубей и ястребов. Голубей я тоже вижу, в дождь они, в виде барельефа, плотно усаживаются на карнизе дома британского посольства, он близко, и моему взгляду свысока открыт его закрытый дворик, где летом пьют чай и делают барбекю.

Несколько лет назад одну из башен поглотил «Лукойл», построив высокий дом для своих людей – так, по крайней мере, говорили, что это их дом. Все эти годы дом кажется пустующим, но забором огородил себя так, что между двумя заборами (тоже новый дом) пройти может только не сильно упитанный человек, а вот раскрытый зонт уже не помещается. Заборы высокие, руки коротки поднять купол зонта выше. Будем считать, что задвинутая башня – голубиная, а осталась одна ястребиная. Или наоборот. Вид из окна много значит. На что смотришь – о том думаешь.

Раз в год я оказываюсь в Иудейской пустыне, в поселении, огороженном колючей (а может, и не колючей) проволокой, живу в гостевом домике. Оттуда, как и из окна любого тамошнего дома, и просто когда гуляешь по территории, вид один и тот же – бескрайняя каменная пустыня. Где-то деревце растет, где-то пустыня уходит вниз или слегка горбится холмами, но это незначительные помарки, метки в однообразной бесконечности. Море тоже бесконечно и однородно, но оно движется, переливается, шумит, здесь – мертвенная тишина и неподвижность. Чтоб выявить признаки жизни – приглядываешься: к сухим травинкам, к пальмам и акациям, загадочным образом растущим из камней, к переходящему дорожку клану муравьев, карабкающимся по стене дома большим черным жукам. Безобидным. Говорят, водятся тут змеи, скорпионы и сколопендры, но мне не встретились – Бог миловал. Тут всем распоряжается Бог, поселение религиозное.

Хожу в длинной юбке и закрытой кофте, как положено. И думаю о том, что жизнь здесь – это контрастное вещество, вживленное в пустоту пустыни, сок, цвет, мякоть, которые только чудом могли появиться в этой сухости и замкнутости Земли. Жизнь не как само собой разумеющаяся реальность, а как невероятное событие. И люди здешние рожают и рожают детей, будто не только чтоб исполнить заповедь «плодитесь и размножайтесь», но чтоб еще и еще утверждать жизнь в этой безжизненной пустоши. Еще и еще удивляться самой возможности быть, дару, а не естественному ходу вещей, как это представляется в контексте цивилизации.

Цивилизация, наоборот, сдерживает «естество». Жизнь в ней на каждом шагу, самими людьми и созданная, а первоначальная, биологическая, человек сам по себе – сродни той однообразной пустыне. Просто есть. Достоинство его – в том, что он творит. Данность, «земля изначальная» – давно пройденный этап. Москва когда-то была болотом – тоже пустыня, только мокрая и вязкая, с тучами комаров. Еще были леса с волками и медведями – и вот то, на что я смотрю теперь. Стройные улицы, изысканные здания, хитроумные мосты, стада автомобилей, гул жизни, не затихающий никогда. В городе творец – человек, в пустыне – Бог.

Домики в поселении разные, но одного цвета, того, что по-французски называется «ломаный белый», а по-русски выражается добавлением «ваты»: желтоватый, бежеватый. В Греции, где я тоже бываю каждый год, синее с белой оторочкой барашков море, облаков – небо, белые с синей оторочкой ставен дома. А тут оттенки пустынного цвета – так бы он мог и называться, и поставленные рядком кубики жилищ, на два тона светлее. Из них постоянно выбегают маленькие мальчики в клетчатых рубашках, девочки в разноцветных платьицах, степенно выходят мужчины и мальчики старше тринадцати лет в черных костюмах и белых сорочках, женщины в темных одеждах и шапочках либо париках. Никто не должен видеть, какие у замужней женщины волосы. В них соблазн (заодно экономия на парикмахере).

У всех было или есть такое: мусульманки в черном с прорезями для глаз, европеянкам до ХХ века нельзя было показать щиколотку, а глубокое декольте – можно, у индианок нельзя декольте, зато можно живот. У многих племен тело обнажено полностью, но должно быть украшено. Объект соблазна – условность, у каждого своя. А мужчины, выходит, не соблазнительны никогда и нигде.

В пустыне вообще никаких соблазнов, только сила воли и страх – Божий и перед ядовитыми врагами рода человеческого. По ночам еще и шакалы воют потусторонними женскими голосами. Они не страшные, к домам не подходят, но сам звук напоминает о конечности, особости и миссии человеческой жизни. Об опасности превратиться в таких вот шакалов. Тут верят в реинкарнацию. Еще, бывает, воют сирены – это опасность реальная, обстрел. Надо сразу бежать в бомбоубежище, и все знают, сколько секунд требуется, чтоб добежать из дома до ближайшего. Секунд в запасе пятнадцать – время от включения сирены до падения ракеты. Пока не падали, Бог миловал.

И вот смотрю я на этот пейзаж – и чувствую себя звеном длинной цепочки рода, которая висит разноцветной гирляндой над этой унылой пустыней и благодарит Создателя за то, что светится, не прерывается и поднята так высоко. Здесь нет восторгов, отчаянья, компромиссов – здесь царство идеала, к которому нужно стремиться: чтоб все как должно, как написано в изначальной Книге, здесь человек скромен и в некотором смысле представляет собой симбиоз маленького ребенка и старика. Ребенок не отделен от родителей, они его божественные покровители, наставники, кормильцы. Старик знает законы жизни, все страсти, страхи и грезы, обращенные к будущему, у него позади. Житель большого города – дерзкий демиург, которого всю жизнь будут стараться выбить из седла, если сдастся, то он беспомощный страдалец. И это у двух образов жизни, светского и религиозного, общее – не сдаваться.

Со своего балкона я вижу главную советскую высотку – МИД. В отличие от архитектурно изменчивой Москвы, его отношения с миром неизменны с той тьмы веков, когда эта территория звалась Тартаром, Тартарией, Гогом и Магогом и наводила ужас на все народы древних цивилизаций и наследовавших им. Когда я смотрю на здание МИДа, мне кажется, что я все в той же пустыне Тартар, которой все враги и она всем – враг.

Я видела МИД без башни, когда ее уносили на реставрацию после громкого налета на Украину – башня не выдержала. Видела со старой башней, серой, в цвет пропылившегося здания, вижу с новой, отбеленной, но голова теперь кажется отдельной от туловища, которое осталось серым. Старое серое туловище, громадное, как тираннозавр, говорит: «Не забывайте, почему мы – самая большая страна в мире. Потому что наши предки постепенно завоевывали мир». А новая белая голова отвечает: «Теперь все по-другому, действовать надо тайно, а то голову оторвут. Поскольку я голова, то меня перспектива быть оторванной не устраивает». «Прежнюю голову оторвали – и ничего, живем», – возражает туловище. Всю ночь в окнах каменного тираннозавра горит свет. Я смотрю в эти окна и слышу, как сменяют друг друга команды: «полный вперед», «полный назад». Между двух команд исполнившие ту или другую успевают умереть в дальних странах.

Нет, больше я туда не смотрю. Смотрю в противоположную сторону: где Пушкин и Пушкинская, театры, некогда Дом актера, в ресторане которого ночами гудела веселая театральная жизнь. Теперь там какие-то магазины. А сам Дом актера переехал на Арбат, и веселая театральная жизнь в нем не ночевала. Ее вообще больше нет, театр – это аресты. Письменная солидарность театральной общественности с арестованными остается ложащимися под сукно бумажками, возможно, под комментарии тех, кто их под это сукно и кладет: «Когда театр был крепостным – вот это было правильно». Так что театр теперь – грустная тема. Театров-то, конечно, много, и публика ходит и радуется, но все знают, что что-то не так, как и с самим начальником культуры – совсем не так. Но начальство изменилось: оно не боится ни разоблачений, ни позора – только ареста. Его ж, начальство, тоже теперь регулярно арестовывают.

Все эти знания мешают идиллически созерцать видимую мне панораму центра города – все больше зданий помечено несчастьем или позором, а есть и места, отмеченные ужасом. Психологически все это превращается в пустыню, где воют шакалы, где в каждый момент на пороге могут объявиться ядовитые хозяева пустыни. Жаловаться некому – только быть начеку. Странный парадокс сегодняшней Москвы – в ней все есть для эпикурейской радости, она начищена и набриолинена, молодежь весела и раскованна, не зона с овчарками, как было, но ястреб уже методично разделывает голубиную тушку.

Я смотрю в окно и не вижу ни скорпионов, ни сколопендр, а вижу красивый город, но знаю, что они тут водятся и что их популяция нарастает. Я вижу новоарбатскую «книжку», в которой расположена редакция «Эха Москвы». И туда пришел из израильских пустынь псих с ножом и пырнул девушку. Психи, не сговариваясь, решили, что хватит им предаваться мечтам о своем наполеоновском величии, пора стать хирургами с хоругвями или без – мир же стал сумасшедшим домом, значит, они здесь власть, а не те, которые воображают себя нормальными. Нормальные повторяют: не сдаваться. Но как не сдаваться ястребу, кружащему в небе, ядовитой твари, притаившейся под кустом, психу, который вышел из тумана, вынул ножик из кармана? Просто внимательно смотреть в окно, выходящее на близлежащие улицы или на весь большой мир, – окно глобальной сети, сидеть в засаде и быть каждый в своем всеоружии. Чувство, что жизнь прекрасна, сопровождает меня как никогда прежде, потому что в любой момент она может стать гораздо менее прекрасной и вовсе исчезнуть.

Урода для народа

В Тунисе, когда там еще был благословенный для туристов полицейский режим, я жила в том самом отеле, который в 2015 году выбрали исламисты, чтоб перестрелять отдыхающих прямо на пляже. Выйдя на этот пляж почти двадцать лет назад, в восемь утра, я обнаружила там девушку в полупрозрачном вечернем платье и широкополой розовой атласной шляпке, задрапированной дымкой тюля. Нагуталиненные ресницы, зеленые веки, тон, румяна, бриллианты – люди в купальниках и плавках отходили подальше и шушукались, косясь в ее сторону. Дива сидела на покрывале и длинными лакированными ногтями перелистывала журнал мод. Женщина, которая только что просила меня в отеле помочь ей поменять на местную валюту пятьсот долларов, ибо знала только одно нерусское слово – «доллар», познакомила меня с девушкой. Это была ее девятнадцатилетняя дочь. «Решила вот в свет ее вывезти, замуж пора». Каждое утро женщина обращалась ко мне с одной и той же просьбой: помочь поменять пятьсот долларов. Потом появилась новая просьба: посоветовать, куда эти пятьсот долларов сегодня потратить. Купила все экскурсии, поводила дочь по всем барам, кафе и ресторанам, заказала катание на верблюде. Дочь и на него взгромоздилась в вечернем наряде со шляпкой, а верблюд так удивился, что сбросил ее в заросли кактусов.

Заинтригованная этой парой, я поинтересовалась у женщины, откуда она и не жена ли олигарха.

– Что вы, муж нас давно бросил, я сама зарабатываю. Из Тюмени мы.

– И за что же так хорошо платят?

– Долото подаю.

И я легко представила себе, как хотелось этим одиноким женщинам в их городе, пропахшем нефтью, упорхнуть в райский сад. Они представляли себе море и пляж как бал, на котором вальсируют женихи из всех стран мира, а тут полуголые люди, парами, семьями и даже поодиночке только и знают, что с брызгами выбегать из воды и падать под тент. Без тента – сразу ожог, сорок градусов все-таки. На девушку посматривают сквозь темные очки и смеются в кулачок. «А как же курортный роман?» Дочь одета по последнему слову моды, что не так? «Заграница разочаровывает», – констатировала женщина.

«А если б в парижскую оперу ее?» – стала прикидывать я. На ужин где-нибудь в Мейфэре? И так никуда мысленно и не пристроила. Красота пропала, хотя и была скопирована из респектабельного журнала тюменской портнихой за большие деньги.

Бесплодные усилия красоты разочаровывают все же не так кардинально, как ее плоды. Недавно меня пригласила посмотреть ее квартиру после многолетнего ремонта богатая московская дама. Вернее, богат был муж, а она при нем, что ее неизменно нервировало: дама амбициозная, а приложить амбиции не к чему. Как окажутся они с мужем в гостях, так она всем принимается объяснять, что не лыком шита, в отличие от мужа, который тюфяк и фуфло. Он иностранец, потому терпел. Наш бы не терпел, даже страшно представить, что сделал бы наш богатый муж. И вот у дамы появилась возможность проявить себя: она отказалась звать дизайнера, решив, что оборудует квартиру сама, поскольку у нее прекрасный вкус. Прихожу и вижу: зеркальный камин со стразами. Главная ее гордость. А муж-иностранец увидел и развелся. Много лет сносил капризы и унижения, а красота сгубила семью.

Фальшивые звуки различит каждый, а как сам заголосит мимо нот – не слышит. Со вкусом дело обстоит вроде бы похожим образом: всем ясно, что Шартрский собор или особняк ХIХ века красивы, а хрущобы и серые бетонные монстры 1970-х уродливы. Но у вкуса, в отличие от слуха, основание зыбкое. Нотная грамота уже четвертый век незыблема, как американская конституция, а вносимые временем поправки – вроде додекафонии – не посягают на священную гамму от до (Dominus, Господь) до си (Святой Иоанн – с намеком на Апокалипсис).

Весь окружающий музыкальный фон создается профессионалами, так что ухо натренировано на соответствие нотной грамоте. Но по вечерам над ресторанами, особенно в провинции, идет раздача такого шансона, что я, проходя мимо, перехожу на бег, а для местных обитателей оголтелый музон – норма, естественная среда. И как поспоришь про вкус, у которого ни нот, ни законов? Одному – безвкусица, она же «бездна вкуса», а другому – красота, лепота. Неуместность, как в случае с дивой на пляже или с зеркальным камином, и та очевидна лишь с «технической» стороны. Зеркало от высокой температуры лопнет, стразы повылетают. Со свистом, как пули, могут и в глаз попасть. На пляже вечерний наряд – как купальник на балу. Но могло бы быть так, что именитый архитектор сделал бы камин с особой, новоизобретенной зеркальной поверхностью и стразы были бы увековечены на ней клеем «Момент». Или пришла бы на пляж не тюменская девчонка, а Анджелина Джоли, и ее бы все узнали и гадали бы, то ли у нее аллергия на солнце, то ли такая мода теперь: прийти при параде, чтоб постепенно все с себя снимать, включая приклеенные ресницы – ну такой стриптиз, он же перформанс.

Язык дизайна между тем читается ясно, как текст теми, кто умеет читать. В августе в старинном русском городке N я рассматривала прохожих. Все как один были одеты ужасающе. «Бедность», – говорили мне заезжие, как и я, гости. Нет, и богатые, и бедные – часть определенной культуры. А мимо культуры как мимо нот – профанация, имитация чего-то возвышенного, дорогостоящего, сложноустроенного. Пластмассовая копия мраморной античной скульптуры. Сумки из дешевого кожзама с логотипами дорогих марок, которые нелегалы раскладывают по площадям всего мира на простынях, чтоб быстро собрать контрафакт в узел и делать ноги при виде полиции. Но в них сила: «опущенные» на этих простынях бренды вынуждены менять свой традиционный дизайн, иначе покупатель от них отвернется.

Так вот в городке N женщины были одеты не в простые ситцевые платья, джинсы и свитер, скромную юбочку и маечку, как выглядела бы «культурная», без пафоса, бедность – нет, на них было, как из песни Высоцкого: «У тети Зины кофточка с драконами да змеями». Они шли расфуфыренные и гордые, что облачение их не случайно, подобрано цвет в цвет: сумочка, туфли, бусики, кофта, юбка. С люрексом, стразами, воланами, заклепками, бантиками – чтоб красиво и богато, хоть и качества вещевого рынка, из дешевого полиэстера. Они идут с работы слушать в кафе шансон. Кафе тоже не простые: украшены пластиковыми традесканциями и пальмой в пластмассовой кадке с пластмассовой землей, а большие гипсовые зайцы типа садовых гномов стоят у входа рядом с ионическими колоннами из папье-маше.

Этим людям страшно хочется красоты, но ее неоткуда взять. Можно было бы наладить поставки из большого города, пока не произошло «импортозамещение», всего на свете. Того, над чем потрудились дизайнеры, не обязательно дорогого, есть и дешевое, но для этого нужно видеть что-то кроме телевизора и друг друга. Нужно усилие – небольшое, но избыточное: «А у нас и так красота». Если б они меня спросили, что не так? чисто конкретно: что? – я не знала бы, как ответить.

Вспоминаю кабинеты советских чиновников: панели из ДСП до середины стены, на полу – акриловая красная дорожка. Казалось это ужасно уродливым. А скоммуниздили этот дизайн из британской палаты лордов. Стены, обитые дорогим деревом, красный ковер, лорды в париках заседают – самый что ни на есть образец для подражания. Но подражание вышло по анекдоту «Слышали ли вы Карузо?» – «Да, Изя напел».

По-польски «красота» – «урода»: уродилась, значит. По-русски, когда про ягоду говорят: «В этом году уродилась», – это значит, лучше обычного, а про человека: «В кого ты такая уродилась только!» Человек, отличающийся от окружения, рода, – «урод», «выродок» (выпавший из рода), «отродье» (отпавший от рода). «Народ» – это как на роду написано, природа – существующая при роде, при рождающихся нас. И вот этот мичуринским образом выращенный советский род тянет за собой в «бездну вкуса» следующие поколения. Никто же не хочет быть уродом.

Мужчины городка N одеваются как раз без претензий на красоту, но с претензией на идеологию. Футболки с надписями «СССР», «КГБ», наклейки на машинах «На Берлин», «Сотрудник советских спецслужб» (такую тоже видела) мелькают там и сям.

Культуре в СССР противостояли «комиссары в пыльных шлемах» и «Как мать вам говорю и как женщина». Они были в законе, а у культуры «чубы трещали», но вот что удивительно: они выжили и распространились, как борщевик, а культура потеряла уверенность в себе, совсем как те бренды, которые вынуждены были стать неопознаваемыми, чтоб отличаться от подделок.

В начале был сад

Я, как и человечество, возникла в райском саду. Только, в отличие от Евы, у меня была мама, а ее вроде бы вырастили из стволовых клеток ребра Адама. Но не исключено, что Адам и Ева – два румяных биоробота, которых удалось-таки сконструировать по образу и подобию. Теперь мы и сами умеем в этом роде, хотя остаемся созданиями с той же программой, что была написана в Эдеме. В детстве я ощущала себя по другую сторону творения: всё и все принадлежали мне, были моим производным. Мама была потому, что была я. И бабушка, и дед, благодаря которым и возник сад.

К моему появлению они начали готовиться, когда я была всего лишь запятой в утробе. Первым делом выхлопотали участок – из своего пекинского далека, где оба работали. Это была хорошая позиция для того, чтоб просить и получать: из самой дружеской заграницы, «русский с китайцем – братья навек». Они еще не знали, что Хрущев не продолжит линию Сталина, у которого Китай был на содержании и доверии, но к отъезду стали готовиться вовремя. Когда я родилась, Хрущев показал Мао кузькину мать. Из Китая бабушка с дедом привезли целый контейнер добра: детских вещей на пять лет вперед, шелковых картин и эмалевых ваз с райскими птицами и цветами – это же все надо было куда-то поместить. Так что без дачи всяко не обошлись бы. Участок выделили в легендарном месте – 41-й километр, напротив леса, где немцев остановили под Москвой.

Быстро построили маленький домик в дальнем углу участка, а в центре стали возводить большой, двухэтажный, с террасой, крыльцом, сенями, русской печью и двумя голландскими, второй этаж украсили балконом с резными перилами и нишей – в общем, целое произведение деревянного зодчества. Садом занялись не менее тщательно: сами по себе на участке росли березы, дубы и елки, а нужны были еще цветы всех доступных видов, яблони и груши, вишни и сливы, грядки с клубникой и редиской, кусты смородины и малины.

Такая подготовка не могла не вселить в меня чувство важности собственного появления на свет: мир создавали специально для меня. И еще придан был мне в пару мальчик Ванечка, родившийся в тот же день, что и я, и оказавшийся соседом. Мы бегали голышом по траве, и с этих наших полутора лет я себя помню – как картинку, видимую со стороны, что странно, но факт – до какого-то возраста, пока не пробудилось сознание, я себя помню именно взглядом извне. Вот я встречаю первые нежно-лиловые цветы, раскрывающиеся близко от земли, от нетерпения явить бесцветному миру краску. Это крокусы, но я еще не знаю, как они называются. У меня была игрушка – железный раскрашенный бутон на палочке. Если палочку вдвинуть под бутон, он с жужжанием раскрывался, и в нем появлялась Дюймовочка. Так я и воспринимала крокусы, как явление дюймовочек на промерзшей за зиму земле. Эстафету подхватывали белые нарциссы с бледно-желтой короной на голове. Их стебли уже отрывались от земли высоко, сил хватало и на узкие стрелки листьев, которые все же переламывались посередке – мало еще тепла, мало питательного солнца. У нарциссов был чудесный тонкий запах, оттого что с ними возвращались на землю духи, улетавшие зимовать на юг.

Холод, снег и тотальная эвакуация всего живого – бабочек, жучков, листиков, цветов – были неизбежностью. Дачный рай закрывался на амбарные замки – их вешали на двери, а террасу, балкон и нишу закрывали фанерными щитами, последний замок замыкал калитку, после чего происходила передислокация меня и моей свиты (мама, бабушка, дед) в город. Себя я за живое не считала: я смотритель за всей этой живностью, его всевидящее око, бесплотное, но на сторонний взгляд похожее на ангела. Мы с Ванечкой, притаившиеся среди цветов или являющие себя миру открыто и шумно, на лужайке перед домом, хоть и без покрытых перьями крыльев, были ангелами, как их всегда изображают – пухлыми, кудрявыми, голыми двухлетними детьми. Ванечка был курчавый, но худой, а у меня были положенные складки-ниточки на ручках и ножках, но волосы прямые – вместе мы вторгались в атеистический лексикон взрослых словом «ангелочки».

Ева – из ребра Адама, это ж надо такое придумать! До столь высоких технологий мы еще не дошли, хоть и надеемся из найденных археологами костей кого-нибудь воссоздать.

Когда рай заколачивался и мы – те же самые мы – зимовали в городе, все менялось. Бабушка болела, ей делали операции, из мамы выскакивали нервы с ужасными криками, и она колола себе витамины группы В, дед закрывался в своей комнате с коньяком, который к концу вечера превращал его в персонажей картин Пикассо. Картин этих я тогда не видела, но как увидела, сразу узнала. На даче, в раю, весь этот зимний морок исчезал, все казались здоровыми и счастливыми. Бабушка варила варенье на двух керосинках, стоявших в сенях, – мне полагалась клубничная пенка. Мама ставила молоко, купленное в соседней деревне Матушкино, в русскую печь, а я ждала, когда оно станет топленым и на нем нарастет толстая коричневая пенка.

Дед подводил меня к меховому шмелю, садившемуся на перила террасы, и я его гладила. Шмель тоже любит ласку, он не то чтобы урчал, но я чувствовала, что ему приятно. Я ждала раскрытия китайских пионов, белых и розовых, как зефир: их обживали зеленые перламутровые жуки, которые восхищали меня своей неземной красотой. Я их тоже гладила, их металлическая спина – не чета шубке шмеля, но так это другой жанр, инопланетный шик. Шмель – он наш, мех-шерсть-волосы, а переливчатый жук – брат морских раковин. Дед с бабушкой привезли их из Китая несколько – больших, сохранивших шум моря, если приложить к уху. Я слушала море, хоть и не знала, как оно выглядит, и считала его и жуков явлениями другого мира. К нему же относились росшие под окнами гостиной-столовой серебристые маслины с серебряными ягодами – не те оливковые деревья, которые я люблю теперь, в Греции, Провансе, Гефсиманском саду, а какие-то особые, с несъедобными плодами. Еще были нездешние плоды бульдонежа – белые шарики на низкорослых кустарниках, обрамлявших аллею, ведшую от калитки к дому.

За калитку я выбегала часто – к колонке, из которой наливалась вода в два цинковых ведра, их дед поднимал на коромысло и нес в дом. Но однажды мне разрешили отправиться за границу моего мира – через дорогу, в лес. Дед держал меня за руку, чтоб я не заблудилась, а я и сама не отходила ни на шаг, поминутно спрашивая: «Что это?» У леса было много общего с садом: те же березы, орешники, ели, только цветы не нарядные, как у нас, а простенькие – колокольчики, лютики, иван-да-марья. Но кое-что резало глаз.

– А это что?

– Каска, – отвечал дед.

Мина. Граната. Окоп. Танк. Траншея. Фляга. Дед рассказал мне про войну. И я до сих пор уверена, что видела ее своими глазами, поскольку в этих лесных прогулках узнала ее язык и будто вспоминала то, что предшествовало пейзажу после битвы. Прошло после нее уже около двадцати лет, но все осталось нетронутым, с самого 1941-го.

Лес поначалу был бесконечностью: асфальтовая дорога отрезала нас от него, а дальше, сколько ни иди, картина не менялась. Но однажды в нескольких автобусных остановках от нашей дачи лес вырубили и построили на его месте город Зеленоград. Это был очень передовой город, с высокими домами из стекла и бетона, один был институтом электроники, другой – кинотеатром «Электрон», появились магазины, в которых продавали туфли, которых в Москве и не видывали, и продукты без очередей. А то дед каждую пятницу прибывал после работы с двумя коробками, перевязанными крепкой бечевкой, чтоб кормить нас городскими деликатесами, которых не знала деревня Матушкино. Печенье «Крымская смесь», сливочная помадка, вермишель, килька. Деревню, стоявшую по нашу, жилую сторону дороги, тоже пустили под нож – город Зеленоград разрастался.

Большой мир состоял из леса, Зеленограда и злой соседки, ходившей всегда в белом платочке и кричавшей на мужа, кур и пчел, которых они разводили. Еще у них был цепной пес, которому я носила после обеда косточки, он благодарил, но однажды устроил «восстание рабов»: посмотрел на меня с ненавистью, зарычал, а когда я отступила, сорвался с цепи и покусал. Несильно, поскольку из дома выскочила соседка с палкой, и он присмирел под ударами, но прививки от столбняка делать пришлось. Кости отныне доставались земле.

Самым интересным был пруд позади дачного поселка – я любила наблюдать за жуками-плавунцами, ходившими тонкими ногами по поверхности воды, рассматривать желтые кувшинки на зеленых блюдцах, а главное – в пруду водились тритоны, разноцветные дракончики. Дед пытался поймать для меня тритона сачком, но они не давались – в сачок охотно шли только лягушки, чтоб прыгать там, как на батуте.

Центром мироздания была дача. В доме был Нижний мир – подпол, засыпанный шлаком, куда я иногда направлялась на экскурсию. Боялась каждый раз, но затем и шла, чтоб бояться. Там было совершенно темно и жили черти – они не кусались, но были страшными по самой своей природе. Ступать надо было тихо, хотя угольки шлака шуршали под ногами, чтоб чертиков не разбудить, потому что тогда они станут бедокурить и райская дачная жизнь превратится в зимний городской раскардаш. Был и Верхний мир – чердак, куда ссылалось все сломанное и отжившее свой век. Меня оттуда уводили с трудом, поскольку по этим предметам, как и тем, что были в лесу, я пыталась разгадывать жизнь, бывшую до меня, и это было страшно увлекательное занятие. Старинные карманные часы на цепочке, открытки, исписанные каллиграфическим почерком, лорнет, большая стеклянная капля с полустершейся на дне картинкой: кипарисы, арочная галерея, написано: «Кисловодскъ». Каменная доска с двумя чернильницами, перья, шляпка с вуалью и ягодками на боку. Чье это все? Прабабушкино, она умерла, чуть-чуть не дождавшись моего рождения. А к нам на дачу приехала вдова прадедушки, «вторая жена», с внуком – студентом-медиком. Он пошел со мной играть, поймал лягушку и спрашивает: «Хочешь узнать, что у нее внутри?» Я задумалась: у меня, например, внутри чувства, мысли – что еще? А он достал из кармана скальпель и разрезал лягушку вдоль по животу. Я убежала, рыдая, и попросила, чтоб больше этот злодей к нам не приезжал. Так оборвалась одна родственная линия. Не только в реальности – я их больше не видела, – но и внутри меня.

К лягушкам я относилась дружески, а в тритонов была влюблена. И дед решился на подвиг: залез в заросший тиной пруд по пояс и голыми руками выловил мне целых двух тритонов. Черного и изумрудного. Мы поместили их в мою первую детскую ванночку, выставленную в сад в качестве накопителя дождевой воды. Дед выпилил тритонам два деревянных кругляшка, чтоб они там отдыхали, как крокодилы на берегу. На самом деле это были инопланетные рептилоиды. Они отвергали нежности, но я думала, что они любят меня по-своему, слушая мои рассказы об археологических раскопках «допотопной», как ее называли в доме, жизни до революции и о том, как после потопа все поубивали друг друга, видимо, разбудив чертей нижнего мира. Мне больше некому было об этом рассказать, потому что у бабушки погиб сын и она не могла говорить о войне, мама считала, что из темного прошлого мы движемся к светлому будущему, и моих раскопок не одобряла. Когда ее раздражало, что я чего-то не знаю, она говорила: «Ты прямо как из прошлого века», – что не мешало ей приучать меня к классической литературе того самого века. Меня слушали только тритоны, и однажды утром, побежав к ванночке, я обнаружила, что она пуста. Тритоны сбежали в неизвестном направлении, и я была безутешна. Мне пытались заменить их рыбками и хомячками, но моя любовь к животным на этом закончилась окончательно и бесповоротно.

Рай рухнул в одночасье, когда умерла бабушка. Дед ушел в круглогодичный запой, мама – в превратности любви. Дачу они разрезали пополам, как тот студент лягушку, воздвигнув посередине стену, засыпанную внутри шлаком из Нижнего мира, – для звукоизоляции. Деду осталась сторона с террасой, на которой мы уже никогда больше не выпьем чаю с клубничным вареньем, нам с мамой – сторона с керосинками и крыльцом. Места было достаточно, но дом перестал быть домом. Куда ни глянешь – натыкаешься на стену. Стены, которые возводили вместе с домом, радовали глаз – бревна, проложенные паклей, в теплых комнатах, вагонка – во внутренних перегородках и на потолке, а тут – глухой щит, подразумевавший и меч. Двое моих единственных близких больше не разговаривали. Дед, который неустанно окучивал и удобрял фруктовые деревья, сажал клубнику, косил траву и подвязывал пионы, на все махнул рукой. Я проводила время с собраниями сочинений: Толстого, Чехова, Диккенса, эмигрировав из жизни меж двух огней. От дружной семьи остались два обломка, внезапно ставших друг другу чужими, и никому не нужная я.

Сад продолжал цвести, и можно было наблюдать, какие цветы наиболее устойчивы к невзгодам, какие сдаются вторыми, третьими. Золотые шары высились на заднем участке, хоть и поросли сорняками по пояс. Флоксы тоже выстреливали своими разноцветными огоньками, яблоки созревали, как прежде, но стали невкусными, а черноплодной рябине ничего не делалось – плодоносила теми же вяжущими ягодами, на то и гибрид, метисы жизнеспособнее. Меня посылали ее собирать, мама варила из нее варенье, вместе с яблоками, получалось так себе, но другого не было. Это сейчас варенье редко увидишь на столе, а оно было основой советской жизни.

Мои отношения с дедом оставались такими же теплыми, и я бегала на его половину, когда мама спала или ездила в Зеленоград за покупками. В основном за туфлями – обувь была дефицитом везде, кроме Зеленограда, а тут были импортные, лаковые с пряжками, на каблуках – передовой город рос на глазах! Дед всегда радовался мне, но я чувствовала, что спирт, этот странный джинн, дух (spiritus и означает «дух»), завладел им, отрезав путь к светлому будущему, оставив собственной его душе доступ только в прошлое, где я была ангелом, а бабушка – хозяйкой рая. Да и я, собственно, уйдя в литературную классику, оказалась в прошлом – «допотопном», которое мне всегда так нравилось. Только мама стремилась к будущему, чтоб учредить новый рай, раз этот в одночасье раскололся и зарос бурьяном. Мальчик Ванечка тоже исчез, поскольку наши мамы поссорились. И анемоны не встречали нас по приезде, их вытеснила крапива, которую мы с дедом прежде выпалывали в холщовых перчатках.

Дед, усаживая меня за некогда общий наш обеденный стол, выкладывал сыр и колбасу – прежде в доме готовили, а теперь зачем – и рассказывал о прошлом. Что заболела бабушка еще в Китае, и прожила тринадцать лет с одиннадцатью операциями только потому, что надеялась на жизнь с чистого листа, мою жизнь, для которой надо было создать новое пространство. Его же не создашь абстрактно, ни для кого! Мне казалось, что дед хочет сказать, что они, видевшие прошлое, уже как бы навсегда испорчены и непригодны для рая. Что очень важно – не знать.

Я прочла про дерево познания добра и зла и что Ева откусила плод с этого дерева, чем все и было испорчено навсегда. То есть если бы она знала одно добро, которое никак не называлось бы за отсутствием зла, то Каин не убил бы Авеля и остальные не штамповали бы эту Каинову печать до скончания дней. А я в своем райском саду могла бы начать все сначала. Примерно так я интерпретировала нетрезвые речи деда, восприняв их как руководство к действию. Взяла мотыгу и пошла в сад. Осмотревшись, обнаружила, что он стал похож на лес: лютики, иван-да-марья, крапива, осока. Я знала, что нужно полоть сорняки и рыхлить землю, выкапывать луковицы и удобрять компостом, но не могла понять, как дед ухитрялся ухаживать за таким огромным садом, а бабушка и мама за домом, и я везде торчала рядом – «помогала», почему теперь все это невозможно? Сад похож на лес, дом – на холодную войну с Берлинской стеной, а я вдруг оказалась хозяйкой этого недружелюбного мира. Потому что однажды дед вручил мне документ, где было написано, что я владелица дома. Прежде был он, а теперь – я. Я не придала этому значения: что значит «владелец»? Это же наш дом, наш потерянный рай, одной мне его не возродить.

Я стала приезжать сюда зимой, с одноклассниками – зимой веселее: снег ровным покровом, бодро зеленеющая ель, коллективно разгребаем дорожки, топим печь, превращаем лед в воду, танцуем под привезенный из Москвы магнитофон, разворачиваем домашнюю еду – каждый брал с собой из дома паек. На Новый год еще и шампанское, игра в бутылочку, поцелуи…

И вот однажды получаю на московский адрес письмо из Зеленограда: меня уведомляют, что дом сносят, за что выплатят мне компенсацию две с половиной тысячи рублей. Чтоб было понятно – построить дачу в те времена стоило примерно 50 тысяч. А земля принадлежит государству, участок «выделяют», так что и дом – замок на песке, он принадлежит тебе до тех пор, пока земля под ним не понадобилась государству для других нужд. Еду в передовой город по указанному в письме адресу, в кабинете сидит «ответственный работник» – неистребимой породы, рожденной революцией, женщина-робот: «Распишитесь вот тут».

– Не имеете права, это частная собственность! – негодую я.

– В нашей стране частной собственности нет, это личная собственность, с которой государство поступает по своему усмотрению. Если вы еще раз повторите эти слова, вас посадят в тюрьму.

Пауза.

– Берите деньги, пока мы вам их предлагаем.

– Но откуда такая странная сумма? Дом стоит во много раз больше!

– Была комиссия, оценила в такую сумму, ваше мнение никому не интересно.

– Но почему вы отбираете у нас дом? – я чувствую, что виновата: не уберегла рай, не мотыжила, не пропалывала, не красила крышу зеленой краской, как это прежде делал дед. Перестала быть ангелом. Потеряла бабушку. Не пустила корни на этой земле так глубоко, чтоб их нельзя было выкорчевать. Правда, соседка в белом платочке со всем ее натуральным хозяйством, жившая тут круглый год, пустила, ухаживала, а дом все равно снесли.

– Расширяется строительство города Зеленограда, ваш поселок идет под снос, завтра приедет экскаватор, расписывайтесь быстрее, девушка, задерживаете, – ответственный работник смотрит на меня угрожающе.

«Московская улица, 53». Этого адреса не существует уже много лет. Когда в моей жизни происходили резкие изменения, мне всегда снилась дача. Это были вещие сны, в том смысле, что, если ждал хороший поворот, снился цветущий сад и не было разделительной стены в доме, а если плохой – сад был в снегу, ночью, и в свете тусклого фонаря можно было различить удаляющихся тритонов.

Экскаватор порубил дом в щепки. Дед вскоре умер. Светлое будущее не настало, но я, как и Ева, хорошо различаю добро и зло. Благодаря этому знанию мир принадлежит мне в гораздо большей степени, чем в детском раю.

История об отсутствии выбора

Бывают ситуации, когда не можешь поступить иначе. Не в смысле морального выбора, а когда выбора просто нет. Так случилось со мной, когда я получила в наследство дачу. Точнее, четверть бревенчатого домика, который построили мои предки в 1938 году и половину через год продали – нужны были деньги. Когда смотришь на сумму, за которую полдома было продано, 11 рублей, понимаешь, что деньги ничего не стоят. Сегодня это стоимость дома, завтра – одна пятая проезда в метро. А дом есть дом.

Представляю себе, как мои прадед с прабабкой, которые жили здесь круглый год, рассуждали: много ли нам надо, двум старикам? У сына с невесткой в городе отдельная квартира, что уже редкость – не коммуналка, так еще и трехкомнатная. Их старшему сыну, моему отцу, двенадцать лет, младшему – два, три комнаты на четверых – настоящая роскошь. А мы, старики, летом накрываем стол на террасе – в холода ее не обогреешь, она для того, чтоб любоваться цветущим садом сквозь частые переплеты окон, которые в жару открываются настежь, а внизу – простые доски. Сруб – там, где две разрезанные вдоль комнаты, по полкомнаты, стало быть, получились они маленькие, но в обеих печка, чего еще желать. В холодном тамбуре, может, метра три квадратных, предполагаю – умывальник и керосинки. Предполагаю, поскольку на моей памяти, когда домом правили дед и бабушка и жили только в дачный сезон, уже был водопровод и красные газовые баллоны, а потом и магистральный газ, никогда не отключавшийся АГВ, чтоб не лопнули батареи. АГВ этого, бывшего отчасти живым существом – пламя гудело и виднелось в небольшом отверстии, – не полагалось оставлять одного в доме, но оставляли, и он-таки взбрыкивал иногда, впадал в анабиоз, батареи лопались, и в лютый мороз отец или его младший брат мчались по заснеженным дорогам спасать ситуацию.

Впрочем, ездили оба на машине, одной на двоих, а бабушка в войну добиралась до родителей пешком, разве что часть пути удавалось доехать – на каком-нибудь военном транспорте, другого тогда не было. От их дома до дачи – километров сорок, а кормить родителей надо. Это сейчас вокруг и магазины, и кафе, и дороги, и автобусы, и электрички, а тогда – лес и недавно вставленный в него поселок. Война эти места, может, потому не затронула, что они находились по другую сторону Москвы, чем та, где за нее шли бои.

Приняв наследство, я попала из привычного открытого пространства жизни в лабиринт, из которого нельзя выйти, не проделав определенный набор операций. Справки, соглашения, выписки, разрешения, заявления об ошибках госорганов, стояния в очередях, выбивание талонов для записи на прием – весь набор хождений и ожиданий. Казалось, что это никогда не кончится, но квест все же был пройден до конца. Так казалось. Я даже привыкла ходить с синим матерчатым портфельчиком, который становился все толще и тяжелее, наполняясь очередными бумагами.

Параллельно шел процесс освобождения дома от хлама. Три военных поколения – уж они-то не выбрасывали ничего. В кованом сундуке, под амбарным замком, ключ от которого нам так и не удалось найти в коробке с полусотней ключей от неведомых замков, оказалась амуниция времен Первой мировой войны. Овечий тулуп, шинель, валенки и прочее утепление, в состоянии плачевном, но я понимаю, о чем думал прадед: вот будет опять война (и она была), может, и печку не затопишь зимой, чтоб вражеский самолет не увидел дым из трубы, в войну все, что греет – на вес золота. Трехлитровых банок с консервированными ягодами из сада тоже было немало. Насколько древних – неизвестно. А не выбрасывалось вообще ничего: бумажки с номерами телефонов, которых давно не существует, пригласительные билеты, майки, изношенные в решето, сломанные часы, папин дневник с записями о том, когда он посадил луковицы гладиолусов и когда зацвели тюльпаны, лилии и все-все-все – бесконечное документирование каждого дня жизни. И уже не потому, что день вчерашний может помочь завтрашнему, а просто чтоб оставался след.

После того как десятки зеленых мешков для строительного мусора были заполнены останками десятилетий и отвезены на помойку, мы начали в доме ремонт. Простой, косметический – тут не было никогда никакого, но занял он тем не менее не один месяц. И вот закончен и он, и бумажный лабиринт пройден, остается одна процедура, для которой уже собраны все документы: получить в дар от дяди вторую четверть дома. У дяди рядом свой дом, со всеми атрибутами цивилизации, и ему эта четверть не нужна, и лишняя, только с платежками разбираться, а мне предстоит дом достраивать. Потому что нельзя же без туалета и душа, а места для них нет.

Три поколения предков обходились деревянным сооружением в конце участка, с невыносимым амбре, а я не могу. Я еще не думаю о том, что строительство – это как два ремонта с тремя переездами, напротив, приятель рассказывает, как быстро и легко далась ему пристройка к дому, и я решила, что возьму этих его строителей. Да, я вижу, как сосед справа строит дом уже три года и работает у него уже третья бригада, а человек он довольно богатый, не мне чета, но вынужден сам приезжать на стройку, иначе все делают не так или не делают вообще. А у меня будут волшебные строители, которые сказали, что построят все за три месяца. Но пока нужно идти к местному нотариусу и получить дарственную, чтоб я могла приступить к достраиванию уже полностью своей половины дома. И вдруг местный нотариус звонит и говорит, что в свидетельстве о наследстве написана одна площадь дома, а в документах на сам дом – другая, больше. И номер объекта, то есть дома, тоже другой.

Иду в БТИ, а мне говорят, что дом, который во всех документах наш, фамильный, снят с учета, а того, в который меня вписали как собственника по наследству, и вовсе не существует. Я – к московскому нотариусу, который и вел наследственное дело. А та говорит: что мне Росреестр прислал, то я и написала. И мне приходится снова заныривать в бюрократический лабиринт.

Выбора не было ни в самом начале принятия наследства, ни на одном из его этапов. Отказаться от наследства не только обидно – отдать государству какое-никакое, а состояние, но и подло по отношению к родственникам и даже к соседу с его половиной дома: государство могло всех просто выселить – место лакомое, а что оно будет делать с четвертинкой дома, тем более что ни у кого ничего не оформлено? Отобрать было легко даже без нарушения законов. Государство, то есть некие конкретные чиновники, с удовольствием забрали бы себе весь этот неразделенный участок с незарегистрированными строениями. А до меня никто ничего не делал, поскольку – ну поскольку всем хочется жить спокойно и не тратить жизнь на тупое обивание порогов, а потом стройки и перестройки. Да даже на простой ремонт, на разборку хлама. Папа правильно думал, что на его век хватит, – хватило. Он выращивал цветы, с энтузиазмом, всю жизнь, обожал дачу, почти тридцать лет жил с больным сердцем – на кой черт ему было соваться в лабиринт, из которого он мог и не выйти! Про участок был еще и спор с соседом, так что он не оформлял его раздел из принципа.

Проблема многострадального народа заключается в том, что на протяжении жизни каждого поколения законы и правила менялись по множеству раз. Прадед и прабабка, те, что построили дачу, родились в русской крепости Грозная, основанной царицей Екатериной – типа охранять рубежи, переименованной потом в город Грозный, оставшийся казачьей вольницей. Они и были из семьи казаков, сами же уже без шашки, а с гражданской профессией, прадед был учителем. А потом Грозный стал чеченским. Они пережили две революции, Гражданскую войну, переехали поближе к сыну, моему деду, вот сюда, где укрепившееся пуще крепости Грозная советское государство выделило участки под дачи. Раньше здесь тоже были дачные участки, только при царе их продавали и покупали, а тут раздавали бесплатно. Дом строили за свой счет, и он стоил денег, тех самых смешных одиннадцати рублей за половинку, а участок делили по договоренности: вся земля все равно принадлежала государству. И если государство хотело участок забрать вместе с домиком, оно его забирало. Так случилось с дачей других моих предков, записанной на мое имя, – понадобилось застроить территорию многоэтажными домами, так пришли и снесли. Это называлось не «частная собственность», а «личная», типа как тобой купленный предмет, оставленный на чужой (земля-то не твоя) территории. Хочешь – забирай, некуда – проваливай. Это был 1983 год.

Даче отцовских предков повезло больше. Но вот дед и бабушка, оба 1900 года рождения, для которых внешняя жизнь менялась чуть не каждый год, удивительным образом проходили сквозь все потрясения с ледяным спокойствием. Бабушка не изменила дореволюционного, то есть своих первых семнадцати лет, домашнего уклада. Те же праздники, но с другими названиями: праздник зимы (Рождество), с тортом из сухофруктов и орехов, праздник весны (Пасха), с куличами и пасхой в деревянной пирамидке с буквами ХВ – это когда маленькая я спрашивала, что отмечаем. В семье маминых родителей, где я выросла, праздники были другие: 7 Ноября, 1 Мая, а Новый год, праздник цифры, конечно, роднил всех.

Бабушка всем раздавала задания по хозяйству, и все слушались. Кроме отца: он был либо на спектаклях, либо в театральных командировках, либо на банкетах, либо сказывался больным. А на даче – у него же цветы! И он целыми днями полол, копал, подвязывал, сажал, удобрял. Дед сидел в саду со своей спидолой и слушал вражеские голоса. На даче они ловились. Еще он был мастер всяких технических приспособлений. Сейчас обычная вещь – заходишь в отеле каком-нибудь в туалет – и свет сам зажигается, выходишь – гаснет. Дед соорудил такое реле дома еще в шестидесятые годы. А на даче сделал пристройку и поставил в ней ванну, уже был водопровод, и воду грели красными газовыми баллонами, которые надо было регулярно ходить менять – газа в них помещалось не очень много. И ванное новшество не прижилось: вода не нагревалась, канализации не было – прямиком в землю много не зальешь, так ванна и простояла без дела десятилетия, пока мы не вытащили ее в сад и не сделали из нее клумбу.

Так вот раздел участка. По соглашению, письменному (оно сохранилось – два полуистлевших листка с подписями), но юридической силы не имеющему, между прадедом и предком соседа, после продажи половины дома участок поделили не поровну, поскольку дом оказался почти целиком на стороне соседа. Моим предкам – больше, соседским меньше. А когда началась приватизация земли, сосед пошел и получил бумагу, что ему принадлежит половина участка. Логично: раз дом пополам, то и земля. Оспорить это было нельзя, ибо документ с печатью, свидетельство о собственности, но отец категорически с ним не соглашался. Забор, вернее, его жалкие останки, как стоял с тридцатых годов, так и теперь полулежал по линии, проведенной предками. И отодвигать его отец не собирался – у него там росли его драгоценные цветы. Потому так и не сделали официальный раздел участка, вся эпопея досталась мне.

Одну, как это называется, «техническую ошибку» Росреестра я уже исправляла, с землей. В выписке значился, помимо трех владельцев – соседа, дяди и отца, четвертый – по имени «государственная собственность». А так не бывает: либо частная, либо государственная. И я, ничего тогда еще не понимавшая, пошла, по указанию нотариуса, в МФЦ и подала прошение об исправлении ошибки. Ее исправили, и только тогда я смогла оформить наследство. А тут, уже со свидетельством о собственности на руках, я оказалась вписанной в несуществующий дом. Документом теперь должна стать новая, исправленная выписка из Росреестра. И я опять пошла в МФЦ, ставшее мне родным, но мне ответили, что вопрос слишком сложен и идти надо в сам этот Росреестр. В нашем околотке он доживал последние дни, поскольку доступ граждан к этой организации, учитывающей всю наличную недвижимость, был перекрыт уже почти повсеместно. Для начала пошла к адвокату, он сказал, что это мошенничество, и привел примеры, которые в его практике встречаются каждый день. Потом к нотариусу, которая выдавала мне свидетельство о наследстве. Нотариус сказала, что какие сведения ей прислали в выписке из Росреестра, такие она и записала, и неважно, что они не соответствовали свидетельству о собственности отца – «мало ли что изменилось с тех пор». Бумажки, бумажки. А мое свидетельство о собственности по наследству уже не переделать. Никогда. Такие правила.

Изучив мою проблему, сотрудница Росреестра сказала то же, что в МФЦ, что вопрос слишком сложный и решить его под силу только директору, а директор (замечу, что все субъекты моего бюрократического лабиринта были женщинами, но я противник феминитивов) принимает один раз в неделю в течение трех часов. Пришли мы в нужный день загодя, но очередь уже вилась змейкой. Успела все же сунуть в окошко набор документов с заявлением. Сказали ждать месяц. И через месяц «ошибку» все же исправили. А не будь этой процедуры с дарением мне дядей четверти дома, так я и осталась бы со своей землей, на которой стоит ничей дом. И через время у него мог оказаться неожиданный владелец, тем более что сосед, которого я стала теребить, чтоб шел регистрировать свою половину дома, как оказалось, вписан был в чей-то чужой, правда, существующий, дом. Потому что в 1938 году наша улица называлась иначе, нумерация была другой, а теперь это старое название осталось у перпендикулярной улицы, с которой прежде, видимо, они считались одним целым.

После победы над бюрократией можно было приступить к достраиванию дома и проведению канализации. Был ли выбор? Продать, сдать, жить как есть? Все еще нет. Никому не нужны полдомика без душа и туалета.

Началась стройка. Поначалу бодро, полусгнивший кусочек дома рабочие разобрали, но вскоре запротестовали: сортир-дырка в конце участка и отсутствие душа их не устраивали. Приехали другие рабочие, готовые к трудностям. Им предстояло ввинчивать сваи. Но ввинчивать их вручную они отказались, а трактор не проходил – слишком узко. Месяц – летний теплый август – не делалось ничего. Мы с мужем уехали отдыхать, думая, что процесс идет. Вернулись – застали все в том же виде, как и до отъезда. Начальник в ответ на наше недовольство, что ничего не сделано, сказал: «У вас же в контракте есть конечный срок, мы что, его превысили? Какие претензии?!» Срок в договоре значился 29 октября. Когда я его подписывала, спросила: «Вы же говорили, что три месяца, а тут получается четыре?» Начальник сказал, что, конечно, в конце сентября закончат, просто на всякий случай. Уже было ясно, что к концу сентября не успеется. Приехала третья бригада. Я робко спросила: а как же стройка происходит без бригадира? «Бригадир стоит сто тысяч рублей, вы же не будете платить такие деньги?» – ответил начальник, он же владелец компании.

Вот, думаю, все не так, как у моего приятеля, рекомендовавшего этих строителей, у которого были и бригадир, и круглосуточная работа без сбоев, и цена в четыре раза меньше нашей, но у нас два этажа, у него был один, площадь чуть больше, и рубль упал, в общем, понятно. Но сам процесс шел совсем не так гладко. Препятствия образовывались на каждом шагу. Сантехники провели трубы, но не стали подсоединять унитазы (целых два, и как я мечтала о них, это же звучит невероятно – мечта об унитазе!), ванну и две раковины. Звоню начальнику, а он мне невозмутимо отвечает, что монтаж сантехники – а это все мы закупали сами, и ламинат, и линолеум, и терраса была полностью забита продукцией, которой должно было обрасти наше жилище, – «не входит в смету».

– Как так не входит? – удивлялась я.

– Я же не знаю, какие краны вы купили – может, дорогие, итальянские, может, дешевые китайские, от этого зависит и цена работы. И унитаз – может, золотой, может, ванна-джакузи, все это влияет на цену.

В результате все поставили, а смета же – вещь непонятная. «Сантехнические работы» и стоимость. Имелось в виду, на словах, «под ключ». И вдруг выясняется, что никакого ключа в смете нет. То же было с фасадом, который отделали только с одной, лицевой стороны, то же и с электрикой, про которую говорилось при подписании контракта, что «все входит», а теперь выяснялось, что вовсе нет. Но тоже все сделали, в конце концов. Зато нервов тратилось на каждый шаг столько, что их не осталось вовсе. Когда я пришла принимать очередной этап работы (типа все построили), чтоб за него заплатить, смотрю – нет потолка, вместо него свисает какая-то тряпочка, а у лестницы нет перил. Начальник снова сказал, что потолок не был предусмотрен, поскольку он может быть разным – дорогим и дешевым, и перила тоже – отдельная статья. За все это требовалось заплатить как за «дополнительные работы». Смета, таким образом, и так немаленькая, сильно возросла. И срок завершения строительства, прописанный в договоре, больше не имел значения, поскольку – дополнительные же работы, а они могут растянуться на любой срок.

Наступили холода. Рабочие жили с четырьмя обогревателями. Долго ждали материалов, потом начальник не велел им делать потолок, пока я не оплачу предыдущий этап работы, а я не платила, поскольку он не был закончен, но все же точка была поставлена, в декабре. Заплатила астрономическую сумму за электричество, но это тоже было не все. Теперь предстояло заново провести газ – его отрубали для строительства. По новым нормативам (а они все время новые) так, как были проведены трубы, теперь делать не положено. И нужен новый газовый проект, согласования, разрешения, доказательства того, что газ у тебя уже был, и стоит это все еще целое состояние. А как без газа – холодно же! В феврале готовы были начать работы, но для этого надо поселиться на даче и снова включить четыре обогревателя, а потом платить деньги, которых нет.

Дядя, чей дом я попутно, раз все равно бродила по бюрократическому лабиринту, оформила – а он стоял уже почти двадцать лет без регистрации, все из-за той же неразделенности участка, очень помог мне с финансами, без него я и вовсе не знала бы, что делать. Обычно, когда я не знаю, что делать, не делаю ничего. Но вот бывают ситуации, когда и не делать ничего невозможно. Теперь надо завершать начатое. Но мне почему-то кажется, что я – и не я одна – попала в пространственно-временной континуум, где диапазон выбора – это узкий луч, по которому надо идти и идти, потому что свернуть некуда.

Башня из слонового кирпича

Начинается все всегда хорошо. Вот и дом, построенный в семидесятые для двухсот прекрасных людей, стремившихся жить вместе, обещал стать Домом. Все были когда-то многообещающими. В эту башню из слонового кирпича въехали люди творческие – артисты, режиссеры, балетмейстеры, критики, музыканты, певица – и люди, полезные в жизни. Директор профильной поликлиники – ей по-соседски звонили в дверь, держа в руках тортик, и уже не надо было никакой записи и очереди. Человек, который «решал вопросы» – кто он был такой, осталось загадкой, но он помогал в размене квартир и хлопотал, чтоб знакомых писателей хоронили по лучшему разряду, чем уготовил им Союз писателей. Артистам было проще: разряд определялся званием, и во всех случаях заступником выступал театр.

Еще поселился в Доме главный цензор – за ним было последнее слово: давать разрешение Главлита на публикацию или нет. Да и любой текст, исполнявшийся публично – юмореска или песня, – должен был быть «залитован». Получить «лит» было хождением по мукам, поэтому личное знакомство с цензором дорогого стоило. Тем более с главным. Но тут звонок в дверь с тортиком исключался, страждущие вызнавали, кто из соседей вхож к цензору, и кланялись тому в ножки, чтоб замолвил словцо. Тот, кто был вхож, рассказывал, что у цензора была большая библиотека, сплошь состоявшая из запрещенных книг: Солженицын, Набоков, Синявский, «Оккультный рейх», номера «Континента», а также не одобряемая советской властью классика в старых изданиях – цензор был библиофилом. Лучшую, как говорили, квартиру в доме взял себе застройщик, что само собой разумелось. Вдовы цензора и застройщика живы по сей день, равно как и вдова Артиста.

Артист был знаменит, но вечно недоволен. А тому, что попал в Дом, радовался так, что прыгал вокруг телефона, названивая родственникам в Ростов и знакомым по всему Советскому Союзу, – хвастался. Жена ворчала, что тратит деньги, за квартиру ведь придется платить много, пай выплачивать, и, хоть обычно он взвивался до потолка, когда ему проедали плешь, тут только подмигивал: «Еще заработаю». За право стать членами ЖСК люди сражались привычным оружием: доносы, интриги, взятки, и жена Артиста была горда, что победила. Отношение к деньгам у нее, да и у всех, было в те времена дефицита специфическое. На то, что можно «достать», наскребали, занимали, цена неважна – одноразовые траты переживались легко, а вот платить постоянно, как пришлось теперь жильцам Дома, – это как стать алиментщиком, чего разведенные отцы всячески избегали. В обычной, государственной квартире платежи были копеечными, еда и лекарства почти дармовые, а ценность – это вещи: купил – и навек твое. Слово «вещизм» пришло на смену «мещанству», теперь оно возвысилось до консюмеризма и пало до потреблядства. Жена Артиста, да и он сам, как раз такими и были – вещистами. Собственная квартира тоже была вещью. Собственность проводит границы – где кончается твое и начинается чужое, в России эти границы сто раз рисовали и стирали – не получается. Чужого всегда много, своего – мало.

Артист снимался на телевидении, играл в театре, его узнавали прохожие, а до вчерашнего дня, надо же – думал он – жил на выселках вместе с убогими. Теперь рассказывал буфетчице и гардеробщице: «У меня справа Коля сосед, а слева – Андрей». Они, как ему казалось, должны были зауважать его еще больше. Два самых знаменитых актера его поколения – и соседи. Но прилив гордости у Артиста быстро сменился черной меланхолией, которая не давала спать по ночам на новой кровати с отвратительным запахом лака. И Коля, и Андрей убегали из своих театров через черный ход, чтоб не застрять на три часа в толпе поклонниц, раздавая автографы, – они были «социальными героями», а он, Артист, считался «харáктерным». То есть должен был изображать алкоголиков и самодовольных идиотов, тех самых «убогих», и тогда публика смеялась и аплодировала.

– Но я же не клоун! – взывал он к жене, выпив уже половину «Столичной».

– Ты как Чарли Чаплин, – парировала жена, – что плохого?

– Чаплин делал свои фильмы, а я играю в чужих, и то в эпизодах, – Артист обхватил голову руками, демонстрируя отчаянье.

– Но ты же артист, а не режиссер, – пожала плечами жена, убирая остатки вредоносного напитка в холодильник.

Артист поднял на нее глаза и счел некрасивой. Неприятной даже.

– Андрей – тоже не режиссер, – пробурчал вслух, уставившись на закрытую дверцу холодильника «ЗиЛ», за которым охотился не один месяц. И зачем только охотился, подумал. Андрей вот, уверен, ни за каким барахлом не охотится, ему все преподносят на блюдечке с голубой каемочкой. Тут жена и выдала:

– Что ты сравниваешь, Андрей – красавчик.

Артиста это отчего-то взбеленило:

– А я урод, это ты хочешь сказать? – и он открыл дверцу, решительно выдергивая бутылку из алюминиевой ложи с внутренней стороны дверцы.

– Нет, – жена выхватила бутылку и понесла в свою комнату.

Они поделили свои три комнаты просто: его, ее и большая гостиная, которую еще предстояло обставлять. А жизнь, вернее жалобы на нее, шли на кухне. Ее «нет» относилось к бутылке, это нетрезвый Артист ясно понял, потому вышел из квартиры, хлопнув дверью, и направился к лифту. Ноги сами понесли его к квартире номер пять, где жил музыкант-алкоголик, руководивший одним из многочисленных ВИА, и его красавица-жена.

– Не понимаю, – бормотал сам себе Артист, – ну почему у таких чудовищ такие красивые жены! И мне еще говорят, что я урод, нет, вы это видели? Да я и по сравнению с Колей – просто Аполлон. Бешеная энергия у него, говорите? Да у меня, если я дам себе волю, такая будет энергия, что мало никому не покажется! – вдохновлял себя Артист, нажимая на кнопку звонка. Время было позднее, но у Дома свое расписание, богема же!

Дверь открыла Ирочка и обомлела: сам Артист на пороге! Она знала, что он тут живет, соседи перезнакомились на первом же собрании ЖСК под председательством застройщика, который считался тогда главным человеком в Доме, но это же так, шапочное знакомство.

– Я… я… – начал Артист, пытаясь настроить артикуляционный аппарат, разболтавшийся от выпитого, – хотел с вашим мужем… немножко выпить… – И икнул.

Ирочку этим было не напугать, муж ее пребывал в таком состоянии все время, когда находился дома, а случалось это, к счастью, нечасто – гастроли за гастролями, чес, как выражались в эстрадной среде. Ирочка пригласила Артиста в гостиную, приложив палец к губам: «Димка спит, сын».

– А мужа нет дома, – добавила она, когда Артист рухнул в глубокое плюшевое кресло.

– Ой! – то ли сказал, то ли икнул Артист.

С мужем он еще ни разу не пил, но в Доме музыкант слыл мастаком по этой части. Так говорили в семидесятые: «мастак», производное от «мастер». Теперь Артист спрашивал сам себя, к нему он шел или к ней, неземной красавице, за любовью и лаской?

– Может, вас покормить? – спросила она так ласково, что Артист кивнул, протянул к ней руки, хотел встать, но не смог и только воскликнул: «Ты женщина моей мечты!» Ирочка уже удалилась на кухню, где у нее всегда водились разносолы. Когда она вернулась с большим жостовским подносом, на котором были горячий супчик, кулебяка, холодец, маринованные грибочки, свекольный салат, бутылка «Лимонной», Артист мерно храпел в кресле. Так начался их роман.

Жена Артиста носилась по Дому как ненормальная, звонила во все двери и требовала собрать общее собрание, чтоб выселить Артиста из квартиры за аморальное поведение. Так весь Дом оказался в курсе происходящего, и это сблизило соседей, заходивших друг к другу на чай или пару рюмок, чтоб обсудить новости. Человек-который-решал-вопросы посоветовал жене присмиреть, поскольку квартиру дали Артисту, а она тут в качестве придатка, и если у него будет другая супруга, то уехать придется ей.

– Какая несправедливость! – убивалась жена, доставая из аптечки корвалол – ведь это я пробивала квартиру, а не он.

Но открыть глаза на этот вопиющий факт было некому: когда раздавался звонок и соседи в глазок обнаруживали жену Артиста, они на цыпочках отходили от двери, будто никого нет дома.

Один из соседей, эстрадный писатель, написал Артисту монолог – пусть и «клоунский», согласно призванию Артиста, смешной, но отчасти правдивый, про историю его любви. Артист постучался к цензору, быстро получил «лит», и монолог этот принес Артисту славу, которой ему недоставало, превратив из «мастера эпизода» в солиста, а сам роман естественным образом сошел на нет. Жена присмирела, Ирочка, став знаменитостью Дома, вступила на путь сексуальной революции, о чем муж-алкоголик не догадывался, поскольку любовь к алкоголю затмила для него все прочие чувства. Впрочем, некоторые думали наоборот: догадывался и именно поэтому стал пить совсем уж по-черному. Но на самом деле мужа терзала того же рода печаль, что и его кратковременного соперника: у него был известный ансамбль, он зарабатывал большие деньги в провинции, но песни их страна не распевала, «хоть узлом завяжись» – любимое его выражение. И так вышло, что после «взлета» Артиста муж-музыкант, наоборот, пошел вниз. У некоторых жильцов даже возникло подозрение, что Ирочка – колдунья. Все, что мешало Артисту, пока длился их роман, устранялось само собой, как по мановению волшебной палочки. Андрей внезапно разошелся с женой (а такая была пара, как двое голубков) и покинул Дом. Перед глазами Артиста больше не маячил этот образец гения и красоты. Кроме того, Андрея вдруг не утвердили на завидную роль, и это принесло удовлетворение из серии «богатые тоже плачут». Уехал и Коля, просто потому, что стал чувствовать себя в Доме как на коммунальной кухне. Наведывался иногда к родителям, а сам поселился рядом с театром, чтоб сократить путь, на котором его подстерегали многочисленные поклонницы. У известных актеров была тогда мода жениться на столь же известных актрисах, а наш Артист потому жил со своей сварливой женой, вывезенной из Ростова, что для него была совершенно непереносима конкуренция, тем более в семье. И вообще он с юности знал, что по-настоящему великим может стать только тот, у кого есть преданная жена-помощница, как у Льва Толстого.

В семидесятые Дом жил с открытыми дверями. Все ходили друг к другу ежедневно, только дети, вырастая, игнорировали общую жизнь и норовили куда-нибудь сбежать. А среди взрослых если кто и нарушал гармонию, то только оперная певица. Дом дрожал от ее сильного голоса, и на общем собрании был поставлен вопрос о том, чтоб выделить ей определенный час для домашних рулад – она давала уроки, а так-то пела в своем театре. Спор о том, какой это должен быть час, чуть не перешел в потасовку. Одни отдыхают днем между репетицией и спектаклем, другие возвращаются вечером измотанные, третьи пишут с утра. Примирились на том, что неизбежное зло надо претерпевать стоически.

В восьмидесятые Дом стал потихоньку разваливаться. Умер муж-алкоголик. Умер застройщик и бессменный начальник Дома. Димка вырос нелюдимым, а сын соседки-критикессы – непонятный и редчайший в те времена случай – выбросился из окна. Дочь балетмейстера, который грезил, что она станет второй Улановой, не пускали дальше кордебалета. Зато – первая свадьба среди детей Дома: вышла замуж, родила, и ее перестали мучить родительскими укорами. У Артиста детей не было, он на этот счет был категоричен: ничто не должно мешать творчеству. Жена все ждала, что момент наступит, но время пролетело, и тема закрылась. Артист все читал и читал с эстрады свой монолог, до самой перестройки, пока в одночасье его не перестали слушать. Артисту пришлось уподобиться покойному мужу-алкоголику и ехать на чес, по домам культуры, заводам и колхозам – «по диким степям Забайкалья», как он это называл. Артист подумал, что писатель мог бы написать ему новый монолог. Раньше, пока на ура шел этот, ему казалось, что лучше меньше, да лучше, есть хит – и хорош. А тут зашел на правах старой дружбы к Ирочке – советоваться, памятуя, каким она оказалась для него добрым ангелом.

– Старуха, как думаешь, если заказать новый монолог – про что? Про гласность? Ну что раньше слушали молча, а теперь у каждого в руке микрофон? Ветер перемен, то-се.

– С ума сошел, – Ирочка стояла в длинной юбке, с сигаретой в руке, такая статная и убедительная. – Об этом вся пресса пишет, какие еще монологи!

– Ну а про что? – Артист перебирал в уме темы, но все они казались какими-то мелкими. – Про колбасу? – и он добавил матерное слово.

Она поморщилась и попросила «не употреблять». Артист удивился, поскольку прежде Ирочка без этих слов ни одной фразы сказать не могла. Более того, она перекрестилась.

– Да, так вот, – ответила она после долгой затяжки. – Только непонятно, куда все катится. В Доме, слышал, вскрылись такие хищения – застройщик воровал по-черному, нас теперь могут заставить все это выплачивать. А у меня Димка женится, невеста беременна, и все это на мою голову. Наши, кого ни возьми, разводятся, квартиры разменивают, а дети вырасти не успели – своих заводят. Только ты с женой – как незыблемая скала в шторм, серьезно.

Артист хотел было возразить, но осекся: «А ведь верно, только скалы и выстаивают». Ответил:

– Ладно, буду разучивать роль скалы.

Ирочка пошла ставить чайник, поцеловав по дороге иконку, которую он только сейчас заметил.

– Да что с тобой! – воскликнул Артист.

– Ага, – она обернулась и, выдержав паузу, кротко улыбнулась, – хожу в церковь. Если б ты узнал моего духовника, ты бы тоже пришел к вере.

– А, вот ты про кого, у нас в театре актриски на его выступления табунами ходят – красив как черт. Прямо мода пошла.

Ирочка закашлялась и замахала руками, будто черта отгоняла.

– Во-первых, не выступления, а проповеди, – сказала она строго. – А во-вторых, кому мода, а я без него дышать не могу.

– Батюшки-светы… – Артист стушевался, а про себя подумал: то-то артисты скисли, амплуа «социального героя» перешло к священникам. Нет, все же к политикам – широкие женские массы грезят теперь о Собчаке! Про это и надо бы заказать писателю текст. Что художник становится изгоем, а красота – в широком смысле – переходит к государству. Народная любовь… – хотел он было продолжить мысль, и тут в его голове сама собой возникла абсурдная фраза: «Морковь немытая Россия». Совсем сдурел старый, обругал он себя. «А Ирку-то как перекорежило…»

– Да, сухой закон до добра не доводит, – сказал он задумчиво, а Ирочка ответила:

– Старичок, ты что, всерьез полагаешь, что антиалкогольная кампания заставила меня поднять кверху лапки? Просто сегодня нельзя – пост.

За окном зашумело, пыльно-зеленые тополя стали раскачиваться в такт ветру.

– Будет гроза, – сказала Ирочка, – потому и голова раскалывается. Иди зайди к писателю. Он же теперь у меня за стенкой, разменяли после развода, и оба не хотели никуда переезжать. Такой уж у нас драгоценный Дом. Позвони, может, придумает чего.

Артист уже и сам кое-что придумал и нетерпеливо звонил в дверь. Но никто не открыл. Вечером он узнал, что в тот самый момент, когда они чаевничали с Ирочкой, писатель умер. И Артист исполнился печали – у него отняли надежду. Он же только что загорелся, придумал, решил, а ему в ответ – гроб. «Не будет нового хита, – думал он, – и я продолжу тонуть. Хорошо, есть жена – душу вытрясет, но утонуть не даст». И точно: «Ты должен идти в депутаты, – пилила она его с утра до ночи. – Хотя бы в московские. Сейчас без этого никак». И ведь добилась своего: стал он московским думцем, пообтесался среди политиков и получил почет и уважение: вернулся в телевизор, раздавал интервью – в общем, жизнь наладилась. Это и есть роль скалы.

В девяностые с жителями Дома что-то стряслось. Поликлиническая старушка умерла, а великовозрастная дочь ее спивалась, лезла ко всем с пьяными разговорами, от нее шарахались, и она погибала от одиночества и бессмысленности своего существования. Однажды к ней пришла молодая женщина, принесла водки и выказала дружеское участие. Принесла еще и еще, после чего попросила переписать на нее квартиру. Объяснила пьянчужке, что оформит над ней опекунство, и, сколько ни отговаривали беднягу не делать рокового шага и прогнать мошенницу, та твердила, что обрела друга, который будет теперь всегда о ней заботиться. Забота была простая – бутылка. А дружба длилась недели три. Разумеется, ее нашли мертвой в квартире, которая уже целые сутки ей не принадлежала. И все всё понимали, но сделать с мошенницей ничего не могли: причина смерти – алкогольное отравление, закономерный конец.

– Она будет теперь нашей соседкой? – ужасались жители.

Но квартиру мошенница тут же продала, и в нее въехали какие-то милые, ничего не подозревающие люди.

Артист к тому времени, набравшись руководящего опыта, стал начальником Дома и тоже разводил руками: «Такое время, что ж поделаешь». И вспоминал, как крепко пили все и он сам, в семидесятые, но никто вот так – до потери человеческого облика. Вроде и времена были глухие, а все к чему-то стремились, что ж случилось с поколением свободы?

В Доме оставалось несколько бездетных стариков «первого призыва», поселившихся тут с самого основания. Обнищавших, больных, беспомощных. И человек-который-решал-вопросы предложил им сделку, самую распространенную в тогдашней Москве: я обеспечиваю вас до конца жизни, а вы дарите мне свои квартиры. И они дарили. Это надо понять: старожилы не привыкли, что квартира может быть собственностью и стоить дорого. Квартира – это место, где ты прописан. А ты ведь продолжаешь быть в ней прописанным, только тебе нечего есть. И если подпишешь какие-то бумажки, то доживешь безбедно свой срок. И они подписывали. Умерли один за другим, подозрительно быстро. По естественным причинам, но особо никто не разбирался, только жильцы шептались между собой. Новый владелец продал квартиры, и в них тоже въехали милые, ничего не подозревающие люди. А сам он решил покинуть Дом и исчез в неизвестном направлении.

Димка развелся, оставил жену с ребенком и укатил в Америку. Разом решил отсечь совок, вместе с дочкой, раз уж так вышло, и никогда не возвращаться. Ирочка, успевшая до того момента, когда квартиры стали покупать и продавать, отхватить для Димкиной семьи берлогу безвременно умершего писателя, в которой тот и пожить-то толком не успел, поселилась там сама, а другую, свою всегдашнюю, сдавала. Та была на комнату больше, стало быть, и денег больше. Но как только появилась собственность, бывшая невестка с родной Ирочкиной внучкой стали на свою квартиру претендовать. Имели право, но Ирочка решила бороться до конца. Просто ей не на что было бы иначе жить. И она судилась с внучкой, лишая ее жилья и оттого ненавидя. Тяжба вымотала Ирочку так, что по истечении двух лет, в которых были только ненависть и напряжение, она тяжело заболела. К советскому оружию – взяткам, интригам, доносам – Ирочка не прикасалась никогда, считала мерзостью, а с момента воцерковления и вовсе надеялась помышлять исключительно о духовном, пестовать «дом внутренний». Осознала, что внутренний свет озаряет и пространство вокруг и это как-то совпадало с политическим лозунгом: «Начни перестройку с себя», и ведь многие начали, но пришли только к полной катастрофе. Не все, конечно, но Ирочку это нисколько не утешало.

Всю жизнь она проработала в проектном бюро специалистом по интерьерам, теперь это называлось новым словом – «дизайнер». В дизайнеры она, как ей объяснили, не годилась, поскольку привыкла заказывать монументальные панно с пионерами и космонавтами. А ведь ее еще вчера ругали за буржуазность и низкопоклонство перед Западом. Ирочка все время норовила протащить что-то в духе «абстрактного гуманизма»: чтоб Дом ученых оформить цветом мировой науки, а Дом культуры автозавода – мозаикой автомобилей, начиная с самых первых, чтоб показать эволюцию. «Я тебе покажу эволюцию! – кричал на нее тогда начальник. – Ты мне еще обезьян повесь рядом с портретом Брежнева!» «Но ведь он любит автомобили», – оправдывалась Ирочка и заказала, как велели, семиметрового рабочего с разводным ключом.

А тут выяснилось, что ее совковое бюро закрывается, а саму ее, сорокапятилетнюю женщину, списали в утиль. «Все-таки я молодец, что успела отвоевать вторую квартиру, – хвалила она себя, – а то где б я сейчас была!» Но не только финансовые обстоятельства изменили Ирочку до неузнаваемости: красавица, умница, благородная женщина, – кто мог ждать от нее такого ожесточения? Да и она сама, потеряв работу, сына, которого теперь лишь изредка слышала по телефону, друзей, считала, что обрела свет в душе с тех пор, как пошла в храм и встретила там святого отца (ей нравилось произносить это слово – «отец»), в которого влюбилась по уши. Ей казалось, что никто в жизни не был ей так дорог, как он. И вот его подло убили. И теперь она готова была перегрызть глотку любому, кто встанет на ее пути.

Говорили же – колдунья. Может, и так – победила-таки внучку, хоть закон и логика этому яростно сопротивлялись. Поставила точку – и умерла. Димка продал через риэлтора обе квартиры, получив хороший стартовый капитал, приплывший из ада. Он не делал различий между тем адом, его гибелью и процессом его разложения. Он и сам, как прокаженный, продолжал носить его в себе, уверившись, что внешний дом прорастает во внутренний, а не наоборот. Теперь его стратегия – не воспроизвести ненароком тот Дом, чтоб не заразить пространство адской бациллой, перевезенной с родины. Он периодически меняет жилища, стараясь не загромождать их предметами и людьми, путешествует, считает, что лучшая вещь материального мира – еда, она не занимает места, она, как мимолетное виденье, только одежду – посуду – оставляет на берегу, а сама уплывает.

В те две Ирочкины квартиры тоже въехали милые, ни о каких драмах не подозревающие люди, и, когда состав жильцов в Доме сменился наполовину, оказалось, что никто ни с кем и не помышляет знакомиться, раззнакомились и старожилы. Вдова цензора полностью разочаровалась в людях. Они пели дифирамбы ее доблестному мужу, втирались в друзья, распивали с ним коньяки, а как только цензуру отменили, всех как водой смыло. Можно было предположить, что теперешние власти подвергнут цензора остракизму как душителя свобод, но его чуть не на следующий день взяли в новый, «антицензурный» комитет, правда, понизив в должности. Генералом КГБ он, конечно, остался, но «антицензором» был уже не главным. Взяли, потому что оказался: дворянином, порядочным человеком, любителем свободы, – и цензуру наводил только для того, чтоб улучшить произведения советских писателей. А что вредным для простых людей книгам ставил заслон – такие были правила, не он их придумал. Так называемые друзья, возмущалась вдова, не оценили даже подтвержденных свободолюбивой властью достоинств цензора. Выходит, что все эти писатели и артисты любили ее мужа за должность «душителя». На похороны пришли только сотрудники комитетов – старого и нового. И оттого вдова, встречая кого-нибудь в лифте, смотрела на каждого с демонстративным презрением, а потом отворачивалась, не здороваясь. Новые жильцы, милые и ничего не подозревающие, удивлялись, а она не различала уже никого, все – такие.

В нулевые дом окончательно стал восприниматься с маленькой буквы: строение. Причем уродское, хотя в славные свои десятилетия оно казалось верхом совершенства. Вдова застройщика сошла с ума, и это был редчайший вид помешательства. Она приносила домой кирпичи и сбрасывала их вниз. На ее счастье, ни в одного прохожего не попала, но понятно же, что бросала не просто так: хотела построить что-то новое, но не знала как. Помнила только, что строят из кирпичей. Сошла с ума и критикесса, давно уже бывшая, после того как умер муж и она осталась совсем одна. Ее помешательство тоже было странным образом связано с прошлой жизнью – она писала мелом на дверях соседей: «Сволочь». Новые жильцы, опять же, удивлялись, взывали к начальнику дома, а он отвечал им задумчиво: «За этим стоит трагедия. Вам не понять». Когда надписи перестали появляться, это показалось уборщице подозрительным. Она весь день звонила в квартиру, потом решили ломать дверь. Хоронить оказалось некому, и если б не Артист, помнивший, какие хвалебные рецензии она писала в его адрес, никто не проводил бы ее в последний путь. А у жены Артиста, между тем, произошла смена мировоззрения. Она с юности мечтала стать женой великого артиста, только для этого и поступила в театральную студию, где и встретила своего суженого, но с некоторых пор видела себя в роли барыни, жены большого начальника. Она считала, что уборщица дома должна убирать и ее квартиру, бесплатно, слесарь – устанавливать новые раковины, краны и джакузи, и тоже бесплатно, а муж – брать из домовой казны столько денег, сколько она захочет. И не нужны никакие бухгалтерии: они с мужем – хозяева, остальные – холопы.

Растраты, обнаружившиеся в доме, повлекли за собой суды, но персонально обвинить было некого. Артист умер, прожив интересную насыщенную жизнь, и – что отмечалось на похоронах – всегда идя в ногу со временем. И дом шел в ногу со временем, хорошо, что не рухнул, поскольку при повальных ремонтах некоторые сносили несущие стены. Звук дрели стал новым звуком дома, неизбежным злом, с которым надо было смириться. Оперная певица осталась, пожалуй, единственной, кто напоминал о Доме. Несмотря на солидный возраст, она по-прежнему давала уроки, и даже жена, а потом вдова Артиста не могла заткнуть этот фонтан. Трубы прогнили в тридцатилетнем возрасте – оказались менее прочными, чем человеческие. Несостоявшаяся балерина – дружелюбная, хрупкая, обаятельная, с виду типичная прима – помрачнела и замкнулась. Ее дочь ушла в наркотики, родила неизвестно от кого в семнадцать лет, оставив младенца молодой бабушке, а муж сбежал с несовершеннолетней дочкиной подругой и больше не появлялся.

В десятые годы практически ничего не произошло, не считая появления в лексиконе дома слова «чекисты». Бывшая жена Андрея, оставшаяся тут жить, написала чекистам донос на соседей. О чем они узнали, потому что тоже не лыком шиты. Квартиру критикессы чекистское ведомство взяло себе, за отсутствием наследников. Иногда туда приходят молодые люди в черных шапочках и спортивных костюмах. Покойный цензор сказал в свое время с гордостью: «Мы научились управлять, не уничтожая людей». Тут он слегка преувеличил, но с чистой совестью мог бы сказать: мы научили людей уничтожать себя и друг друга.

* * *

Во внутреннем доме живет так много людей, что их не вместил бы самый большой небоскреб. Все, кого знал, читал, на кого смотрел из зрительного зала, – все они живут внутри и никогда не умирают и не убивают друг друга. Чистые сущности, как бы в оцифрованном виде. Организмы кажутся морально устаревшими, им сложно друг с другом. А Дом – правильное вот слово «особняк» – должен стоять особняком.

Чудеса случаются

Рождественская сказка

В тридевятом царстве, в тридесятом государстве жили-были сестрица Аленушка и братец Иванушка. Однажды оно разделилось на Тридевятое царство и несколько тридесятых государств. И вышло так, что сестрица Аленушка оказалась в одном из тридесятых государств – вслед за мужем уехала, а сама была родом из ТЦ, из глубинки. Катаклизм делает свое дело: муж потерял работу, продал квартиру и исчез, дочь поступила в учебное заведение, где давали комнаты в общежитии, а сама Аленушка взяла и махнула в Грецию. Туристкой, но с намерением там задержаться. Задержаться получалось только нелегально, но хоть так – ни дома, ни денег у нее все равно не было.

Младшего братца Иванушку она корила: «Не пей, козленочком станешь». Но он не слушал и однажды превратился-таки в козленка. Беленького, хорошенького. И не сразу понял, что с ним произошло. В это самое время женщина из его поселка страдала невыносимостью жизни и делилась этой невыносимостью с окружающими. Кто-то ей и посоветовал взять козу, памятуя известный анекдот. Но женщине он не был известен. По дороге домой видит – козленок по дорожке семенит. Женщина решила, что это знак судьбы, и повела его к себе. Козленок забежал в дом посмотреться в зеркало (он еще доподлинно не знал, как выглядит), а там женщина с дочкой на выданье зеркало со стенки снимают и причитают: «Последнее, что осталось продать».

– Не продавайте! – закричал козленок, уверенный, что женщины без зеркала жить не могут вообще.

Они чуть зеркало не разбили от удивления.

– Кто это сказал? – спросила дочка, Василиса Прекрасная.

– Тут никого, кроме этого животного, нет, – ответила мать и на животное шикнула:

– А ну брысь отсюда! Место козла – в огороде.

Увидев козленка, девушка бросилась к нему, стала его гладить и приговаривать:

– Какой хорошенький, откуда ты взялся?

А он ей человеческим голосом и отвечает:

– Иванушка я.

Василиса упала в обморок, потом долго лежала в своей светелке, обдумывая происходящее в том духе, что последние времена наступили, раз козлы разговаривают, но затем взяла себя в руки и пошла в огород к новому знакомому. Иванушка стал ей рассказывать про сестрицу Аленушку, которая, в отличие от него, козла, читала много книг, защитила кандидатскую, а потом все у нее рухнуло, уехала в Грецию и пропала.

Аленушка же, готовая выполнять любую, самую неблагодарную работу за еду и ночлег, никак не могла найти постоянного места. Однажды увидела красивую виллу у самой кромки моря и предложила хозяину свои услуги. И он взял ее уборщицей, хотя рисковал, оставляя у себя нелегала. Решающую роль сыграло то, что виллу эту много лет снимал один писатель, друг его отца, прежнего владельца, а Аленушка сразу узнала писателя по развешанным на вилле фотографиям. Хозяина это подкупило. Он сдавал комнаты туристам и сделал на вилле небольшой ресторанчик. Так Аленушка и прожила пять лет, прячась при виде полиции под лестницу или прыгая в лодку, которая тут же, у берега, качалась на волнах – хозяин ездил ловить рыб и лобстеров. Однажды Аленушку, по ходатайству хозяина, «простили» и дали вид на жительство. Теперь она могла пригласить в гости дочь, которую не видела со времени своего отъезда из тридесятого государства. В ожидании дочери она писала Иванушке письма, в надежде, что кто-нибудь их найдет и расскажет о судьбе братца. У нее теперь появились мобильный телефон и официальный адрес, и ее можно было найти.

В это время братец Иванушка в образе козленочка сделал головокружительную карьеру. Василиса Прекрасная водила его по городам и весям, собирая толпы народа и получая с каждого сеанса, или, если угодно, концерта, хорошие деньги. Козлик рассказывал сказки о том, как Иванушка-дурачок не слушал сестрицу Аленушку и стал козленочком и что теперь она сидит на берегу пруда и плачет. И как вырос он в большого козла и полюбил Василису Прекрасную. В конце следовала мораль, как важно быть человеком. Слушатели бешено аплодировали.

Вопреки анекдоту, где козу бедняку рекомендовали для того, чтоб почувствовать облегчение при избавлении от нее, козлик Иванушка сделал Василису и ее мать богатыми. Мать еще и кашемировые шарфики вязала из его подшерстка. Ну не горный козел, но козел же! Сам он тоже жил припеваючи, но печалился все сильнее, что не стать ему человеком, и проводил свободное от выступлений время в мечтаниях о том, каким бы он мог быть, если бы… Однажды Василиса прибежала радостная и говорит: «Иванушка, тебе письмо пришло от сестры! Тут и телефон ее, сейчас позвоним». Козлик обрадовался, Василиса набрала номер и трубку к уху Иванушки прикладывает.

– Как ты, братик? Голос у тебя какой-то странный, все ли в порядке?

Иванушка хотел было рассказать о том, что с ним произошло, но решил сестру не расстраивать. Она его к себе в гости зовет, говорит, красиво тут, тепло, море, пальмы, а он только бе да ме. Ну как объяснишь, что его даже в самолет не пустят? У козлика текли слезы по белой шерстке – и от радости, что сестра нашлась, и от горя, что она теперь и не узнала бы его при встрече.

Перед Рождеством Василиса решила поехать со своим козликом в Москву. Гостиницы с рогатым скотом не принимали, и тот факт, что рогов у козлика не было, никого не убеждал – все равно называли рогатым скотом. Было обидно. Но Василисе повезло снять квартиру в самом центре, так что прямо под окнами видна была рождественская ярмарка, где торговали сладостями, глинтвейном, игрушками, теплой одеждой, раз пришли артисты с дрессированным медвежонком, и Василиса подумала, что они с Иванушкой тоже могли бы тут выступить. Вечерком спустились, и Василиса привычно стала выкрикивать: «Чудо природы, говорящий козел!», – но люди шли мимо, не обращая никакого внимания. В приготовленную ею корзиночку для сбора денег не бросили ни рубля.

– Погромче говори, – шепнула она на ухо Иванушке. – Небось, в Москве козлов много, им не в диковинку. И шумно тут слишком.

Козлик действительно не говорил, а бормотал себе под нос: «В Рождество случаются чудеса. Господи, прошу тебя, расколдуй меня, сделай обратно братцем Иванушкой!» По просьбе Василисы произнес громко:

– В Рождество случаются чудеса.

Молодая пара обернулась.

– Даже козла-робота на ярмарку притащили, прогресс! – сказала девушка.

– Да вряд ли, – парировал парень. – Диктофончик к нему прикрепили, и все.

– Неправда, – вспыхнула Василиса. – Это уникальное явление природы…

– Чего только не придумают, лишь бы бабок срубить, – сказала сердитая женщина. – Знаем мы это современное искусство.

Василиса совсем растерялась и заплакала. И тут перед ними остановился старик. Козлик продолжал повторять шепотом свою молитву, а старик его вдруг и спрашивает:

– Зачем тебе становиться человеком?

Козлик ответил ему, тоже шепотом:

– Я хочу увидеть сестрицу Аленушку. И… я люблю Василису. Я ведь могу быть человеком! – добавил он громче.

Василиса, утирая слезы, повернулась к беседующим.

– Это ваш молодой человек, барышня? – спросил старик.

– Да, это мой любимый козлик, – ответила она, всхлипывая.

– Тогда поцелуй его! – сказал старик.

Василиса удивилась, но обняла козлика за шею и поцеловала. И вдруг вместо козлика в ее объятьях оказался молодой человек, хотя был он все тем же Иванушкой.

– Это же я! – закричал он радостно, и толпа разом обернулась.

– Иванушка… – Василиса, как и в первый раз, увидев его, лишилась чувств. Он взял ее на руки, оглянулся, чтоб поблагодарить старика, но тот куда-то исчез.

– Спасибо! Большое спасибо! – сказал Иванушка, запрокинув голову в вечернее небо, которое искрилось снежинками и звездами. – С Рождеством! – крикнул он толпе. – Чудеса случаются!

В это самое время к Аленушке приехала дочь. Они никак не могли наговориться после долгой разлуки, потом мать познакомила дочку с хозяином и его сыном, и оба родителя приметили, что молодые влюбились друг в друга с первого взгляда. Вскоре они поженились, и дочь стала хозяйкой исторической виллы со всем ее хозяйством, а Аленушка хоть и по-прежнему убирала дом, но уже в другом качестве – теперь это был и ее дом тоже. Иван с Василисой приехали на свадьбу, а потом все греческое семейство нагрянуло в Москву, где теперь поселились Иван с Василисой, на их венчание. Иван поведал сестре свою историю, она не поверила, сказала, что это сказки, но Василиса подтвердила: «Чудеса случаются». А мать ее предъявила в качестве доказательства шарфик из козьего пуха.

– У нас в древности еще и не такое случалось, – согласился слушавший рассказ Иванушки его новый греческий родственник. – А теперь, – добавил, обняв молодую жену, – только в ночь перед Рождеством.

Феномен сериалов

Время есть двух видов: романтическое, проживаемое вспышками, озарениями, и монотонное, расцвечиваемое длинными историями, потому что спешить некуда. Романтизм грустен из-за болотных огней настоящего, но бодр, окрылен, будто жар-птица, синяя птица или птица-феникс, летящая в светлое будущее.

Ирландские и исландские саги, «Сага о Форсайтах», «Тысяча и одна ночь», «Декамерон», «Илиада», труды по истории – так коротаются дни и годы карантинного, стоячего времени, в котором все главное – в прошлом, а теперь только сидеть на берегу историй, больших и малых, и вспоминать о них. История важнее личности автора, записывающего то, что теперь называется «вербатим», либо создающего эпические полотна, и там и там автор – оператор, менеджер, организатор, составитель материала в удобоваримую композицию. И очень важна длительность, позволяющая отсечь начало и конец.

Это время бесконечной середины, подражание течению жизни, перипетиям, у каждой из которых завершение есть, а в целом – нет. Например, спектакль «Берег утопии» по пьесе Тома Стоппарда в РАМТе. Он идет больше десяти часов и рассказывает о былом и думах Герцена, Огарева, Тургенева, Чернышевского, Бакунина и прочих, искавших пути выхода из самодержавия. Сами персонажи – конечно, из романтического времени, но сегодняшние пьеса и спектакль – из нашего, континуального. Мы знаем, что было до и после, у истории нет однозначного начала и конца, она течет откуда-то из зарослей папоротников куда-то в заросли цифр.

Время, прыгающее с уступа на уступ, бегущее по волнам, декламирует стихи, поет песни, рассказывает сказки, берет вершины, делает открытия, здесь важны яркие личности, гении, десятки тысяч ложных («старик, ты гений») и единицы настоящих. Не то чтоб в одном из этих двух типов времен вершин отсыпано мало, а в другом много, просто в дискретном востребован прыжок в небо, а в стоящем на месте – штудии, основательность, проекты, здесь главное лицо – не гений, а куратор, продюсер, ну и удачная реклама, пиар.

Понятно, что все сосуществует одновременно и периоды эти – не только социальные, но и сменяющиеся в течение жизни в самих людях, вопрос в том, что попадает в общее поле: «великий фильм» или «качественный сериал», одиноко мыкающаяся Цветаева или, скажем, проект фем-поэзии. В романтическом времени трудно представить себе спектакль, длящийся два вечера или 24 часа и чтоб на него ломилась публика. Такое было в начале 1970-х (спектакли Брука, Уилсона, Мнушкиной). А недавний мультимедийный проект «Дау» насчитывает порядка 700 часов.

Сериалы существуют, конечно, давно. Но ныне это совсем не те «мыльные оперы» для домохозяек, которые возникали заведомо вне культурного пространства. Таких и сейчас тьма, но речь не о них, а о феномене сериалов, потеснивших книги и фильмы. Люди всех возрастов, от интеллектуалов и снобов до многих миллионов зрителей, делятся впечатлениями о тех или иных сериалах, рекомендуют или ругают, названия у всех на слуху, сериалы получают премии, их рецензируют, СМИ постоянно публикуют сериальные рейтинги – социальное поле стихов, романов, фильмов несравненно скромнее, тут у каждого свой выбор, почти интимный. В различных текстах эпизоды из сериалов, имена героев (какой-нибудь Фрэнк Андервуд) приводятся как нечто всем известное, иногда кто-то признается: «Я единственный, кто не смотрел „Игру престолов“». И даже как-то неловко написать: «Я тоже». Одни говорят, что «Игру в кальмара» надо непременно смотреть, другие – что это зря потраченное время, «хотя затягивает». И вот этот самый кальмар обошел по популярности (да, и цифры о количестве просмотров СМИ публикуют) престолы, которые за десять лет собрали 16,9 миллиарда просмотров, а тут за месяц-другой – 17 миллиардов. Население Земли – почти 8 миллиардов человек (век назад, к слову, было 2 миллиарда, а два века назад – 1), и если вычесть из него совсем малых детей, то получится, что сериал посмотрели все по два-три раза. Ни один фильм и ни одна книга не могут похвастаться таким единением человечества. Суммарный тираж самой популярной серии книг о Гарри Поттере – около 500 миллионов экземпляров, и это за двадцать лет. Опять же, обратим внимание – не одна книга, а сериал, как и самый тиражный российский книжный сериал про Фандорина Бориса Акунина. Но и то – как написал недавно Сергей Чупринин, изучавший книжный рынок: «Тиражи книг упали с 11 млн экземпляров (Акунин) в 2005 до 285 тыс. в 2021, примерно в 100 раз». А сериалы только набирают вес.

Помню, как в начале 1970-х меня, десятиклассницу, отчим взял в гости к своему приятелю Михаилу Анчарову. Это был довольно известный бард – родоначальник авторской песни (первая была написана им в 1937 году), автор повести «Теория невероятности», и как раз тогда шел сериал по его сценарию, «День за днем». Первый сериал на советском телевидении. Это я сейчас прочитала в «Википедии», так-то забыла название, но помню, что он резко обвалил «акции» Анчарова в глазах интеллигенции. Типа, «наш» Анчаров продался голимому советскому стандарту «борьбы хорошего с лучшим». И отчим в тот вечер корил его за это, а Анчаров показывал ему огромные мешки, стоявшие у него на видном месте, – мешки писем от благодарных зрителей. Сейчас, опять же, прочла, что количество писем, полученных создателями того сериала, стало рекордным за всю историю телевидения. «Понимаешь, – говорил Анчаров отчиму, – мои песни знают, может, сотни людей, а здесь – сотни тысяч писем, и смотрят сериал миллионы». Сегодня, кажется, Анчарова не помнят ни в каком качестве, вот разве что одну, совсем не бардовскую его песню из того самого сериала – «Стою на полустаночке», которую пела Валентина Толкунова. Но из круга авторской песни Анчаров исчез именно тогда, после сериала. И даже я, знавшая его лично, в 1978 году, когда работала в журнале «Клуб и художественная самодеятельность» и затеяла там антологию авторской песни в виде вклеенных в журнал голубых пластиночек, о нем не вспомнила. Родоначальницей жанра мы коллективно посчитали Аду Якушеву, и далее тоже никто Анчарова не называл.

Недавно беседовала по скайпу с писателем Сергеем Юрьененом, живущим в США, с которым мы не разговаривали тридцать лет – с тех пор как я перестала писать для его радиопрограммы «Поверх барьеров», он, впрочем, давно уже и сам не работает на «Свободе», пребывающей ныне в звании иноагента. И что же спрашивает меня Сергей: «Какой сериал сейчас смотришь?» Даже не сомневался, что я смотрю сериалы, причем нон-стоп. Я смотрю, да, но в сравнении с большинством – довольно редко. Как увижу в «Фейсбуке» очередное «порекомендуйте сериал», сотни комментариев и все всё уже видели, поражаюсь тому, что пишут это не праздношатающиеся граждане, а очень даже занятые, много работающие люди.

Так что в них, в этих сериалах?

Первое, наверное – точка притяжения на следующий день. То есть живешь ты свою жизнь, а закончив дела, переходишь к другой жизни, тоже своей, но как жизни в гостях. Если в гостях не понравилось, уходишь, а если понравилось, зависаешь на неделю, месяц, а то и просидишь всю ночь, потому что не оторваться, как некогда, бывало, на тех самых «московских кухнях» – неостановимый разговор, дружба/любовь.

Понятно, что пандемия усилила сериальный эффект сидением дома. Но и до нее сериалы стали феноменом, и смотрели их запоем. Это наши «вторые жизни» в зависшей бесконечности, в которой не сказать, что ничего не происходит – очень даже происходит, но не то, что хотелось бы. В России и Беларуси понятно – давилово самодержавия, но еще и распри по всем вопросам, в разных странах свои и не только по конкретным поводам (насилие, феминизм, коррупция, бедность, неравенство, несвобода, небратство, еще и антиваксеры добавились), а глобально. Ярость и депрессия, ярость и депрессия. Но жизнь, все более становящуюся прокрустовым ложем, можно выключить и погрузиться в сериал. Именно погрузиться – фильм погружения не дает, вспыхнул и погас, а тут – как с родными людьми, в большой семье, изо дня в день. И еще сериалы стали зеркалом.

Возьмем хрестоматийный «Карточный домик». Тут президент США – отъявленный мерзавец, благодаря чему и становится президентом. Можно сказать, что этот сериал обозначил постепенно происходящий поворот от сакрального отношения к президентской должности до пренебрежительного. В прежних американских фильмах, где одним из персонажей был Президент (так, с большой буквы), он всегда был «отцом нации» и тем, кого при разных бедствиях нужно было спасти в первую очередь. В реальности первым, поставленным под сомнение, был Ричард Никсон (Уотергейт), вынужденный уйти в отставку, потом Клинтон (Моникагейт), не говоря о Трампе, о которого просто вытирали ноги. Во Франции последним «сакральным» (не в монархическом, а в демократическом смысле – «мы его выбрали») президентом был Миттеран, хотя основания для «гейта» имели место, но разоблачение произошло, когда президент был при смерти и досиживал последние дни в президентском кресле. Ширак уже «сакральным» не был, Саркози воспринимали как злодея, Олланда – как пустое место, а против Макрона были масштабные акции протеста с лозунгами «Макрон, уходи», но до выборов, которые будут весной 2022-го, он досидел, возможно, и продолжит, поскольку выбирать в последнее десятилетие особо не из кого. Популярных кандидатов срезáли на старте, справедливо или нет, судить не мне, но то, что «хвост виляет собакой» – факт. В «Карточном домике» черные политтехнологии расписаны в самом жестком варианте, а если бы мы не имели возможности заглянуть на кухню, как и обычные избиратели в жизни, то видели бы только обаятельного, доброго, умного героя Кевина Спейси. Зеркало показывает, что люди поставили под вопрос само собой разумевшийся постулат, что политики – распорядители нашей жизни. А по какому, собственно, праву?

Берем новый сериал, «Кликбейт». Власть соцсетей, которая может ангела превратить в злодея, спровоцировав месть за не совершенные им преступления, даже убить, а настоящим злодеем может оказаться вовсе не тот, у кого был «мотив», а несчастный человек, решивший поискать счастья в виртуальной реальности и в ней заплутавший.

И сколько сериалов (хороших, лучших) мы ни возьмем – в них есть месседж, полезное знание, предостережение, напоминание, слепок времени. Сериалы прикручивают фитилек художественности в пользу дотошности повествования.

«Аббатство Даунтон» – сериал про ХХ век. Начинается он гибелью «Титаника», потом Первая мировая война, появление телефона, радио. Все это потрясения, и вековой уклад жизни обитателей замка постепенно рушится. Были хозяева и слуги – не рабы, а работники, благодарные работодателям, и каждый в этом универсуме был на своем месте, но однажды молодая служанка захотела пойти учиться, одна дочь хозяев завела роман с шофером и тайно вышла за него замуж, другая стала журналисткой – неслыханно же! Те же потрясения испытывает и британская монархия в сериале «Корона», рассказывающем историю жизни Елизаветы Второй. Выступать по радио! Давать интервью телевидению! (Не царское это дело, но надо.) Влюбиться в разведенную американку и отречься от престола из-за любви! (И король Эдуард VIII вынужден отречься от престола.) Прежде и головы рубили, в том числе королевские, и ничего, но морганатический брак – это из ряда вон. ХХ век сломал конструкцию «знать – чернь», заставив чернь обучиться грамоте и самостоятельности, а знать – принять, что все люди равны, хотя (по Оруэллу) некоторые равнее других. Меритократии не получилось, но конфигурация стала другой. Сериал «Черное зеркало» исследовал следующий этап: человек «натуральный» и оцифрованный, перетекание в виртуальную реальность, в которой наши навыки, знания о себе и мире, которым мы усердно обучались, бесполезны. В общем, сериалы не просто рассказывают истории, это такие наглядные пособия, просветительские проекты.

Герои сериала «Белый лотос» – люди не очень приятные, очень неприятные и приятные поначалу, но неприятные при ближайшем рассмотрении. И что с этим делать? Увидеть, что они – это вы, они же не всегда неприятные – они и хорошие, симпатичные, просто у них проблемы, обиды, незаживающие раны, ложные представления о себе, а уж если кто прямо-таки негодяй, того настигает настоящая кара. Но это все не трагедия и не драма, а то, что можно подметить на курорте, где солнце, пальмы и море.

«Ход королевы» – о том, что даже девочка в детском доме может стать чемпионкой мира по шахматам, этих вариаций «Золушки» в сериалах много, взять хоть «Энн». «Никогда не сдавайся» – один из повторяющихся месседжей. Сериалы – это вообще «В гостях у сказки».

Кинематограф – творение демиурга, режиссера, в сериалах у каждой серии свой режиссер, иногда разность почерков заметна, но чаще всего нет, тут другие законы. В некоторых сериалах снимаются звезды, в других – артисты, которых до сих пор никто не знал, но правильный кастинг – залог успеха. Самый «звездный» сериал – французские «10 процентов». В каждой серии – новая звезда, от Изабель Юппер до Жана Рено, но не они главные герои, а их агенты. Сериал рассказывает о том, сколько трудов и слез стоит за блеском звезд. Сериалы уже несколько лет снимают и такие прославленные режиссеры, как Паоло Соррентино («Молодой папа» и «Новый папа», с Джудом Лоу и Дайан Китон). Но не это главное. Если на фильмы, по крайней мере раньше, ходили – кинотеатр, свет в зале гаснет, гипноз большого экрана, и пришел ты туда не просто так, а на фильм определенного режиссера, – то сериалы смотрят на компьютере, планшете и телефоне. Не пошло (или не зашло, как теперь говорят) – до свиданья, следующий. Поэтому сериалы должны рассказывать истории ясно, изобретательно, увлекательно, как Шахерезада, иначе ее казнят, то есть выключат, и сериал провалится.

Будет ли так и дальше? До тех пор, пока не сменится характер времени – да, но пик сериального бума, кажется, уже прошел. Как прошел в свое время кинобум. По всему городу торговали видеокассетами VHS с зарубежными фильмами, и классикой, и современными – все наверстывали упущенное: в советском прокате шло очень ограниченное количество фильмов, и теперь люди жадно смотрели все подряд. У меня самой, помнится, скопилась огромная видеотека. Потом наладили нормальный прокат, а кино стало постепенно терять зрителей. Я помню, как в Париже 1990-х новые фильмы выходили по средам, и у касс всегда стояли толпы. А в понедельник можно было посмотреть тот же фильм по льготной цене. Сейчас, кажется, никто и не бегает за новинками, опять же – можно посмотреть дома в любой момент, когда будет настроение. На смену сериалам тоже что-то придет – из самой жизни.

Чудо, дьявол и морок

(О сериале «Топи»)

Как изобразить морок, его атмосферу, его суть, наплыв, диктат, то, как он окутывает пространство, порабощая психику каждого, кто находится в его власти? Дмитрию Глуховскому (автор сценария) и Владимиру Мирзоеву (режиссер-постановщик) это удалось, в сериале морок – физиологически ощущаемая субстанция, в которую окунают не только героев, но и зрителя.

Топи – место, откуда невозможно выбраться. По разным причинам: техническим (нет бензина, и его негде взять), моральным (из компании приехавших сюда москвичей пропала девушка Катя, и ее надо найти), психическим (девушка Соня думает, что воскресила – «отмолила», как ей внушают – умершую сестру, которой нет хода за пределы здешнего «монастыря», и она хочет с ней остаться), и потому что дорогу развезло, и прикрытые ветками зинданы в лесу, в которые двое из пяти москвичей уже проваливались, и «маньяк», который гоняется за приезжими, и отрубленные песьи головы, наводящие ужас…

Много причин, по которым место это как бы обнесено границей. А вот те границы, которые есть во всякой нормальной жизни, здесь размыты. Граница между мертвыми и живыми. Мертвые – это не зомби, а что-то вроде общих галлюцинаций, провоцируемых, как становится понятно в самом конце, водой, отравленной химическими, радиоактивными или чем-то в этом роде выбросами с тайно расположенного здесь завода. Завод вроде как оборонный. Его директор – хозяин Топи, всего и всех, кто здесь находится. Хозяин с безграничной властью, которую он употребляет по разным своим прихотям. Отрубленные собачьи головы – это для него, хозяина, рубил один из местных, бывший зэк, потому что хозяин – фанат рыбалки и лучшие черви, по его словам – те, что заводятся в отрубленной голове. Потом он отрубит голову и этому зэку. Невелика разница – что собака, что этот никчемный и даже с виду отвратный хмырь. А и красавица из компании москвичей – почему бы ей тоже не отрубить голову? Но поскольку призраки, розовый дым с завода и люди пропадают часто – к этому здесь привыкли, рутина, то и кажется выжившим, что самое жуткое из происходящего, возможно, происходит не на самом деле. Граница между реальным и кажущимся, воплощенным из мечты или из страха, размыта, как между живым и мертвым.

«Топи» – осуществление сказки про Аленушку и ее братца Иванушку: «Не пей, козленочком станешь». И все пьют – как не пить? А это не просто вода, а тот самый морок, его абсолютная власть над людьми.

Пропавшая девушка Катя – где же она? Да вот же – та самая старуха в повязанном на шею желтом Катином платочке, не спутаешь. Здесь ярких красок вообще нет, все блеклое, но как Катя могла состариться на десятилетия за пару дней? Или сколько москвичи здесь находятся? Границы времени тоже стерлись, его не от чего отсчитывать. Но москвичи – такие же на вид, как приехали, а Катя… Хозяин сломал ее, как ломал потом и других, каждого по-своему, каждого через его слабое место, но внутреннее здесь становится и внешним, зримым. И тридцатилетняя (по дороге сюда, в поезде, Макс, переспав с ней, говорит, что «ей тридцатник, старуха») Катя видима в Топи как бы прожившей за считаные дни целую жизнь, восьмидесятилетней. А милиционер, чей шестилетний сын умер от лейкемии, выпивает водицы-морока – и сын уже сидит рядом с ним на сиденье его допотопного газика. У милиционера больше никого и ничего нет, кроме сына, и для него он жив, поскольку иное для него непереносимо.

Журналист Макс поехал в Топи, чтоб сделать громкий репортаж о Денисе, главном герое, который сюда всех и завез, поскольку у него рак мозга, нестерпимые головные боли и по настоянию матери, рассказавшей ему про здешний чудотворный монастырь, он и поехал. Денис (Иван Янковский) – создатель популярной социальной сети, у которой есть своя фишка: встроенный детектор лжи. Говоришь что-нибудь, глядя на телефон, и на экране появляется надпись, правда это или ложь. В Москве на Дениса «наехали», и он сделал гордое заявление, что плевать хотел на спецслужбы и сотрудничать с ними не собирается. А тут – рак. И в Топи он готов сотрудничать хоть с самим дьяволом, только бы прошла эта адская боль. И боль проходит.

Дьявол – это и есть директор завода, потрясающе сыгранный Максимом Сухановым. Его власть, длящаяся, как понятно, уже давно, видимо, набрала такую силу, что он может убедить кого угодно в чем угодно. Положил руку на голову Дениса и сказал: «Я тебя исцелил». И голова прошла, а Денис стал его рабом. Рабом настолько, что готов и отрубить голову одной из своих спутниц, Эле. Он, впрочем, говорит себе, что это не на самом деле, поскольку реальность здесь зыбкая. Вот и священник – все время вешается, а жив. Но потом – видимо, кончается действие воды-морока – Денис прозревает и убивает Хозяина. Его здесь все так и называют с большой буквы – Хозяин. Человек, но почему и не дьявол в одном лице? Разве человек не может стать дьяволом? История знает примеры. Хозяин, правда, на последней вечеринке, где он душит пытающегося его критиковать священника (и теперь это смерть «по-настоящему»), представляет собравшимся своего сына, говоря, что, когда и если его не станет, тот займет его место.

Журналиста Макса (Тихон Жизневский, снабдивший своего героя множеством нюансов и переходов, от труса до храбреца, от мерзкого сладострастника до рискующего головой расследователя) Хозяин сломал одним щелчком пальцев, поманив должностью и большой зарплатой, но из первой серии мы знаем, что сломался Макс не в первый раз. Он уже побывал «ольгинским троллем», когда выперли – метнулся на «Свободу», для которой и собирался сделать здесь громкий разоблачительный материал, но… опять сломался. Рассказав под диктовку Хозяина о том, как хорошо тот управляет заводом и как прекрасна жизнь в Топи. И только тут понял, что в журналистику (а купился-то на обещанную должность главного редактора и 300 тыщ зарплаты) путь ему заказан, и останется он навсегда в Топи с Аришкой, молодой красавицей, за которой он все дни ухлестывал. Только одна незадача: тут тоже произошла метаморфоза. Он наблюдал Аришку, ухаживающую за сумасшедшей и потерявшей человеческий облик старухой-матерью, но оказалось, что старуха-мать до такой степени не могла переносить красоту дочери, так хотела стать ею, что стала, приняв ее облик (здесь же мечты сбываются!), а настоящая Аришка, превращенная ею в уродливую старуху, сошла с ума. Так что, когда Макс стал обнимать и целовать Аришку, в ней проступила та, кем она и была, – мать. Здесь все старики, других нет. Вот страшный старик – бывший военный, воевал в Чечне, уволок в свой дом чеченку Элю и издевается над ней: то напустил на нее своего пса, и тот ее покусал, то посадил в клетку, то повесил (но понарошку, из петли вынимает), то рассказывает ей, с каким сладострастием убивал ее земляков – зачем, казалось бы? Это он не сам – Хозяин велел, и в ожидании его прихода старик как бы замещает его, как подручный черт, временно пользующийся абсолютной властью дьявола.

Большой пруд, болота, глубокие ямы, раскисшая дорога, взъерошенная растительность – ни одного цветочка, хилый лесок, серые деревянные домики – обычная, в общем, картина, но кажется зловещей. Как бы на всем оказывается эта печать дьявола, окропляющая окрестности водицей-мороком.

Абсолютная, ничем не сдерживаемая, ни на что не отвлекающаяся власть и есть дьявол. Это может быть власть тирана над страной, а может – отца или матери над ребенком, или мужа над женой, или жены над мужем. Насильник и жертвы, эту власть признающие или просто терпящие, под действием морока, который сильнее воли.

Из пятерых москвичей, приехавших в Топи (а все они бежали сюда из Москвы, чтобы чудесным образом избавиться каждый от своей беды), освободиться удалось одной, Соне. Она добралась до электрички, села в нее, и тут мы видим последний кадр: железная дорога – кольцо вокруг Топи, больше она никуда не ведет.

Всем ночь

Сейчас я представляю собой картину Сурикова «Меншиков в Березове». Как и он, в ссылке. Он, могущественный вельможа, правая рука Петра Первого, прозванного Великим, впал в немилость у Петра Второго, не прозванного никак ввиду его незначительности в историческом процессе. Так и я, свободно передвигавшаяся по Москве, России и миру, оказалась сосланной новой властью – болезнью COVID-19. Он тоже незначителен – размером, но он захватил власть, лютует, пытается скосить человечество, чтоб от него осталась только одна картина: «Апофеоз войны» Верещагина.

Политики, те, кто был властью еще недавно, бегут вслед за вирусом, и хоть накопили они полно всякого оружия – и танки, и пулеметы, и бомбы, которые тоже могли бы уничтожить человечество в одночасье, – но весь этот арсенал превратился в громоздкий металлолом, потому что оружия против вируса нет ни у кого. Его спешно изобретают, но говорят, что надо подождать год, а то и больше. А на это время, раз по всем просторам и теснинам гуляет вирус, надо сослать людей в их дома или квартиры и держать там взаперти, пока медики, вирусологи, эпидемиологи не изобретут то единственное оружие, которое спасет человечество. А политики? А кто это такие, на что они сдались? Они любят произносить речи, грозить, штрафовать, приказывать, фотографироваться на саммитах, посылать куда-то свои войска, но пришла армия COVID-19 и сказала: «Мы здесь власть».

Момент выбран был неслучайный. Такой зимы, как 2019/2020, на моей памяти в Москве и окрестностях не было. В январе, когда я приезжала на дачу, еще свободно, не в ссылку, на уикенд, на каникулы, жасмин, растущий возле открытой террасы, выпустил зеленые листики и начал формировать бутоны. Через неделю их прибило морозом – как сапогом наступили, одномоментно, а потом снова – плюс, апрельская погода, тут и гортензии стали раскрывать свои заготовленные на весну почки, и, дождавшись, пока раскроют, сапог мороза прибил и их. И вот сегодня, во второй половине апреля, вместо зеленых ростков – черные траурные комочки. И апрель ничем не отличается от прошедших зимних месяцев. Вот плюс четырнадцать, цветут крокусы и пролески, а завтра минус шесть, и нежные цветочки становятся как бы стеклянными, жизненные силы покинули их в борьбе за выживание. Началось это все летом 2019 года, точнее лета, того, что под ним подразумевается – если не жара, то тепло или хотя бы не в той же куртке, которую носишь осенью и зимой, – не было вовсе. С июля 2019 по апрель 2020-го застыло одно и то же никакое время года.

Погода была поставлена на паузу гораздо раньше, чем политики спохватились и, произнеся пафосные речи с рефреном «Это война», рассовали всех по домам на карантин. Карантин – это на самом деле, а риторика давно уже избегает прямых наименований, потому на привычном уже политкорректном языке это называется «самоизоляция». «Само-» – не значит, что изолируешься сам, по доброй воле. Люди же несознательны и между угрозой жизни, когда спасение в том, чтобы поставить жизнь на паузу, и продолжением жизни выбирают последнее. Угроза, от которой нужно прятаться, в недавней и кое-где длящейся истории выглядела иначе: летят снаряды, бомбы, пули, сверкают штыки – скорее в убежище, если не удалось бежать куда-нибудь в мирную жизнь. И мирную эту жизнь успели изрядно разбавить принесенным на подошвах несчастьем и едва сдерживаемой эпидемией озлобления. Угрозой стал террор. А пандемия, зомби-апокалипсис – это же кино, фантазии, не реальность вовсе. Вирус невидим. Он не живой и не мертвый, вернее, легко переходит из состояния мертвеца в атакующего воина. Это тот самый зомби и есть. Но можно же ходить пустынными тропами, куда не добираются воины, поскольку поселились не в пейзажах, а в человеке и бороздят его, бурят скважины, закупоривают ходы, как сам человек поселился на земле и стал добывать из нее нефть, заливать асфальтом и бетоном – хозяин! А COVID-19 объявил себя хозяином человека. Теперь – кто кого. Война.

Прямо сейчас, в долгожданном прежде апреле, ветер, который гонял, как ошпаренный, то в одну сторону, то в другую, пригнал снег. Потому я и копия «Меншикова в Березове», что тоже в шубе, в изоляции, в избе, хоть эта изба и отличается от той прогрессом цивилизации, гордостью человечества. Бойлер, стиральная машина, холодильник, интернет. Электричество, само собой – основа цивилизации. Не дай бог с ним что случится – цивилизация тут же и кончится, вместе с виртуальным миром, в который все постепенно переселялись, а тут из-за вирусной изоляции произошла сингулярность. Только виртуальная жизнь теперь и есть, от прежней остались некоторые клочки: еда, сон, короткие перебежки, для каждой из которых нужно обоснование: в ближайший магазин, в аптеку, выгулять собаку, у кого есть, или взять напрокат у соседа. А так – по дому, кто-то, как я, еще и по саду, подобно ветру, снующему то туда, то сюда. Я решила пережидать карантин на даче, поскольку быть запертой в московской квартире еще хуже. Как пишут некоторые, «лучшим местом в моей квартире стал балкон». У кого-то и балкона нет.

В изоляции все придумывают себе развлечения. Одно из них – созданная в «Фейсбуке» группа «Изоизоляция». Берется какая-нибудь картина и делается ее аналог из подручных средств – кто наряжается в вермееровскую «Девушку с жемчужной сережкой», кто изображает героя картины Густава Курбе «Отчаявшийся», и Пиросмани есть, и Доре, и Да Винчи, и даже Пикассо – кому-то удалось сделать свое лицо кубистическим. Да чуть не вся мировая живопись уже там оприходована. И люди удивляются, пишут: «Никогда ни у одной моей записи в «Фейсбуке» не было такого количества лайков, как тут, когда я стал картиной».

Да, живопись пережила новое рождение, долгие века ее благоговейно рассматривали, затем пародировали, профанировали, теперь превращают краски в плоть и кровь. Я не стала позировать камере телефона в виде Меншикова в Березове – выбрала для себя другую картину, где нет людей, как нет их больше нигде в подлунном мире, если не знать, что небоскребы, высокие дома, как бы гигантские стоунхенджи, ну или бретонские мегалиты в Blow-Up, как раз и спрятали человечество подальше от глаз Ковида. А Ковид – это такой сплошной глаз с колючками, как увидит кого – впивается.

Моя картина – «Лунная ночь на Днепре» Архипа Куинджи. Днепра у меня под рукой нет, а луна, небо, облака, домики, в одном из которых и ночью горит свет, есть. Я ложусь спать незадолго до рассвета, ночь – моя. И мне часто хочется ее сфотографировать, но знаю, что не получится. Чтоб фото выглядело как ночь, снимать надо вечером, пока небо еще немного подсвечено. Иначе – просто белесый кружок на черном фоне. Но есть Куинджи.

С какого-то моего раннего возраста дед стал водить меня в свой выходной в Третьяковскую галерею. Там мне открывался целый мир, и я ждала встречи с этими уже наизусть знаемыми картинами всю неделю. В музейном магазине дед покупал открытки с репродукциями картин, я вставляла их в толстый синий альбом (теперь таких и не существует, небось, специально для открыток) и рассматривала. Но открытки никак не заменяли общения с самими картинами. Я спрашивала у деда, кто такая боярыня Морозова, почему у нее такое гневное выражение лица, почему она держит два пальца вверх, куда ее везут, но как это все объяснишь маленькому ребенку? Слова тем не менее запоминались. Раскол. Ссылка (про Меншикова). Казаки и турецкий султан. Неравный брак. Арестанты («Всюду жизнь»). Все это было непонятно и интересно, как если бы то была абстрактная живопись, которую надо растолковывать. И я тянула деда к «Лунной ночи», перед которой могла стоять бесконечно долго.

Она не сообщала новых слов, но она считывала мои чувства, а я – ее. Мы взаимодействовали. Волнение невидимости, неизвестности, тайны, одиночества, которое сообщает ночь, потому что только там ты находишься наедине с пространством, частью которого являешься, а может, ты существуешь отдельно, и это поединок. Быть наедине и хочется, и страшно. В тайну не терпится проникнуть, но она непроницаема, поскольку отделена границей, которую перейти можно только в одну сторону, обратно не вернешься. Откуда знаешь? Просто чувствую.

Луна на картине не нарисованная, настоящая, она, как фонарь, который выхватывает тебя в темноте, а кто за этим фонарем – неизвестно. Луна притягивает к себе так, что внутренне взлетаешь к ней, а потом отталкивает, и так же внутренне падаешь. Хотя, что значит «внутренне», ничего, кроме этого внутреннего, и нет, только нарост на нем – тело, которое укутывают слоями одежек, суют в рот ложку с чем-то полезным, но противным, для самой себя ничего этого нет. Вкусное – конфеты, мороженое – оно тоже для внутреннего, для его успокоения, услаждения. Но все, что «тело», – это всегда вместе с другими и всегда при свете, солнечном или электрическом.

От солнца внутри расцветают цветы, в нем есть ясность и уверенность в реальности окружающего, солнце высвечивает тела, днем внешнее бодрствует, а внутреннее снабжает его дыханием, а само лишь переливается разными красками, впитывая солнечный нектар. Электрический свет – любимый. Нами, человечеством, созданный, свет культуры, цивилизации, уютный, локальный, его можно включить и выключить, сделать ярче и слабее по своему желанию. Но луна все меняет. Она снимает одежды, стирает краски; перегородки, которыми мы себя защищаем от бескрайности, бесконечности, исчезают. Все, чем себя отделяешь и определяешь с солнцем или лампой, гаснет. Вон темные силуэты домов у Куинджи, в одном тускло светится окно, вон застывшая мельница, но это наше воздвиженье заперто в темный чулан, пока луна возвращает все к «заводским настройкам»: ничего нет, кроме тебя и космоса, неба, Вселенной. Вода (неслучайно она тут и у Куинджи) подчиняется Луне, приливами и отливами, она единственная светится, когда все остальное погружено во мрак. Значит, ты, Луна на небе и вода как основа жизни. Так в чем смысл твоей жизни? Можно без слов, главное – чтоб ты сам это знал. И выполнял.

Другие картины – допрос (Петром Первым своего сына), люди в зарешеченном вагоне, гора черепов в «Апофеозе войны», утро стрелецкой казни, Иван Грозный убивает своего сына – это социум, такой же, как всегда, но ты – это только ты. Вот что говорит «Лунная ночь» Куинджи.

Да, я сейчас Меншиков в Березове, в ссылке, в так называемой самоизоляции, но это не отменяет вопроса луны: без условий и обстоятельств, кто ты, с чем, куда? Куинджи – грек, у античных греков Луна – Геката, богиня магии и колдовства, и сейчас это колдовство совершается, человечество растеряно, унижено, уязвлено. Оно уже не может поступать как во времена средневековой чумы или проказы, от которых остались выражения «как зачумленный» и «как прокаженный» – когда от тебя шарахаются, когда перестаешь быть человеком, а только носителем зла. Человечество не может поступать так, как век назад, во времена «испанки»: скрывать, потому что война, закрывать глаза на пандемию, потому что война только что кончилась, разворотив все социальные конструкции, а спасения от вируса все равно нет. Но вскоре его нашли. Сейчас мы не можем позволить себе потерять треть или половину населения, как тогда, потому что каждый – человек, не зачумленный и не прокаженный. И воюют не люди с людьми, а люди с невидимым злом, с колдовскими чарами.

На фронте – медики сражаются, гибнут сами, не успевают хоронить, много жертв, еще больше раненых. И похороны – не такие, как было принято, с торжественными проводами каждого, теперь – конвейер. Ни театров, ни фестивалей, ни полных стадионов, ни ресторанов – цивилизация уже дала сбой. Всем ночь. Тем, кому жизнь была трудна, она стала невыносима до степени «выть на Луну», и это большинство, помощи ждать неоткуда, только сам, наедине с Луной. «Внутреннее», накопившее в себе достаточно сил и смыслов, держится. В тылу теперь комфортнее, чем в войну и чем в концлагере – хоть и называют это «цифровым концлагерем». Но одинокие старики, пережившие войну в детстве, говорят, что тогда было лучше, можно было сидеть за одним столом, пусть всего лишь с кусочком хлеба, обниматься, держаться за руки, вместе веселее, «на миру и смерть красна». Сейчас – наедине с Луной. Всем ночь. И неизвестно, когда и чем она кончится.

Будущее, которое все не наступало («нет образа будущего»), пришло, будущее, которого боялись (атомная война, терроризм, цунами-вулканы-землетрясения) пришло без ожидавшихся спецэффектов. Бедствия учащались, но с ними удавалось справиться – человечество же стало сильным как никогда. Будущее пришло невидимкой, мириадами глазков с шипами, различимых только под микроскопом. И единственное спасение – изоляция, наедине с Луной.

Незавершенность

На двух моих маршрутах стоят два заброшенных дома, один в Подмосковье, другой в Иудейской пустыне. Тот, что в пустыне, попадается мне уже лет двадцать, в каждый приезд. Нельзя говорить слово «приезд», когда отверстие в Израиль законопачено уже два года, но было же оно вратами небесными, и я, как Иона, только во чреве не кита, а птеродактиля, высаживалась на берег, а там уже и потомки шумною толпою, и каждый раз их все больше, а в конце улицы, где они множатся и растут, – тот самый заброшенный дом. И я его всякий раз боюсь, проходя мимо. Он построен, но не до конца – окна и двери не вставлены, крыша похожа на колпак, и весь он как избушка на курьих ножках, кажется, что там внутри гнездятся злые духи, но никто не отваживается зайти и проверить. Он отличается от всех окрестных домов – светлых, белесых, квадратных, – темный и как бы многоугольный, закоульчатый, и нехорошо ведь, что он тут торчит, но его нельзя ни снести, ни переделать, поскольку у него есть хозяева, а хозяев след простыл, так что ни туда ни сюда.

Другой дом – в Видном. Огромный, трехэтажный, краснокирпичный, за таким же кирпичным забором, тоже замерший на вдохе, в нем и стеклопакеты вставлены, но собирались еще что-то достроить, одна стена так и осталась в лесах – хотели соединить дом с другим строением, длинным, с глухими стенами, типа производственного. Все окна в доме разбиты, а выбить стекло из стеклопакета не так-то просто – не камень с улицы бросили, явно залезли в дом и крушили молотком. Кирпичи забора то ли сами облупились, то ли им тоже досталось от кого-то. Идешь и видишь эту намечавшуюся богатую жизнь, пошедшую прахом, с легальным или нелегальным бизнесом под боком. Что стало с хозяином? Вероятно, его посадили или убили, а злость обиженных была так велика, что отомстили и дому. И нет у него ни жены, ни детей, на кого дом оставить, а может, и есть, но они в страхе уехали куда подальше, даже не думая о том, чтоб дом продать. И он в этом устрашающем виде будет стоять так всегда, до войны или революции, а что-нибудь такое рано или поздно случится, поскольку тут зона высокого напряжения.

Я никогда не в первых рядах – купить, посмотреть, установить что-то моднейшее, новейшее но всегда завершаю начатое. Это, правда, касается только «дела» – заброшенных текстов, умерших по дороге, сколько угодно, помню, как и отчего они умерли, но с цветами на их могилки не хожу. Недоделанное бубнит, звенит, мигает, дергает за рукав, а недосозданная и необжитая полость пугает бездной, черной дырой. Раз там не завелась жизнь, значит – место гиблое, портал в небытие.

Однажды так было внутри моего организма: открылась полость – ненужная, ни для чего не пригодная, добавленная психикой, которая искала убежища от неутихающей грозы и не находила, полость стала наполняться каким-то зельем, нездешним отваром, пухла, надувалась, тесня человеческое – артерии и сосуды. Они – как речки, перевязывающие Землю блестящими ленточками, делающими ее подарком, а тут какой-то гигантский пельмень плюхнулся посередке и все испортил. В общем, пришлось его ликвидировать. И гроза тотчас завершилась.

Но это все плохие незавершенности – бутон, в котором нет цветка, корабль-призрак, а есть и хорошие. Самонаполняющиеся, дальнозоркие, вытягивающие точки в запятые.

Вода

У меня атрофировались слезные железы. Хочется заплакать, но в глазах засуха. Дождик из глаз порождает туман, все размывается, смещается, плывет – не только снаружи, изнутри картина такая же смазанная, нечеткая, а тут наоборот: ясная поляна. Почти как у Толстого, когда он не смог больше на нее смотреть. На поляне двое: я-сейчас и я-раньше. И во мне-сейчас нет ничего из того, что составляло идентичность я-раньше. Причем во все времена этого раньше.

Я не могу писать, как раньше, – задаюсь вопросом «зачем». Вопрос этот принес водопад текстов – все пишут, обо всем пишут, по-всякому пишут, и присоединить к водопаду (нет, иначе, это как если бы были открыты все водопроводные краны и из них хлестало бы до наводнения) еще ручеек, зачем? Ну влить литр, а не кубометр, куда ни шло, а литр или стакан – это стихи. Но стихи-сейчас – это скорее не вода, а горсть песка, зачерпываешь ладонью песок – и он твой, вокруг его много, потому твоя горсть и даже твой песочный замок не очень заметны на пляже, где все смотрят друг на друга и на воду – море.

Это еще одна потеря идентичности – два года без моря. Полететь к нему, что раньше было так просто, сейчас так сложно, что нет: ковид выставил преграды, через которые надо перепрыгивать, а прыгучести не осталось. Прыгучесть – она же авантюрность, которая была просто так, проявляясь без особой надобности: бросить тут – переехать сюда, с одной дорожной сумкой. И были пируэты, кружения, выкрутасы. Ну и мозг-сейчас настолько удручен, задрючен, задрочен разными скачками, что решил больше не сотрясаться. Сосредоточился и велел организму сидеть, стоять, место, лапу, апорт – всё.

Вода – это жизнь. Вопрос «что», чего бы он ни касался, содержит в себе ответ – «вода». What – water, was – wasser, quoi – aqua. По-русски яснее: речь – речка, река (вода) – жизнь, и речь – жизнь. Без речи жизни нет, потому все пишут. Раньше – говорили, но речь становится все более письменной. Говорить – это при встрече, по телефону, а встречи и разговоры оскудели, все переписываются. Мессенджер, вестник – он грудью встал между собеседниками. Опосредованность победила непосредственность, все, что хочешь сказать, – напиши, что хочешь показать – сфотографируй, электронные гонцы передадут без задержки. И ближайший друг – это уже не тот друг, что шлет сообщения и фото, а электронное существо в металлическом костюме, все органы которого представлены квадратиками с расчерченным алфавитом.

Раньше алфавит помещался внутри, в мозгу, мозг складывал из него мизансцены, рука, уподобляясь крылу, перышком жар-птицы выводила их на бумагу, потом выстукивала, как дятел, на пишмашинке, а теперь мозг утомился и отправил пальцы плавать по глади клавиатуры юркими рыбками.

Для нас вода – жизнь, а для электронного гонца – смерть, но эти два мира встретились и проникли друг в друга. Гонец насыщается нашим сухим остатком, а мы его скоростью, в которой нет ни мыслей, ни чувств: они слишком тяжелы для гонца, пребывающего в невесомости, – эльфа, состоящего из бесплотных значков букв и цифр.

Хочется заплакать, чтобы картина стала размытой, без контуров, которые всегда темные – почти траурные рамки, без ломких границ, без приговора ясности. Чтобы увлажнить высохшее, сберечь свою соленую малость в потопе и грустно мечтать о морских блестках.

Бегущая строка

У меня на внутреннем экране иногда загорается бегущей строкой какая-нибудь поговорка, сейчас такая: не буди лиха, пока оно тихо.

Это из-за ковида.

Когда хочется побежать в аптеку и купить в таблетках все слова, которые принесла эпидемия: фавипиравир, ремдесивир, гидроксихлорохин, дексаметазон, фраксипарин, пульсоксиметр – слов тридцать, если вдруг… И тут пробегает красная строка: не буди лиха.

Иногда возникает такая: глаза боятся – руки делают.

Это когда гора – работы, которая наплывает большим белым пятном, или посуды, которую мыть не перемыть.

Уже почти забытая: от добра добра не ищут.

Не надо улучшайзинга, когда и так хорошо. Не надо покупать неизвестное вино, когда есть уже проверенное.

Бегущая строка бежит от страха.

Фиксация

Каждая новая фаза в истории человечества – это фиксация.

Устная речь улетучивается, как пар.

Отражение в воде или в зеркале удаляется вслед за удаляющимся от них.

Фотография первой начала фиксировать видимое. Датой ее рождения считается 1839 год. До того было много экспериментов, но изображение неизменно исчезало. Потом научились фиксировать и движение.

Письменность – фотография устной речи. Сначала была изобретена «камера», инструмент фиксации – алфавит, потом письменность, которая размножалась семенами, попадавшими в клетки мозга, – словарными единицами. Из этого рождались языки, путем перекрестного опыления их становилось все больше, потом хилые языки стали исчезать, вытесняемые со своих территорий могучими языковыми армиями. Грамматические конструкции веками усложнялись, предназначаясь избранным, но однажды стали упрощаться, демократизироваться, вслед за ними пришла и демократия в общества. Не во все. В которые не пришла, те языки только опылялись другими, а семена их никто не подхватил.

Новые слова вызывали к жизни новые явления и инструменты, а новые явления и инструменты – новые слова. Слова-старики умирали и умирают, поскольку цивилизация постоянно меняет картину мира. Но слов становится все больше, поскольку цивилизация обрастает все новыми приспособлениями и подробностями.

Последняя по времени фиксация – интернет. Вся, какая есть, письменность – сиюминутная, дурацкая, безграмотная, наряду с высокой и низкой литературой – обрела бессмертие. Все вольно или невольно подставившие камерам свои лица и фигуры – запечатлели их навеки. Вся устная речь тоже запротоколирована в папках «хранить вечно». Отчего ж не хранить, если виртуальное пространство безразмерно!

Началось это фрагментарное пока, но всеобщее бессмертие с изобретением электричества. Фиксации связей между людьми в виде проводов, а потом и без проводов, хотя к матери – электрической сети все коробочки, куда перекачивается жизнь, должны регулярно приникать. От матери когда-нибудь уйдут, просто потому, что от матерей всегда уходят, а потом и сами матери уходят. А что потом?

Потом будет то, чего нам не хватает, от чего мы хотим избавиться, что получить.

Если «мы» – это более или менее все «мы».

Великое переселение

В ХХ веке началась вторая эпоха (первая была в IV–VII веках н. э.) великого переселения народов. В начале века народы Российской империи переселились в ад, который отверзла революция. В Европе свой ад, открытый Первой мировой войной, «великая депрессия» в США, ад нацистско-фашистский – это были торнадо, массово перемещавшие людей в эмиграцию, эвакуацию, на фронт, в лагеря смерти, на тот свет. После Второй мировой, оправившись от потрясений, Европа и Америка вздохнули, а в СССР началась оттепель. Это было переселение в мир, который жил будущим. Улетал в космос, верил в чудеса, освободился от страха, жизнь улучшалась с каждым днем, советские люди переселялись из коммуналок в хрущевки, а во Франции в 1980-е люди выбрасывали на помойку работающие холодильники и стиральные машины, поскольку появлялось новое, модное и были деньги это купить. Все прошли, каждая страна по-своему, через 1968 год, когда новое дыхание потребовало обновления политических институтов и провозгласило новую ценность: жизнь человека важнее общественного и государственного блага. Из мира подданных, государственно полезных и бесполезных, должных и обязанных, все переселились в мир свободных индивидуумов, с приоритетом прав человека над «интересами государства».

Тут и зародилась биополитика – контроль над телами, а не только над душами, поскольку «тела» нарушили свои традиционные маршруты, собираясь миллионами на природе, на рок- и фолк-фестивали, ударились в массовый туризм, люди из благополучных стран поехали помогать собратьям в неблагополучных, те стали перебираться из своих несчастливых государств в счастливые, в общем, началось броуновское движение.

Эйфория свободы длилась не очень долго, потому что на ее пути стали возникать препятствия. И вовсе не того рода, которые по привычке ожидались. Ожидалось, что СССР или США начнут ядерную войну. Или, как обычно, поставят под ружье, отправят на бойню в чужие края, насаждать коммунизм или демократию, а позже – «принуждать к миру». Под ружье, конечно, ставили, но загонов становилось только меньше, стены падали одна за другой: железный занавес, Берлинская стена, колючая проволока соцлагеря, и, наоборот, развивалась массовая авиация, которая быстро доставляла любого куда ему заблагорассудится, и везде его ждали отели, все более комфортабельные и многозвездные. «Звезда» – одно из ключевых слов этого периода. Звезды эстрадные, теле-, кино-, рок-, поп-, мишленовские, интеллектуалы-звезды – в общем, сплошное звездное небо. Небом стал экран.

А беды начали приходить с неожиданных сторон. Свободу и права почувствовали не только жители первого и (позже) второго мира, но и третьего, которым «первый» и «второй» распоряжались как своей собственностью. Те самые неблагополучные страны, которым понемногу помогали и врачи без границ, и волонтеры, и всевозможные фонды и принимали у себя беженцев и мигрантов оттуда, но при этом воевали, бомбили, делали своими колониями, – и вдруг начали присылать ответы. Вернее, заявления: мы не согласны быть третьим миром – третьим сортом, и мы заставим вас считать нас равными.

Терроризм вернул страх в страны, которые о нем давно или недавно позабыли. День 11 сентября 2001 года стал самым масштабным терактом, с тех пор почти двадцать лет Европе и Америке пришлось быть настороже. Теракты XIX века, как и XX – битого, но все еще представлявшего классический мир, – были направлены на политиков: царя, принца, премьер-министра. Теракты XXI века целились в свободных индивидуумов, которым пришлось отдать часть своих прав и свобод государству в обмен на безопасность.

Но теракты оказались не единственным препятствием на путях разнежившегося индивидуума. Он стал страдать от одиночества (атомизация это предполагает), депрессии (поскольку психика, не занятая выживанием и не обремененная социальными страхами, становится хрупкой), СДВГ (синдрома дефицита внимания и гиперактивности), и не только у детей, СХУ (синдрома хронической усталости) из-за увеличившихся нагрузок. Формально рабочее время только уменьшалось в этот период, автоматизация предполагала и вовсе «освобождение рук», а компьютеризация – еще и головы. Но результат получился обратным: стресс гонки, нехватка времени, боязнь увольнения при постоянном сокращении штатов, гиподинамия, поскольку ноги «освободились», как прежде руки. Тогда возникли фитнесы, а вместе с путешествиями и подорожанием всего, что хочется и «положено» иметь среднему классу, класс стал бешено зарабатывать деньги, выбиваясь из сил. Все эти психологические и психические недомогания стали массовыми.

Кроме того, на свободного индивидуума стала часто нападать Земля. Землетрясение и пятнадцатиметровое цунами в Японии привело к аварии на атомной станции Фукусима (2011 год), погибло 20 тысяч, радиация надолго заразила воду и почву. В двух крупных землетрясениях в Иране (1990 и 2003) погибло порядка ста тысяч человек. Цунами 2004 года в Индийском океане – в нескольких странах, от Индонезии до Таиланда, погибло 300 тысяч человек. Аномальная жара во Франции в 2003 году, унесшая 15 тысяч жизней, а в России – в 2010-м (количество жертв не называлось), в Австралии – небывалые пожары, потом наводнение в конце 2019 года. Плюс символическая катастрофа: сгорел Нотр-Дам. Это переживалось не менее сильно, чем массовые бедствия. Собор хоть и перестраивался и достраивался на протяжении веков, но с 1163 года стоял символом христианской эры (там и терновый венец хранился), Парижа, Франции, которые, в свою очередь, на протяжении многих веков тоже были символом культуры, цивилизации, мечты, хотя на сегодняшний день это уже не так.

Вот что помнится, и этого уже много. И вот, 2020-й открылся новой напастью – коронавирусом. И только тогда, весной 2020-го, свободный индивидуум перестал существовать как социальное явление.

Возможно, публичное пространство надолго останется токсичным, и, выходя в него, люди будут надевать скафандры. Они, как и предыдущая одежда, будут дорогими, дешевыми, модными, классическими, зимними, летними, и эти одеяния никому не будут казаться странными. Все будут выглядеть как космонавты, будто только что прилетевшие на Землю или, напротив, собирающиеся с нее отплыть в космос. Ничего особенного: ходили же в расшитых камзолах и платьях до полу с корсетами и декольте, а теперь носят брюки, шорты, майки, свитера и пиджаки. Так прижилась бы и любая другая мода.

Бесконтактность, переход в онлайн стали доминирующей тенденцией XXI века, а коронавирус спровоцировал сингулярность: только виртуальная жизнь. И когда карантин сойдет на нет, эффект давнего фильма Карпентера «Нечто» станет реальностью. Напомню, на полярной станции ученые достали из вечной мерзлоты нечто (примем это теперь за вирус), что стало поселяться в людей, превращая их в монстров-убийц. Нечто принимало человеческий вид, и все смотрели друг на друга с подозрением: настоящий это член экспедиции или смертельно опасный монстр, маскирующийся под человека?

Встречаясь после карантина, друзья, коллеги, знакомые не будут уверены, что те – не носители вируса, который, как известно, чрезвычайно заразен и для многих смертелен. Дистанция два метра станет новым этикетом общения. Никаких объятий и поцелуев. Никаких романтических историй. Никаких поездок. Разве что всем переболевшим (как раз обсуждается в ООН) будут выдавать справку недельной годности о том, что у них есть антитела и им можно пересечь границу или поздороваться за руку. Мы постепенно переселяемся в мир, где тело – помеха, угроза. Чужое – как источник заражения, и свое – как потенциальный убийца «я». «Я» и тело расходятся. «Я» – это мысль, чувство, голос, изображение, язык, текст. Тело – ненадежный и даже вредоносный носитель «я». Если не другое тело угробит твое вместе с драгоценным «я», то разверзшаяся земля, восставший океан, пожар, наводнение, взбесившийся климат, болезни, да и сам запрограммированный срок жизни. Но жизнь – это же не только и не столько жизнь тела, это жизнь «я», которое учится жить отдельно.

Еще есть каратели, посланники Большого Брата, которые могут арестовать и убить – потому что им мешает твое «я», но оно им неподвластно, их добыча – твое тело. Все та же биополитика. От всех этих многочисленных угроз «я» переселяется в бестелесный мир, в котором оно может жить вечно. По крайней мере, долго. «Vita brevis, ars longa» – гласит латинская поговорка, но сегодня искусство – это любое запечатленное проявление любого человека. Страничка в соцсети, видеозапись, текст, инсталляция, перформанс. Даже если проявления эти никому не интересны, они есть, и «я» обретает бессмертие фактом своего запечатления в пространстве.

«Я» тоже подвержено атакам, «я» страдает, как и тело, но оно переселяется в облако, где будет парить если не вечно, то долго (ars longa), его не догонишь, а тело цепями гравитации приковано к земле. В открывающуюся эпоху ему бежать некуда. Ковид-19 закрыл границы, ввел пропускной режим, всех переписал, запечатлел на городские камеры – тело теперь под полным контролем.

Вопрос, как будут развиваться взаимоотношения «я» с телом. Тело пленник своих неотменимых потребностей и условий места, где оно находится в данный момент, в этом смысле оно – часть «коллектива тел», с которыми разделяет общую участь. «Я» пленник тела, но скоро у него начнется борьба за независимость. В карантине «я» как бы разделилось с телом: тело сидит в заточении, «я» «ходит» в театры, на лекции, ездит в «путешествия на диване», выпивает в виртуальных барах с компанией, отмечает дни рождения с родными по видеосвязи. Все это уже было как одна из опций, но теперь она – единственно возможная. Карантин, в той или иной степени строгости – надолго, и «я» будет искать возможностей своей автономии.

Даже когда тело начнет свободно разгуливать в скафандре или предъявлять полученный куаркод о наличии антител или коронаотрицательных тестов, когда оно будет шарахаться от всех, кто приблизится больше чем на два метра, когда во вновь открывшихся ресторанах оно будет сидеть за одиноким столиком, «я» будет им тяготиться. И продолжит свой курс на размежевание, то есть перестанет быть единым целым со своим обременителем. Пандемия обострила этот процесс, но он шел и так: психологически «я» переставало быть принадлежностью тела гражданского (по паспорту) и видового (человечества, отдельного от остального сущего) – экологическое сознание, веганство, восприятие животного мира как части своего ареала.

«Люди будущего» будут приходить в прошлое, как это было всегда: те, у кого уже был весь цивилизационный набор, приезжали к аборигенам, которые не знали, что такое электричество, канализация, водопровод, высокая кухня. Аборигены же, попадая в мир людей будущего, дивились изобилию и чудесам прогресса. Теперь людям будущего дикарями будут казаться те, кто лезет обниматься и целоваться, протягивает руку, подходит близко и трогает лицо. И все без масок, перчаток и скафандров.

Народов как коллективного «я» почти не осталось, тела теперь тоже отслеживаются по одному, где бы они ни находились. Им, может, и хотелось бы стать невидимками, но увы. Назревающей новой эре предстоит со всем этим разбираться, пандемия, не страшнее чумы и испанки, тем не менее станет ее детонатором.

Обрушение

Обрушение произошло для меня за десять лет до 2022-го. Тот, 2012 Новый год, встречали радостно. В начале декабря 2011-го, в связи с фальсификациями думских выборов, в Москве собрался митинг на Чистых прудах, и я туда побежала. Была разочарована. Навальный скандировал «Мы здесь власть» и просил собравшуюся толпу повторять хором. Кричалки (вопилки, сопелки) – Винни-Пух какой-то. И коридор из железных заграждений, охраняемый полицией, в который втискивали это и последующие шествия, мне тоже не нравился. Идти в загоне – это не протест. А как? Значит, не созрело, если иначе никак. Сама я в загонах ходила еще несколько раз, заставляя себя, идти не хотелось. Разве что после казни Немцова, там опять побежала, не думая, поскольку это был шок № 15 или № 24, сбилась со счета уже. Но той зимой царило воодушевление под лозунгом «Вы нас даже не представляете» («Ежик в тумане» прямо). Ура, Новый год, фейерверки, шампанское, поздравления в соцсети. Теперь, чтоб ее назвать, к ней положено привесить бирку, означающую, что злые люди на нее сильно обижены, как обижены еще тысяч на сто сайтов и изданий, которые рука бойца не устает блокировать. Потому что у бойца задача – запаять страну в консервную банку и стать единственным ее владельцем и пожирателем. Но тогда, в Новый год – 2012-й, многим казалось, что жесть этой почти построенной башни-банки еще можно расковырять словами, заклинаниями, маршами. Еще был туман.

И вот 2 января в соцсети появляется объявление одного моего виртуального друга, а в реальности – шапочно знакомого А., о котором я знала, что он – один из создателей модного интеллектуального клуба, почти сразу от него отказавшийся, чтобы открыть свой собственный, единоличный, и открыл, один раз я там выступала, откуда и знакомство. Просуществовал этот клуб, в отличие от первого, корневого, недолго. И на этом следы А. для меня терялись, пока в соцсети не стали появляться фотографии милой молодой жены, двух маленьких детей – ну, значит, ушел в семейную жизнь. И вдруг объявление: пропала жена. Пошла в магазин и не вернулась.

Я это объявление перепостила, друзья, как всегда, давали советы, где искать, Лиза Алерт подключилась быстро. – Может, поссорились и она уехала к маме? – Нет, нет, все хорошо. Одна среда – интеллигенция-интеллектуалы-поэты-хипстеры-менеджеры культуры. А. тоже ходил на митинги. Он какой-то непроявленный, но свой, ему сочувствовали. И вот к нему приходит полиция, обыск в доме, подозрение (не так лежат ключи, паспорт, кошелек), вопросы, открой багажник машины. А. – непрофессионал, не все учел, не все рассчитал. В багажнике были рассованы по пакетам части тела жены.

А. убил жену – задушил – в новогоднюю ночь. После чего отнес тело в ванную комнату и там разделал. Он, оказывается, устроился работать в ресторан мясником. Освоил профессию, стало быть. Да, все провернул быстро, по-деловому. Тело в ванну, топорик (или что у него там было – нож мясника?), много пакетов, дети пока спят, проснулись, а ну марш в кровать, пакеты готовы, кровь смыта водой и гелем для душа, на всякий случай – принимал ванну, а что такого. Затер на полу следы крови, окровавленную одежду туда же, в пакет, и – по помойкам. Выбросить все в ближайшие контейнеры опасно, могут найти, поехал развозить по разным районам Москвы, чтоб никто не догадался. И рассчитывал, что полиция появится позже. Она же на заявления о пропаже людей нескоро реагирует, как известно из фильмов и новостей: мало ли кто-то загулял, психанул, сбежал из семьи, сел в поезд и поехал к друзьям – надо подождать. Нет тела – нет дела. А тут, не помню уже почему, может, нашли один из пакетов в отдаленной мусорке, а может, кто из сочувствующих друзей попросил помочь, короче, не успел А. развезти все пакеты по плану, пришлось сознаться. Итог – А. в тюрьме, дети у бабушки, а расскажут ли им когда-нибудь страшную правду – не знаю, лучше бы не.

Я не называю А., потому что шок от произошедшего вычеркнул у меня из памяти его имя и фамилию. Найти их в поисковике не проблема – история была громкая, но я не хочу знать, и даже сейчас, спустя одиннадцать лет, мне становится плохо, когда я вспоминаю эту историю. А тогда был шок. Я далеко не впервые узнала о подобном убийстве, домашнем или уличном, о «расчлененке» – это отчасти даже рутина. Но всегда я представляла себе этих убийц спившимися, опустившимися, алкашами, наркоманами, дикими людьми без тормозов, которых я никогда не видела воочию, потому что в моей среде такого не бывает, просто не может быть. И вот произошло – в моей среде. Разница – в расстоянии. Не в километрах (хотя часто и в них), а в сопричастности: одно от тебя далеко, другое близко.

Война в Афганистане была далеко, потому что я никогда там не была и не встречала в жизни ни одного афганца. Война в Ираке задела больше, хотя я и там не была и тоже не знала никаких иракцев. Знание тут было историческое: Вавилон, как же можно было его разрушить? И от какого-то, пусть и исторического, знания рождается сопричастность, в случае Ирака рациональная, последствия были понятны, а смысл войны – непонятен, вздорен. Распотрошить страну, чтобы убить диктатора, плохого Хусейна, и получить на его месте террористическое сообщество, которое расползется по Европе? Европа – близко. И по километрам, и по исхоженности, и потому что там друзья, и потому что любимые места…

Узнав, что произошло, удаляю объявление о пропаже, блокирую А., чтоб больше не видеть. Думаю: может, она сказала, что хочет от него уйти, от мясника? А он – раз так, не жить тебе, – и долго сжимает пальцы на ее шее. У меня раскалывалась голова. Я легла на диван, приняв аспирин, но лучше не становилось. В доме есть тонометр, муж велел померить давление. А что его мерить, когда оно у меня всегда чуть пониженное, а если падает, то не голова болит, а состояние полуобморочное? Но измерила – 150. Впервые такое. Какой-то датчик внутри сломался, и с тех пор оно, бывает, снова поднимается до этой отметки. Но тогда впервые. Я не могла прийти в себя довольно долго. Произошло, как и 24 февраля 2022-го, непредставимое. То есть представимое теоретически, но это иначе, чем когда оно вступает в реальность.

Одного рода шок – когда прирожденные убийцы убивают человека. Другого – когда убивает нормальный вроде бы человек. Предположим, аффект, не хотел, случайно так вышло, хотя, думаю я, чтоб задушить, нужно проявить упорство. Но вот понял, что убил – родную жену, мать твоих детей, пришел в ужас, что делать? Вызвать скорую – вдруг еще не все потеряно, реанимируют? Попытаться спасти, по крайней мере. Если нет, посадят, да. Но жить после такого, смотреть в глаза детям и вообще жить как ни в чем не бывало – невозможно же. Циник – не от античных киников, а как бы оцинкованный – думает иначе. Если цинизм считать болезнью социума, а не его структурой, слово надо лишить «-изма», переименовав в «циникоз».

Циникоз – то, что сползало с кремлевских гор, как туман, который, спустившись, стелился по низинам, и ни зги не видно, только силуэты. Силуэт дома, силуэт дерева, силуэт человека. И все в этих мглистых пеленах едва различимы. У циникоза два яруса: нижний, бескорыстный, просто синдром нарцисса, когда есть ты и никто не становится частью тебя, все – в тумане, один ты видишь себя отчетливо, поскольку видимость в тумане – на расстоянии вытянутой руки. И другие – это практически куклы, в которые ты играешь. В верхнем ярусе, где слову надо вернуть «изм», поскольку он, цинизм, системообразующ, у него есть цель. Заменить в головах низинных кукол толковый словарь единой шарманкой установленного образца, затуманив эти головы так, чтоб с ними было легко играть в наперстки. И тогда затуманенные головы поверят, что наперсточник всегда прав, в шарманке эта аксиома записана. Все равно же не видно, как оно там обстоит: туман, пелена, а тебе сверху рассказывают – у них глаза с противотуманными фарами. Так они однажды растолковывали фигуркам внизу, что телевидение взято под строгий горский контроль потому лишь, что был «спор хозяйствующих субъектов». А-а, – поняли нечеткие фигурки. И посадили самого богатого человека не потому, что самым богатым должен быть не он, а горцы, завладевшие его богатством. Вовсе не потому. И помню, как одна фигурка (я) распереживалась, что как же так можно? А другая ответила: «Тебе-то что, ты же не олигарх!» Ну и много чего потом было. Горцы стали мультимиллиардерами, но, чтобы оставаться на месте, как известно, надо идти вперед. И каждый раз убеждать туманную публику, что неприглядное – оно непроглядное же! Потом убеждать перестали. Просто запустили сериал законов, по которым горцам – тысячелетнее царство, а куклам и сказать нечего, кроме «агу». А кто не окуклился, да еще обзавелся не положенными нижнему ярусу («мы здесь власть», ага, угу) противотуманками – тем узилище, пуля в спину, отравленная посылка, да мало ли. Ну и нашивки предупредительные, типа желтых звезд. И еще говорили: не нравится – граница открыта. Ну а потом сами так перешли границу, что мир вздрогнул.

А я мысленно возвращаюсь к тому частному случаю: А., перешедший все допустимые для меня границы. Долго делавший вид, что он «из моей среды». Хоть и не получалось у него ничего в этой среде, может, потому, что в душе он и был мясником, притворяясь интеллигентом. В тумане же плохо видно, кто притворяется, кто нет. А туман вроде и рассеялся. Теперь видно. Но поздно: обрушение уже произошло.

2022

1

Здесь и в дальнейшем: Деятельность компании Meta Platforms Inc. по реализации продуктов – социальных сетей Facebook и Instagram запрещена на территории Российской Федерации Тверским районным судом 22.03.2022 г. по основаниям осуществления экстремистской деятельности.

Content

Татьяна Щербина
Перипетии. Сборник историй

Дьяволовирус

Черная дыра

Органы на фоне истории Пентаптих

Зубы

Голова

Глаза

Шея

Волосы

Я – русский народ

Платон

Свидание с императрицей

Триптих о бесконечном прошлом и конечном будущем

Еще одна история происхождения

Превращения нимфы

Восстание

Нейро

Невидимая ворона

Два вида пустыни

Урода для народа

В начале был сад

История об отсутствии выбора

Башня из слонового кирпича

Чудеса случаются Рождественская сказка

Феномен сериалов

Чудо, дьявол и морок (О сериале «Топи»)

Всем ночь

Незавершенность

Вода

Бегущая строка

Фиксация

Великое переселение

Обрушение

1