Това Фридман, Малкольм Брабант

Дочь Аушвица. Моя дорога к жизни

«Я пережила Холокост и всё равно научилась любить жизнь»

Моим замечательным родителям, Рейзел и Машелу, которые спасли всех нас.

А также моим детям и внукам, которые не забудут никогда, я верю.

Tova Friedman and Malcolm Brabant

The Daughter of Auschwitz

Copyright © Tova Friedman with Malcolm Brabant 2022

This edition is published by arrangement with The Peters Fraser and Dunlop Group Ltd and The Van Lear Agency LLC

© Ноури Е. В., перевод на русский язык, 2023

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2023

Предисловие

Когда я уезжал от Товы тем утром, на ум пришли заключительные строки шекспировской трагедии «Король Лир»:

Старейший — претерпел; кто в цвете лет,

Ни лет таких не будет знать, ни бед.

Я уверен, что Эли Визель (американский и французский еврейский писатель, журналист, общественный деятель, профессор. Лауреат Нобелевской премии мира 1986 года «За приверженность тематике страданий еврейского народа, жертв нацизма», председатель «Президентской комиссии по Холокосту». — Прим. пер.) позволил бы нам процитировать себя в текстах, провозглашающих Тову Фридман героиней, посвятившей свою жизнь сохранению правды и памяти.

Сэр Бен Кингсли, февраль 2022 года

Пролог. Дочь Аушвица

Зовут меня Това Фридман, и я одна из самых юных выживших узников нацистского концлагеря Освенцим-Биркенау[1]. Большую часть своей взрослой жизни я посвятила рассказам о Холокосте, ведь случившееся не должно стереться из людской памяти.

Родилась я в польском городе Гдыня в 1938 году, за год до начала Второй мировой войны. Изначально в моем свидетельстве о рождении значились другие имя и фамилия: Тола Гроссман. Чудом пережив все предпринятые нацистами попытки уничтожить еврейский народ, я оказалась в Америке, где вышла замуж за Майера Фридмана и взяла его фамилию, а затем сменила и свое имя — теперь я Това.

И я, и те немногие узники концлагерей, которые дожили до этих дней, неустанно рассказываем миру свои истории — и все равно кажется, что люди забывают уроки прошлого. Лично я была просто потрясена уровнем невежества молодых американцев: результаты исследования, проведенного на Конференции по Материальным Претензиям Еврейского Народа к Германии, были опубликованы в 2020 году.

Две трети опрошенных не имели ни малейшего представления о количестве погибших в период Холокоста евреев. Почти половина этих молодых людей не смогла назвать ни одного концентрационного лагеря или гетто, а 23 % искренне полагают, что Холокост — это просто миф или неоправданное преувеличение.

17 % опрошенных утверждали, что неонацистские взгляды вполне приемлемы. Похожее социальное исследование, проведенное в Европе в 2018 году, показало, что треть всех европейцев знают о Холокосте ничтожно мало или даже совсем не слышали о нем. При этом 20 % респондентов полагали, что евреи действительно оказывают слишком сильное влияние на мировой бизнес и экономику.

Эти ужасающие цифры указывают лишь на одно: антисемитизм, или ненависть к евреям, набирает новую силу как в Америке, так и в Европе. После всего того, что мы пережили в гетто и концлагерях во время Второй мировой войны, мне трудно поверить, что убийственные идеи 1920–1930-х годов снова возрождаются. Холокост, наистрашнейшее преступление в истории человечества, имел место быть менее 80 лет назад — неужели столь недавнее и вопиющее по своей жестокости явление уже стирается из памяти человеческой? Это ведь, друзья мои, просто невероятно.

Сейчас, когда я пишу эту книгу, мне 83 года, и я ставлю себе целью увековечить память о случившемся, сделать так, чтобы невинно убиенные не были забыты — впрочем, равно как и те зверства, которые привели к их гибели.

Многие задаются вопросом, похож ли мир, в котором мы живем, на Европу 1930-х годов, когда нацизм и фашизм расцвели до такой степени, что привели ко Второй мировой войне. В те времена антисемитизм составлял основу официальной государственной политики гитлеровской Германии. С одной стороны, в наши дни ни одно мировое правительство не внедряет подобной доктрины в свое законодательство, ни в одной стране подавляющее большинство населения не поддерживает столь дикие идеи. Тем не менее мы все знаем современные государства, в которых процветает разного рода дискриминация.

Ненависть — все более и более распространенное явление в наши дни, к сожалению. Я говорю о любой форме ненависти, особенно о неприятии меньшинства. И где бы вы ни находились, я заклинаю вас, не повторяйте судьбу, которую я в очередной раз описываю, теперь — в этой книге.

Адольф Гитлер написал небезызвестную книгу «Майн Кампф», настоящий развернутый план по уничтожению евреев, всего за двадцать лет до того, как Холокост пронесся по миру. Сколько же потребуется времени на массовое распространение подобных идей в нашу эпоху скоростного интернета?.. Сегодня, как никогда, необходимо проявлять бдительность и открыто выражать свои мысли[2].

Мои дорогие читатели, я вложила в эту книгу миллионы запахов, звуков и ощущений — для того, чтобы вы смогли лично прочувствовать, что значит провести детство в условиях Холокоста. Прошу вас, пройдите по моим следам и следам членов моей семьи, и пусть ваши стертые в кровь стопы ощутят холодный камень разбитых дорог. Я прошу вас поразмыслить над дилеммами, перед которыми мы тогда оказались, и попробовать сделать выбор, который порой просто невозможно было сделать. Надеюсь, что вы разозлитесь. Потому что тогда вы, возможно, сможете разделить ярость, которой мы жили в те дни. Эти чувства, которые я постараюсь передать вам через страницы книги, надеюсь, смогут предотвратить геноцид в дальнейшем.

В моей семье история всегда передавалась следующим поколениям из уст в уста. Я скорее рассказчица, нежели писательница, поэтому я попросила своего друга Малкольма Брабанта помочь мне с созданием этой книги. У него лучше получается передавать образы через слова.

Мы познакомились с ним в Польше 27 января 2020 года в ходе мероприятий, посвященных 75-й годовщине освобождения узников Аушвица.

Малкольм — военный репортер. Он лично освещал события 1990-х годов, связанные с этнической зачисткой в Боснии и Герцеговине. Он знает об ужасах геноцида не понаслышке. Его личная история полна боли и смертельно опасных моментов, многие из которых существенно отличаются от моих историй. Нас объединяет то, что мы оба смогли выжить.

Он профессионально погрузился в тему нацистской оккупации Польши и помог мне описать свое детство как можно более достоверно.

Пока мы вместе старались восстановить звуки, запахи и вкусы Холокоста, я почувствовала, как снова нахлынули мои давно запрятанные воспоминания. Порой из-за них я не могу уснуть всю ночь. Все, что произошло со мной и с людьми вокруг меня, спрятано где-то глубоко в уголках подсознания. Как практикующий психотерапевт я понимаю и признаю, что возраст и время могли существенно притупить остроту воспоминаний. Все-таки человеческий мозг и тело в целом — это удивительный механизм, как ничто иное настроенный на самосохранение. Зачастую мы и сами не осознаем, как у нас получилось выжить в определенные моменты.

Некоторые детали моих историй могут не совпадать с тем, что рассказывают другие свидетели Холокоста. После войны моя мать беспрерывно разговаривала со мной о том, что нам пришлось пережить, — так она старалась заставить меня на всю оставшуюся жизнь запомнить все подробности. Диалоги, которые вы увидите в этой книге, приведены не дословно, однако их содержание, интонации, суть — это самый честный пересказ происходящего из возможных. У всех у нас разные воспоминания и версии правды. Эта книга — моя личная правда.

Не думаю, что я страдаю от чувства вины, присущего многим выжившим: психиатры называют его «синдромом выжившего». Те, кто испытывает это состояние, как бы наказывают себя за то, что остались в живых, даже если они ни в чем не виноваты. Я не думаю, что шесть миллионов евреев, погибших во время Холокоста, хотели бы, чтобы я чувствовала себя виноватой. Мне больше нравится другой термин — «рост выжившего», ведь я активно использую свой прошлый опыт, всерьез осмысливая каждый новый подаренный мне день именно в память о тех, кто погиб во время Холокоста. Я всегда буду помнить о них.

Я направила всю боль своей травмы на то, чтобы «разрушить планы Гитлера». Он хотел уничтожить нашу веру, убив наших детей. Я же потратила большую часть своей осознанной жизни на обратное: я следила за тем, чтобы моя собственная семья была постоянно погружена в нашу культуру. Все восемь моих внуков являются наилучшим живым свидетельством преемственности поколений.

В своих мемуарах я называю этот геноцид Холокостом, однако еврейский термин, обозначающий катастрофу, — Шоа — более точно выражает беспрецедентную трагедию нашего народа.

Освенцим оставил отпечаток в моей ДНК. Практически все, что я сделала в своей послевоенной жизни, каждое принятое мной решение было сформировано пережитыми во время Холокоста событиями.

Я сумела остаться в живых, а это накладывает определенные обязательства, например, высказаться от лица полутора миллионов еврейских детей, замученных фашистами. Ведь они уже ничего не могут сказать. Я должна помочь им прозвучать на весь мир.

Това Фридман, Хайленд-Парк, Нью-Джерси, апрель 2022 года

Глава 1. Бегство от смерти

Аушвиц II, он же лагерь уничтожения Биркенау, оккупированный немцами юг Польши

25 ЯНВАРЯ 1945 ГОДА \ МНЕ 6 ЛЕТ

Я не знала, что делать, и никто из других детей в моем бараке не знал, что делать. Шум снаружи был ужасающим. Я никогда раньше не слышала ничего подобного. Бесконечная стрельба, залпы и одиночные выстрелы. Пистолет и винтовка звучали по-разному — это мы уже хорошо усвоили, ведь мы видели и слышали и то и другое в действии совсем рядом. Винтовки трещали, а пистолеты хлопали. Результат одинаковый: люди падали и истекали кровью. Иногда они кричали, а иногда все происходило слишком быстро, и они не успевали издать ни звука. Например, когда им попадали в затылок или шею. Еще до нас доносился хрип, скрежет и бульканье. Вот оно было самым страшным — это бульканье. Мои уши ненавидели этот звук. Я искренне желала, чтобы бульканье прекратилось — для них и для меня.

Где-то за пределами барака раздавались треск, хлопки и характерное тра-та-та-та-та. Этот быстрый звук назывался автоматная очередь. Их я тоже видела в действии. Я знала, каких бед они способны наделать. И они приводили меня в ужас.

Стекла в каждой из оконных рам, тянувшихся вдоль стен, примерно в трех-четырех метрах над моей головой, — неистово дребезжали. Обычно стекла дрожали от ветра. На этот раз все было по-другому, как при грозе, разве что без молний. Вдалеке прогрохотало что-то похожее на гром. Хотя деревянные стены и приглушали шум, идущий снаружи, казалось, что одновременно все обитатели наших бараков вдруг начали стонать или кричать. Лагерные собаки, страшные, злобные твари, рычали и лаяли с большей, чем обычно, яростью.

Я слышала, как немецкие охранники кричали во весь голос. Я не выносила их гортанный язык. Всякий раз, когда немцы открывали рот, я впадала в ступор.

Никогда не слышала, чтобы по-немецки говорили спокойно. Как правило, их резкая, грубая, чуждая мне речь сопровождалась насилием. Звуки рождались в глубине горла, откуда лавина слов вырывалась наружу, превращаясь в рык, плевки и шипение. Еще немецкий язык напоминал мне забор из колючей проволоки под электрическим напряжением, окружавший нашу тюрьму: он убивал током любого из тех, кто предпочел по своей воле расстаться с жизнью, а не так, как ежедневно диктовали нацисты. Многих заключенных расстреливали еще до того, как они добирались до проволоки.

В тот день немецкие голоса казались еще более сердитыми, чем обычно. Не конец ли света сопровождается такими звуками? Война подошла ближе, чем когда-либо. На этот раз война, в которой солдаты сражаются друг с другом на равных. Не та война, которую я наблюдала до этого, когда сытые твари в серой и черной униформе топтали ослабших от голода женщин и стариков, а затем стреляли им в спину или в голову. Не та война, на которой детей отправляли в газовые камеры, и они вылетали из дымоходов крошечными обугленными хлопьями.

Мы не могли и догадываться о том, что скрывалось за напряжением, просачивающимся сквозь обшитые деревянными досками стены. Я взглянула на высокие окна. Если смотреть под острым углом, через прорези стекла наверху, небо казалось странным. Да, мрачным, потому что стояла зима. Но вместе с тем и темнее обычного. Может быть, воздух наполнился дымом? Что же это падало на землю? Какие-то необычные предметы, больше обычных хлопьев золы. Не пожар ли это снаружи? А может, пламя движется прямо на нас? Достаточно было бы одной искры, и наш барак превратился бы в погребальный костер. Мой пустой желудок совсем скукожился от ужаса. Ловушка, в которой мы все давно находились, стала уже привычной.

И тогда я сделала то, что обычно делала в моменты отчаяния. Я взобралась на стену из красного кирпича, которая тянулась вдоль барака, высотой в полметра над землей. Она служила перегородкой между рядами трехъярусных коек по обе стороны и поглощала тепло от печи, располагавшейся в центре комнаты. Хотя огонь уже угасал, в кирпичах еще оставалось немного тепла. Я села на корточки и пошевелила пальцами ног, устроившись поудобнее, насколько это было возможно.

В моем бараке было так много детей, что я никогда не могла их сосчитать. Может быть, сорок, пятьдесят, даже шестьдесят. Самые старшие — уже почти подростки. Я была одной из самых младших и щуплых. Объединяли нас перепачканные, грязные лица и запавшие глаза, обведенные черными кругами бессонницы и голода. Лохмотья полосатой униформы свисали с наших скелетов.

Так вот, никто из нас не знал, что происходит, — даже утреннюю перекличку отменили. Цифры на моем левом предплечье внезапно зачесались. Впервые с тех пор, как их выкололи на моей коже, я не стала их трогать. А-27633. Идентификационный номер, присвоенный мне нацистами. В тот день его не выкрикивали. Нарушился привычный распорядок дня. Определенно происходило что-то странное. Нас не покормили, а есть, как всегда, очень хотелось. Давно уж пора бы встать в очередь за коркой сухого хлеба и миской еле теплой каши, с плавающими, если повезет, ошметками овощей неопределенного происхождения. У всех животы сводило от голода.

Сколько времени мы провели в таком положении? У меня не было никаких средств измерения времени, все, что мы могли, — это наблюдать, как дневной свет сначала разгоняет тени внутри барака, а затем, как они возвращаются. По ощущениям прошло совсем немного времени, прежде чем солнце, где бы оно ни находилось, опустилось ниже уровня окон, и вскоре мы снова оказались в полной темноте.

Кашель, сопение и хныканье волнами катились по койкам. Несмотря на постоянный промозглый холод, в бараке постоянно воняло пропитанными мочой одеялами и фекалиями из переполненных горшков. Некоторые дети хныкали или пытались сдержать слезы. Плач заразителен. Стоило заплакать одному, и печаль одолевала нас всех. Уж и так не до радостей, а от слез совсем невыносимо. Только начнешь думать о том, как ужасна жизнь, и уже нельзя остановиться. Я не поддавалась таким настроениям и никогда не плакала. Рыдать хотелось в голос, но я стискивала зубы и старалась быть выше всего этого.

Мама учила меня никогда не плакать, как бы страшно ни было, как бы сильно я ни устала. Я с гордостью могу сказать, что для такой крошки у меня уже тогда была довольно сильная воля.

— Что-то не видно старосты…

— Да, я тоже ее сегодня не видел.

— Она вчера еще пропала.

— Ее здесь нет. Давайте выйдем на улицу.

— Нет, нам же нельзя.

— Если она нас поймает, то побьет и донесет немцам.

Старостой мы называли старшую по бараку, ответственную за порядок, такую же, как и мы, еврейку, которая выполняла приказы немцев. Немцы платили ей за службу дополнительной едой и позволением иметь личное пространство. У нее был отличный аппетит, у этой крепкой бабы. Впрочем, ребенку все кажутся большими и сильными. В обмен на выполнение грязных приказов нацистов старшая по бараку могла спокойно растянуться и спать на своей собственной кровати, не опасаясь, что кто-то другой украдет одеяло или ткнет ее в спину коленями или локтями.

Хотя старшая по бараку и наводила на нас ужас, ее присутствие укрепляло общую дисциплину: «Ordnung muss sein»[3], как без устали повторяли немцы. Я честно признаю, что боялась этой женщины. Однако без нее среди нас воцарился бы сплошной хаос, и, что хуже всего, не осталось бы никакой еды.

Обычно все лагерные бараки запирались на засовы. На этот раз староста, должно быть, так торопилась, что, убегая, когда бы это ни произошло, не потрудилась пересчитать нас или запереть дверь. Меня так и подмывало выскользнуть наружу, но доносившийся оттуда шум был слишком пугающим. Никто из детей не осмеливался выйти за дверь — как будто нас сдерживало силовое поле. Мы давно уже до того привыкли подчиняться, что не могли даже двигаться без приказа.

Внезапно дверь открылась, и мы все подскочили.

Вошла женщина, которую я не узнала. Выглядела она ужасно. Черты ее лица были искажены недоеданием: лицо представляло собой, по сути, просто череп, покрытый тонкой, как пергамент, кожей, глаза ввалились в глазницы. При этом тело распухло от голода. Голод часто заставляет плоть набухать. Пучки темно-каштановых волос торчали из-под куска ткани, превращенного в шарф в тщетной попытке сохранить хоть какое-то тепло.

Женщина посмотрела на меня.

— Тола! — воскликнула она. — Вот ты где, девочка моя!

На ее лице отразилось облегчение. Напряженные мышцы на щеках расслабились, а глаза заблестели. Голос этой женщины был слабым, но знакомым, как и ее печальные зеленые глаза, как ее вымученная улыбка. Я привстала на кирпичах, сбитая с толку. Женщина больше походила на пугало, чем на человека. Она говорила, как моя мама, но была ли это на самом деле она?

И что она делала в моем бараке? Она должна была быть в женском отделении. Нас разлучили пять месяцев назад, в разгар лета, после того как я заболела. Потом мне как-то показалось, что по пути в газовую камеру и обратно я слышала ее голос совсем рядом, но я так ее ни разу и не увидела.

На самом деле, я так давно не видела маминого лица, что забыла, как она выглядит. Я уже привыкла к тому, что у меня нет ни матери, ни отца. Я забыла, что у меня есть хоть кто-то родной на этой земле. Я осознала, что я совсем одна. Что же теперь — это не так? Я пребывала в замешательстве, и эта женщина заметила мое колебание.

— Тола, это я, мама, — сказала она и попробовала улыбнуться пошире. Доверия мне это не прибавило.

«Это что же, и вправду моя мама?» — лихорадочно соображала я.

Я спрыгнула с кирпичной стены и подбежала к ней, почувствовала, как улыбка расплылась по моему лицу от уха до уха. Впервые за эти бесконечные месяцы я испытала настоящее счастье. Она присела на корточки, взяла меня за лицо и посмотрела мне прямо в глаза. Затем она обняла меня и поцеловала. Я обняла ее в ответ из последних оставшихся сил. Пахла эта женщина совсем как моя мама. Любимая моя, родная, настоящая. Заключенная А-27791. Моя мама.

— Послушай меня, Тола. Они собирают людей, чтобы гнать их пешком в Германию. А это далеко, за сотни миль отсюда, — сказала мама. — Посмотри на меня. Меня скорее всего застрелят. Я умру. Потому что до Германии мне не дойти. Посмотри на мои ноги. — Она указала вниз.

Обуви на маме не было. Ее ноги были обмотаны тряпками, причем как будто в спешке. От мокрых подошв влага просачивалась наверх. Покрасневшие от холода икры и лодыжки распухли — верный признак голода. В нашем лагере давно уже обитали одни пугала и скелеты.

— Может быть, у тебя получится, и ты сможешь пережить этот поход. Но этот мир не милосерден к одиноким детям. Я не хочу, чтобы ты выживала в одиночку. Давай попробуем спрятаться. Может быть, у нас снова получится выжить вместе. Ну а если мы умрем, то тоже вместе. Ну как, пойдешь со мной?

— Да, мама, конечно, пойду, — ответила я.

С самого своего рождения я жила в мире, в котором евреи существовали исключительно для того, чтобы умереть. Совершенно нормальным считалось пожелать товарищу скорейшей смерти. Все еврейские дети умирали. К тому же я всегда делала то, что велела мне мама. Мама всегда говорила мне правду, я ей доверяла, как никому другому. Мама никогда меня не обманывала, потому что знание правды могло спасти мне жизнь. Так она повторяла везде — в гетто, в трудовом лагере, в вагоне для перевозки скота и всегда, до той самой минуты, как нас разлучили в Аушвице.

Хотя, по сути, речь шла о том, чтобы умереть вместе, маме удалось поднять мне настроение, ведь получалось, что если я буду следовать ее указаниям, то у нас есть шанс выжить. Как всегда, она говорила только правду. Другие родители, возможно, попытались бы в таких обстоятельствах скрыть правду, но не моя мама. Она верила, что информация — это сила, и она может спасти мне жизнь.

Месяцами я была совсем одна. Не было никого, кто мог бы защитить меня. Я давно свыклась с мыслью, что умру в одиночестве, какой бы ни была смерть. Но теперь снова появилась та, кто позаботится обо мне. В тот момент я бы сделала все, что бы мама ни попросила. Волна облегчения захлестнула меня, ведь я больше не была совсем одна.

Мама молча взяла меня за руку и вывела из барака.

На нас мгновенно обрушился запах гари. Звук потрескивания дерева, звук летящих искр. Похоже на огромный камин. Больше всего на свете я отчаянно мечтала о любом источнике тепла, представляла себе, как мое окоченевшее тело однажды снова нальется теплом. Когда мама сжимала мою руку, я забывала о холоде. Небо было затянуто дымом. Огонь был где-то совсем близко. Я боялась этих громких звуков. Древесный дым смешивался с другими запахами, в воздухе висела какая-то маслянистая гарь, черная смола, которую наносят на дороги и крыши. И кое-что еще. Гнилостный запах сжигаемого мусора, тонн мусора. Мама нервно крутила головой по сторонам — влево, вправо и снова назад, — она высматривала возможные неприятности. Взявшись за руки, мы быстро шли по снегу в тишине. Казалось, она знала, куда идет. Я знала, что должна вести себя как можно тише. Шум может привести к смерти. Маме не нужно было ничего говорить. Ее напряженность передалась и мне. Предстоящее приключение придало мне сил. Даже муки голода исчезли. Мамина любовь вселила в меня чувство безопасности и защищенности. Тряпки на ее ногах хлюпали при каждом шаге.

Я не замечала, как снег просачивался сквозь мои тонкие белые туфли на шнуровке, проникая прямо на тощие босые ноги. Я только чувствовала тепло маминой руки и ее любовь, проходящую через все мое существо. Я даже не могла до конца поверить в то, что видели мои глаза. Впервые за все это страшное время нам не преградили путь ни войска СС, ни их местные прислужники. Когда мы перебегали между зданиями, я увидела на мгновение стоящих вдалеке солдат в шинелях — они сгоняли пленных в группы, готовились к марш-броску в Германию.

Казалось, что фашисты ругались и выкрикивали приказы. Я тогда была без малого на год старше самой войны. Я, собственно, никогда и не знала свободы. Мое выживание напрямую зависело от способности угадывать настроение моих мучителей. Я знала, что при всей их жестокости обычно немцы предельно сдержанны. Тем же утром они были на грани истерики и стреляли в упор по всем, кто слишком медленно повиновался.

Я привыкла спокойно относиться к убийствам. Сколько я себя помню, я всегда невольно наблюдала чью-то насильственную смерть. Я научилась подавлять собственные эмоции. Что меня все еще могло напугать, так это немецкие овчарки, их свирепые, пенящиеся пасти. Эти ужасные твари, натягивающие поводки своих хозяев, были больше меня размером.

Когда летом мы с мамой только приехали сюда и вышли из вагона для скота на платформу, я увидела, как собаки гонялись за людьми вдоль железнодорожных путей. Я никогда не смотрела в глаза ни одному офицеру СС, представителю шутцштаффеля, элитного военного корпуса Гитлера, в котором служили самые фанатичные нацисты Третьего рейха. Более полугода мне чудом удавалось избегать их ярости. Мама правильно научила меня: «Всякий раз, когда проходишь мимо немца, всегда смотри вниз или отводи взгляд. Никогда не встречайся с ними глазами. Они это ненавидят. Это их злит, так они будут только кидаться на тебя, могут даже убить».

Так, следуя этому правилу, я тщательно изучила их черные бриджи для верховой езды, элегантные черные сапоги с высокой подошвой, длинные, до колен. Я насмотрелась на их кнуты и палки, кинжалы, свисающие с поясов, символы в виде черепов и пальцы на спусковых крючках. Я не поднимала глаз выше плеч и погон. Пару раз я видела железный крест, висящий на шее или горящий орденом на груди. Я наивно полагала, что это униформа, которую носят все мужчины-неевреи на земле. При этом я никогда не видела их лиц. А вот в глаза собакам приходилось смотреть довольно часто. А они всегда выдерживали взгляд, пускали слюни, рычали, скалились, напрягали жилы на шеях. Собаки хотели вонзить свои зубы в мою плоть и разорвать меня на куски.

Мама покрепче схватила меня за руку и подтащила еще ближе к низким деревянным зданиям. Мы находились на северо-западной стороне лагеря смертников, более известного как Биркенау. Формально он был частью комплекса Освенцим. Справа нас закрывали здания, в которых находился мужской лазарет. Слева от нас тянулись ряды бараков, отделявших нас от главного входа в лагерь — Ворот Смерти, — где сейчас собирались заключенные для своего последнего исхода. Мама двигалась как можно более незаметно, она вела меня в южном направлении. Мы направлялись к железнодорожной ветке, которая привела нас в Биркенау полгода назад.

Вдалеке гудели двигатели грузовиков: одни только заводились, другие некоторое время работали на холостом ходу. То и дело в микрофон выкрикивали приказы, и совершенно непонятно было, каким из них нужно подчиниться. Раз или два мама затаскивала меня в тень здания, и мы пригибались так низко, как только могли, — так отчаянно мы хотели остаться невидимыми. Хотя мы находились на некотором расстоянии от сторожевых вышек, расположенных по всему периметру забора, я знала, что, если охранники заметят нас, они откроют огонь или предупредят тех солдат, что внизу. Если бы нас поймали, нас бы заставили встать в строй, окруженный злыми солдатами и их еще более злыми собаками. Тогда бы избежать похода, который, по словам мамы, станет для нее последним, точно не получилось бы. Везде, где возможно, мы прятались в тени и надеялись на удачу.

Плотность расположения казарм помогала нам остаться незамеченными, но еще больше нам на руку сыграла паника, в которой пребывали немцы. Приближались русские — они были уже совсем недалеко. Русские, исполненные желания отомстить. Нацисты так спешили бежать, что не заметили, как заключенная А-27791 и девочка в белых туфлях на шнуровке, А-27633, сумели сбежать.

Прилив адреналина обострил мои чувства. Слух и обоняние выдавали мне столько же информации, сколько и глаза. Чего не хватало, так это смрада, который висел над лагерем с тех самых пор, как мы прибыли, этой тошнотворной неизбывной вони. Сернистого запаха тухлых яиц, горящих волос, жарящейся плоти, который клубился в воздухе, забивался в ноздри, намертво прилипал к нервным окончаниям и к самой памяти. В тот день этого ужасного тошнотворного привкуса во рту не было.

В тот день снаружи было очень шумно, лагерь гудел несравненно громче, чем за день до этого. Тогда я на несколько минут вышла на улицу и удивилась тишине, царившей в соседнем детском бараке, через два здания от нашего. Там было пугающе тихо, я заглянула внутрь, рискнув навлечь на себя гнев старосты, но смотреть было не на что: здание оказалось пустым. Дети просто исчезли.

Вцепившись в мамину руку, я обнаружила, что больше не могу игнорировать холод, вот когда я пожалела, что у меня нет варежек. На пальто девочки из соседнего барака я как-то раз видела пару привязанных к рукавам перчаток. Мои пальчики отчаянно замерзли. Мне действительно нужно было хоть немножко согреться. Взять чужие вещи считалось в этом месте нормой, элементом борьбы за выживание, совсем не тем же самым, что воровство. Но я тогда перчатки не взяла.

Как только я научилась говорить и хоть что-то понимать, меня научили быть честной и доброй. Перчатки могли понадобиться маленькой хозяйке по возвращении; хотя в глубине души я знала, что она вряд ли вернется. И все же я не хотела извлекать выгоду из чьей-то смерти. Так я и оставила перчатки висеть на том пальтишке.

Примерно через десять минут мы добрались до здания, которое искала мама. Она затащила меня внутрь. Блок служил женским лазаретом, хотя медицинского оборудования в нем практически не было. Скорее он представлял собой промежуточный пункт между жизнью и смертью. Большинство кроватей были заняты мертвыми и умирающими. В спешке немцы бросили их. Комната наполнилась стонами и женскими рыданиями.

Мама ходила от кровати к кровати, встряхивая тряпье, которое служило одеялами. Иногда лежащая под ними женщина дергалась, подавая признаки жизни, и тогда мама двигалась дальше. Я не могла понять, что она делает, и боялась спросить. Мама проверила каждую кровать, прикладывая тыльную сторону ладони к телу.

— Это уже труп, — говорила мама, возобновляя поиски.

Наконец я поняла, чего искала мама. Она сунула руку под одеяло и коснулась лежащего тела. Человек уже не двигался, но все еще был теплым. Бедная женщина только что испустила дух.

— Тола, послушай меня, — сказала мама. — Ты должна делать все, что я тебе скажу. Если ты ослушаешься, нас могут убить.

— Хорошо, мама, — пролепетала я.

— Снимай обувь и забирайся в постель.

Я как можно быстрее расшнуровала ботинки. Кровать была выше, чем барачная койка, на которой я обычно спала, и мне потребовалась помощь, чтобы забраться на нее.

— Залезай под это одеяло, укройся и ложись лицом к полу. Лежи рядом с этой женщиной, я накрою тебя так, чтобы ничего не было видно: ни ног, ни головы. Лежи очень тихо, ни звука, поняла? Что бы ни случилось, что бы ты ни услышала. Тола, ты поняла меня? Я приду и освобожу тебя, только я, больше никто.

Она наклонилась ближе.

— Дыши вниз, в кровать. Замри и не двигайся. Что бы ни случилось. Будешь здесь, пока я не приду за тобой. Ты поняла меня?

— Поняла, мама.

Мамино слово было законом. Непослушание равносильно смерти.

Женщине, с которой мне предстояло коротать время, должно быть, было около двадцати лет. Она мало чем отличалась от сотен прочих мертвецов, которых я повидала на своем коротком веку. Мешки искореженных, зазубренных костей, кое-как скрепленных вместе под кожей. Черепа с ртами, застывшими в беззвучных криках. Мертвая женщина была хорошенькой, определенно моложе моей мамы.

— Обними ее, — приказала мама.

Она просунула мою голову под мышку трупа и переплела наши ноги. Затем она подоткнула одеяло, так что была видна только голова мертвой женщины.

— Я ухожу, Тола, — сказала она. — Я тоже должна спрятаться, но я буду рядом. Я вернусь и заберу тебя. Что бы ты ни услышала, не двигайся, пока я не вернусь. Ни при каких обстоятельствах. Ты обещаешь?

— Да, мама, обещаю.

Я сделала все в точности так, как сказала мама. Я совсем не шевелилась. Мне было не страшно лежать рядом с мертвым человеком. С чего это вдруг? Эта красивая молодая женщина была мертва и не могла причинить мне вреда. Наоборот, она была другом, она спасала мне жизнь, защищала меня. Поэтому я последовала маминым указаниям, обняла мертвую женщину и стала ждать.

Сначала труп был теплым, и я была искренне благодарна за это. Я снова почувствовала онемевшие от долгой ходьбы по снегу ноги. Но постепенно тело начало остывать. Я лежала, прислушиваясь, делала неглубокие вдохи, ждала. Я задавалась вопросом, почему умерла эта красивая женщина. Наверное, от голода.

Я была необычайно спокойна. На меня снизошло необъяснимое умиротворение. Я расслабилась и начала представлять себе куклу с зеленым лицом. Не всю куклу, а только голову. Я мельком заметила такую торчащую из грязи игрушку, пока мы бежали. Не понятно, одна ли голова осталась от нее или тела просто не было видно под слоем грязи. Я хотела поднять эту голову, но у нас не было времени останавливаться.

У куклы были дружелюбные глаза и улыбающийся ротик. Мне так нужна была голова этой куклы. Здесь, в лагере, у меня не было никаких игрушек, да и не хотелось особо играть. Я не знала, как это — играть. Смысл жизнь заключался в том, чтобы просто выжить. Но я хотела, чтобы голова куклы разговаривала со мной, составляла мне компанию. Красивая была куколка…

Мои глаза начали тяжелеть. Я чувствовала себя в безопасности. Мама была рядом. Адреналин от нашего приключения на открытом воздухе пошел на убыль.

Потом я услышала топот сапог.

Глава 2. Мир за скатертью

Еврейское гетто, Томашув-Мазовецки, оккупированная немцами Центральная Польша

1941 ГОД / МНЕ 2–3 ГОДА

Мои владения простирались на все пространство под кухонным столом. Границы были определены рваными краями дешевой ткани, накинутой на предмет мебели, который был бьющимся сердцем жизни в нашем переполненном доме, в гетто. За скатертью был мир взрослых — и их неравная война между нацистами-преследователями и угнетенными евреями. Находясь в своем личном царстве, я редко видела лица взрослых — с моей позиции были видны только коленки жителей внешнего мира, ну и то, что ниже колена. Но я слышала, как они разговаривали, и занимала себя тем, что отгадывала, какой голос исходит от какой пары ног. Я запоминала обрывки разговоров и ключевые слова, повторяемые снова и снова, со смесью страха, гнева и горечи. Слова эти навсегда отпечатались в моей голове:

ГЕСТАПО

СС

АКЦИЯ

ПАЙКИ

МАРГАРИН

ГИТЛЕР

УПАЛ ЗАМЕРТВО НА УЛИЦЕ

ГОЛОДНАЯ СМЕРТЬ

ПАЛЕСТИНА

ЮДЕНРАТ

ГЕТТО

КРОПФИЧ

ЕЩЕ ОДИН

НЕСЧАСТНЫЙ МАЛЫШ

В ЗАТЫЛОК

БЕДНЫЕ РОДИТЕЛИ

За пределами скатерти никогда не было хороших новостей. Жизнь казалась чередой катастроф, пропавших людей, массовых убийств и постоянной борьбы за пропитание. Не говоря уже о стрельбе и криках за окном.

Когда новости были особенно плохими, родители перешептывались. Они пытались скрыть их от меня. Я определяла по звукам глубокого вдоха и шлепка руки о раскрытом в ужасе рте, что дела действительно хуже некуда. Мои уши стали моей первой сигнализационной системой. Я научилась различать, как люди ходят легко, а как — порывисто и напряженно. Я первая слышала, когда в квартиру входила новая пара туфель или ботинок. Иногда дружеских. А иногда я слышала тяжелые шаги, и тут же понимала, что беда неминуема.

Под столом было мое убежище. Там я и обитала днями, разговаривая со своей куклой.

— Хочешь кушать, бубале? — спрашивала я куклу.

— Я умираю с голоду. Ты, должно быть, тоже. Но не волнуйся, мама на кухне готовит картофельный суп из кожуры.

— Вот и он. Поешь. Будь хорошей девочкой, бубале. Вкусно, не правда ли? М-м-м-м-м-м. Прекрасный. Давай же. Ешь свой суп, бубале. Он полезный.

— Прости, сегодня нет хлеба. Пожалуйста, не плачь.

Время от времени я выныривала из-под скатерти и садилась на колени к отцу, Машелу, или устраивалась у матери, Рейзел. Всякий раз, когда в первые дни нашего пребывания в гетто приходил в гости дядя Джеймс — тогда передвигаться по улице было легче, — я забиралась на колени к нему и теребила его кустистые брови. Но обычно я оставалась под столом, потому что у меня не было стула. В четырехкомнатной квартире не хватало места и мебели на всех. В этой пятой квартире 24-го дома по улице Кшижова городка Томашув-Мазовецки мы жили не одни. Евреев сгоняли в полуразрушенные помещения по нескольку семей в одно. В каждой такой квартирке вместо пяти-шести теснились как минимум 20, а то и все 60–70 жителей. В один и тот же туалет ежедневно наведывались по 30–40 человек. Мне приходилось есть и спать под столом, настолько мало было места. Некоторые спали прямо на полу. Мои родители спали на одноместной кровати, прижимаясь друг к другу. Я приходила к ним ночью, разбуженная страшными снами.

Если повезло, ты оказывался в одной квартире с друзьям или родственниками. Если нет, жить приходилось с чужими, порой ненавистными тебе людьми. Я не помню точно, сколько людей поселили вместе с нами и кто они были. Ситуация была настолько нестабильной, что квартира постоянно пополнялась новыми партиями беженцев. Однажды все знакомые лица исчезли. Их исчезновение сопровождалось надрывным шепотом, доносящимся из-за скатерти. Прошло совсем немного времени, прежде чем их заменили другие лица. Возможно, вновь прибывших людей стало даже еще больше. Атмосфера в квартире изменилась, причем только к худшему. В своем убежище под столом я всегда четко это ощущала.

Мы сидели в этой квартирке, как пойманные в банку мыши.

Нацисты создали гетто Томашув-Мазовецки в декабре 1940 года. Евреям было запрещено въезжать в центральную часть этого промышленного города в центральной Польше, в 70 милях к юго-западу от столицы, Варшавы. Они должны были идентифицировать себя как евреев: постоянно носить белую нарукавную повязку с голубой звездой Давида. Невыполнение этого требования каралось смертной казнью.

В качестве одного из первых ограничений немцы отключили нам электроснабжение. Лишение нас света, ключевого компонента современной жизни, стало еще одним взмахом ножниц, медленно и мучительно обрекающим нас на смерть. Канализационной системы тоже не было. Нам было приказано повесить занавески или ширмы на окнах, выходящих на арийские кварталы. Чувство изоляции, изгнанности из внешнего мира усиливалось с каждым новым ограничением. Мало того, что нам больше не полагалось смотреть на польских соседей, нам также было отказано в солнечном свете, мы были отброшены назад в Темные века.

Полякам было приказано закрыть окна, выходящие на гетто, чтобы они не видели, что происходит, и не могли сообщить об этом остальному миру. Важно отметить, что значительное число поляков, проживавших в Томашуве, были ярыми антисемитами. Некоторые из них, возможно, даже получали удовольствие от наших страданий. Занавески, по крайней мере, лишали их и этого удовольствия тоже. Сначала мы с родителями жили у бабушки и дедушки на площади Костюшко, которая до войны считалась довольно престижным районом: площадь находилась в самом сердце коммерческого района города. Сначала гетто состояло из трех секций, и люди могли перемещаться между ними, хотя им и было запрещено покидать внешние границы гетто без специального разрешения. Двенадцать месяцев спустя немцы согнали евреев из двух районов гетто в третий, гораздо меньший по размеру. Этот квартал им было гораздо легче оцепить. Ощущение клаустрофобии усилилось. Нас выгнали из нашего дома на площади Костюшко, и мы были счастливы и благодарны, когда другая семья знакомых приютила нас у себя на улице Кшижова, 24.

Неудивительно, что в течение трех с половиной лет, которые я провела за стенами гетто — потому что «прожила» неправильное слово для описания происходящего, — я редко дышала свежим воздухом. Я проводила почти все свое время в квартире по той простой причине, что находиться снаружи было слишком опасно. В воздухе пахло вареной картофельной кожурой, а вот вареной капустой уже давно не пахло.

К 1941 году в гетто было втиснуто более 15 300 евреев. Довоенная община пополнилась более чем 3500 беженцами из соседних местечек и небольших городков. Гетто было ужасно переполнено. О гигиене не приходилось и мечтать.

Квартирки превратились в рассадники болезней. Во второй половине того же года в гетто разразилась эпидемия тифа. Было убито так много местных врачей, что оставшиеся в живых медики просто не в силах были сдержать вспышку заразы. Немцы перевели 600 евреев из Томашув-Мазовецки в другое гетто в соседнем городе в попытке замедлить распространение инфекции. Этих людей фактически выслали из Томашува и предупредили, чтобы они не возвращались. Тридцать три еврея нарушили приказ, вернулись в Томашув и были казнены.

Иногда, когда я вылезала из-под стола, то выглядывала в окно и наблюдала ряды немцев в стальных шлемах, марширующих с винтовками на плечах. Их крепкие сапоги до колен ударяли по булыжникам в унисон, создавая звук, который излучал власть и непреодолимую сверхчеловеческую силу. Вибрации от этого марша распространялись по всему нашему зданию и проникали в мой желудок. Потом я снова ныряла под скатерть.

Моему детскому сознанию стол казался безопасным убежищем, хотя на самом деле он был лишь клеткой. Тюрьмой внутри тюрьмы. Независимо от нашего возраста, мы все были заключенными. И стены нашей тюрьмы постоянно сужались. Евреи уничтожались на каждом этапе. Все это время немцы запихивали внутрь все больше заключенных, выжимая каждого из нас физически и психологически до пределов человеческой выносливости и свыше них.

В городах по всей Польше и на прочих территориях, занятых нацистами, евреев загоняли в гетто, по сути, в настоящие тюрьмы. Гетто являлись первым этапом генерального плана нацистов по искоренению еврейской расы. Наибольшую известность получило Варшавское гетто, полноценный город в городе, где за высокими стенами и колючей проволокой погибли от голода и истязаний 420 000 евреев. Летом 1942 года четверть миллиона евреев, заключенных в гетто, погибли от отравления газом. Варшавское гетто также является воплощением мужества и сопротивления — весной 1943 года 700 плохо вооруженных еврейских повстанцев почти месяц оказывали сопротивление немецким войскам. Варшава, к сожалению, стала не единственным городом, в котором был организован концентрационный лагерь.

Мне было два с небольшим года, когда мы с родителями попали в гетто Томашув-Мазовецки. Выбора у нас не было. Сопротивляться было бесполезно. Особо не поспоришь, когда на тебя направлено оружие самой жестокой военной машины, которую когда-либо видел мир.

Тем не менее, когда мне было почти три с половиной года, я уже попробовала проявить врожденный дух сопротивления. Это случилось в январе 1941 года, когда немцы начали так называемую меховую Акцию. Они приказали жителям гетто сдать имевшиеся шубы для отправки в Германию, чтобы одеть людей, испытывавших трудности в тылу. Такие кампании представляли собой не что иное, как систематические поборы, имевшие целью лишить евреев всех имеющихся материальных ценностей. Предварительно они прочесали гетто, требуя от людей сдать все свои драгоценности. В нашу квартиру ворвались головорезы в форме. У мамы не было меха, зато он был у меня: красивая белая шубка с капюшоном и белым воротничком с меховыми шариками на конце завязок. Я так гордилась этим пальто. Это была моя любимая вещь, моя теплая меховая шубка.

Хотя я почти никогда ее не носила, ведь теперь я так редко выходила на улицу, на протяжении всего этого периода крайних лишений шубка помогала мне чувствовать себя особенной. В тот момент, когда один из немецких солдат подошел к шкафу и снял шубку с вешалки, ярость затмила мое сознание. Я кинулась на него, начала бить его кулаками и ногами. Солдат был крупным мужчиной, гигантом по сравнению со мной, но это не давало ему права забирать мою любимую шубку. В тот момент я не чувствовала страха. Я была готова драться до конца. Мама была в шоке. Она попыталась оттащить меня, но я ее не слышала. Я попыталась укусить солдата за колени, бросалась на него снова и снова. Он оттолкнул меня своим тяжелым ботинком и ушел с моим самым ценным сокровищем. А ведь он мог запросто меня убить. Людей расстреливали за гораздо меньшие попытки сопротивления. Сегодня я все еще чувствую в себе ту маленькую девочку. Она была бесстрашной. Какой другой ребенок сделал бы такое? Мне нравится думать, что я все еще то самое своенравное существо. Воспоминание об этой шубке навсегда осталось со мной. Десятилетия спустя я купила почти точно такую же для своей внучки.

Эпизод с вещью, мне принадлежавшей, ясно демонстрирует, что, когда ребенок достигает трехлетнего возраста, он превращается в разумное человеческое существо, способное чувствовать и осознавать свои ощущения, а также обрабатывать информацию. Именно в этом возрасте начинают развиваться их когнитивные способности, хотя большинству и не хватает пока словарного запаса, чтобы сформулировать то, что они видят. Этот возраст должен стать временем бесконечных удивительных открытий, простых радостей, которыми полон мир. Ребенок должен восхищаться воздушным танцем бабочки, купаться в любви своих родителей и любить их в ответ. Видеть улыбающиеся лица, чувствовать себя в безопасности и защищенности, засыпать с полным желудком в теплой постели. Просыпаться на следующее утро, взволнованный предстоящими возможностями ворваться в еще один многообещающий день и исследовать тысячи новых для себя вещей. В гетто Томашув-Мазовецки единственным выполненным условием нормального детства была безусловная любовь моих родителей. И я знала, что тоже люблю их всем сердцем. Однако впереди не было ничего, кроме бездны. Яркие цвета жизни окончательно исчезли из нашей ежедневно увядающей вселенной. Мы жили в монохромном мире, всегда в зловещей тени. Все мы были мысленно скованы коллективным состоянием депрессии. Ничто не давало лучика света или надежды. Спасения не было. Ни одна благородная армия не собиралась прискакать на белоснежных конях, чтобы спасти нас. Единственным освобождением от ежедневных мучений была смерть.

Каждый новый день приносил новые ужасающие события. Я помню, как солдаты пришли за моей овдовевшей бабушкой Темой и ее братом, имени которого я не помню. Они приказали им спуститься вниз и расстреляли их на улице. Два очередных убитых еврея из 6 миллионов. Их возраст послужил им смертным приговором. Нацистам не нужны были старики. Любой человек старше пятидесяти лет считался немцами отработанным материалом. До своего приезда в Америку я не видела ни одного живого человека с седыми волосами. Нацисты считали пожилых людей ненужной обузой, ведь они были бесполезны в качестве физических рабов. В публичной казни бабушки Темы и ее брата не было на тот момент ничего сверхъестественного. Их убийцы не поколебались ни на минуту. Немцы оборвали жизни моих родственников и других людей так же небрежно и хладнокровно, как специалисты по борьбе с вредителями уничтожают грызунов. Потому что именно ими мы и являлись в их глазах: вредителями. Я не могу выразить вам, как мне больно употреблять сейчас это слово.

Что мне все еще трудно понять все эти годы спустя, так это отсутствие минимальной совести и небрежность, с которой совершались убийства невинных гражданских лиц: нацисты расправлялись с беззащитными людьми с непостижимой естественностью, как будто все, что они творили, было в полном порядке вещей.

Тогда мой отец закрыл мне глаза рукой и оттащил меня от окна. Его первым побуждением было защитить мою неосведомленность — ведь однажды увиденные убийства, подобные этому, не могли остаться незамеченными, они навсегда отпечатывались в восприимчивой детской памяти.

Я как сейчас помню звук выстрелов, которые уничтожили моих родных, звон гильз, каскадом падающих на тротуар. Крики, которые я услышала, были настолько звериными, что, если я намеренно вызову в воображении это воспоминание, я обнаружу, что они все еще звенят у меня в ушах. Нечеловеческий вой, казалось, пронесся от центра земли до самых небес.

Одного я так и не услышала — как плакала мама. Она отличалась особенной манерой переживать потрясения, никогда не позволяла себе открытого проявления горя. Когда мой отец отнял руку от моих глаз, я увидела ее. Мама молчала. Молчала так, как будто из ее легких вышибло весь воздух. Она была не в состоянии издать ни звука. Она вобрала все слезы и страдания, погрузила их глубоко в себя и никогда больше не выпускала наружу.

В тот день расстреляли и часть души моей мамы. С каждым новым погибшим немцы потихоньку калечили изнутри всех нас. Я все еще чувствую ту мглу непоправимого несчастья, которая опустилась тогда на нашу семью, это всепоглощающее бессилие. Мы, как народ, ничего не могли сделать, чтобы остановить эти или последующие убийства. Возмездия не предполагалось. Никакого око за око. Они уничтожали нас совершенно безнаказанно.

Я жила в постоянном страхе, что моих родителей убьют прямо у меня на глазах или что они исчезнут и никогда не вернутся. Каждое утро, с момента пробуждения, я боялась, что сегодня настанет моя очередь умереть. Я ложилась спать в страхе, что не проснусь следующим утром.

Все это время я была парализована острым чувством голода. Когда в 1940 году немцы организовали гетто, первым делом они ввели ограничение на питание. Предполагалось, что в месяц мы сможем выжить всего на 2,5 кг хлеба и 200 г сахара на человека. Большинство взрослых людей могли бы протянуть на таком пайке неделю, не больше. Сначала немцы запретили нам покупать мясо у мясников. Затем они ограничили доступ к хлебу. Часы работы пекарен были ограничены. Женщины вставали с постели посреди ночи, чтобы встать в очередь за булкой, рискуя быть застреленными, если их поймают на улицах до окончания комендантского часа. Иногда они возвращались с пустыми руками. Иногда они вообще не возвращались. Шли месяцы, запасы продовольствия уменьшались. Для того чтобы самые нуждающиеся не умерли с голоду, была организована выдача скудного, но горячего питания.

Я помню, что мне было трудно ходить. Я медленно развивалась, вероятно, потому что мой организм в то время был лишен витаминов, как раз тогда, когда его нужно было лелеять, развивать, оздоравливать. Из-за постоянного недоедания я даже до четырех лет не очень хорошо ходила. Пребывание под столом в течение столь длительного времени, вероятно, также препятствовало развитию моих костей и мышц. Должно быть, я отчаянно нуждалась в кальции, необходимом для плотности и прочности костей. Когда я вылезала из-под стола, то ходила по квартире, облизывая стены. Должно быть, так я интуитивно пыталась извлечь кальций из мела в штукатурке. Мама пыталась отучить меня от этой привычки.

— Ты опять облизывала стены, — говорила она.

— Нет, не облизывала, — отвечала я.

— Не лги мне. Я вижу следы от языка. Стена-то мокрая.

Она даже иногда порола меня. Конечно, это было не больно. И при первой же возможности, как только она поворачивалась спиной или выходила из комнаты, я снова начинала облизывать стены.

Все страдали от усиливающегося голода. Самые отчаявшиеся родители отправляли своих детей за пределы гетто в поисках пропитания, несмотря на угрозу смерти — нацисты убивали евреев без самого элементарного судебного разбирательства.

Сквозь стены, сквозь дыры, через сторожевые посты,

Через провода, через завалы, через заборы:

Голодный, смелый, упрямый

Я убегаю, бросаюсь, как кошка.

В полдень, ночью, на рассвете,

В метели, в жару,

По сто раз на дню я рискую своей жизнью,

Я рискую своей детской шеей.

Никто не описал мужество, проявленное еврейскими детьми в те годы, лучше, чем польская поэтесса еврейского происхождения, Генрика Лазовертувна, в своем историческом произведении «Маленький контрабандист», написанном в 1942 году в Варшавском гетто, где она жила и умерла. Стихотворение как раз посвящено детям-контрабандистам, выживавшим и погибавшим в Варшаве: в нем отдается дань уважения каждому из ребят, из разных гетто в многочисленных городах, оккупированных нацистами, включая Томашув-Мазовецки.

Под мышкой у меня холщовый мешок,

За спиной рваная тряпка;

Бегу на своих быстрых молодых ногах

Со страхом в сердце.

Но я вынесу все;

Я выстою, что бы ни произошло —

Чтобы завтра вы все могли поесть хлеба.

Скорее всего, некоторые родители посылали детей за помощью к своим бывшим соседям, полякам, сочувствующим евреям. Другие давали им деньги или ценные вещи, чтобы те обменяли их у поляков по ту сторону колючей проволоки. Нередко дети также выносили письма, в попытке донести до внешнего мира информацию о масштабах наших страданий. Люди надеялись, что, раз дети малы, у них было больше шансов остаться незамеченными. Ну а если бы их поймали, в доме становилось на один рот меньше.

Сквозь стены, сквозь дыры,

Сквозь кирпичную кладку,

Ночью, на рассвете, днем,

Голодный, смелый, хитрый,

Тихий, как тень, я мчу вперед.

И, если рука внезапной судьбы

Схватит меня на каком-то этапе игры,

Это всего лишь обычная ловушка жизни.

Мама, не жди меня. Я не вернусь к тебе,

Не зови меня издалека.

Австриец по имени Иоганн Кропфич обычно поджидал у потайного входа в гетто и стрелял в детей, когда те возвращались со своей добычей. Их тела переносились на еврейское кладбище и бесцеремонно закапывались в безымянных могилах. Все, что слышали их родители, — это отдаленный выстрел в ночи. И ребенка больше нет.

В свои тридцать девять лет Кропфич был слишком старым, чтобы воевать на фронте, но еще достаточно молодым, чтобы служить полицейским. У него появилась страсть к ночным «охотничьим» экспедициям. Кропфич гордо называл себя кем-то вроде егеря. Он сравнивал детей с барсуками или лисами, которых нужно было отбраковать. Может ли существо, которое делает такие вещи, вообще называться человеком? Несмотря на то что я всю жизнь в силу своей профессиональной деятельности имела дело со всевозможными человеческими слабостями, мне до сих пор тяжело понять, как природа допустила развитие такого страшного дефекта. Кропфич был настоящим серийным маньяком, на его условной совести числятся убийства десятков детей.

Сохранилась его фотография — на ней изображен человек с колючими глазами психопата в нацистской форме. После войны он был повешен как военный преступник. Как жаль, что он умер только один раз. Он заслуживал тысячи казней.

В гетто не увидишь улыбающихся лиц. Особенно среди людей в полевой серой форме, с ножами за поясом и пистолетом, всегда под рукой. В тех редких случаях, когда я отваживалась переступить порог гетто со своими родителями, эти люди смотрели на меня так, как будто готовы были убить нас на месте. Другие, те, что были в строгой черной униформе, со зловещими фуражками и красной повязкой на рукаве — белый круг и свастика посередине, — хотели убить меня еще больше. Всего лишь меня, ни в чем не повинного ребенка.

А все потому, что я родилась еврейкой. До войны евреи составляли около 30 % населения Томашув-Мазовецки. Но из 13 000 евреев, проживавших в городе в 1939 году, к 1945 году выжили лишь 200, пятеро из которых — дети. Удивительно, что я оказалась среди них. Рейзел родила меня почти за год до начала войны. В то время она и Машел жили в Гдыне, городе недалеко от Данцига, в красивом, открытом всем морям и странам порту на побережье Балтийского моря, на севере Польши. Данциг был преимущественно населен этническими немцами.

Сегодня город известен по своему польскому названию — Гданьск. Его верфи стали местом зарождения профсоюзного движения «Солидарность», возглавляемого Лехом Валенсой в 1980-х годах. Именно их антикоммунистическое восстание «Солидарность» привело в конечном счете к распаду Советского блока.

Мой отец впервые отправился туда в 1932 году в качестве делегата. Ему было всего двадцать два года. Представлять свой родной город, Томашув-Мазовецки, на конференции по сионизму было большой честью. У меня есть его фотография, сделанная незадолго до того, как он отправился на конференцию. На снимке у этого очень уверенного в себе молодого человека густая копна волнистых волос. Его лицо являет собой сочетание невинности, юношеского оптимизма и решимости. Мягкие глаза выдают чувствительную, артистичную личность. Он и не представлял себе тогда, как скоро эти глаза привыкнут к ужасу…

Папа был очень умным человеком, он всю жизнь верил в идеалы. Вместе с другими сионистами он считал, что вся их диаспора — еврейский народ, рассеянный по всему миру, — должна переселиться на землю своих предков, которая тогда называлась Палестиной. Он следовал учению Теодора Герцля, харизматичного австрийского журналиста еврейского происхождения, драматурга и юриста, считавшегося основателем современного сионизма и автором новаторского манифеста под названием «Еврейское государство».

«Мы хотим заложить первый камень в этот фундамент, — заявлял Герцль, — в фундамент дома, который станет убежищем для всей еврейской нации».

На рубеже двадцатого века Герцль считал, что антисемитизм в Европе носил столь яростный характер, что еврейский народ просто не мог жить бок о бок с неевреями, образованными представителями других наций, не мог ассимилироваться с ними. Он утверждал, что единственным решением для евреев было создание своего собственного государства и эмиграция из Европы.

«Если хотеть, мечта может стать явью», — писал Герцль.

К 1930-м годам цель сионистов стала еще более актуальной. Подъем авторитета Гитлера, сопровождавшийся усилением антисемитизма по всей Европе, заставил евреев искать убежища как никогда срочно. Однако сионистам не удалось убедить ведущие мировые державы в необходимости выделения территории для создания официального еврейского государства. Помешали опасения по поводу негативной реакции арабских националистов, выступавших против еврейской иммиграции. Великобритания оказалась главным препятствием на пути к мечте о еврейском государстве. После распада Османской империи в конце Первой мировой войны Великобритания получила международный мандат на управление Палестинской территорией. Британская оппозиция, выступавшая против еврейской иммиграции, усилила позиции по мере приближения Второй мировой войны. Британские личные интересы перевесили заботу о европейских евреях, находящихся в опасности.

Суэцкий канал, зажатый между Палестиной и Египтом, представлял собой ключевую артерию передвижения судов, перевозивших британские импортные товары. Британия не хотела никаких неприятностей на палестинском участке канала. Она меньше всего была заинтересована в возможных столкновениях между сионистами и арабами.

В 1939 году британское правительство объявило новую политику, которая ограничивала еврейскую миграцию — 75 000 человек в течение пяти лет, что составляло ничтожные 15 000 человек в год. По превышении этого числа любые превышающие квоту иммигранты должны были быть одобрены арабским большинством.

Поскольку миллионы европейских евреев подвергались риску со стороны нацистов, сионистское движение было возмущено британской принципиальностью. Мой отец был среди тех, кто был встревожен и разгневан таким отношением, среди тех, кто считал происходящее предательством еврейского народа.

Но тогда, в 1932 году, когда только формировались его политические принципы, мой отец был полон юношеского оптимизма. Будучи делегатом на сионистской конференции, папа был весь погружен в страстные дебаты об Израиле, увлечен Данцигом. Стояла весна, и город был обворожительно прекрасен.

— Я чувствовал, как будто нахожусь в центре букета из прекрасных цветов, — рассказал он мне однажды. — Сам воздух благоухал.

Эта поездка стала его первым самостоятельным путешествием, так далеко от провинциального Томашув-Мазовецки он отъехал впервые и был очарован относительным величием Данцига с его широкими, впечатляющими бульварами, а также причудливой гаванью, вдоль которой выстроились ярко раскрашенные деревянные здания пятнадцатого века.

Желание расправить крылья подпитывалось прогулками по берегу Балтийского моря вдоль прекрасных песчаных пляжей и наблюдением за оживленным движением прогулочных катеров и грузовых судов, направляющихся во все уголки мира. В Данциге его также впечатлила огромная синагога со сводчатыми потолками и большим куполом. Она, несомненно, являлась одним из самых эффектных зданий в городе, при этом не столько внешне великолепная архитектура, сколько внутренняя духовная сила этого места произвела на моего отца неизгладимое впечатление, вызвала ощущение сопричастности.

Когда конференция закончилась, папе не хотелось уезжать из Данцига. Он решил вернуться, пожить в нем, подучить немецкий, который считался официальным языком города. Откуда мог он знать, что его лингвистические навыки так скоро пригодятся в совершенно иных, противоестественных целях?

Папа вполне мог бы остаться в Данциге, но его тянуло обратно в Томашув-Мазовецки по одной очень веской причине: девушка-красавица, которая работала в свадебном магазине, вышивала платья. Ее звали Рейзел Пинкусевич, и она была на два года младше моего отца. Рейзел разделяла стремление Машела исследовать мир за пределами провинциальной Польши. Она изучала эсперанто, только зарождавшийся тогда международный язык, чтобы иметь возможность повсюду беспрепятственно общаться с людьми. Мама родилась в деревне Парадиж недалеко от Томашува. Горькая ирония заключалась в том, что «райское» название не спасло их славную деревушку: в 1939 году она превратилась в настоящий ад. В течение 200 лет до того этот регион представлял собой идиллию для еврейской общины. Еврейские дети получали прекрасное образование высочайшего уровня в хороших частных школах. В городе процветала текстильная промышленность. Фабрики производили шелк, ковры и всевозможные ткани для одежды. Наши предки проживали в Томашуве уже более двух столетий.

Мама происходила из глубоко религиозной ортодоксальной еврейской семьи хасидов. Некоторые члены семьи Пинкусевич были теологами. Они происходили из раввинской династии, насчитывающей более 200 лет. Моего отца, который был гораздо более либерален в своих взглядах, чем мамины родственники, они, конечно, не одобрили. Прежде всего, он был чисто выбрит. В еврейской общине борода, как и шляпа или головной убор, были признаком глубокой религиозной веры. Папа же редко носил шляпу — такая вольность была попросту неприемлема в семье Пинкусевич. Портной по профессии, в душе папа был актером и певцом: он любил танцевать при каждом удобном случае, обожал театр и никогда не пропускал ни одного представления наведывавшихся в городок бродячих артистов.

Старейшины семьи Пинкусевич считали театр мероприятием легкомысленным. Они были убеждены, что человек должен изучать Священные Писания и религиозные вопросы. По их мнению, люди, которые пели светские песни на сцене, особой скромностью не отличались. Еще меньше, чем театр, они признавали кино, в котором лицедейство было представлено крупным планом и, будучи спроецированным на экран, даже превосходило саму жизнь по размеру.

В 1936 году папа получил небольшую роль в фильме «Юдел играет на скрипке», где он снялся вместе с бывшей звездой немого кино Молли Пикон. Этот фильм признан критиками одним из величайших фильмов на идише за всю историю кинематографа. По правде говоря, он был всего лишь статистом и участвовал в танцевальной сцене. Фильм был снят под Варшавой, в еврейских поселениях в польской сельской местности. Молли снялась в роли Юдел, женщины, которая по сюжету переодевается мужчиной, чтобы получить место скрипачки в бродячей группе, исполняющей клезмерскую музыку, популярный в то время музыкальный жанр на идише. Жизнь ее становится сложной и комичной, когда она влюбляется в одного из своих коллег-музыкантов.

Полные энергичных песен и танцев кадры этого роуд-муви показывают зрителям подлинную жизнь еврейской общины в Польше до Холокоста. Во времена фашизма и повсеместного антисемитизма фильм помог еврейским общинам Центральной Европы сохранить чувство идентичности и солидарности. Теперь, собирая пыль в киноархивах и институтах, «Юдел играет на скрипке» остается эпитафией самобытной еврейской культуре, которую пытались искоренить нацисты.

Мой отец проделал долгий путь в Варшаву только для того, чтобы побыть в присутствии Молли. Моргнувший в один прекрасный момент зритель наверняка пропустит эпизод с его участием. Тем не менее, хотя у него и была всего лишь небольшая третьестепенная роль, я горжусь тем, что он поучаствовал в создании этой исторической киноработы.

Уважая нелестное о себе мнение семьи Пинкусевич, папа старался держаться от мамы подальше. К счастью для него, влечение было взаимным, при том что она тоже колебалась, прежде чем сделать первый шаг. Барьер был окончательно преодолен, когда мама вместе с несколькими своими подругами вступила в сионистскую организацию. Машел и Рейзел начали понемногу беседовать, а затем и тайно встречаться. Они совершали долгие прогулки, избегая знакомых улиц и людей.

У папы был прекрасный тенор, и, когда он ухаживал за моей мамой, он пел ей серенаду из популярной песни на идише под названием «Рейзел». Она была написана Мордехаем Гебиртигом, влиятельным поэтом межвоенного периода, музыкантом-самоучкой, который выстукивал композиции на пианино одним пальцем. Гебиртиг был застрелен немцами в Краковском гетто в 1942 году.

На улице,

На чердаке маленького домика

Живет моя дорогая Рейзел.

Каждый вечер я прохожу под ее окном, свистом зову ее,

Рейзел, выходи, выходи, выходи.

Текст песни Гебиртига почти в точности отражал характер отношений моих родителей, даже недовольство моих бабушки и дедушки. В песне Рейзел отвечает:

Я прошу тебя,

Не свисти больше.

— Ты слышишь — он снова свистит, — говорит мама.

Она набожна, и это ее расстраивает.

Приличные еврейские мальчики не свистят.

Просто подай знак на идише.

Раз, два, три.

Летом 2021 года, рассматривая старые фотографии и книги, чтобы напомнить себе о прошлом, я слушала эту песню впервые, может быть, за пятьдесят лет. На YouTube выложена очаровательная запись этой композиции, сделанная в прямом эфире. Я сидела дома в Хайленд-Парке и плакала. Я больше не та малышка, которой с трудом давались даже слезы.

Я никогда не слышала, чтобы мой отец пел моей матери. Вечная тьма, окутавшая нашу квартиру в гетто, не предусматривала даже самых простых развлечений. Петь такие легкомысленные популярные песенки было бы в те страшные времена чуть ли не аморально. Следовательно, для моего отца музыка тоже погибла во время Холокоста.

В ортодоксальной семье моей мамы Рейзел не было принято, чтобы девушка, достигшая брачного возраста, сама выбирала себе партнера. В кругу Пинкусевичей это было неслыханно. В их мире браки организовывала шадханит, или сваха, — женщина, которая знала семейное происхождение обеих сторон и всю необходимую информацию о них. Идея таких браков заключалась в том, что, если пара хорошо подобрана, они научатся любить друг друга. Рейзел, однако, не была готова мириться с такой анахроничной тиранией и совершенно ясно дала понять, что предпочла бы остаться старой девой, чем выйти замуж по договоренности.

Если бы ее отец был жив, возможно, он смог бы запретить свадьбу. Но мама пренебрегла мнением своей овдовевшей матери и вышла замуж по любви. Свадьба моих родителей состоялась 23 августа 1936 года. Поскольку обе семьи располагали ограниченными средствами, мероприятие прошло скромно. И несмотря на первоначальные возражения, после свадьбы моего отца приняли в семью Пинкусевичей с распростертыми объятиями.

Шесть месяцев спустя молодожены немало шокировали обе семьи своим решением переехать на 500 миль севернее, из Томашув-Мазовецки в Данциг. В те времена люди никогда намеренно не оставляли семьи и друзей. Но папина решимость вернуться в полюбившийся город не ослабла. Он хотел открыть свой собственный магазин одежды, а также лелеял мечту присоединиться к еврейскому национальному театру, который тогда зарождался в Данциге.

Всегда отличавшаяся независимым духом мама восстала против ортодоксального еврейского обычая, согласно которому замужняя женщина должна носить парик в знак скромности. Мама знала, что ее отказ следовать ортодоксальным принципам, возможно, расстроил и поверг в стыд некоторых родственников. Таким образом, хотя после свадьбы Машела приняли неплохо, желание мамы предпочесть любовь вере своей семьи создало линию разлома, за которую она чувствовала себя полностью ответственной. Переезд в Данциг усугубил ситуацию. Семена вины были посеяны и начали расти.

Первые месяцы семейной жизни моих родителей в Данциге были сложными и противоречивыми. Молодая пара была вне себя от радости, находясь в обществе друг друга. Папа был талантливым портным, и его магазин одежды процветал. Но поскольку местная власть находилась в руках нацистской партии, антисемитизм в Данциге свирепствовал. В 1937 году в Данциге проживали около 12 000 тысяч евреев. В течение года половина решила, что оставаться там слишком опасно, и покинула город после погрома в октябре 1937 года, в ходе которого антисемитские головорезы повредили шестьдесят еврейских домов и предприятий. Их воспламенила речь Альберта Форстера, нацистского вождя города-государства, который назвал евреев недочеловеками.

В 1938 году Форстер закрутил гайки репрессий. Были захвачены многие еврейские предприятия, а документы переданы неевреям. Евреям также было запрещено посещать кинотеатры и театры, общественные бани и плавательные бассейны, им также было отказано в праве получать образование в сфере юриспруденции, медицины или любой другой профессиональной области.

Национальное преследование достигло своего апогея в Хрустальную ночь (Ночь разбитых витрин), 9 ноября 1938 года, мне тогда было всего два месяца. Страшное событие получило свое название по количеству осколков стекла, которыми были усеяны улицы Германии, Австрии и некоторых районов Чехословакии после того, как нацисты устроили беспорядки и разрушили синагоги, еврейские предприятия, дома, школы и кладбища. Официальное число погибших в ту ночь евреев было зарегистрировано как девяносто один, однако истинное число жертв достигло нескольких сотен.

Хрустальная ночь стала поворотным моментом в грандиозном плане Гитлера по уничтожению евреев. Молчаливое согласие немецкого населения в целом и отсутствие каких-либо существенных возражений придали нацистам уверенности в том, что они успешно укрепят антисемитизм и институционализируют его в качестве политики правительства Германии.

Самыми серьезными разрушениями в Хрустальную ночь печально прославились Берлин и Вена. Нацисты в Данциге тоже пришли в неистовство. Они намеревались сжечь и Главную синагогу, но здание отстояли еврейские ветераны Первой мировой войны, которые сражались на немецкой стороне.

Теперь быть евреем в Данциге было крайне опасно, но мои родители продолжали терпеть все лишения. Затем, в конце августа 1939 года, когда приближался мой первый день рождения, мама решила вернуться в Томашув-Мазовецки, чтобы отметить это событие. Папины родители, Эмануэль и Перл, не видели меня с момента моего рождения. Как и семья мамы. Она хотела показать меня родным и попытаться залечить раны, нейтрализовать разногласия. Мама все время уговаривала папу уехать, и они постоянно спорили.

— Кто будет присматривать за магазином, пока нас не будет? — жаловался папа.

Мама настаивала, исполненная предчувствий: что-то подсказывало ей, что мы должны немедленно уехать. Ее доводы были настолько убедительны, что папа смягчился. Его младший брат, чье имя я не могу вспомнить, тоже переехал в Гдыню, и папа уговорил его присмотреть за магазином на время нашего отсутствия.

1 сентября 1939 года началась знаменитая операция блицкриг, и Данциг, крупный порт, стал ключевой стратегической целью гитлеровских вооруженных сил. Эскадрильи пикирующих бомбардировщиков «Stuka» атаковали флотилию польских военных кораблей в Данцигской бухте. Самолеты с ревом пронеслись над набережной Гдыни, один из снарядов попал прямо в папин магазин одежды. Мой бедный дядя был убит, став одной из первых жертв среди гражданского населения во время Второй мировой войны. На его месте просто чудом не оказались мы сами.

Немецкая армия, Вермахт, пронеслась по Польше с такой скоростью, что достигла Томашув-Мазовецки уже к 6 сентября 1939 года, всего спустя три дня после того, как конфликт перерос в мировую войну. Родной город моих родителей подвергся нападению одновременно с земли и с неба. В то время мы жили с семьей моей мамы.

Танки двух немецких танковых подразделений обстреляли легковооруженную польскую пехотную дивизию, в то время как самолеты «Stuka» терроризировали мирных жителей. Эти пикирующие бомбардировщики были оснащены сиренами под названием «Иерихонские трубы», они страшно завывали, когда самолеты заходили на вертикальное погружение. Вой сирен усиливался по мере того, как самолеты набирали скорость, и окончательно вгонял в панику тех, кто находился на линии огня. Точно так же, как в битве за ветхозаветный Иерихон, трубы разрушали психологическую защиту своих жертв. Тогда бомбы упали рядом с домом моих бабушки и дедушки, несколько человек погибли, но мы все чудом избежали ранений.

Битва за Томашув-Мазовецки оказалась короткой и односторонней. Польские защитники сражались мужественно, уничтожив двадцать один немецкий танк и сотню вражеских солдат, но силы были слишком неравными. После того как 770 человек были убиты и более 1000 ранены, польская дивизия отступила, бросив мирных жителей Томашув-Мазовецки на произвол судьбы.

Первое, что потребовали немцы от лидеров еврейской общины, это миллион злотых наличными из местного банка — сумму, эквивалентную на сегодняшний день 5 миллионам долларов. Такие огромные деньги не смогли собрать вовремя, и группу мужчин расстреляли.

В течение недели после оккупации Томашува немцы нанесли еще один удар по надеждам на спасение. Сначала солдаты издевались над евреями, отрезая бороды набожным людям, часто вырывая волосы с корнем, нанося увечья. С помощью ножей или штыков они отрезали пейсы, которые в традиционных мужских прическах свисают перед ушами. Таким образом они пытались разрушить основы нашей общины, унижая и оскорбляя самых почитаемых его членов.

Незаметно к немецким солдатам примкнули и местные: группы поляков-арийцев с одобрением наблюдали за унижениями евреев. Придя к власти в Германии, нацисты узаконили силу толпы, апеллировали к менталитету бандитов. Сразу же после вторжения в Польшу они по той же схеме начали поощрять самые низменные инстинкты поляков-антисемитов.

Обычные поляки понаблюдали за происходящим и пришли к выводу, что принятие немецких убеждений увеличивает их шансы на выживание в расширяющихся границах гитлеровского Третьего рейха. И они подключились к их зверствам.

Через семь дней после получения контроля над Томашувом немцы отобрали и убили 1000 жителей, 300 из которых были евреями. Фашисты выбрали представителей интеллигенции и высококлассных специалистов: раввинов, юристов, учителей, врачей — краеугольный камень любого цивилизованного общества. Они нейтрализовали самые яркие умы, которые, конечно, как никто иной, представляли угрозу враждебному режиму. Уничтожение лучших людей города можно назвать своего рода обезглавливанием, ведь отрезав голову и избавившись от мозга, узурпаторы сводят к нулю шансы на восстание порабощенного сообщества. Гитлеровцы считали, что евреи имеют право на жизнь только с единственным условием — остаются те, у кого были навыки или физические силы, чтобы работать на нацистскую военную машину. Они готовили нас к рабскому труду.

Девяносто евреев были заключены в лагерь Бухенвальд рядом с Веймаром, в 274 километрах к юго-западу от Берлина. Бухенвальд стал одним из первых концентрационных лагерей Германии и испытательным полигоном для «Окончательной резолюции Гитлера». Из 300 евреев, арестованных в Томашув-Мазовецки в тот день, 13 сентября 1939 года, только 13 пережили Холокост.

А ведь это было только начало. Месяц спустя, 16 октября, они сожгли в Томашув-Мазовецки Великую синагогу. Затем, еще через месяц, они сравняли с землей две оставшиеся в городе религиозные святыни. Всем еврейским предприятиям и торговым площадкам было приказано вывесить на входе звезду Давида. Многие семьи были выселены из своих домов, чтобы освободить место для немцев, которые назначались править нами.

Первые дни оккупации задали тон моему детству. События 1939 года повлияли на мою жизнь, как и на жизнь каждого еврея на Земле. Тот же эффект возымела последующая ликвидация еврейского гетто. Я не утверждаю, что мой опыт — худший из того, что люди пережили во времена Второй мировой войны. Но сцены, невольным свидетелем которых я стала, были одними из самых унизительных в истории человечества. Поскольку я была ребенком и это было так давно, я не помню конкретных дат или деталей всего, что происходило у меня на глазах. Имена из прошлого, которые когда-то были мне знакомы, стерлись из моей памяти — в отличие от лиц.

Тем не менее все, что я как взрослый человек делаю сегодня, каждое решение, которое я принимаю, обусловлено силами, которые окружали меня в годы моего становления. Я верю в Бога. Согласно нашей Торе, Священным Писаниям, которые руководят нами, Бог научил человечество разнице между добром и злом. Мы верим, что Бог дал всем нам свободную волю. Одним из последствий свободы воли является то, что люди склонны выбирать темный путь.

Ни один ребенок не должен видеть того, что видела я. Ни один ребенок не должен подвергаться голоду, пыткам или обращению с ним, как с недочеловеком. Мое детство было украдено у меня, едва я научилась общаться. Возможно, только врожденная невинность юных лет позволила мне прожить полноценную и относительно счастливую жизнь. Но я всегда пользовалась своим опытом как топливом для движения вперед. Дети во всем мире, как правило, жизнерадостны и при попутном ветре могут оправиться от самых жутких потрясений.

Взрослым повезло меньше. Они страдают гораздо больше, потому что больше понимают. Я знаю это на примере того, что случилось с моей прекрасной, замечательной умницей-мамой, чей свет столь преждевременно погас. По сей день я бережно храню память о ней, не в последнюю очередь восхищаясь ее мужеством и мудростью, которыми она всегда делилась с окружающими. Я потеряла свою детскую непосредственность в еврейском гетто в Томашув-Мазовецки, в тот момент, когда я выглянула из-за скатерти.

На протяжении первых лет моего детства зло стояло у меня за спиной на каждом шагу. Я убеждена, что распространенное послевоенное немецкое оправдание «Я просто выполнял приказы» не имеет под собой никаких оснований. Просто большинство выбрало тогда сторону зла. Надеюсь, что, если мои читатели что-то и возьмут из моей истории, так это неизменное стремление к свету.

Глава 3. А потом они пришли за мной

Еврейское гетто, Томашув-Мазовецки, оккупированная немцами Центральная Польша

1942 ГОД / МНЕ 4 ГОДА

Согласно основополагающим принципам организованного проведения Холокоста, первыми нужно было избавиться от интеллектуалов. Причем немцы продолжали регулярно возвращаться за ними, на случай если кого-то пропустили. Эсэсовцы не торопились подходить к входной двери одного из умнейших людей в моей семье. Однако весной 1942 года так же неизбежно, как сама смерть, они все-таки появились и забрали дядю Джеймса (того самого с кустистыми бровями), женатого на моей замечательной тете Хелене, сестре моего отца.

Дядя Джеймс, немецкий еврей, был юристом, обладал тонким умом, и я просто боготворила его. Сидеть у него на коленях и играть с его бровями — одно из моих самых ярких ранних воспоминаний. Так вот, дядя Джеймс опрометчиво понадеялся, что он может быть полезен нашим тюремщикам.

Он надеялся, что его знание языка и работа переводчиком могут спасти его и семью. Бедный дядя Джеймс. Как и многие евреи, он был введен в заблуждение. Для нацистов все евреи были расходным биоматериалом. Им не нужны были переводчики. Они не вели разговоров, которые требовали бы перевода на польский, идиш или иврит. Они отдавали приказы на языке, понятном каждой расе на земле: насилие.

Даже сейчас, восемьдесят лет спустя, я не знаю точно, как оборвалась жизнь дяди Джеймса, но, изучив различные исторические источники, я подозреваю, что его застрелили возле своего же дома. Я только надеюсь, что его смерть была мгновенной и безболезненной. Я знаю, что его жены Хелены в то время там не было. Она была моложе его, у нее было очаровательное эльфийское лицо и красивая улыбка. Хелене было около восемнадцати лет, и, как и все остальные в ее возрасте, она была подневольной работницей, скорее всего, на текстильной фабрике, обслуживающей военные нужды Германии. Можно только порадоваться тому, что Хелены не оказалось дома, когда они пришли за ее мужем. Она сделала бы все для своей семьи. Ее могли убить прямо там, но ее время наступило позже: Хелене суждено будет погибнуть не таким образом и не в этом месте.

Я помню, как мой отец вернулся и сказал мне, стараясь смягчить весь ужас новостей: «Боюсь, ты больше не увидишь дядю Джеймса. Он ушел и больше не вернется».

Я очень расстроилась, ведь я так любила дядю Джеймса. Он был таким красивым мужчиной. Его убийство стало основой моего образования, полученного в гетто. В возрасте всего трех с половиной лет мне уже объяснили, что люди могут просто исчезать без следа. К этому приходилось привыкать, как и к оцепенению, сопровождавшему чувство полной беспомощности.

Убийство дяди Джеймса совпало с серией рейдов немецкой Полиции безопасности, произошедших 27 и 28 апреля 1942 года. Они провели Акцию по ликвидации представителей интеллигенции, в ходе которой собрали юристов, врачей, служащих еврейской полиции и Юденрата, еврейского совета, своего рода администрации, номинально управлявшей гетто, которым пришлось согласиться с требованиями Германии. Многие из жертв были расстреляны за «попытку к бегству», поскольку формально они считались арестованными. В течение только этих двух дней были убиты 200 человек.

Мама не плакала, когда убили дядю Джеймса, как всегда спрятав свои слезы за невидимой вуалью. С каждым новым убийством мемориальный камень на могиле ее духа только укреплялся. Тело дяди Джеймса было похоронено рядом с телом ее матери и дяди. Кенотаф, возводимый в ее сознании, рос с каждым днем. Это тяготило ее. Она медленно тонула.

Когда весна 1942 года сменилась летом, немцы снова закрутили гайки в гетто Томашув-Мазовецки. Я знаю это, потому что у каждой европейской еврейской общины, уничтоженной во время Шоа, есть Изкор, книга памяти. Книги Изкор с фотографиями погибших, написанные в основном на идише и иврите, были послевоенной попыткой выживших отдать погибшим последнюю дань уважения, восстановить и почтить историю, которую немцы пытались стереть с лица земли. В них вошли описания отдельных трагедий, актов героизма и разоблачения имен мучителей и преступников.

С тех пор как я живу в Хайленд-Парке, в моей коллекции есть такая книга Изкор в черном кожаном переплете, привезенная из Томашув-Мазовецки. Десятилетиями она стояла нетронутой в моем книжном шкафу, пока летом 2021 года я снова не взяла ее с полки и не собралась с духом, чтобы погрузиться в эти воспоминания.

Идиш был языком моего детства. Я перестала говорить на нем, когда умер мой отец, но в последнее время я снова изучаю этот язык. Я обнаружила, что могу с легкостью прочитать книгу Изкор, словно заново прожить свои ранние годы, и это было завораживающе. Мой отец написал семнадцать страниц этой книги. В них он описывает разрушение гетто и сопровождающую этот процесс резню. Описания настолько наглядны, что его вклад в книгу Изкор можно объективно назвать основой всей истории гетто Томашув-Мазовецки.

Мой отец знал, что происходит, потому что он был членом Ordnungsdienst, подразделения по соблюдению порядка полицейского отдела. В конце 1940 года немцы приказали Юденрату создать такие специальные полицейские отряды. Их роль заключалась в поддержании порядка, охране внутренней границы гетто и предотвращении побега евреев. Частью нацистской стратегии являлся раскол среди самого еврейского населения. Барух Шоепс, первый председатель Юденрата, был забит до смерти в гестапо за отказ сотрудничать с немцами. Его преемник Лейбуш Варсагер решил, что разумнее будет подчиниться.

В гетто по всей Польше еврейские советы неохотно пришли к выводу, что, если они согласятся с определенными требованиями Германии, у них будет больше шансов спасти свой народ. Советникам, возможно, удалось бы сохранить несколько жизней, хотя, как печально показывает история, все, что им удалось сделать, это лишь отсрочить неизбежный геноцид. Нацисты не собирались отвечать милосердием на уступки Юденрата. Но на тот момент никто не мог и представить себе, что граждане такой культурной, современной, высокоразвитой страны, как Германия, планируют на корню уничтожить другую расу. Германия, родина композитора Иоганна Себастьяна Баха, писателя Иоганна Вольфганга фон Гёте! Это было просто немыслимо.

Члены Юденрата городка Томашув-Мазовецки были очень избирательны в отношении тех, кого нанимали на роль надзирателей. Некоторые члены совета отправили туда своих сыновей, другие подбирали представителей «приличных» семей. Юденрат сделал все возможное, чтобы исключить тех, кто склонен к насилию или взяткам. Согласно бухгалтерскому журналу заработной платы Юденрата, обнаруженной архивистами в Томашув-Мазовецки, моему отцу платили 25 польских злотых в месяц. Зарплата фактически не представляла в то время никакого дохода, ведь продукты питания и другие необходимые товары было трудно найти — немцы контролировали все поставки.

На польском черном рынке приходилось платить 15 злотых за буханку хлеба весом в килограмм. Но в еврейских гетто курс черного рынка превышал польский более чем вдвое, таким образом, хлеб стоил 32 злотых. Нельзя забывать, что в рамках нацистской кампании по уничтожению евреев мы получали только треть от тех пайков, которые получали поляки, неудивительно, что и цены на черном рынке для евреев были в два раза выше.

Как следует из бухгалтерского отчета, во вступлении в ряды надзирателей не было никакого финансового смысла — единственной реальной мотивацией для евреев было получение информации. В гетто своевременно полученная информация была вопросом жизни и смерти. Мама рассказывала, что Юденрат, предположительно, доверял моему отцу получать разведданные, которые могли бы помочь спасти его друзей и соседей, и что на него можно было положиться в попытках смягчить немецкие приказы. Скорее всего, когда 1 февраля 1942 года папа вместе со своим другом Аароном Гринспеном и несколькими другими членами общины пошел в надзиратели, он, должно быть, надеялся защитить таким образом маму и меня в условиях все более опасной жизни в гетто. Я уверена, что мой отец был героем.

Долгое время существовало распространенное заблуждение, что евреи шли на бойню, как овцы, что они были пассивны и не пытались сопротивляться. Такое мнение примитивно и неверно. Евреи, конечно, были подавлены, но дух сопротивления царил по всей оккупированной Европе, особенно в Польше, Литве, Беларуси и на Украине. Подпольные движения возникали по всей нацистской империи того времени. Крупные восстания имели место быть в ста еврейских гетто, иными словами, в каждом четвертом.

Повстанцы не были настолько наивны, чтобы верить, что смогут полноценно освободиться от немецких угнетателей, но там, где они могли оказать сопротивление, они были неустрашимы.

Смягчая по возможности безаппеляционность нацистских приказов, проявляя доброту и гуманность перед лицом невероятного садизма и собирая информацию, которая, по его мнению, могла помочь спасти некоторых людей, мой отец по-своему незаметно помогал общему делу неповиновения. К такому выводу я пришла после повторного изучения его вклада в книгу Изкор: «Летом 1942 года прошел поток слухов о том, что в городах и соседних поселках происходят странные вещи». Он продолжал:

«Никто не знал, что все это значит. Мы не могли обмениваться информацией, всякая связь с этим районом отсутствовала. Мы были отрезаны от внешнего мира. Любые поездки в близлежащие города или деревни были строго запрещены. Почта, любая корреспонденция и отправка телеграмм прекратились сразу же после закрытия ворот гетто в 1941 году. Единственными людьми, которые могли выезжать за пределы города, в деревни и близлежащие поселки, были обладатели „зеленой повязки“. Ими были сборщики тряпья и торговцы кожей, которые покупали эти материалы у местных крестьян и поставляли их на фабрики, захваченные немцами. Эти „зеленые повязки“ приносили новости о депортациях, выселении евреев из многих городков, которые теперь объединялись термином Юденрайн — „очищены от евреев“, и непрерывных перевозках депортированных евреев.

Но куда?

Этого не знал никто. Ходили слухи, что депортированных отправляли в трудовые лагеря в Германии. Появилось на слуху слово „концентрационные лагеря“. Если кто-то осмеливался предположить, что евреев везут на смерть, окружающие не только предпочитали не слышать эту версию, но и клеймили тех, как сумасшедших.

Возможно ли, чтобы молодых и здоровых людей без увечий отправляли на верную смерть?

Во время молитв в синагогах, в период Великих Святых дней, царило ощущение, что вот-вот произойдет что-то ужасное. Что-то, по сравнению с чем голодное выживание в гетто казалось детской забавой».

Конечно же, нечто ужасное действительно случилось; на тот момент мне было около четырех лет. Я могу с точностью определить момент времени, потому что стол на улице Кшижова, 24 все еще был моей точкой отсчета. Когда мне было четыре года, мои плечи доставали до столешницы и мне больше не нужно было вставать на цыпочки, чтобы увидеть, что на ней.

Дверь квартиры открылась. Вошел мой отец и тяжело опустился на стул. Слезы текли по его щекам. Я помню эту сцену так, как будто она имела место сегодня. Я помню, где я стояла и где сидел мой отец, и где была моя мать. Мама была слева от меня, а папа — справа.

— Я отвел их к грузовику. Мне пришлось помочь им взобраться наверх, — сказал он. — Грузовик был полон. Полно стариков. Они сидели прямо в кузове, рядом с задней дверью. — Мой отец говорил о своих родителях, Эмануэле и Перл. — Мы просто смотрели друг на друга. Я видел выражение их глаз. Они знали, куда их повезут. Я не смог их спасти. Я ничего не мог поделать.

Немцы, должно быть, получали особенное садистское удовольствие, заставляя еврейских надзирателей вести своих собственных родителей на смерть. Двумя или тремя днями ранее моему отцу и другим мужчинам его возраста было приказано вырыть братскую могилу для своих родителей. Папа знал, что им всем предстоит, и был бессилен предотвратить это. Неоднократно размышляя об этом преступлении на протяжении многих лет, я пыталась утешить себя хотя бы тем, что, в конце концов, он смог им немного помочь, просто находясь рядом.

Но каким грузом, должно быть, стало для моего отца осознание того, что он не смог их спасти? Если бы он попытался помешать немцам, он, несомненно, был бы убит, и мы с мамой оказались бы еще более беззащитны, чем тогда были. Он оказался между молотом и наковальней. Что бы он ни сделал, выйти с честью из такой ситуации было невозможно. Каждый день ставил его перед новыми неразрешимыми моральными дилеммами.

В гетто и лагерях многие другие евреи так же, как и мой отец, были вынуждены делать нечеловеческий выбор по нескольку раз в день, каждый час, каждую неделю, каждый месяц, каждый год. Для евреев в оккупированной Европе не существовало правильных решений — были только плохие и еще худшие. Все, что они могли сделать, это принять чуть менее плохое решение. Один неверный выбор, и смерть обеспечена — им и их семье. Любой, кто когда-либо сталкивался с неотвратимым уничтожением, знает, что выжить можно только одним способом: делать то, что должно.

Я убеждена, что у моего отца не было выбора, когда он принимал решение пойти в надзиратели. Завербованным не давали никаких гарантий безопасности. Немцы регулярно убивали служащих этого подразделения, и Юденрат был вынужден пополнять их численность. Похоже, его выбрали в качестве офицера на замену погибшего. Я не думаю, что он добровольно вызвался бы служить там. Он согласился бы только в том случае, если об этом попросили лидеры еврейской общины, которые стремились поддерживать наилучшие стандарты в самых невозможных обстоятельствах. Это была должность, которую он ненавидел, потому что, несмотря на все благие намерения, от него требовали выполнения отвратительных обязанностей. Надзиратели из числа евреев должны были досконально выполнять приказы своих нацистских контролеров или подвергать риску себя и свои семьи. Это был чистой воды шантаж.

Честные полицейские, такие как мой отец, старались, где это было возможно, смягчать приговоры или посылать людям осторожные предупреждения, которые давали им шанс спасти свои жизни или, по крайней мере, выбрать наименее плохой вариант. Я считаю, что он сделал все возможное, чтобы облегчить страдания евреев Томашув-Мазовецки. Мама была его совестью, и она помогала ему ориентироваться в этом ужасном моральном лабиринте.

В тот день, когда мой отец рассказал нам о своих родителях, мама не только лично скорбела об убийстве семьи и друзей; ее горе усугублялось болью, которую испытывал мой отец, человек, за которого она вышла замуж по любви. За столом мама тщетно пыталась утешить моего отца, одновременно закладывая еще два кирпича в свою невидимую мемориальную стену.

Мне было трудно представить, что я больше не увижу своих бабушку и дедушку, но мне пришлось немедленно с этим смириться. Сегодня я с трудом представляю себе их лица: с годами воспоминания стерлись. Четко и регулярно в голове возникает лишь образ деда с желтой мерной лентой на шее в своем магазине одежды в Томашув-Мазовецки.

Что я отчетливо помню, так это слезы моего отца. Я помню исходящее от него чувство смирения. Он говорил очень тихо. Он не удивлялся тому, что их увезли, чтобы расстрелять. Мы все жили в ожидании скорой и страшной смерти. Мой отец словно оцепенел. То, как он и мама приняли смерть своих родителей, очень пугает меня и сегодня. Их состояние наглядно описывает, насколько сюрреалистичными были жизнь и смерть в гетто.

Моих бабушку и дедушку увезли в лес на окраине города. У меня нет доказательств того, что именно с ними случилось, но я полагаю, что они сделали бы все возможное, чтобы соблюсти традиционный еврейский ритуал перед лицом неминуемой смерти. Когда мы знаем, что вот-вот умрем, мы читаем молитву под названием Шма Исраэль.

«Слушай, Израиль: Господь — Бог наш, Господь один! Люби Господа, Бога твоего, всем сердцем своим, и всей душою своей, и всем существом своим».

Интересно, было ли у них время таким образом примириться со своей участью, было ли оно у других евреев, направляемых в газовые камеры в Биркенау? Я могу только представить, что с ними происходило. После того как они с трудом выбрались из грузовика вместе с другими евреями, приговоренными к смертной казни, они, скорее всего, услышали резкие немецкие голоса, приказывающие им идти к яме, вырытой их сыном и другими сыновьями еврейского народа. Перл и Эмануэль не говорили по-немецки; должно быть, они были совершенно сбиты с толку. Я подозреваю, что их последние минуты были потрачены на мучительные размышления о том, что нацисты могут сделать с остальными членами их семьи.

Я сомневаюсь, что они уставились бы на направленные на них ружейные дула. Очень многие были убиты выстрелом в спину. Один из них услышал бы пули, убившие другого, за долю секунды до того, как тоже упасть. Иногда после резни земля еще некоторое время гудела — это те, кто был похоронен заживо, тщетно пытались откопаться и вылезти наружу. Больше всего на свете я надеюсь, что они уже не дышали, когда на них посыпалась земля. Я молюсь, чтобы почва не сдвинулась с места после того, как лопаты были брошены в кузов грузовика, служивший катафалком, и рабов увезли, чтобы привезти на ту же работу снова, в другой день.

Все это время жизнь в гетто становилась все тяжелее и тяжелее. Все до единой семьи страдали от голода. Старики теряли сознание и умирали на улицах. Дети, которым разрешали выйти из дома, просили милостыню на тротуарах. Столовая, созданная общественными лидерами, давно перестала функционировать. Добросердечный молодой человек по имени Давид Голдман, который готовил еду специально для детей, заболел тифом и скончался. Тесные антисанитарные условия жизни привели к тому, что тиф распространился по всему гетто, как лесной пожар.

Очень скоро все стало еще хуже. В течение двух предыдущих лет мы жили без электричества, в темноте после захода солнца. Однако 23 октября гетто внезапно ярко осветилось уличными фонарями, которые не работали с 1940 года. Включились все огни по периметру нашей тюрьмы. Люди были ослеплены ярким светом, а их расшатанная психика пришла в еще большее смятение. Если напрячься, я смогу вспомнить, как выглянула в окно после наступления сумерек и осознала, что на улице стало светлее, чем днем. Свет дал нам понять, что нам негде спрятаться.

Откуда ни возьмись появились украинские добровольцы-нацисты, одетые в черную униформу и вооруженные автоматами. К ним присоединились поляки и литовцы.

«Все они были в стальных шлемах и вооружены, как для самого серьезного боя. Вскоре послышались звуки стрельбы и появились первые жертвы», — вспоминает мой отец в книге Изкор. — «При свете ангелы смерти, окружившие нас, лучше видели живые мишени, по которым они намеревались стрелять, и, таким образом, могли лучше насладиться зрелищем мучений, которые они собирались причинить обитателям гетто».

Чтение подобных описаний, найденных мною в книге, помогло возродить воспоминания, похороненные глубоко внутри. Во мне всегда жили смутные ощущения того, как я слышала стрельбу, испытывала ужас и наблюдала за покореженными болью лицами людей, с которыми я жила. Было больно воскрешать в памяти те ужасные дни. В то же время, благодаря свидетельским показаниям моего отца, написанным после войны, я смогла встроить эту часть моего детства в контекст и в историческую хронологию.

Через шесть дней после того как гетто осветили прожекторами, тревога содержащихся в нем евреев достигла апогея. Люди четко осознали, что их будут депортировать в лагеря смерти. В клубящемся тумане противоречащих друг другу слухов они собрались у штаб-квартиры Юденрата, требуя ясности. Возбуждение толпы пророчило серьезные неприятности Гансу Пихлеру, региональному командиру Шуцполиции, подразделению нацистского рейха. Он решил сменить общественное настроение и рассудил, что введение немецких войск не даст желаемого эффекта. Поэтому он передал проблему самому Юденрату — другими словами, лидерам еврейской общины, — поставив перед ними незавидную задачу по выполнению немецких указов.

Мой отец так описывает эти события в книге Изкор: «Вечером явилось гестапо во главе с мейстером Пихлером. Пихлер приказал еврейской полиции и санитарным работникам успокоить толпу, объяснить им, что „все в порядке“, и заверить людей, что все они останутся в гетто и никого не депортируют».

Я предполагаю, что мой отец был одним из тех, кто 29 октября 1942 года вышел по приказу нацистов к взволнованным людям, чтобы взять ситуацию под контроль. Если это так, ему пришлось, по приказу гестапо, предупредить своих соплеменников о том, что любой, уличенный в распространении ложных слухов о депортациях, будет расстрелян. У толпы не было иного выбора, кроме как разойтись. Само собой разумеется, все эти заверения были ложью.

Позже мой отец напишет: «Тем же вечером группа еврейских надзирателей, а с ними немецкие и украинские полицейские, вооруженные автоматами, появились на вокзале, где уже собрались сотни еврейских мужчин, женщин, детей и даже крошечных младенцев, родившихся в тот день или накануне».

Важно подчеркнуть, что у еврейской полиции не было оружия, только дубинки для сдерживания толпы. Немцы не вооружали еврейских надзирателей, опасаясь, что те набросятся на своих мучителей и откроют огонь. Когда я сидела и читала книгу Изкор, я чувствовала всю ту боль, через которую прошел мой отец, пока петля вокруг гетто затягивалась все туже.

В течение всего того дня несколько сотен евреев из соседних городов и деревень под дулом пистолета загнали за частокол из колючей проволоки, наспех возведенный в поле рядом со станцией, примерно в миле к северо-востоку от гетто.

С течением времени толпа волновалась все больше. День перешел в ночь, а все новых и новых евреев вытаскивали в поле, подталкивая прикладами винтовок, издевались над ними. Гестапо обвиняло в беспорядках еврейских надзирателей. И здесь я уверена, мой отец говорит в книге именно о приказах, которые он сам получил: «Mach mal Ordnung mit dem Juden-Gesindel»[4]. Очевидно, немцы хотели, чтобы еврейские надзиратели применили насилие против своего собственного народа. Становится понятно, что, когда такие, как мой отец, не смогли выполнить требования немцев, гестапо ворвалось внутрь частокола и начало избивать людей. Отец писал, что гестаповцы «бросились в толпу, чтобы навести порядок среди младенцев и их матерей, которые просто в течение суток стояли и ждали поезда, пребывая в неведении о пункте назначения…»

Мой отец не называет в своих воспоминаниях пункта назначения поезда. Возможно, на том этапе он действительно и сам его не знал. Я думаю, немцы крайне маловероятно сообщили бы им, что поезд направлялся в Треблинку.

Треблинка — слово, которое заставляет меня содрогаться по сей день. Его мир должен помнить, даже если самого места больше не существует. Немцы уничтожили лагерь в 1943 году, пытаясь скрыть доказательства своих военных преступлений. Все, что сегодня стоит на этом месте, — это гигантский каменный мемориал в стиле неолита, окруженный морем острых камней в форме акульих зубов, направленных в небо. У подножия центральной части памятника лежит камень в форме обожженной книги, на котором начертаны слова: «Больше Никогда».

Треблинка была спрятана в лесу, в 80 километрах к северо-востоку от Варшавы. В лагере активно работали шесть газовых камер. Он был одним из шести концлагерей, построенных нацистами с единственной целью: уничтожить 2 миллиона польских евреев. Со свойственной немцам продуктивностью и в целях ускорения массового убийства евреев нацисты наладили железнодорожное сообщение между Треблинкой, Варшавским гетто и Центральной Польшей, где мы и жили.

Похоже, где-то в офисе Третьего рейха сидел настоящий извращенец, по совместительству специалист по статистике, который не поленился подсчитать дополнительное количество железнодорожных путей, перекрестков и сигналов, необходимых для обеспечения точного и бесперебойного передвижения поездов смерти. Психопаты не смогли бы осуществить Холокост в одиночку: им помогала целая армия соучастников-дронов, хорошо образованных профессионалов, которые обеспечивали рутинную логистику бойни в самых что ни есть промышленных масштабах. Интересно, что случилось с этим маленьким человечком и его точилкой для карандашей, его аккуратными тетрадями по математике в синюю клетку и таблицей умножения на последнем листе? Пережил ли он войну? Оказался ли он на скамье подсудимых на Нюрнбергском процессе? Или ему удалось ускользнуть и вновь, после окончания войны, стать администратором на железной дороге? Этот статистик, возможно, и не нажимал на курок лично, не спускал баллон с «Циклоном Б» в желоб газовой камеры, но он, несомненно, тоже был военным преступником.

Последняя крупная депортация из Варшавы в Треблинку состоялась в понедельник, 21 сентября 1942 года. Для большей части мира — просто еще один обычный день, но мы называем его Йом-Киппур, День Искупления. Это самый священный день в еврейском календаре. Мы верим, что в этот день Бог решает судьбу каждого человека, и в этот день мы просим прощения за грехи, которые мы совершили в течение предыдущего года.

Выбор даты для этой последней поездки на поезде не мог быть более жестоким. Судьба евреев была окончательна предрешена нацистами. Всякая надежда на спасение угасла.

В конце концов они пришли и за нами.

Мой отец так описывает ночь перед тем, как первые евреи Томашув-Мазовецки сели в поезда, идущие в Треблинку:

«Всю ночь напролет эти несчастные люди ждали поезда, получив строгий приказ не трогаться с места. Евреи продолжали прибывать, пешком или на телегах — подгоняемые немецкими или украинскими дубинками и прикладами винтовок. Фашисты также вымещали свой гнев на еврейской полиции, которая изо всех сил старалась облегчить страдания интернированных, давая им воду или разыскивая родителей детей, заблудившихся и потерявшихся в суматохе».

Я знаю, что здесь описан личный опыт моего отца. Его избили прикладами за то, что он пытался проявлять к людям сострадание. Я помню, что видела, как он возвращался домой той ночью с запекшейся кровью на лице, а моя мать пыталась его отмыть. На следующий день он был вынужден снова выйти на улицу. Он пишет:

«На рассвете в пятницу, 30 октября, большинство евреев втиснули в железнодорожные вагоны, семьи разлучили. Поток евреев, изгнанных из своих городов, все не кончался.

На площади вокзала не хватало места для всех прибывших, поэтому некоторых из них отправили в город, чтобы затем депортировать вместе с евреями Томашува в неизвестном направлении.

Некоторых из них просто застрелили. Остальными забили пустые заводские цеха. Местные евреи хотели дать им еду и воду, но украинцы не позволяли им это сделать».

30 октября поезда для перевозки скота доставили в Треблинку более 7500 евреев из Томашув-Мазовецки. Все эти люди были отравлены газом, а затем сожжены на открытых кострах.

Апокалипсис обрушился на наше гетто на следующий день, в субботу, которую евреи называют Шаббат. Мы проснулись рано утром от грома ружейных прикладов, выбивающих входные двери квартирок.

Они пришли за мной, четырехлетним ребенком. Мы направлялись на селекционный отбор.

Отбор.

Слово, леденящее душу так же, как Треблинка. Что оно означало?

Жизнь или смерть.

Глава 4. Большой палец Калигулы

Еврейское гетто, Томашув-Мазовецки, оккупированная немцами Центральная Польша

31 ОКТЯБРЯ 1942 ГОДА / МНЕ 4 ГОДА

На тот случай, если мы не поняли сообщение с первого раза, оно повторялось на польском и идише. Солдаты орали в рупоры, выкрикивали команды, которые понимал и боялся каждый еврей: «Алле Юден раус» («Все евреи на выход»).

Слова эти были полны яда. Охранники прекрасно знали, насколько жестоким будет этот день. У них были свои приказы. Независимо от того, сколько раз они убивали раньше, они настраивали себя на то, чтобы пролить еще больше крови. Они создавали замешательство и панику, ломая наше сопротивление, чтобы было легче загнать нас туда, куда они запланировали.

Мама успела накинуть на меня пальто в попытке защитить от холода. Мы, спотыкаясь, вышли во двор, пронырнули под аркой и оказались на улице. Нас окружали охранники в разноцветной униформе, они выкрикивали приказы со всех сторон. Их глаза выпучились от ненависти и напряжения, ведь орать бесконечно занятие не из простых. Некоторые откинулись назад, натягивая удушающие ошейники на рвущихся вперед псов, пытаясь придержать их. Собаки давно учуяли ужас, исходящий от толпы замученных людей. Их слюнявые, стальные челюсти жаждали узнать, каков этот ужас на вкус. Им не терпелось полакомиться им. В нетерпении они расцарапывали когтями булыжники. Эти ужасные, смертоносные твари. Рычащие, кидающиеся, беспощадные.

Внизу, на булыжной мостовой улицы Кшижова, я почувствовала себя еще меньше, чем когда-либо прежде. Все солдаты возвышались надо мной, как горы. Сквозь полузакрытые глаза я оглядывала наших мучителей. Я старалась не крутить головой, чтобы не привлекать внимания кого-либо из окружающей нас стены шлемов с черепами, скалящих зубы, как стая волков, какого-либо из покореженных ненавистью лиц, источающих желчь.

Я не знала, чем были вооружены солдаты. Я только знала, что они выглядели опаснее трескучих винтовок и пистолетов. Все это время солдаты размахивали оружием из стороны в сторону. Я боялась, что они могут открыть огонь в любой момент. Мне казалось, что пистолеты все время нацеливаются прямо на меня. Представьте себе весь ужас четырехлетнего ребенка. И теперь, перечитав записи моего отца в книге Изкор, я понимаю, чему я стала свидетелем: «Всех евреев, остававшихся в гетто, выгнали из домов во дворы, где их ждала еврейская полиция, гестапо, украинцы и Синяя Полиция — все были вооружены автоматами, как будто собирались в бой».

Теперь я знаю, что Синие Полицейские, о которых писал мой отец, были поляками, «убийцами в форме», как их назвал историк Ян Грабовский, профессор изучения Холокоста, университет Оттавы.

Единственными офицерами, у которых не было оружия, были евреи, такие же, как мой отец. «Из домов на улицу выходили все новые и новые евреи, сопровождаемые еврейскими надзирателями. Эти евреи получили суровые предупреждения от коменданта Пихлера», — пишет он. Подразделение полиции рейха под командованием Пихлера состояло из бывших солдат, членов нацистской партии, связанных с СС. Они были так же жестоки, как любой фанатичный, ненавидящий евреев солдафон.

Из показаний моего отца очевидно, что Пихлер пообещал еврейским надзирателям ужасные последствия, если те ослушаются приказа и помогут кому-то из своих собратьев-евреев спрятаться, избежать депортации. Потому что тогда мой отец писал: «И поэтому каждый еврейский надзиратель должен был сопровождать свою собственную семью, иначе их могли убить на месте». Остается только догадываться, какие страдания это причиняло нашим мужчинам.

Держа оружие на уровне пояса, солдаты прицелились и приказали нам построиться, причем так, как будто мы собирались маршировать на параде. Мы должны были стоять неподвижно и не шевелить ни единым мускулом. Я молчала, затаив дыхание, прислушивалась к суетливому шарканью обутых в отрепье ног, нервным обрывкам разговоров и всеобщему тяжелому дыханию, к висящему в воздухе страху и напряжению. Внезапно меня потряс резкий скрежет выстрелов.

«Неподалеку раздались выстрелы, упали первые жертвы, море раненых взмолились о помощи», — пишет мой отец. Он продолжает: «Евреи сбросили свои рюкзаки и свертки, выстроились в ряды по пять человек, образовав двадцать или двадцать пять рядов, и таким образом, окруженные вооруженной охраной, двинулись к бывшей больнице на улице Вечношть[5], оставляя позади себя мертвых и раненых, а те падали по пути, не в силах поспевать за заданным поспешным шагом».

Мы двинулись по улице Кшижова и, дойдя до конца, повернули направо. Дети хныкали. Я знала, что лучше не плакать. Мама заранее меня этому научила. Некоторых несли на руках родители, и им хорошо была видна кровавая бойня. Меня окружали люди выше меня ростом, но сквозь щели между ними я видела трупы на земле, кровь, стекающую по каменным плитам. Я слышала, как люди причитали, проходя мимо тел, которые они узнавали. Мой отец подхватывает эту историю: «Дети, которые не могли найти своих родителей, плакали о них, других насильно вырвали из рук своих отцов. Соседние улицы огласились криками и рыданиями. Участники марша спотыкались о трупы своих близких, а немецкие и украинские убийцы обрушивали на их головы удары прикладов своих автоматов».

Я дрожала, идя рядом с мамой, сжимала ее руку изо всех сил. Я всегда боялась разлуки с мамой. Она была моей главной защитницей. Я не могу точно вспомнить, где был мой отец. Но теперь я понимаю, что он, должно быть, был где-то рядом, с внешней стороны плетущейся колонны. Я хотела, чтобы он был тоже рядом со мной, держал меня за вторую руку. Этот марш смерти был, несомненно, одним из самых ужасающих для нас с мамой воспоминаний. Должно быть, так же мучился и мой отец — оторванный от нас физически, он знал, что мы подчиняемся злобным прихотям гестапо, и ничего не мог поделать. Он был там, исполненный ненависти к немцам, которые заставили его подчиниться, но делал все возможное, чтобы попытаться спасти нас, и в то же время — запоминал, чтобы затем свидетельствовать.

Судя по стилю его письма, я могу с уверенностью сказать, что он плакал все время, пока писал.

«Улица наполнилась кровью, все больше жертв оставалось позади. Мужей отрывали от жен, дети искали своих родителей. Кровь, крики и слезы, а марш все не останавливался. Участники шествия добрались до больничного двора и снова выстроились в ряды по пять человек. Теперь рядов оставалось двадцать».

Больничный двор назывался Umschlagplatz — в буквальном переводе с немецкого — место для перевалки или передачи грузов. Зловещий эвфемизм, если его вообще можно определить как литературный прием. Отсюда сотни евреев отправлялись пешком на железнодорожную станцию. Я не помню, чтобы видела больницу, но отчетливо помню, как вышла на церковный двор.

Вот, опять же, рассказ моего отца, очевидца событий: «Недалеко от больничного двора, на улице Вечношть, где находилась маленькая церковь, провели тщательную проверку: солдаты гестапо снова и снова просматривали документы, разрешающие евреям оставаться в гетто и работать на немцев».

Он описывает еще один этап страшного процесса отбора. К этому времени мой отец подобрался к нам, чтобы убедиться, что, как он писал ранее, нас не застрелили на месте. Мы выстроились в ряд у церкви, за кирпичной стеной, которая была выше меня, ожидая своей очереди, чтобы пройти через двойные ворота из черного кованого железа. Но сначала мы должны были пройти Отбор.

Как иронично, что столь адское учреждение, как гестапо, выбрало церковь в качестве места для вынесения приговора. Святой Вацлав представлял собой небольшую, простоватую, побеленную поверх деревянных стен католическую церковь с крутой покатой крышей и луковичным шпилем над нефом, где должен был находиться алтарь. По обе стороны от церкви пролегали симметричные дорожки.

Путь преграждал офицер в форме, сидевший за столом и проверявший документы людей: он определял, годны ли они для работы и заслуживает ли их жизнь продолжения. Хотя бы еще на некоторое время. Мой отец оказался впереди всех. Мама стояла позади него, сжимая меня в своих объятиях. Я держалась за ее шею. Я отчетливо помню электрическое напряжение, повисшее в воздухе, когда мы приблизились к офицеру, проводившему отбор. Мама была в ужасе. Ее грудь вздымалась, и я чувствовала, как колотится ее сердце. Двое девочек цеплялись сзади за ее юбку — мои двоюродные сестры. Одной было четыре года, столько же, сколько и мне, другой пять — дочери моей тети, сестры моей матери. Как раз перед тем как ее увели гестаповцы, она жестом приказала им не отходить от моей мамы. Когда тетю уводили, она умоляла маму спасти ее девочек. Сейчас мы все вместе стояли за спиной другой семьи.

— Документы! — прорычал нацист.

Мужчина в очереди перед нами передал ему свои документы. Офицер пролистал пачку удостоверений личности с множеством штампов Третьего рейха и сказал:

— У вас есть документы только на четверых. Почему я вижу шесть человек?

— Со мной моя младшая сестра и ее сын, — ответил мужчина. — Они сильные, и они будут работать.

— Но у вас есть документы только на четырех человек, так почему же вас шестеро? — настаивал офицер.

Мужчина запаниковал, он попытался воззвать к здравому смыслу немца. В его голосе звучало отчаяние, он умолял.

— Но, господин старший лейтенант, вы ведь отбираете людей для работы, не так ли? Пожалуйста, господин офицер, пропустите нас. Битте.

— Ты что, принимаешь меня за дурака? Лжец! — прорычал офицер гестапо. Он поднял большой палец и зарычал, выворачивая запястье влево:

— Links[6].

Слева всех ждала немедленная смерть. Rechts — направо — означало жизнь.

Мужчина ахнул, осознав чудовищность только что вынесенного приговора. Но он взял себя в руки, пропустил пятерых членов своей семьи через ворота и пошел по тропинке налево. Я смотрела, как они идут рядом с церковью, по каменной дорожке, за небольшой группой деревьев. Там они сели на холодную землю, прижавшись друг к другу, вместе с остальными Проклятыми Евреями, направлявшимися к вагону для перевозки скота и, как мы теперь знаем, далее в лагерь уничтожения Треблинка.

Офицер гестапо проследил за их семьей через плечо, затем посмотрел на нас. Со своего наблюдательного пункта в маминых объятиях я смотрела сверху вниз на человека в форме, закутанного в свою толстую шинель, уютную и теплую. Мы стояли перед ним, дрожа от страха и холода на морозном ветру. Я не могла разглядеть его глаз. Но когда он наклонил на бок голову, чтобы посмотреть на моих родителей, я прекрасно разглядела эмблему на его фуражке. «Какая странная птица», — подумала я. Я видела ее раньше, но так близко — впервые. Рядом с блестящим козырьком, над которым красовался Reichsadler, имперский орел нацистской Германии, был изображен ухмыляющийся серебряный череп со скрещенными костями, голова смерти.

Гитлер присвоил себе геральдическую эмблему Древней Римской империи. Его территориальные претензии скопировали многие римские завоевания античных времен. Но он украсил своего имперского орла свастикой, унизив цивилизованное наследие Рима.

Офицер гестапо, сидевший за столом перед нами, был современным варваром, приодетым в безукоризненный нацистский костюм. Он подражал Калигуле, деспотичному римскому императору первого века, который использовал большой палец, чтобы диктовать судьбы побежденных гладиаторов. Сколько других Калигул в униформе сидели за такими же столиками в еврейских поселениях и гетто по всей Центральной Европе, мановением пальца решая, кто может пройти прямо через врата жизни, чтобы стать рабом, а кто пойдет налево, к вагонам для скота, перевозящим их прямо в ад?

— Wie viele?[7]

Мой отец ничего не сказал. Мама тоже на мгновение заколебалась, потом перевела дыхание.

— Три, — сказала она, протягивая руку за спину и отталкивая племянниц.

— Rechts, — ответил офицер, повернув большой палец. Мой отец шел впереди. Мама поставила меня на землю.

— Возьми папу за руку, — сказала она.

Я сделала, как сказала мне мама, и сразу же почувствовала себя в безопасности: от большой, теплой руки, обхватившей мою, шло невероятное утешение. Мы прошли через железные ворота и пошли по дорожке направо от офицера к небольшому кладбищу. Вместе — мама, папа и я — вышли на церковный двор.

Я оглянулась и увидела двух своих маленьких сестренок, стоявших в одиночестве, пока кто-то не забрал их. Больше их никто не видел.

Самое страшное, что этот офицер гестапо даже не взглянул на документы моих родителей — очередная отвратительная иллюстрация того, как мы могли принимать только плохие или худшие решения. Откуда моя мать могла знать, что нацисты не станут изучать документы? Почему он не проверил их в этот раз? Обычно они были такими привередливыми…

Маме пришлось принять молниеносное решение. У нее не было времени обдумать все варианты. Каждый шаг делался инстинктивно. С самого начала и до самого конца Холокоста мама прежде всего заботилась о моем выживании. Как и мой отец. Благодаря им я вошла в число тех немногих переживших Шоа еврейских детей из Томашув-Мазовецки.

В возрасте четырех лет я не понимала той цены, которую заплатили мои родители. Однако много лет спустя, когда я стала достаточно взрослой, чтобы понять, мама расплакалась и рассказала мне об офицере гестапо, сидевшем за этим столом.

— Он даже не открыл эти чертовы бумажки. Я убила детей своей сестры. Я отпихнула их от себя. Как я могу забыть их лица? Я отправила девочек на гибель.

Этот вечер стал поворотным моментом в жизни мамы, от которого она так и не оправилась. До самой смерти ее мучили гипотетические вопросы «Что, если бы?» Что, если бы она сказала, что нас было пятеро, а не трое? Были бы они все еще живы? Но в тот день не было времени размышлять о смертном приговоре, вынесенном моим двоюродным сестрам. Ее первоочередной задачей было сохранение наших жизней хотя бы в течение следующих нескольких горьких часов.

Глава 5. Церковный двор

Еврейское гетто, Томашув-Мазовецки, оккупированная немцами Центральная Польша

31 ОКТЯБРЯ 1942 ГОДА / МНЕ 4 ГОДА

Мы прошли через первый этап отбора, но до безопасности было далеко, как никогда.

На церковном кладбище мама, должно быть, чувствовала себя невыносимо одинокой. Убедившись, что мы прошли мимо офицера, мой отец был вынужден покинуть нас и вернуться к своим обязанностям по депортации евреев из гетто Томашув-Мазовецки. Людей повели колонной к железнодорожному вокзалу. У них отобрали обувь и вещи, затолкали в фургоны для перевозки скота.

Мой отец пишет, что к концу того дня из гетто выгнали около шести тысяч евреев. Всего за один день нацисты отправили в последний путь почти половину евреев нашего города.

Мы были лишь звеном многоходовой операции «Рейнхард», детища больного сознания Генриха Гиммлера, начальника СС, и прочих партийных лидеров, спланировавших Холокост как прочное здание на века. Операция «Рейнхард» задумывалась с целью физического уничтожения всех до единого евреев, живших в оккупированной Польше. В конечном итоге на счету именно этого проекта убийство примерно двух миллионов детей, женщин и мужчин, большинство из которых были польскими евреями.

Логистика операции «Рейнхард» была пугающе ясна. Слишком старые, больные или слабые евреи расстреливались еще в гетто или по пути на станцию. Их ликвидировали потому, что бесперебойная работа концентрационных лагерей уничтожения напрямую зависела от того, могли ли жертвы самостоятельно дойти от платформы до газовых камер. Те, кто не мог этого сделать, погибали немедленно. Ordnung muss sein — порядок прежде всего. Немецкая практичность и внимательность к деталям в самом бесчеловечном их проявлении.

Тот первый этап отбора, вычеркнувший изо всех списков моих двоюродных сестер, их родителей и большую часть семьи моей матери, был лишь страшным предвестником предыдущих. Немцы продолжали сокращать число людей, которые могли бы сойти за полезных работников. В книге Изкор мой отец упоминает по крайней мере о еще двух этапах селекции. Первый состоялся в тот Шаббат, 31 октября. Папа пишет, что даже те, у кого были рабочие документы, некоторое время еще задержались на фабрике, но затем все равно отправились на больничный двор, на один из нескольких промежуточных пунктов перед газовой камерой.

Каким-то образом мы с мамой, женщина и четырехлетний ребенок, пережили этот процесс. Время затуманило мою память, и я не помню собственного пребывания на фабрике. Так что свидетельство моего отца в книге Изкор является наиболее точным свидетельством того, что произошло. Он воссоздает образы, которые я не смогла бы даже попробовать передать. «На следующий день в бесконечной череде зверств наступило затишье», — замечает он, а затем продолжает повествование: «Убийцы, несомненно, устали после ночи кровопролития. Может быть, кто-то сходил в церковь, чтобы помолиться о помощи в правом деле рук своих? Вряд ли… Скорее, они пошли в гостиницу, чтобы напиться и набраться сил для следующего дня. Тем не менее охрана вокруг заборов из колючей проволоки была усилена во избежание побегов оставшихся».

Здесь я совершенно уверена, что мой отец имеет в виду самого себя. Одной из главных обязанностей еврейского надзирателя была охрана территории гетто по периметру, предотвращение побега интернированных. Нацисты использовали евреев, чтобы дистанцироваться от своих жертв и облегчить себе жизнь. Если мой отец действительно был вынужден стоять на страже у забора из колючей проволоки, окружавшего оставшихся евреев гетто, я могу только представить, какие душевные муки он испытывал. Должно быть, каждую секунду он полз по этическому и моральному минному полю. Не представляю, как ему удавалось выходить из подобного двойственного положения, когда работа надзирателя, с одной стороны, вероятно, позволяла выжить его ближайшим родственникам, в то же время предусматривала регулярное сопровождение своих друзей, соседей и других членов семьи навстречу смерти…

«Напряжение и ужас, в которые были погружены оставшиеся в тот день в гетто люди, не поддаются описанию», — пишет мой отец. — «Тем не менее они все еще надеялись, что дух зла стихнет и им позволят остаться в живых».

Но все эти надежды развеялись во вторник, 2 ноября 1942 года, когда события предыдущей субботы повторились с «еще большей жестокостью и рвением». Вот что пишет мой отец:

«С дикими воплями эти звери, готовые убивать, начали выгонять всех евреев из помещений на утренний холод начинающейся зимы. Немощные старики, мужчины, женщины и дети были выстроены рядами. Страшно было смотреть на 4–5-летних детей, разлученных со своими родителями, одиноко стоявших лицом к лицу со своими убийцами. Напуганные малыши колонной шли по больничному двору к своей неминуемой смерти».

Именно тогда произошел второй этап отбора:

«Немцы проверили уже выданные евреям разрешения на работу, а затем решили, кто останется в гетто, а кто будет депортирован. И снова жен разлучили с мужьями, а детей — со своими родителями. Каждая группа стояла особняком, и горе тому, кто пытался перебежать в другую группу. Удары прикладом винтовки по голове отбивали всякое желание попробовать еще раз».

Поскольку в то время я была очень мала, я не смогу воспроизвести точную последовательность событий, не смогу с уверенностью сказать, произошло ли то, что случилось со мной на церковном дворе, 31 октября или 2 ноября, но, когда бы это ни было, происходящее запечатлелось в моей памяти.

Нам приказали встать на колени, и я опустилась на землю рядом с мамой. Через некоторое время я смогла подвинуться и сесть на колени к ней. Она склонилась надо мной и прошептала слова ободрения — добрым, нежным голосом:

— Тола. С нами все будет в порядке только до тех пор, пока ты не закричишь и не пошевелишься. Веди себя как можно тише.

На церковном дворе воздух был наполнен стрельбой и криками ужаса и боли. Вокруг нас происходила резня. Мама наклонилась ниже и прижала меня к себе еще крепче. Мое лицо почти касалось земли. Я чувствовала мамин вес на своей спине. Хоть она и была худой, но для меня казалась тяжелой. Я не видела, что происходит. У меня звенело в ушах. Солдаты, должно быть, стреляли из тех устрашающих новых ружей, которые я заметила, когда нас вели по улицам. Они стреляли пулями гораздо быстрее, чем винтовки. Мамино тело непроизвольно вздрагивало и дергалось при каждом взрыве. Навязчивые крики сопровождали металлический грохот орудий. Химический запах висел в воздухе и заполнял мой нос.

Все это время, несмотря на свой собственный ужас, мама продолжала пытаться успокоить меня. Она делала все возможное, чтобы стать моим физическим и психологическим щитом. Одно ее хрупкое тело ограждало меня от града нацистских пуль. Немцы были капризны. Малейшее раздражение, и немецкие пальцы на спусковом крючке готовы были сжаться мгновенно. Мама старалась казаться маленькой и незаметной. Я чувствовала ее беспокойство; она старалась не привлекать внимания к себе и, следовательно, ко мне. Я находила утешение в том, что прижималась к ее коленям. Ее прикосновения всегда придавали мне силы и ощущение безопасности.

Я чувствовала, как колотится ее сердце, помню это ощущение, как будто это было вчера. Ее тело дрожало от страха и горя, осознания того, что ее сестра и племянницы умрут, если этого еще не произошло к тому моменту. Она не издала ни звука, несмотря на то что, без сомнения, беспрестанно кричала внутри от боли из-за своего поспешного решения отказаться от девочек. Что бы сказала ее сестра, увидев, как мама отцепляет детские ручки со своей юбки. Мама сдерживалась, чтобы не зарыдать вслух, но я чувствовала, как ее слезы капают мне на лицо.

Всякий раз, когда в моей памяти всплывают те ужасные дни, мое бесконечное почтение к матери взмывает внутри новой силой. Образ, который я храню и лелею, — это не только моя собственная мать, защищающая меня, но и обобщенный образ любой матери, в любых обстоятельствах верной древнему завету защищать своего ребенка, чего бы это ни стоило. С момента сотворения мира женщина носит своих детей в своем чреве, в своей душе, и охотно пожертвовала бы собой, чтобы продлить своим чадам жизнь.

Гитлер пытался уничтожить евреев, истребляя их детей. Так что моя мать не просто пыталась сохранить свою собственную семью, спасая меня. Ее борьбу за мое выживание можно считать актом неповиновения от имени всего своего народа. В условиях полного уничтожения даже один ребенок смог бы стать спасательным кругом для еврейской нации. Пытаясь спастись на кладбище у стен церкви Святого Вацлава, мама и представить себе не могла, что к концу Холокоста 150 членов ее семьи погибнут и что единственным человеком, который останется в живых, чтобы рассказать ее историю, буду я.

Я чту свою мать каждый день своей жизни. Я вижу мою Рейзел настоящей ветхозаветной праматерью Рахилью, которая защищала и оплакивала своих детей и вошла в историю как универсальная икона материнства. Символическая мать нации, Рахиль плакала о детях Израиля, когда их отправляли в изгнание. Мамины слезы, которые пролились на меня на кладбище, были такими же жгучими, как и слезы Рахили.

Тогда я с радостью принимала постоянную защиту моей матери. Я вспоминаю это чувство облегчения одновременно со звуками геноцида, которые так и звучат в ушах. Смазанные ружейные затворы задвигают патроны в патронники. Гортанные оскорбления и проклятия оформляют совершение убийства. Затихающее вдали ритмичное пыхтение паровоза, медленно направляющегося на север.

Почему меня не застрелили? Тогда мне казался чудом тот факт, что я выжила в этой бойне. Стрельба, казалось, продолжалась вечно. Я попыталась заглушить шум волевым усилием и всем сердцем возжелала, чтобы стрельба прекратилась. И тогда это произошло. Звон ослаб. Способность слышать постепенно вернулась. Моим ушам потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к наступившей леденящей тишине, хотя на церковном дворе было не так уж и тихо. Отовсюду доносились стоны и плач, люди тщетно пытались подавить их. Я по-прежнему ничего не видела, но чувствовала агонию, охватившую выживших.

Через мгновение я почувствовала, как моя мать расслабилась и немного приподнялась. Давление ослабло.

— Они перестали стрелять, Тола. Можно больше не бояться, — прошептала мама. — Они больше не будут стрелять. Они убили достаточно людей.

Откуда она это знала? Невероятно, но она оказалась права. Бойня закончилась.

Боль от того что конечности затекли в одном положении, теперь усугублялась муками голода. Когда в конце концов нам приказали встать, я едва чувствовала ноги. Я огляделась и уловила слабый, отдающий железом запах крови. Повсюду лежали тела. Море мертвых, застывших в неестественных позах тел. Среди них были и дети, которых я знала лично. Помню, что мы с мамой были в полусознании, когда нас под охраной вели обратно в гетто, по осенней темноте, мимо бесконечного моря трупов.

Неподалеку от нас мой отец стал свидетелем мужества племянницы моей матери. Ее звали Песка Пинкусевич. Песка могла остаться в гетто, потому что у нее было официальное разрешение на работу, но она подбежала к солдату гестапо и сказала ему, что хочет пойти со своими родителями и прочими членами своей семьи. Мой отец писал, что солдат гестапо честно предупредил Песку, что ее желание подразумевает «восхождение на небеса через дымоход», но девушка проигнорировала его предупреждение и со слезами на глазах повторила свою мольбу, несмотря на то что знала, что немец говорит ей правду. Мой отец, должно быть, был поблизости, когда солдат открыл ворота, потому что он услышал, как немец кричал Песке: «Иди, иди, глупая гусыня».

«Ее затуманенные слезами глаза сияли», — пишет мой отец. — «Она обняла своих родителей и прокричала: „Пусть на небесах, но вместе!“»

Конкретно этот немец был честен в отношении судьбы евреев, но те, кто отвечал за гетто, прибегали к различным уловкам, чтобы облегчить процесс загона людей в поезда. Повозки, запряженные лошадьми, направлялись на станцию, нагруженные багажом, который, как было сказано депортированным, они могли взять с собой — очередная ложь, призванная убедить людей в том, что они направляются в трудовой лагерь, и просто организованно лишить их всякого имущества.

Мой отец написал следующее:

«В колонне шла пекарша Брача, неся на руках дочь. Она почувствовала, что силы покидают ее, и что-то прошептала сопровождавшему ее надзирателю-еврею (которого она знала с прошлых мирных дней). Он забрал у нее ребенка и положил его на тележку.

Рядом с Брачей шла Регина Пакин из семьи Стерн…

Регина несла на руках свою трехлетнюю дочь Марилку. Маленькая девочка тоже знала надзирателя и сказала ему: „Посадите и меня на тележку. Я так устала“. Как только надзиратель разместил Марилку на тележке, охранник-немец так сильно ударил его автоматом по голове, что кровь залила все его тело».

Я уверена, что в этом эпизоде мой отец описывает себя самого, потому что я отчетливо помню, как он вернулся в нашу квартиру весь в крови. Ему повезло, что он тогда спасся.

«Немец уже взвел курок своего пистолета, но в этот момент его отозвал другой солдат. Раненый еврейский надзиратель из последних сил продолжал сопровождать тележку до станции; кровь пропитала его одежду. Он шел, как шли все евреи Томашува, сами не зная куда, сцепившись с родными руками, с ненавистью воззрившись на своих убийц. Они были окружены вооруженной охраной. Лица стоявших на обочинах польских горожан излучали удовлетворение. Мои сограждане, похоже, все еще до конца не верили в катастрофу, которая вот-вот обрушится на них. Даже те, кто был до предела истощен физически и морально, не выказывали никаких признаков отчаяния».

Мой отец описывает, как во время «кровавой оргии» немцы и украинцы загнали в каждый вагон для перевозки скота до 120 евреев. У них не было ни воды, ни каких-либо других средств для удовлетворения базовых человеческих потребностей:

«Когда оказалось, что больше человек в вагон запихнуть невозможно, их начали „утрамбовывать“ с неописуемой жестокостью, нанося удары кнутами по голове и прикладами винтовок, пока последний несчастный не был запихнут внутрь. Затем фургоны плотно заперли на засовы, а на крыше разместили солдата с оружием наготове, чтобы никто не попытался сбежать».

В тот день на железнодорожной станции Томашув разыгрывались предельно ужасающие драмы: семьи разлучены, дети и родители в отчаянии ищут друг друга. Украинские мясники ни на минуту не прекращали издеваться над своими жертвами. Не ускользнули от их внимания и присутствующие на вокзале еврейские надзиратели. Их тоже безжалостно избивали, прикладами ружей проламывая им черепа, после чего их бросали в вагоны, чтобы разделить последние страдания своих собратьев-евреев.

К концу того дня еще около восьми тысяч евреев были помещены в вагоны для перевозки скота и отправлены на верную смерть. Еще сотни были убиты на месте. В течение этих трех дней в газовые камеры Треблинки доставили около 15 000 евреев. Точное число погибших так и не было подтверждено. В большинстве записей того времени просто говорится, что сотни людей были убиты во время ликвидации гетто в Томашув-Мазовецки.

Сидя дома в Нью-Джерси и читая книгу Изкор, я возвращаюсь мыслями в оккупированную Польшу, мое сердце обливается кровью за моего отца, который, чудом не сойдя с ума, сохранил в памяти все, что засвидетельствовал. Он записал последние, ставшие впоследствии знаменитыми, слова раввина Гедалии Шохета, одного из самых набожных людей в гетто. Раввин прятал свою бороду с проседью за шарфом, опасаясь, что немцы обнажат штыки и срежут ее вместе с кожей.

«Раввин Гедалия стоял во дворе больницы и видел, как немцы-сатанисты безжалостно запихивали больных в грузовики, одновременно расстреливая прочих. Немцы с воспаленными от алкоголя лицами бегали вдоль рядов и били прикладами по головам своих жертв, а кровь все лилась и лилась».

Мой отец описывает, как, когда его прихожане были окружены со всех сторон, раввин сорвал свой «нашейный платок» и накрыл им голову, как он делал бы во время молитвы в синагоге: «Внезапно, — пишет мой отец, — он поднял голову к небесам и воскликнул: „И ты, Владыка Вселенной, со своей высоты видишь все это и молчишь?“»

Не поразительно ли, что даже раввин отвернулся от своего Бога и осудил Его. Неудивительно, что его вера была поколеблена до глубины души. Жестокость Холокоста привела некоторых из нас к выводу, что Бога не существует, потому что Он не вмешался в происходящее. В склепе Томашув-Мазовецки другой раввин, Эммануэль Гроссман, утверждал, что виноваты в произошедшем люди, потому что Бог дал им право индивидуального выбора. Гроссман носил ту же фамилию, что и мой дед по отцовской линии, хотя я не уверена, был ли он связан с нами кровными узами.

Чтение книги Изкор на идише стало для меня более сильным переживанием, чем [чтение] ее английской версии в переводе Морриса Граделя, одаренного лингвиста, который умер в 2010 году. Идиш более точен, я так и слышу интонацию, которой пользовались в то время: слова, их переплетение достоверно возвращают меня к агонии 2 ноября 1942 года, когда мой отец услышал последние мольбы раввина Гроссмана, описанные ниже. Мой отец пишет, что, когда раввин Гроссман шел со своей семьей на станцию, его «обычная уверенность в себе пошатнулась, хотя его лицо не выдавало никаких признаков внутренней борьбы»:

«Он верил, что наши враги окажутся повержены, но теперь его надежды рухнули. Отчаяния своего он решил не показывать. Он увещевал своих детей: „Идите, дети мои, спасайте свои жизни, но всегда помните, что нужно оставаться евреями и рассказывать всему миру о том, что немецкие убийцы сделали с нами“».

Я не знаю, выжили ли дети раввина. Я в этом сомневаюсь. Но мой отец принял его слова близко к сердцу и выполнил свой долг, засвидетельствовав и подробно описав характер преступлений нацистов в Томашув-Мазовецки.

Моего отца больше нет, и эту историю суждено рассказать мне. Он передал мне свою эстафету. Теперь я говорю от имени раввина Эммануэля Гроссмана и его семьи. Теперь я передаю эстафету своим собственным детям и внукам.

Согласно записям моего отца, в тот же день, после депортации, оставшимся евреям было приказано собраться. Себя саму я в этот день не помню, но, читая рассказ моего отца, мне стало ясно, что в толпе выживших обитателей гетто, должно быть, были и мы с мамой. Нам позволили жить, потому что нацисты посчитали, что мы все еще можем быть им полезны. Заставив нас наблюдать за творящимся с нашими близкими, немцы только усугубили наше горе, заставив нас убирать следы учиненной ими резни.

Под дулом пистолета нас заставили провести санитарную обработку места преступления, соблюсти нацистский принцип «никаких свидетелей, никаких следов». «В квартирках были отчетливо различимы пятна крови — кровь пожилых и больных евреев, которые не могли или не хотели вставать со своих постелей — их расстреливали на месте», — пишет мой отец в книге Изкор. — «На столах стояли тарелки с супом, который евреи не успели съесть, стаканы недопитого чая».

Будучи четырехлетним ребенком, я не могла тогда до конца осознать образы, которые появлялись перед моими глазами. Нет никаких сомнений в том, что я была травмирована жестокостью зрелищ, свидетелем которых я поневоле стала. Но больше всего мое сердце болит за моего отца. Я думаю, что его мучения были более глубокими. Он видел те же военные преступления, что и я, и многие другие жертвы, но с более близкого расстояния; он гораздо лучше, чем я, понимал масштабы того, что произошло. Он надеялся, что его положение позволит ему спасти больше своих родных и друзей, но вместо этого ему пришлось беспомощно стоять в стороне, пока их убивали у него на глазах. «И снова были душераздирающие сцены», — вспоминает он. — «Оставшиеся евреи, одураченные, ограбленные и подавленные, тщетно искали своих родных, не знали, что с ними случилось.

Немцы, пообещавшие не разделять семьи, обманули их самым жестоким образом. После того ужасного вечера оставшиеся в живых евреи чувствовали себя ветками, оторванными от дерева, полного жизни. Ужасное чувство одиночества охватило их.

Как они смогут пережить наступающую ночь? Как смогут они посмотреть в лицо утреннему солнцу? Среди оставшихся были и взрослые люди, но большинство из выживших были очень молоды. Повзрослели эти люди в мгновение ока. Теперь все они были сиротами, одинокими и опустошенными».

Согласно архивам Еврейского совета, с того дня мой отец перестал получать оплату за работу надзирателем, но он и другие члены Еврейской службы поддержания порядка были вынуждены лично утилизировать останки погибших в ходе ликвидации основного гетто. В общей сложности около двух сотен пятидесяти трупов были складированы по квартирам, на брусчатке и на церковном дворе. Еврейские надзиратели находились под постоянным присмотром немецкого военного эскорта: теперь им было приказано убирать тела своих же друзей, родственников, соседей и незнакомых людей — всех их без разбора и без церемоний закапывали на еврейском кладбище Томашув-Мазовецки.

Их скелеты все еще лежат там, переплетенные друг с другом. Где-то под плодородным слоем почвы. Растоптанные ногами. Над ними нет надгробий. Но их помнят. Если вы окажетесь в этом месте, пожалуйста, наклоните голову, подумайте об этих людях. Помолитесь, если сможете, чтобы такого никогда больше не повторилось.

Глава 6. Блок

Малое гетто, Томашув-Мазовецки, оккупированная немцами Центральная Польша

ЗИМА 1942 ГОДА / МНЕ 4 ГОДА

Наш мир сморщился до незаметного. Выжившие в Томашув-Мазовецки евреи собрались на четырех основных улицах: Всходня, Пекарска, Хандлова и Ерозолимска. Теперь мы были заключенными меньшего по размеру гетто, известного как Блок. Нас было около девятисот человек, и среди них мама, папа и я. Забор из колючей проволоки закрыл нас от внешнего мира, в частности от зданий, которые составляли прежнее, более крупное гетто. Нас охраняли немцы, украинцы и поляки. С их плеч свисали автоматы, которые оросили землю у церкви Святого Вацлава кровью нашего народа.

Северная оконечность улицы Ерозолимска была единственным официальным входом и выходом, неким порталом во внешний мир. Как мы все теперь знали, от этих ворот начиналась дорога длиной в 3,5 километра — она вела к железнодорожным путям и — смерти.

— Я думаю, они ни за что не позволят нам вернуться в те здания.

Я подслушивала, как мама шепталась с папой, когда нас под охраной вели обратно в наши новые бараки.

— Мы не можем вернуться в старые здания. Я думаю, они собираются убить нас по-другому, — говорила она.

Звук паровых двигателей и маневровых вагонов, доносившийся поблизости, вызвал у взрослых беспокойство. На тот момент, впрочем, нормальное железнодорожное расписание было восстановлено. Эти поезда предназначались не для нас. Жуткая тишина воцарилась на четырех улицах гетто. Весь поток звука, издаваемый пятнадцатью тысячами человек, унесся за горизонт в направлении Треблинки. Шок и коллективная подавленность охватили тех, кто еще дышал.

В последующие дни и недели стало ясно, что эти невинные души никогда не вернутся. Наши охранники не рассказывали нам, конечно, об их судьбе. Мы получали ошметки информации от тех немногих еврейских ремесленников, плотников и маляров, которым разрешалось работать за пределами колючей проволоки в сопровождении полицейских.

То, что мой отец пишет в книге Изкор, очень важно:

«Польский железнодорожник, время от времени встречавший евреев за пределами гетто, рассказывал им, что депортированных евреев сначала отвезли в Малинку (соседний город), а оттуда прямо на уничтожение!

И, когда эти евреи вернулись в гетто и сообщили остальным о том, что им сказал поляк, никто не захотел им верить. Люди предпочли думать, что это была просто шутка какого-то поляка-антисемита. В конце концов, представить себе такие невероятные вещи любому здравомыслящему человеку не представлялось возможным. Да как он мог такое сказать? Как могла прийти в голову такая мысль? Сжигать живых существ?!! Сжигать живьем стариков, женщин и детей? Нет! Нет! Нет! Невозможно!»

Немцы виртуозно вводили всех в заблуждение. Они хотели, чтобы оставшиеся в живых евреи поверили, что депортированные все еще живы. В последние часы перед смертью некоторых заставляли писать письма или открытки родственникам, в которых говорилось, что они счастливы и здоровы, трудятся в каком-нибудь отдаленном уголке Третьего рейха.

Мой отец вспоминал, что до людей в нашем Блоке дошел слух, что женщина, отправленная последним поездом в Треблинку, написала письмо, в котором говорилось, что она работает на ферме в Германии и что ее дети с ней. Никто не мог подтвердить этот слух, но им хотелось в него верить. Надежды, которую он давал, было достаточно, чтобы поддерживать всех нас в состоянии отрицания реальности. Выжившие отказывались верить в последствия резни, которую наблюдали собственными глазами. То, что нацисты намеревались продолжать убивать нас до тех пор, пока еврейская раса полностью не исчезнет с лица земли, находилось за пределами их понимания.

Оглядываясь назад, я понимаю, что большинство тех, кто находился в Блоке, страдали от «синдрома отсрочки» — состояния, описанного Виктором Франклом, выдающимся еврейским неврологом и психиатром из Вены, в книге «Человек в поисках смысла», написанной после того, как он пережил три года в концентрационных лагерях, включая Освенцим.

Франкл пишет: «Непосредственно перед казнью приговоренный испытывает иллюзию, что его могут помиловать в самую последнюю минуту. Мы тоже цеплялись за остатки надежды и до последнего момента верили, что все будет не так уж плохо».

В книге Изкор мой отец тоже описывает нечто подобное: «…евреи обманывали самих себя, привыкали к своей повседневной рутине, храня в своих сердцах надежду на грядущие лучшие времена».

Для нас с мамой эта ежедневная рутина включала в себя посещение Sammlungstelle, «сортировочного пункта». Бессовестно вводящий в заблуждение эвфемизм для обозначения хранилища всех личных артефактов, фотографий, картин, книг и семейных реликвий целого исчезнувшего сообщества. Здесь содержалось пятнадцать тысяч личных историй, уходящих корнями вглубь веков. Эти галстуки, шляпы, свитера, носки, туфли, костюмы, рубашки и юбки источали стойкий, очень индивидуальный аромат. Работа тех, кто остался, заключалась в том, чтобы классифицировать и сортировать имущество убитых евреев, сваленное волнистыми холмиками на полу заброшенной фабрики, упаковать вещи в ящики и отправить их в Германию. Сначала исчезли тела владельцев этих вещей. Вскоре за ними последовали их вещи. Вскоре стало казаться, что этих людей и их семей никогда не существовало.

Нацисты были одержимы идеей не тратить впустую ни одного полезного клочка. Как мы теперь знаем, даже тела не были неприкосновенны для Третьего рейха. Они не только унижали нас, пока мы дышали, но и бесчеловечно надругались над нашими останками. То, как они избавлялись от еврейских тел, оскверняло все заповеди наших религиозных традиций. Евреи обязаны захоронить тело как можно скорее после момента смерти. Это сострадательное обязательство относится и к казненным преступникам, и к павшим на поле боя, к каждому без исключения человеческому существу. Отказ в погребении — это тяжкое оскорбление. Без сомнения зная об этом, в лагерях уничтожения нацисты оскверняли тела жертв газовых камер — их волосы использовались для набивки матрасов.

Имевшиеся у евреев золотые зубы выдирались и переплавлялись на ювелирные изделия. Хищная немецкая военная машина требовала, чтобы ни один ресурс не был потрачен впустую. К счастью, в «сортировочном пункте» нас заставили обрабатывать вещи, а не человеческие останки.

Пока мы выполняли свои обязанности, немцы, вместо того чтобы охранять нас, грабили пустые дома в бывшем большом гетто. Они крушили стены и потолки в ненасытной охоте за сокровищами, в поисках драгоценностей, золотых монет или других ценностей, спрятанных депортированными. Обыскивая, как они предполагали, пустые дома и квартиры, они находили живых людей, слишком старых, слабых или больных, неспособных передвигаться, или тех, кого просто упустили из виду во время первого рейда. Этих бедных евреев приканчивали на месте, в своих постелях. После очистки от любых предметов, пригодных для утилизации, имущество сжигалось. Все мое нутро переворачивалось, когда я читала повествование моего отца — очевидца событий:

«Разбитые окна придавали домам вид слепых людей с выколотыми глазами. Тишина смерти витала над домами — и в то же время взывала к небесам. Тишина. Тишина и смерть пронизывали воздух, но среди тишины все еще был слышен плач малыша, внезапно вырванного из своей постели. Родительские кровати тоже хранили секреты; они были еще теплыми, подушки — влажными от слез матерей, которые плакали в них, чтобы не усугублять горе и страдания семьи».

Охранники не обязывали меня сопровождать маму на пункт сбора, но я оставалась с ней рядом весь день, каждый день, пока мы вместе разбирали вещи. Я слишком боялась оставаться в нашей комнате одна. Однажды, когда она отделяла одежду для мальчиков от одежды для девочек, один предмет одежды привлек мое внимание.

— Мне нравится этот свитер, — прошептала я маме.

Я говорила тихо, чтобы не привлекать внимания охранников, наблюдавших за нами с оружием наготове. Свитер был белым, украшенным мелким белым и розовым искусственным жемчугом. Мама взяла его у меня из рук, сложила и положила на стол поверх кучи других таких же предметов одежды. Она посмотрела на меня своими пронзительными зелеными глазами и подняла брови. Никаких слов не требовалось. Я знала, что лучше не протестовать. Мама молчала всю дорогу, пока мы не вернулись в нашу комнату в Блоке.

— Тола, тот свитер, который тебе понравился, когда-то принадлежал такой же четырехлетней девочке, как ты. Ее здесь больше нет. И скоро вся эта одежда тоже исчезнет.

Мне не нужно было никаких дальнейших объяснений. С тех пор я никогда не пыталась облюбовать какой-либо другой предмет одежды. Работая вместе с другими выжившими в гетто, моя мать воспитывала во мне идею о том, что я должна научиться довольствоваться минимумом.

Sammlungstelle стал своеобразной чашкой Петри, в которой пустили корни и расцвели моя сильная воля и самодисциплина. Мой юный разум усвоил раз и навсегда, что иметь меньше, чем другие, — это просто факт бытия. В нашей однобокой войне способность ребенка справляться с лишениями была бесценна. В конечном счете она могла решить вопрос между жизнью и смертью.

Однако тот краткий разговор с матерью был не просто уроком о вещах и их принадлежности; она передала мне гораздо более глубокое послание о самом нашем существовании. Каждый час, каждый день немцы уничтожали нашу самооценку и саму нашу сущность. Они стремились деморализовать нас и сломить наш дух. Каждое их действие было направлено на то, чтобы принудить нас к молчаливому согласию, в результате чего мы смирились с навязанным ими определением нас как недочеловеков. Моя мать учила меня, что очень важно почтить память наших умерших. В отсутствие мемориальных камней мы могли бы, по крайней мере, относиться к их имуществу с достоинством и уважением. Она внушала мне, что даже в самые мрачные времена мы не должны терять человечность, чувствительность и чувство собственного достоинства. Моя мать учила меня быть человеком — честным и порядочным. Это был урок о ценностях и принципах, который я запомнила навсегда.

После того случая, даже когда из-под кучи тряпья вынырнула красивая пара красных сапожек, мне удалось устоять. Конечно, мысленно я мгновенно представила себя в них, но я положила ботинки назад, на кучу детской обуви. Я помогала раскладывать одежду. Если я находила юбку, я помещала ее на гору женской одежды. То же самое с обувью и одеждой для мальчиков. Я провела семь месяцев своей жизни в качестве четырехлетнего, но вполне полноценного работника склада. В мирное время я, скорее всего, в этом возрасте посещала бы детский сад. Но что такое мир, я даже не знала, я знала только войну. Я получала начальное образование в самой необычной школе жизни и смерти.

Я не могла не понимать значимости предметов, которые нас окружали. Мы разбирали доказательства ужасного военного преступления. Но следователи так и не пришли. Привлекут ли когда-нибудь виновных к ответственности? Будем ли мы следующими, кого убьют? Все эти вопросы висели в морозном воздухе, пока женщины работали в тишине. Им не всегда удавалось подавить эмоции. Иногда кто-нибудь вскрикивал, когда узнавал одежду, принадлежавшую ее матери или ребенку. Тем не менее, конечно, она продолжала сортировать. Остановиться на миг — равнозначно добровольному самоубийству. Мы оказались в ловушке, и горю нашему некуда было излиться. Эта мука продолжалась в течение семи месяцев.

Некоторое время назад — я не могу точно вспомнить, когда именно, но где-то в пределах последних десяти лет, — я получила по почте чек от правительства Германии в Берлине. Чек был выписан на сумму 2000 долларов, в объяснении значилась компенсация за то время, что я занималась рабским физическим трудом (Zwangsarbeiter). Сумма смехотворная. Оскорбление. В мире нет количества денег, достаточного для компенсации того, что я пережила или увидела в гетто.

Когда мне было четыре года, мой кругозор ограничивался Блоком и сортировочным пунктом. Я не знала об изменениях, которые произошли в нашем обществе после депортации, но мой отец все видел. Благодаря его показаниям кажется очевидным, что наши преследователи немного расслабились после своих убийственных усилий в конце октября и начале ноября 1942 года. Еда внезапно стала более обильной. Для тех, кто соприкасался с поляками за пределами колючей проволоки, появилась возможность обменять одежду или предметы домашнего обихода на еду. Именно тогда я впервые увидела яйца. Их вкус и текстура стали настоящим откровением. Яичница-глазунья представляет собой настоящую революцию после супа из картофельной кожуры. Это был рай. Желток я просто обожала. В качестве лакомства моя мама иногда смешивала сахар с молоком и яичным желтком, взбивая смесь, гоголь-моголь на идише, которая также была отличным лекарством от боли в горле. У итальянцев есть похожее блюдо, называемое забальоне. Яйца сыграли роль преобразующей силы в том смысле, что они заметно улучшили жизнь и даже подняли мой моральный дух. Я не просто наслаждалась желтком, пока он перекатывался по моим вкусовым рецепторам, — я также с удовольствием наблюдала, как моя мама готовит яйцо, предвкушая его обогащающий вкус. Съев последний кусочек, я еще долго наслаждалась бесконечным вкусом во рту и теплом в животе. Яйца повысили мою оценку еды как таковой. Для голодающего ребенка картофельный суп из кожуры был просто топливом для борьбы с процессом самоуничтожения организма, а вот яйца тогда олицетворяли саму любовь — между прочим, я по сей день так же к ним отношусь. Потому что моя мама готовила яйца с любовью, и я это чувствовала. Когда человеку так долго отказывают в пище, еда приобретает почти сакральное значение.

В настоящее время у меня особые отношения с едой. Продукты питания священны для меня, я никогда не принимаю их как должное. Яйца остаются моей любимой едой в моменты печали. Если я грущу, я стараюсь побаловать себя яичницей-глазуньей, солнечной стороной наверх.

В конце 1942 года доступ к пище улучшил наше физическое самочувствие, но психологическое давление оставалось крайне тяжелым. Блок по-прежнему было запрещено покидать без разрешения. В качестве сдерживающего фактора немцы постановили, что, если кто-нибудь сбежит, другой оставшийся заключенный будет застрелен. В этой обстановке 900 выживших в Томашув-Мазовецки обнаружили новое единство цели и признали, что солидарность имеет важное значение. Классовые и имущественные барьеры, которые ранее разделяли нас, рухнули, и нас объединил гнев оттого, что весь мир нас покинул. Многие обратились к алкоголю, ища в нем облегчения боли. Некоторые подумывали о самоубийстве, но не решались, ведь наше уничтожение было, по словам моего отца, основной «целью нацистских палачей». «Поэтому, — пишет мой отец, — несмотря на все страдания и мучения, желание убийц не должно быть исполнено! Никакой капитуляции, никакого подчинения их желаниям! И, может быть, может быть, нам еще удастся увидеть наших близких живыми, а наших убийц мертвыми!»

Выдавал ли он желаемое за действительное или всерьез заявлял о намерениях? Каким бы ни был истинный смысл слов моего отца, наше сообщество явно было на пределе своих сил и не могло больше терпеть. «Мораль, честность, святость семейной жизни начали разрушаться, — пишет папа. — Одинокие мужчины искали общества одиноких женщин, а женщины искали общества мужчин. Стыд и скромность исчезли. Распущенность стала новой нормой! Никто не знал, что принесет завтрашний день. Пока мы живы, поживем полной жизнью, рассуждали они. В конце концов, мы не знаем, будем ли мы живы завтра!»

По сравнению с прежними еврейскими стандартами поведения, стало очевидно, что значительное число обитателей гетто окутало облако безнравственности. Но как можно кого-то винить в том, что он ищет нежной ласки, когда само существование висит на волоске.

Однако не все отказались от прежних ценностей. Верующие, соблюдающие религиозные обряды евреи отказались поддаться вспышке вседозволенности. Они не захотели позорить своих предков и цеплялись за надежду, что немцы оставят гетто в покое, ведь осталось так мало евреев, которые могли работать физически и на производствах. Гетто, действительно, простояло в относительном покое, пока колокол не ударил, провожая 1942 и встречая 1943 год.

Глава 7. Погребенные заживо

Малое гетто, Томашув-Мазовецки, оккупированная немцами Центральная Польша

ЗИМА 1942 ГОДА / МНЕ 4 ГОДА

Немцы и поляки отпраздновали наступление 1943 года, напившись до бесчувствия. И на первый взгляд казалось, что у нас действительно праздник, встреча следующего более счастливого нового года.

На стенах по всему гетто расклеили большие плакаты, откровенно предлагающие надежду на побег из плена. Они произвели настоящий фурор. Обычно плакаты использовались для информирования о новых правилах и положениях, неустанно изобретаемых немцами, с предупреждениями о том, что их несоблюдение или нарушение будут караться смертной казнью безо всякого судебного разбирательства. Теперь немцы обрисовали перед выжившими евреями Томашув-Мазовецки перспективу настоящего рая. Плакаты предлагали возможность перенестись на Святую Землю. Всем, у кого были родственники в Палестине и кто хотел бы принять участие в переселении, было настоятельно предложено зарегистрироваться.

Мой отец вспоминает, что эта новость вызвала бурные дебаты среди выживших евреев. «Вспыхнули страсти, начались споры», — пишет он.

Некоторые сочли предложение очередной ловушкой вероломных мучителей и предостерегали остальных. Другие считали, что план переселиться в Палестину был вполне осуществим в рамках переговоров об обмене пленными между немцами и англичанами, которые в то время официально управляли Святой Землей.

Как это часто случалось в гетто, победило принятие желаемого за действительное. Скептические голоса были подавлены, и люди начали регистрироваться толпами. Спрос возрос, когда немцы заявили, что уехать смогут не только те, у кого есть родственники в Палестине, но и те, у кого там есть друзья и знакомые.

«Через день или два немцы объявили, что список заполнен, и тогда евреи начали подкупать их драгоценностями, золотом, деньгами за то, чтобы только попасть в заветный список, места в котором якобы кончились», — пишет мой отец в книге Изкор. — «Те „счастливчики“, которым удавалось зарегистрироваться, сразу же начали собирать вещи, готовясь к путешествию в Палестину».

Каким-то образом моему отцу удалось внести наши имена в список. Мы пребывали в приподнятом настроении. Впервые за много лет мои родители излучали настоящее чувство оптимизма. Наконец-то появился шанс избежать массовых убийств, унижений и голода и переехать в место, которое мама и папа считали Утопией. Палестина являла собой вершину их мечтаний. Меланхоличный воздух, висевший в нашей комнате в Блоке, испарился. Я питалась счастьем своих родителей. Я не знала, что такое Палестина и где она находится, но понимала, что она олицетворяет безопасность. Когда мои родители были счастливы, и я была счастлива. Но настроение быстро сменилось отчаянием и паникой. Я не слишком уверена, служил ли все еще отец надзирателем на этом этапе. Согласно сохранившимся записям Юденрата, его последняя зарплата была выплачена перед депортацией евреев в Треблинку. Но независимо от того, состоял ли он на жалованье у полиции или уже нет, его умение собирать информацию сохранилось на прежнем уровне. Он обнаружил, что Палестинская акция оказалась такой же немецкой уловкой, как и предыдущие. Тех, кого зарегистрировали, обманули. Вместо этого им было суждено закончить свои дни в другом трудовом лагере или, возможно, еще где похуже. Наша семья и все остальные оказались в серьезной опасности.

В тот день отец ворвался в нашу комнату в ужасном виде, в слезах, запыхавшись.

— Мне удалось вычеркнуть нас из списка, — сказал он моей матери. — Но это было действительно тяжело.

Затем он снова выскочил за дверь, сказав, что должен предупредить других людей, чтобы они тоже попытались удалить свои имена. Кто-то явно извлекал выгоду из паники, охватившей Блок. Внимательно прочитав его описание происходящего в книге Изкор, я теперь понимаю, что он должен был кого-то подкупить на те небольшие деньги, которые у него оставались. Как он пишет, «посредники, которых ранее подкупали, чтобы включить людей в список, теперь требовали новых взяток, чтобы исключить из него одних и заменить другими».

Реальная ситуация прояснилась на рассвете 5 января 1943 года. Гетто снова окружили украинские и немецкие войска. Мой отец помнит, как несколько сотен евреев грузили пожитки на телеги и грузовики. Немцы продолжали притворяться, что всех их везут в Палестину.

Согласно Энциклопедии лагерей и гетто за 1933–1945 годы, опубликованной Мемориальным музеем Холокоста в США, до Палестины добрались около шестидесяти семи евреев из Томашув-Мазовецки. Сначала их перевезли в Вену, затем в Турцию и далее на Святую Землю после обмена на немецких военнопленных. К сожалению, большинство из них проехали не более 11 километров до маленького городка Уязд. Там, в тени призрачного, разрушенного замка семнадцатого века были расстреляны несколько десятков евреев. Остальные были отправлены в газовые камеры Треблинки.

Без сомнения, нашей маленькой семье повезло, мы спаслись, как и те, кого удалось предупредить моему отцу. Он был удручен тем, что не смог предупредить больше людей. Однако с этого момента мой отец был не в силах остановить неумолимое продвижение нацистов к окончательной ликвидации гетто.

Мы с мамой продолжали нашу повседневную рутину сортировки, укладки и упаковки одежды в Sammlungstelle. Теперь к грудам добавились вещи жертв «палестинского» проекта.

Однообразие было нарушено ранним мартовским утром, когда нас разбудили знакомые крики, наполнявшие всех ужасом:

— Alle Juden, raus[8].

Нам было приказано выстроиться вдоль Пекарской, одной из четырех улиц Блока. Перед нами поставили корзину, и офицер гестапо резко обратился к нам. Корзина должна была быть немедленно наполнена украшениями и любыми другими ценностями, которые у нас еще оставались. И это была не просьба.

Можно было рукой ощутить плотность тревоги, повисшей в воздухе, прокатившейся над толпой. Немцы знали, что люди неохотно отдают имущество, которое может пригодиться в будущем, в ситуации обмена на еду или саму жизнь.

Внезапно солдаты наугад вытащили из строя четырех человек и расстреляли их. Это возымело желаемый эффект. По команде немцев оставшиеся евреи вернулись в свои дома и вытащили из своих тайников все небольшие оставшиеся ценности. Корзина вскоре наполнилась. Конечно, люди ценили жизнь выше материальных благ. Но и потеря денег, драгоценностей, золота или серебра уничтожила последнюю надежду. Она исключала возможность выкупить путь к безопасности всякий раз, когда снова рядом появится призрак внезапной смерти. Облако отчаяния, нависшее над Блоком, потемнело.

Настроение лишь немного улучшилось к тому времени, когда несколько недель спустя наступил Пурим. Традиционно Пурим, один из самых радостных праздников в еврейском календаре, посвящен выживанию евреев в V веке до нашей эры, когда персидские правители намеревались уничтожить их. Некоторые описывают Пурим как Еврейский эквивалент карнавала, когда иудеи восхваляют семейные ценности, единство, объединение и победу над невзгодами. На том этапе немецкой оккупации — три с половиной года после ее начала и особенно после предыдущих шести месяцев — идея победы над нашими угнетателями казалась чем-то из области фантастики. Тем не менее праздник придал нам столь необходимые силы. Мой отец пишет: «20 марта 1943 года. Сегодня канун Пурима, теплый, солнечный день. Даже работа по сбору и сортировке еврейского имущества протекает с более легким сердцем. Немного „праздничного настроения“, — продолжает он, — добавилось после традиционного чтения священного свитка Эстер (еврейки, которая стала царицей Персии и прославляется в иудаизме как героиня)». В свитке рассказывается о том, как заговор с целью уничтожения евреев (задуманный Аманом, визирем или высокопоставленным чиновником персидского двора) был сорван Эстер вместе с одним из ее двоюродных братьев. «Что бы ни происходило, в тот вечер все было бы забыто», — пишет мой отец. — «Выжившие в гетто собрались вместе, немного покушали, выпили бокал или два, может быть, даже спели, и, возможно, на час или около того бремя их трагедии полегчало».

Однако в пять часов вечера к воротам гетто подъехал грузовик, и немецкий полицейский крикнул:

— Aufmachen ihr dreckige Juden-schwein[9].

Мейстер Пихлер вошел в гетто и вручил еврейским полицейским список имен. Он сказал им, что все, кто значится в списке, должны немедленно собраться, так как их отправляют в трудовой лагерь. Самым важным человеком в списке был доктор Эфраим Мордкович, настоящий герой гетто, который во время оккупации творил чудеса. Несмотря на нехватку медикаментов и гибель стольких коллег, он неустанно работал, исцелял больных и облегчал страдания своих собратьев-евреев, особенно во время эпидемии тифа.

Доктор Мордкович, согласно приказу, прибыл на сборный пункт со своей девятилетней дочерью Кристой, которая одной рукой цеплялась за него, а в другой сжимала сверток с вещами. Он повернулся к начальнику полиции Хансу Пихлеру и спросил его, куда они направляются. У меня кровь застыла в жилах, когда я прочитала описание этой сцены словами отца в книге Изкор: «Пихлер саркастически выпалил: „Вас отправляют в место отдыха“. Маленькая Криста со слезами на глазах спрашивает: „А почему нас отправляют именно сегодня? — в тот вечер она пригласила своих друзей [праздновать Пурим]. — Может быть, мы могли бы отложить наше путешествие на завтра?“ Пихлер положил руку ей на голову, и она почувствовала, что это рука убийцы, и, вырвавшись из его рук, со слезами на глазах прильнула к отцу. Тем временем прибыли все, кто был в списке, и их вместе с багажом погрузили в машину. Двадцать одного человека».

Среди них были оставшиеся в гетто врачи, пациенты импровизированной больницы, несколько еврейских надзирателей и последние выжившие представители интеллигенции Томашув-Мазовецки. «Процессия направилась к кладбищу. Подгоняемые прикладами, жертвы выпрыгнули из грузовика, который остановился рядом с огромной свежей ямой (втайне от евреев ее заранее вырыли поляки). Пихлер сразу же приказал несчастным евреям раздеться. Затем по кладбищу разнеслись ужасные крики. Две женщины, Язда Рейгродска и ее сестра, отказались, а одна из них даже начала драться с убийцами. В какой-то момент обе женщины с криками побежали к забору. Криста расплакалась и тоже бросилась к забору. Именно тогда появился Иоганн Кропфич, печально известный австрийский палач, убивший множество детей. Именно Кропфич, известный своей садистской привычкой стрелять в головы маленьких детей, всадил пулю в голову маленькой Кристе, прервав ее плач. Другие мясники начали стрелять в евреев, стоявших на краю могилы».

Пихлер и два других нациста побежали за двумя сестрами, открыли огонь из пистолетов и убили их. Мой отец был свидетелем реакции немцев: Die verfluchten Hunde haben die Kleider verseucht[10].

«Польские рабочие засыпали могилы», — вспоминает мой отец. — «Впоследствии говорили, что земля на могилах продолжала вздыматься в течение некоторого времени после убийств».

Я — одна из последних живых ниточек памяти, которая еще может рассказать миру о докторе Мордковиче и его дочери Кристе, которая была всего на пять лет старше меня, и еще о девятнадцати евреях, убитых в тот день. Всего через несколько часов после того как некоторые из них были похоронены заживо, карабкались в предсмертных судорогах на поверхность, мы с мамой уже, как обычно, разбирали их одежду на сортировочном пункте. Среди прочих вещей оказались два окровавленных платья, испачканных грязью, с того самого еврейского кладбища. Мы узнали их.

Эта резня вошла в историю Томашув-Мазовецки как нацистская Пурим-акция. Она стала напоминанием, в дополнение к предыдущим, о произвольном характере немецкой оккупации. В течение нескольких недель жизнь следовала монотонной рутине, затем прерывалась очередным приступом садистского насилия. Напряженность усилилась месяц спустя, в середине апреля, когда в 112 километрах от нас еврейские повстанцы в Варшавском гетто начали свою героическую битву против элитных немецких войск. Солдаты, охранявшие нас, боялись, что восстание может распространиться на другие гетто. В Томашув-Мазовецки им не о чем было беспокоиться. Мы были зажаты на четырех улицах и полностью окружены. Наши комнаты обыскивали по нескольку раз. Немцы знали наверняка, что у нас нет оружия. Чем мы могли атаковать их? Тем не менее они все равно открывали огонь, если кто-нибудь оказывался достаточно храбр, чтобы рискнуть перелезть через колючую проволоку.

Все это время в Sammlungstelle мы неустанно работали над одеждой. Горы изъятого имущества поуменьшились.

Скоро от них ничего не останется. А ведь эти предметы одежды были самой причиной нашего дальнейшего существования. Имущество мертвых поддерживало в нас жизнь. Что произойдет, когда склад опустеет, а наша работа подойдет к концу? Что бы с нами стало? К маю 1943 года уже не было необходимости приходить на работу всем составом — прямая угроза тем, кто оказывался непродуктивен и больше не работал на благо Третьего рейха. Было ощущение, что на горизонте образовалось что-то новое. Опыт научил нас, что перемены в наших обстоятельствах никогда не приносили ничего хорошего.

Мрачное настроение усугублялось зловонием гниющих отходов. В не по сезону жаркую погоду вокруг куч мусора роились мухи. За колючей проволокой, до самого горизонта, мир был насыщен красками, природа облачалась в свои летние одежды. Красота была настоящим праздником для глаз и в то же время подчеркивала глубину нашего отчаяния.

К этому моменту в гетто оставались около семисот человек. Их число сократилось после отправки небольших групп в трудовой лагерь в городке Ближин в 80 километрах на юго-восток.

30 мая было объявлено, что должен состояться еще один отбор. Само слово Отбор вызывало чувство панической тревоги. Мы уже знали, что обычно это слово означало смерть. Гестапо объявило о намерении отобрать тридцать шесть человек, которых планировалось оставить в гетто: их имена зачитали. Мы трое оказались в списке: мама, папа и я. В то время я была слишком мала, чтобы осознать всю важность этого события, но для моих родителей и других тридцати трех человек это был страшный момент. Они боялись, что нас немедленно расстреляют или отвезут на кладбище и там казнят.

Остальные жители гетто, около шестисот пятидесяти человек, вернулись в жилища, чтобы собрать кое-какие необходимые вещи.

«Матери будили детей от глубокого сна, торопливо одевали их, обливая горячими слезами», — пишет мой отец. — «Они знали, что уход из этого места означал, что их будущее еще более тревожно. Люди бежали к своим родственникам, друзьям, помогали друг другу собирать вещи и держались друг за друга, будто прощались в последний раз».

Воздух пронзил свисток, приказывающий всем жителям гетто собраться на Appellplatz — пункте сбора. Тревожное предчувствие пробежало по выстроившимся в пять рядов несчастным. Затем имена тридцати шести избранных снова зачитали вслух, и мы отошли в сторону. Немцы приказали оставшимся 650 следовать к железнодорожной станции.

«Почему вы оставляете нас позади? — кричали люди вокруг меня, когда колонна евреев в последний раз проходила через ворота гетто. Крик этот пронзил воздух, как нож, достиг небес, он исходил прямо из сердец матерей», — пишет мой отец. — «Леденящее душу зрелище. Пихлер ухмыльнулся и приказал нашей группе следовать за ним в Sammlungstelle. Нас втолкнули в здание и заперли внутри. Дверь охраняли охранники в шлемах с автоматами. Немцам доставляло удовольствие нагонять на нас ужас. Все, кто был внутри, в любой момент ожидали, что их отведут на кладбище и расстреляют», — пишет мой отец.

Я не могу вспомнить, как долго мы были заперты на складе, но я точно помню, что неподалеку слышалась стрельба. Теперь я понимаю, что это было. Немцы переходили из квартиры в квартиру, из комнаты в комнату на четырех улицах Блока, убивая всех, кто все еще прятался или был слишком болен, чтобы двигаться.

Некоторые из тех, кто был убит в тот день, остались, потому что не могли смириться с перспективой отправки на бойню в вагоне для скота, они предпочли умереть в знакомой обстановке.

После того как грохот оружия прекратился, охранники открыли дверь, и мы поняли, что на этот раз нас пощадили. Они заперли нас, потому что хотели, чтобы мы думали, что мы следующие, а также потому, что им не нужны были свидетели.

Многие евреи, читающие это, прямо сейчас будут глубокомысленно кивать себе и думать: я знаю, почему они выжили — гематрия. Гематрия — это еврейская разновидность нумерологии, в которой каждая еврейская буква имеет числовое значение. Таким образом, считается, что некоторые слова обладают мистической силой. Ключевое слово в нашем случае — chai — означающее «жизнь». Числовое значение слова chai равно восемнадцати — отсюда еврейская традиция дарить подарки, скажем, в восемнадцать долларов или кратные восемнадцати, как доброе пожелание на всю жизнь. Тридцать шесть — дважды восемнадцать — особенно благоприятное число. Оно олицетворяет две жизни.

Возможно, сам факт, что в тот день из всего населения гетто отобрали тридцать шесть человек, был совпадением или, возможно, в этом все-таки была замешана высшая сила. Кто знает? В любом случае именно мы, запертые на том складе, получили второй шанс на жизнь.

Нельзя отрицать, что мне невероятно повезло стать одной из немногих детей, избежавших резни в родном городе. Однако то, что последовало за этим, оказалось чем угодно, только не привилегией.

Гестапо приказало нам очистить четыре улицы Блока. Внутри и снаружи. Мы должны были уничтожить все доказательства военных преступлений. Самым важным из всего этого было то, что не должно было остаться никаких следов плоти или крови. Мы должны были создать видимость, что евреи ушли организованно — что им не причинили никакого вреда — на случай, если Красный Крест или другая предположительно нейтральная организация начнут задавать нежелательные вопросы. Вместе с тем я сомневаюсь, что немцы разрешили бы Международному Красному Кресту доступ в гетто. Скорее всего, территория готовилась к распределению между поляками или немцами, в рамках плана Гитлера по отбору населения для Третьего рейха исключительно по фактору принадлежности к арийской расе.

Задачи, которые ставили передо мной на пятом году от рождения, не должен был выполнять ни один ребенок, а я не могла не то что спрятаться — и глаз отвести не разрешалось. Картины, которые я наблюдала в те последующие недели, преследуют меня по сей день и не дают мне спать по ночам, а после прочтения книги воспоминания всколыхнулись с новой силой. Вот уже почти восемьдесят лет мне снится один и тот же повторяющийся кошмар, в котором я хожу среди мертвых тел. Этот сон всегда заставляет меня проснуться, после чего уснуть повторно не получается, все мои мысли возвращаются к Томашув-Мазовецки.

Мы не могли перевезти тела убитых на еврейское кладбище и обеспечить им вечный покой в священной земле. Мы похоронили их прямо рядом с теми зданиями, возле которых они погибли. Мой отец вырыл могилы, а затем мы снесли тела с кроватей и пола, на которых они закончили свой земной путь, вниз по булыжной мостовой и сложили в неглубокую яму.

Я помогала как могла: держала руку, голову или ногу, пока мои мать и отец пытались уложить трупы в эти примитивные могилы. В глубине моего сознания засело зловоние смерти в начале летней жары и выражение агонии на лицах трупов. Вместе с тем среди всего этого мракобесия я из последних сил цеплялась за человечность моих родителей — они относились к мертвым с достоинством, которого те заслуживали.

Впервые за почти четыре года массовых убийств моему отцу удалось произнести кадиш — традиционную траурную молитву по погибшим — под носом у охранников с автоматами наготове. Это был еще один акт неповиновения.

— Да возвысится и освятится его великое имя! — нараспев произнес мой отец.

— Амен, — шепотом ответила моя мать.

— В сотворенном им мире пусть установится его царская власть, пусть взрастит он для людей спасение. Пусть приблизит он приход Машиаха своего.

— Амен!

— При жизни скажем: Амен! Да будет его имя великое вечно благословенно! Да будет имя нашего Творца благословляемо и восхваляемо, прославляемо нами и возвеличиваемо, и почитаемо. Воспеваем все имя Великого Создателя.

— Амен!

— Амен! Превыше всех благословений и песнопений, восхвалений и утешений, произносимых в мире, все скажем Амен!

— Амен!

— Просим о том, чтоб нам были дарованы с небес крепкий мир и жизнь счастливая, скажем: Амен!

— Амен!

— Устанавливающий мир на небесах он нам пошлет мир, нам и всему Израилю. Все скажем: Амен!

— Амен!

Мои родители читали молитву, засыпая тела землей, а охранники не знали, что соблюдается важная еврейская традиция. Я уверена, что мои мать и отец думали о своих родителях и других убитых членах семьи, когда произносили эти древние слова.

Возможно, они читали Кадиш в уединении наших переполненных комнат, сначала в большом гетто, а затем в Блоке. Не знаю точно. Но я никогда раньше не слышала этой молитвы. И это несмотря на то, что по материнской линии я происхожу от длинной линии хасидских ученых-богословов; я понятия не имела, что говорили или делали мои родители (хотя я понимала всю важность и проникновенность ритуала), что доказывает, как трудно было исповедовать нашу веру в условиях оккупации.

Я нахожу невероятным, что мое первое осознанное соблюдение еврейского религиозного ритуала произошло после военного преступления, в присутствии не раввина, а нацистских солдат, которые могли убить нас, не задумываясь. Оглядываясь назад, я поражаюсь, что кому-то удалось в такое время восхвалять Бога.

Когда похороны закончились, мы перебрались в дома, смыли пятна крови, подобрали фрагменты костей, прибрались на кухне. Мы подмели полы. Мы продезинфицировали ванные комнаты. Мы перестелили кровати. Мы разгладили подушки. Все должно было быть идеально. Под страхом смерти нам запретили оставить следы случившегося. Я не отходила от родителей, помогая всем, чем могла.

Нам потребовалось три месяца, чтобы очистить место преступления нацистов. Мы закончили к первой неделе сентября, за три дня до моего пятого дня рождения.

— Мы изжили себя, — однажды услышала я, как моя мать шептала моему отцу. — Нам больше ничего не остается делать. Теперь мы обречены. Теперь они наверняка убьют и нас.

Через четыре года после вступления в Томашув-Мазовецки, в сентябре 1939 года, немцы выполнили наказ Гитлера и национал-социалистического движения. Они полностью завершили этническую чистку евреев. Яркое, высококультурное сообщество, существовавшее более 200 лет, теперь вымерло.

У немцев для обозначения проведенной операции была специальная фраза.

Томашув-Мазовецки теперь был очищен от евреев, Judenrein.

Только 200 евреев из Томашув-Мазовецки пережили Холокост. После войны некоторые вернулись в свои прежние дома, чтобы попытаться найти потерянных родственников. Но воспоминания о том, что там произошло, были настолько страшными, что в итоге люди осели в другом месте.

Тем не менее сегодня в городе все еще присутствует еврейское сообщество. На заросшем еврейском кладбище, где покоится так много моих родственников, и в садах Блока — на тех четырех улицах: Всходня, Пекарска, Хандлова и Ерозолимска. Я думаю об этом месте с содроганием после того, что там произошло. Но для меня этот крошечный уголок мира навсегда останется священной землей.

Глава 8. Лагерь «Желтой смерти»

Трудовой лагерь Стараховице, оккупированная немцами Центральная Польша

ОСЕНЬ 1943 — ЛЕТО 1944 ГОДА / МНЕ 5 ЛЕТ

Грохот в дверь — прикладом винтовки, сопровождаемый резким приказом на немецком языке, — потребовал нашего полного внимания.

— Вы съезжаете. Разрешается по одному чемодану на каждого. Сбор на Аппельплац через пять минут. Быстро.

Солдаты снова пришли за нами. Мы в любой момент ожидали, что они придут, но все равно каждый раз вызывал шок. Мы все дернулись, как будто нас ударили электрошокером. После четырех лет оккупации у нас оставалось очень мало имущества. Тем не менее мои родители как можно быстрее побросали одежду и другие важные вещи в чемоданы.

Мы вышли за дверь, не оглядываясь, и направились к сборному пункту. Другие оставшиеся в живых жители Томашув-Мазовецки, спотыкаясь, выходили на улицу с встревоженным видом. Оно самое? Нам пришел конец?

Потом я увидела немецкий армейский бортовой грузовик с брезентовым покрытием, изрыгающий черные выхлопные газы; двигатель работал на холостом ходу. Задняя дверь была опущена. Когда мы быстро шли по булыжной мостовой, я посмотрела на отца, который, в свою очередь, обменялся встревоженными взглядами с матерью.

Я никогда прежде не ездила на грузовике, но видела их из окна. Я оглянулась на свою мать. Лицо выдавало ее. С тех пор как было образовано гетто, они много раз видели, как разворачивался этот сценарий, и лишь изредка депортированные добирались до места назначения, указанного немцами. Нацисты постоянно лгали. Даже посылая людей на смерть, они все равно создавали впечатление, что евреи отправляются в место получше. Предложив людям наперсток надежды, немцы смогли приступить к своей промышленной бойне в условиях относительной тишины. Надежда стала соучастницей убийства.

Моя мать первой забралась в кузов грузовика. Мой отец передал ей чемоданы. А потом он поднял меня и передал на руки моей матери. Под холстом было не так уж много места. Места на скамейках были заняты другими выжившими в гетто и вооруженными солдатами.

Нам пришлось сесть на полу на наших чемоданах. Другие охранявшие нас солдаты подняли заднюю дверь. Цепные болты зафиксировали заднюю часть грузовика в гробовой тишине — никто не сказал ни слова. Мои родители просто смотрели друг на друга и старались не попадаться на глаза немцам.

Впервые я оказалась по другую сторону колючей проволоки. Любопытство переполняло меня, когда мы тряслись по дороге. Теперь я знаю, что мы направлялись к солнцу. Мы ехали на юго-восток. Со своего места на чемодане, прижавшись к маме, я едва могла что-то разглядеть поверх крышки багажника, но мне было интересно любоваться видом; город Томашув-Мазовецки исчез позади нас. На воле крестьяне собирали на полях урожай, грузили солому на телеги, запряженные лошадьми. Тогда я не понимала, что они делают и что так выглядит нормальная жизнь. Жизненный опыт ребенка из гетто был предельно ограничен.

После того как мы проехали некоторое время, я почувствовала, что мои попутчики коллективно вздохнули с облегчением. Тогда я не понимала, почему напряжение ослабло, но теперь я знаю. Мы выехали за пределы еврейского кладбища. И мы не остановились. Возможно, на этот раз немцы говорили правду. Возможно, они дали нам пережить этот день. Есть надежда, что мы проснемся на следующий день. Может быть, мы действительно направлялись к указанному месту назначения. В Стараховице.

Мы подпрыгивали на своих чемоданах в торжественном молчании. Все мои попутчики были в трауре. Они оставляли позади дома детства, убитых родителей, супругов, детей и друзей, у некоторых из которых не было даже индивидуальных могил, хотя их тела лежали рядом с могилами поколений предков на еврейском кладбище. Вернутся ли они когда-нибудь, чтобы положить камни на могилы, как это делают евреи, в знак того, что их мертвые не забыты? Нас вычеркнули из истории. Народ, который теряет свое прошлое, ждет безрадостное будущее.

Мне повезло: у меня все еще были и мать, и отец. Я прижалась поближе к маме, ища утешения в ее запахе и знакомых очертаниях ее тела. Чувство безопасности и ритмичный грохот колес убаюкали меня. Один раз я проснулась от толчка, и мама дала мне кусок хлеба.

Через два или три часа спокойной езды наше путешествие подошло к концу. Из задней части грузовика я видела, как солдаты закрывают за нами ворота, и по мере того как мы въезжали вглубь лагеря, открывалась панорама нашей новой тюрьмы. Он был окружен высоким забором из колючей проволоки, точно таким же, как те, что окружали гетто в Томашув-Мазовецки. Но высокие сторожевые башни, расположенные на стратегических позициях по периметру, значительно отличали его от прежнего гетто. Я сразу же их заметила. Наблюдательные пункты на вершине были оснащены более мощными орудиями, чем я когда-либо видела раньше. И пока мы с грохотом продвигались вперед, охранники в своих вороньих гнездах не спускали с нас глаз.

— Ты видишь эти башни и эти пушки, Тола? — прошептала мама. — Оттуда охранники всегда могут наблюдать за тобой. Ты всегда должна вести себя так, чтобы тебя не застрелили.

— Да, мама.

Грузовик остановился посреди открытой площади.

После высадки все, кто был в грузовике, были распределены по новому зловещему трудовому лагерю. Охранник с автоматом провел нас к нашему жилью. После трех лет жизни в убогих переполненных комнатах мы понятия не имели, чего ожидать.

Мы привыкли к тому, что условия жизни день ото дня ухудшаются. Поэтому тот факт, что нам выделили отдельную комнату, стал приятным сюрпризом.

Еще более удивительным было осознание того, что впервые в жизни у меня была собственная койка. Нам предстояло жить в семейном бараке. По-видимому, евреям предоставлялись приемлемые помещения, потому что они были лучшими фабричными рабочими — более производительными, чем польские гражданские лица, которых также заставляли там работать. Нам также сообщили, что качество нашей еды улучшится.

Что за необычное место? Почему условия здесь лучше, чем в Томашув-Мазовецки, всего в трех километрах отсюда? В границах города Стараховице располагалось четыре трудовых лагеря, поставлявших рабочих для разросшегося оружейного и промышленного комплекса — важнейшего элемента военной машины нацистской Германии, производившего треть всех боеприпасов для различных родов войск Германии. Здесь, к примеру, находился огромный сталелитейный завод, подключенный к широкому спектру производственных линий, делавших гильзы для артиллерии и бомб, ручные гранаты и пули различного калибра. Воздух был сильно загрязнен печами и химическими заводами, неотъемлемой частью оружейной промышленности. Смог из дымоходов сопровождался низкочастотным скрежетом тяжелой техники. Война, возможно, и шла далеко от Стараховице, но и в городке было далеко не спокойно. Машинное отделение немецкой агрессии никогда не прекращало работы. От его всепроникающего гула не было спасения.

У нашей семьи был шанс выжить, пока мои родители считались полезными рабочими единицами. Возможно, они и были не более, чем рабами, но их способность работать обеспечивала нам защиту, хотя бы на время.

Оглядываясь назад почти на восемьдесят лет, теперь можно сказать, что спасло нас отношение немцев, управляющих городком Стараховице. Они были гораздо более прагматичны, чем нацисты в Берлине, которые идеологически настаивали на полном уничтожении евреев. Главной заботой директоров предприятий в Стараховице было достижение производственных показателей и обеспечение бесперебойных поставок боеприпасов Вермахту — немецким военным.

После победы Красной армии под Сталинградом несколькими месяцами ранее немецкие войска оказались вовлечены в изнурительные арьергардные действия. Доверие к Советскому союзу возросло, как и темпы производства в коммунистической оружейной промышленности. Скорость ресурсного истощения на Восточном фронте длиной в полторы тысячи километров, где столкнулись две могучие армии, была катастрофической. Немецкие запасы боеприпасов нуждались в постоянном пополнении.

Таким образом, простая логика немецкой администрации в городке Стараховице заключалась в том, что заводы по производству боеприпасов нуждались в постоянном притоке рабочих для поддержания производственных линий. Если бы тысячи человек погибли в газовых камерах, производство заметно пошатнулось бы, как и немецкая армия. Поэтому имело смысл сохранить евреям жизнь. Нам просто повезло, что в этом маленьком уголке Третьего рейха нашлось несколько влиятельных немцев, которые оказались достаточно смелы, чтобы бросить вызов фанатикам Гитлера.

Но это не означало, что мы были в безопасности. Отнюдь нет. Теперь мы были изолированы от наших друзей из Томашув-Мазовецки. Там, в прошлом, мы знали, кому можно доверять. Мы провели среди них всю свою жизнь. У нас была община, на которую мы могли положиться. Здесь же мы были чужими, как, впрочем, и все остальные. Теперь приходилось быть более осторожными и действовать осмотрительно. Сторожили Стараховице с вышек по всему периметру украинские добровольцы. Они присоединились к нацистским силам по собственной воле, потому что разделяли их патологическую ненависть к евреям. Во всяком случае, украинцы точно были более фанатичны, чем некоторые немцы. Они бы без колебаний убили нас, появись у них хоть полповода.

Пока мы распаковывали вещи и устраивались, мама объяснила мне правила, соблюдая которые я смогу остаться в живых.

— Нас с папой не будет дома большую часть дня. Мы будем работать на заводе боеприпасов. Ты будешь предоставлена сама себе, и теперь ты несешь личную ответственность за свою собственную безопасность. В течение дня кто-нибудь даст тебе что-нибудь поесть, а мы дадим тебе еще что-нибудь, когда вернемся ночью.

Для меня это стало совершенно новым опытом. Я никогда раньше не оставалась одна. Я никого здесь не знала, кроме Рутки, одной из моих подруг из Томашув-Мазовецки, которая оказалась среди привезенных в Стараховице детей. Но мы понятия не имели, где разместились она и ее семья. Как в итоге выяснилось, за все время нашего заключения в трудовом лагере увидеть Рутку мне так и не придется. Территория лагеря была просто огромной.

В ночь на 5 сентября 1943 года я впервые в жизни имела возможность спать одна, но я не решилась ею воспользоваться и вместо этого забралась в постель к своим родителям, как прежде.

На следующее утро, перед тем как отправиться на работу, мама еще раз втолковывала мне правила поведения в этом месте.

— Ты должна вести себя так, как я сказала. Иначе немцы убьют тебя. Ты понимаешь?

— Да, мама.

— Всегда отходи в сторону, когда мимо проходит немец. Не беги, просто отойди в сторону.

— Я поняла, мама.

— Что бы ты ни делала, не смотри им в глаза, категорически. Смотри на что-нибудь другое. Например, на их ремень. Не выше этого уровня. И помни, что, если в момент встречи на тебе есть головной убор, например шарф или шляпа, надо его снять. И последнее, заведи руки за спину и сцепи их вместе. Поняла? Точно поняла?

— Да, мама.

Чтобы убедиться, что это покорное поведение укоренилось во мне безукоризненно, мама тренировала меня каждый день, прежде чем отправиться на фабрику. Она будила меня в пять часов утра и притворилась немкой, громко расхаживая по комнате, как будто на ней были высокие сапоги. Я делала именно то, чему она меня учила: отходила в сторону, наклоняла голову и закладывала руки за спину.

Затем родители целовали меня и забирались в один из ожидающих грузовиков. Фабрика, на которой они работали, находилась примерно в получасе езды. Увозили их с рассветом, и я не видела их до поздней ночи.

Я могла бы сидеть в бараке одна, но тишина пугала меня. Все взрослые уходили на работу, и поначалу других детей я не видела и не слышала. Место казалось совершенно пустым. Я выходила на улицу, потому что там мне было не так страшно, хотя украинцы и наблюдали за мной с вышек. Другие дети, должно быть, приняли такое же решение. Девочек оказалось не так много, но я заметила группу мальчиков, бегающих вокруг и играющих в какие-то шумные игры под пристальными взглядами охранников.

Когда я попросилась поиграть вместе, они ответили, что примут меня только в том случае, если я соглашусь играть еврея. Разумеется, все они сами были евреями, но теперь хотели быть нацистами. (Дети часто отождествляют себя с агрессором, и неудивительно, что, пережив насилие, мальчики захотели повторить мощь и превосходство немцев в игре.) У девочки, еще и гораздо младше них, шансов сыграть нациста просто не было. И поскольку драться я не умела, я всегда выступала жертвой. Они нашли палки, объявили, что это винтовки, и мне пришлось со всех ног убегать, а они гнались за мной, издавая звуки выстрелов и крича: «Стой, грязный еврей, или мы убьем тебя!»

Когда они ловили меня, то слегка ударяли по мне палками. Иногда один из мальчиков увлекался, забывал, что это всего лишь игра, и бил довольно больно. Тогда я убегала, пряталась среди бараков и ждала, пока родители не вернутся домой. Или я убегала к нашему зданию и пряталась там. Но вскоре я забывала о боли и возвращалась. Я предпочитала быть снаружи с другими детьми, пусть и с вероятностью, что мне достанется. Для меня было важнее иметь хоть какие-то отношения, чем никаких. Что мне сейчас интересно, так это то, что я предпочитала страх одиночеству. Психологи признали бы, что я демонстрировала признаки человека, находящегося в деструктивных отношениях, когда одна сторона причиняет боль другой, а та согласна терпеть. И это еще мягко сказано, когда речь заходит о моей тогдашней жизни.

От воспроизведения наших ежедневных невзгод в игре просыпался совсем недетский аппетит. Иногда, в середине дня, кто-нибудь давал нам немного еды. Обычно это был кусок хлеба или немного супа. Но этого всегда было недостаточно, и мы постоянно маялись от голода. Обычно мы направлялись к зданию кухни и рылись в мусорных баках. Мы редко находили что-нибудь съедобное, если же находили, то пожирали немедленно. Но в конце рабочего дня я всегда была уверена, что поем. Моих родителей кормили во время смены на фабрике. Немецкое руководство понимало, что рабы должны поддерживать энергию на высоком уровне. И мама всегда приберегала что-нибудь из еды для меня.

Все это время мы разыгрывали свои детские фантазии под пристальным взглядом украинских охранников в сторожевых башнях. Хотя они и выглядели угрожающе, я никогда не видела, чтобы они открывали огонь. При этом в Стараховице нам часто напоминали о том, что граница между жизнью и смертью была тонкой, как бритва.

Однажды всех в лагере вызвали на центральную площадь — Appellplatz. По всему комплексу были установлены громкоговорители, и тон резкого голоса, делавшего объявление, не оставлял места для сомнений. Собрание носило обязательный характер.

— Я хочу взять тебя сейчас с нами, чтобы показать тебе, что с тобой случится, если ты не будешь следовать их правилам, — сказала мама. — А еще я это делаю, чтобы ты поняла, что меня здесь нет и позаботиться о себе должна ты сама.

Сотни обеспокоенных людей вышли на площадь. Я как можно крепче сжала мамину руку. Все взгляды были прикованы к женщине, которая была привязана веревкой к столбу. Ее руки были связаны за спиной.

Приставив мегафон ко рту, офицер в форме изложил суть ее «преступления». По мнению немцев, эта женщина нарушила одно из главных правил лагеря в Стараховице. Она проявила неуважение.

У женщины хватило наглости оказаться лицом к лицу с немецким солдатом на территории лагеря. Она выдержала зрительный контакт и отказалась уступить ему дорогу. Я была потрясена тем, что взрослый человек не знал правил поведения так же хорошо, как моя мама, и повел себя настолько очевидно неправильно. За такой умышленный акт неповиновения подразумевался только один вид наказания.

Мама сжала мою руку и прошептала: «Помнишь, чему я тебя учила? Вот теперь смотри».

Большинство матерей заставили бы своих детей отвернуться или прикрыли бы им глаза рукой, чтобы оградить их от созерцания дальнейших зверств. Но не моя мама. Мы жили в страшные времена, и она делала все возможное, чтобы сохранить мне жизнь. Она пыталась научить меня, что действия имеют последствия, и считала, что мне нужно было увидеть их своими глазами, чтобы понять реальность, в которой мы живем.

Я наблюдала, как офицер подошел к женщине. Он вытащил пистолет из кобуры и выстрелил ей в голову в упор. Она упала на землю. Ее муж и трое их детей закричали и, рыдая, подбежали к ее телу, скорчившемуся вокруг столба. Все четверо рухнули на землю рядом с ней, раскачиваясь взад-вперед и истерически рыдая. Толпа разошлась, оставив их наедине с их горем.

Я повернулась к маме и прошептала:

— Мама, ты обещаешь мне, что будешь соблюдать все правила?

Она кивнула и ответила:

— И ты тоже, хорошо?

В ту ночь в лагере воцарилась тишина, люди размышляли о казни и ее последствиях. Даже здесь, где евреи приносили пользу в качестве рабов, в конечном счете жизнь их ничего не стоила.

В последующие месяцы с фабрик возвращались домой все меньше и меньше людей. На сталелитейном заводе произошли несчастные случаи на производстве. Некоторые погибли на оружейных заводах в результате воздействия токсичных химических веществ.

— Люди ведут себя неосторожно, — говорила мама. — Они вдыхают желтый порошок, а он разрушает легкие. Всегда надо быть начеку, тем более на работе.

Я помню, что они называли порошок «желтой смертью». Теперь я понимаю, что погибшие отравились тротилом, взрывчатым веществом, содержащимся в бомбах и снарядах. Вероятно, рабочие-рабы мало что могли сделать, чтобы защитить себя от химикатов, разве что прикрыть лицо влажной тканью.

Почти каждую ночь мои родители вели один и тот же разговор: пока они будут осторожны и полезны, им сохранят жизнь. Но как долго это продлится?

Время в Стараховице тянулось медленно. Пришла и ушла долгая, холодная зима. Мой распорядок дня, казалось, так и не поменялся. Самым важным для нас как для семьи было то, что мы все еще были живы и вместе, хотя мои родители проводили большую часть времени на фабрике.

Главной проблемой стал голод. Количество еды, которую нам давали, начало существенно уменьшаться. У меня не было никакого средства для измерения времени, кроме внутреннего чувства ожидания, пока меня покормят. Желудок был самыми надежными часами. Я с нетерпением ждала обеда: Ривка, беременная еврейка, жившая в семейных бараках, давала нам небольшую порцию супа и хлеба. Обычно после еды мы возвращались к нашей страшной игре в «Поймай еврея».

Но однажды днем, весной 1944 года — мне было тогда около пяти с половиной лет — Ривка задержала нас у себя подольше. Я хорошо помню тот день. Было солнечно и тепло. На полу рядом с нашим столом Ривка соорудила импровизированную печь, выложив квадрат из кирпичей, покрытых куском жести. Она оставила достаточно места, чтобы разжечь небольшой костер из бумаги и веток. У каждого из нас была жестянка для каши, в которую она насыпала немного муки. Она смешала муку и воду в своей собственной миске и приготовила простое тесто. Затем она налила нужное количество воды в наши банки и сказала: «Теперь повторите то, что я сделала. Постарайтесь, чтобы вся мука была влажной, сделайте тесто как можно более гладким».

Все дети восприняли урок с энтузиазмом. Я помню чувство радости от того, что меня учат чему-то новому, и от того, что мои пальцы становятся липкими.

— Теперь разровняйте тесто кулаками, пока оно не станет настолько ровным, насколько возможно. Раскатывайте комочки руками. Лепешка должна быть как можно более плоской.

Затем она показала нам, как брать вилку и делать отверстия в тесте.

— Дети, вы должны сделать это как можно быстрее. Поторопитесь.

Мы все мгновенно среагировали на настойчивость в ее голосе. Я предположила, что она торопила нас, потому что то, что мы делали, было чем-то запретным. Краем глаза я высматривала сторожевые башни. Их пулеметы были направлены в нашу сторону. Я боялась, что солдаты перестреляют нас, если мы скоро не закончим.

Ривка по очереди ставила каждую из формочек с кашей на огонь. Тесто выпекалось очень быстро. И готовый продукт вкусно пахнул. Я сразу же захотела полакомиться своим.

— Итак, дети, я знаю, что вы умираете с голоду, — сказала она, — но вам не разрешается брать ни кусочка этого хлеба. Ни при каких обстоятельствах. Вы должны отнести его домой и отдать родителям, а они уж с вами вечером поделятся. Все понятно?

Мне было трудно подчиниться, потому что, как и сказала Ривка, я страшно хотела есть. Но к тому моменту послушание стало для меня нерушимой ценностью.

Как обычно, мои родители вернулись в семейные казармы поздно. Возможно, было десять или одиннадцать часов вечера. Я крепко спала, прижимая к себе свое творение. Они осторожно разбудили меня.

— Посмотри, что я приготовила для вас, — сказала я, распираемая гордостью.

Отец осторожно разломил крекер на три равные части и прочитал молитву. Мать разрыдалась.

— О, это первая ночь Песаха! — всхлипнула она.

Мама так много работала на оружейном заводе, что потеряла счет времени.

— Ты помнишь прошлогоднюю Пасху? — спросила она моего отца.

— Да, — ответил он. — В тот день началось восстание в Варшавском гетто.

— Так много всего произошло с тех пор, — сказала мама. — Я просто не могу в это поверить.

— И у нас тогда не было мацы, которую можно было бы разломать, — сказал отец. — Но у нас все еще были семья и друзья. Спасибо тебе, Тола, за этот замечательный, ценный подарок.

Слезы текли по щекам мамы, она вспоминала о своей потерянной семье и праздновании Пасхи в далеком прошлом.

Песах — один из самых важных праздников в еврейском календаре. Каждую весну мы восхваляем Моисея, возглавившего бегство сынов Израилевых из Египта после 200 лет рабства. Суть этой истории — освобождение, а маца символизирует тяготы рабства и бегство еврейского народа на свободу. Мы называем ее хлебом скорби.

Песах в годы Холокоста был особенно мучительным. Трудно представить себе другой период за всю историю еврейского народа, когда его символика вызывала бы больше боли.

Когда я оглядываюсь назад, я понимаю, что, когда крекер растаял во рту и я насладилась его вкусом и капсулой времени, которую он создавал, до меня окончательно дошло, что определенные продукты имеют духовное значение, которое выходит за рамки функции топлива для организма.

Впервые в своей жизни я ела что-то, что было скорее топливом для души. Ривка торопила нас не потому, что охранники собирались застрелить нас, хотя, если бы они узнали, что мы делаем, у них запросто могла возникнуть эта идея. Она торопилась согласно еврейской традиции, которая предписывает, что процесс приготовления мацы завершается в течение восемнадцати минут, с первого момента приготовления теста до момента его полной выпечки. Мы следовали древнему многовековому ритуалу: тогда ингредиенты для мацы были единственной провизией, которая была у евреев, и у них не было достаточно времени, чтобы дать тесту подняться, потому что они бежали, торопились. Идея состоит в том, что они доверились Богу. И Он не подвел их.

Выпекание мацы в условиях военного времени под носом у охранников стало уроком нескольких уровней значимости, который остался со мной на всю жизнь. Это был не только акт самоопределения и подстрекательства к мятежу — Ривка вселяла в нас чувство собственного достоинства и самоуважения. Немцы уничтожали нас, но до тех пор, пока жили дети, которые понимали формирующие еврейскую идентичность традиции, у нашего народа был шанс на возрождение, что в один прекрасный день в будущем и произошло.

7 апреля 1944 года в семейных казармах в Стараховице, окруженном колючей проволокой, сторожевыми вышками и вооруженными украинскими фашистами, мои родители задавались вопросом, сколько еще им придется терпеть это рабство. Когда моя маленькая семья доедала последние крошки нашей мацы в самом темном и мрачном уголке оккупированной Центральной Польши, в воздухе повис вопрос: когда же Бог избавит нас от нацистского зла? Ответа не последовало.

На самом деле опасность витала в воздухе вокруг нас. И я стала той самой канарейкой, которую в прежние времена шахтеры заносили в угольную шахту, чтобы определить токсичность воздуха. Тогда я этого не понимала, но долгие часы, которые я проводила вдали от родителей, помогли мне набраться уличных навыков выживания. Я развивала в себе сильный внутренний стержень, независимость и самоуверенность. Я была наблюдательна, и мой радар для обнаружения потенциальных проблем с каждым днем работал все точнее. Я и не подозревала, что вскоре эти навыки окажутся бесценными.

Относительно свободно передвигаясь в пределах колючей проволоки, я начала замечать, что люди исчезают. Я бродила по семейным кварталам в поисках друзей, с которыми можно было бы поиграть, и обнаружила, что все больше и больше комнат пустуют. Большинство дверей были приоткрыты, и когда я заходила внутрь, то сразу понимала, что произошло. Выживание в гетто хорошо меня выдрессировало. Я замечала брошенную мебель, одежду и игрушки. Я знала, что эти люди никогда не вернутся.

Иногда я находила остатки еды. Их я съедала, но больше ни к чему не прикасалась. Серьезно обеспокоившись, я отправилась на поиски одной из моих самых близких подруг, живущей на другой стороне главной площади, и не обнаружила никаких следов — ни ее самой, ни ее семьи. В других комнатах поблизости тоже было тихо. Я сообщила эту новость своим родителям, когда они вернулись домой в тот вечер.

— Я так и знала, — выдохнула мама. — С той улицы, похоже, всех забрали. Слухи об очередном Отборе, должно быть, правдивы.

— Мы должны найти укромное место и спрятаться, — сказал отец.

Несколько дней спустя, ранним утром, как раз когда мои родители должны были приступить к своей смене на заводе боеприпасов, мы услышали, что эсэсовцы забирают детей из семейных казарм.

— Быстрее, они идут. Нужно спрятаться! — крикнул папа.

Я наблюдала, как он открыл люк, который сам смастерил в потолке. Я и не подозревала, что он там был. Отец замаскировал его небольшой вешалкой для одежды. Папа встал на кровать, поднял меня и втолкнул в щель между потолком и покатой крышей. Я посмотрела вниз и увидела, как мама тоже протискивается в люк, а отец подталкивает ее сзади.

Как только она влезла, он закрыл задвижку и поестественнее развесил одежду. Я прижалась к маминым коленям, и она зажала мне рот рукой. Я не могла даже представить, что в ее всегда нежной руке могла скрываться такая сила. Она как будто сжала мое лицо в тисках.

— Тола, ты должна вести себя совершенно тихо, — сказала она. — Это абсолютно необходимо. Не издавай ни звука. Иначе мы все погибнем.

Я промычала что-то неразборчивое в ответ. Затем я услышала, как распахнулась дверь нашего барачного блока под ужасающий звук бегущих сапог, гортанных команд и взведения курков. Мой отец закрыл люк как раз вовремя.

Сквозь тонкие доски потолка я слышала, как солдаты кричали на него.

— Тебе сказано убираться. Почему ты все еще здесь? Вон!

— Да-да, я уже ухожу.

Я слышала, как папа вышел из комнаты. Внезапно под потолком раздалась автоматная очередь. Я почувствовала кожей шквал пуль, просвистевших мимо моего тела. Некоторые из них врезались в балки чердака над моей головой. Мне хотелось кричать. Но мама так крепко зажала мне рот рукой, что я не смогла бы издать ни звука, даже если бы захотела.

Ее дыхание было медленным и тихим. Я подстроилась и начала дышать синхронно с ней. В конце концов, мы услышали, как солдаты вышли из комнаты, и мама слегка ослабила хватку. Сквозь прогнившую деревянную доску в крыше пробивался луч света, и я смогла посмотреть вниз, на площадь. Я отчетливо видела, как военные силой затаскивают детей в грузовики. Я думаю, что это были эсэсовцы — они выглядели так же, как солдаты во время резни в церкви Святого Вацлава в Томашув-Мазовецки.

Я увидела ребят, с которыми играла. Все они были примерно моего возраста — пяти, шести или семи лет. Теперь настало время для Отбора детей. Настало их время умирать, потому что нацисты ликвидировали лагерь, и в нем не было места для детей. Они превращали его в Kinderrein. Свободную от детей территорию. Очищенную.

Матери тщетно умоляли злодеев, пока те разлучали их с детьми. Если я сейчас закрою глаза и прокручу эту сцену в уме, то ясно услышу их отчаянные крики. Некоторые родители пытались забраться в грузовики вместе со своими детьми. Подняв оружие, солдаты заставили их отступить. Родители боролись за жизни своих детей, несмотря ни на что.

В тот день произошла еще одна сцена, которую я никогда не забуду, — «перетягивание каната» между матерью и нацистом. «Канатом» оказался ребенок. Мать сжимала верхнюю часть тела своего ребенка, держа его под мышками, в то время как убийца в униформе изо всех сил тянул ребенка за ноги. Ни один из них не хотел уступить. Они приложили такую силу, что разорвали малыша пополам.

Части тела ребенка были брошены в грузовик. Это было худшее, что я когда-либо видела на земле, и по сей день мне снятся кошмары. Хотя я сделала все возможное, чтобы блокировать этот образ, он глубоко засел в моем мозгу. Я никогда не говорила об этом инциденте со своей матерью, чтобы попытаться сохранить контроль над этим воспоминанием, но этот ужас продолжает возвращаться, преследует меня.

Детоубийство — самый отвратительный акт войны. Немцы подражали жестоким императорам, которые с незапамятных времен убивали детей своих врагов, уничтожая их дух, растаптывая надежды на будущее.

Крик матери был самым душераздирающим звуком из всех, что я когда-либо слышала. Я знала, что должна была хранить молчание, но перед лицом такого варварства мое самообладание пошатнулось. Как всегда, мама оказалась на шаг впереди и прижала свою руку еще крепче к моему рту, заглушая крик, который поднимался у меня в горле.

Я наблюдала через щель в крыше, пока облава не закончилась. Мне следовало бы отвести глаза, но что-то внутри заставляло меня смотреть до последнего. Споры и стенания на смеси немецкого, польского и идиш казались бесконечными, но побеждала всегда одна сторона. Грузовики отъехали, и вскоре после этого воздух раннего лета прорезали отдаленные пулеметные очереди. Мой товарищ по играм наткнулся на братскую могилу, вырытую их родителями ранее на той неделе. Мой отец был среди тех, кто копал ее. Его не только заставили подготовить могилу для своих родителей: под дулом пистолета ему также пришлось вырыть могилу для своего ребенка, меня. Но каким-то образом мы обманули смерть. Снова. Нацисты использовали нас, чтобы хоронить наших собственных людей. Для меня Польша — это не что иное, как одна большая братская могила для евреев.

В конце концов, когда суматоха улеглась, мой отец вернулся в нашу комнату. Он открыл люк на крышу и помог нам с мамой спуститься вниз. Мое лицо было черно-синим от маминой хватки. Синяки не сходили неделями.

Массовое убийство детей в Стараховице сразу же изменило образ моей жизни: свет в моем мире погас.

— Тола, ты больше не можешь играть на улице, — сказала моя мама. — Это слишком опасно для тебя. Ты видела, что случилось с теми другими детьми.

Я попала в заточение, более угрюмое, чем когда-либо прежде. Бесконечные час за часом я проводила в одиночном заключении в так называемой Темной комнате. Сенсорная депривация такого окружения достаточно тяжела даже для взрослого человека. Представьте себе, каково это для ребенка пяти с половиной лет, который более четырех лет непосредственно наблюдал за жестокой бойней. Ребенок, чей жизненный опыт был страшнее, чем любые кошмарные фантазии, которые только может породить разум.

На следующий день я мельком увидела рассвет летнего дня через открытую дверь, когда мои родители уходили на свою смену на завод боеприпасов. Я знала, что не увижу их еще долго после захода солнца. Моя мать завесила окно одеялом. Ни лучика света не проникало во мрак. Мне было строго-настрого приказано держаться подальше от окна.

— Охранники могут увидеть твою тень на одеяле, если ты подойдешь слишком близко к окну, — объяснила мама. — Ни при каких обстоятельствах не прикасайся к одеялу и не выглядывай наружу. Должно казаться, что наша комната пуста, что никого внутри нет. Ты должна стать невидимой. Ты обещаешь слушаться?

— Да, мама.

— Ладно. Будь храброй. Мы принесем тебе немного еды, когда вернемся. — Обняв меня со слезами на глазах, они закрыли дверь, и луч рассвета исчез. Я взяла кусок хлеба, который они мне оставили, и съела его. Было еще рано, и я снова крепко уснула.

Когда я проснулась, меня одолели беспокойные мысли о том, что произойдет, если мои родители не вернутся. Никто меня так и не найдет. Может быть, я бы умерла бы с голоду. Я обдумывала, как тогда быть. Что произойдет, если немцы проведут обыск и обнаружат меня? Я уже знала, к чему это приведет. Одной этой мысли было достаточно, чтобы держаться подальше от окна.

Я сидела на своей койке, разговаривая сама с собой. Я убедила себя, что мои родители никогда не бросят меня. Я была уверена в их безусловной любви. Но потом я вспомнила желтый порошок, который иногда вдыхали рабочие, и истории, которые рассказывали мои родители о своих коллегах, умерших от «желтой смерти». Что было бы со мной, если бы они по неосторожности тоже отравились на фабрике? Рядом с заводом росло количество могил, где были похоронены жертвы производственного процесса. Увижу ли я когда-нибудь снова маму и папу? Вопросы продолжали роиться в моей голове, да так быстро, что у меня почти закружилась голова.

Я понятия не имею, сколько дней я провела наедине со своими страхами в темноте, пока летнее солнце светило над Стараховице. Мое заточение длилось неделями. Я тосковала по голосам других детей, желая просто убедиться, что я не совсем одна. Я молчала, но напрягалась всем существом, прислушиваясь к миру за одеялом, занавесившим окно. Я не слышала ни голоса, ни смеха, ни плача другого ребенка, ни слов матери, обращенных к детям. Я начала задаваться вопросом, может быть, все остальные еврейские дети в мире мертвы. Может быть, я последняя из оставшихся на земле еврейских детей? Если так, я должна была выжить.

В моменты храбрости я убеждала себя, что быть одной даже лучше. Мне больше не нужно было играть в «Поймай еврея» с этими грубыми мальчишками. Мне не нужно было в испуге убегать от них. Мне не придется терпеть избиения дубинками. Я убедила себя, что мне повезло, что я не стала одной из тех детей в грузовиках, которых увезли и которые никогда больше не возвращались. Мой внутренний диалог подкреплялся регулярными звуками выстрелов вдалеке. Но одиночество всегда побеждало и подавляло меня. Мой разум начинал уплывать. Все вокруг теряло реальные очертания, и я забывала о том, где я и что я. Я больше не боялась и не беспокоилась. Я просто отключалась.

Теперь я знаю, что клинический термин для того, что со мной происходило, — это диссоциация. Так психологи называют состояние человека, не справляющегося с ситуацией, при котором разум активирует защитный механизм. Человек чувствует себя оторванным от себя самого и окружающего мира. Это способ психики справиться со стрессом или травмой. В самых крайних случаях диссоциация перерастает в расстройство личности, которое может длиться годами, но я считаю, что мое тогдашнее состояние было относительно недолгим. Мои инстинкты самосохранения были настолько сильны, даже в таком юном возрасте, что мне хватило психических ресурсов, чтобы справиться с реальностью, когда это действительно было необходимо.

Один день выдался особенным. На этот раз по какой-то причине дома осталась мама, и мое заключение не было одиночным. До kinderselektion я обычно весело болтала со своими родителями, когда мы вместе проводили время в нашей комнате. После детоубийств я научилась говорить тише, потому что официально меня не существовало. Мы с мамой разговаривали шепотом и вдруг услышали приближающиеся ботинки. Мы сразу же перестали разговаривать. К нашему ужасу, раздался стук в дверь. На мгновение мама застыла в нерешительности. Солдат постучал снова, на этот раз менее терпеливо. У мамы не было выбора, она знала, что должна открыть дверь.

Без всяких инструкция я поняла, что нужно было сделать. Я прыгнула ей за спину и попыталась спрятаться за ее юбкой, держа руки по бокам и дыша так тихо, как только можно. Я не могу вспомнить характер разговора за порогом, но он продолжался мучительно долго. Я почувствовала облегчение моей матери, когда солдат повернулся на каблуках, и она смогла закрыть дверь. Я до сих пор понятия не имею, действительно ли меня не было видно, или солдат увидел меня, но предпочел не замечать. В любом случае, это был еще один рискованный момент.

На следующий день мама снова не вышла на работу. Когда я спросила ее, почему, она ответила:

— Они закрывают лагерь.

Мое сердце воспарило. Наконец-то я смогу покинуть темноту. Я лелеяла мысль о том, как переступлю порог утром, наслаждаясь теплом солнца на лице и ветерком в волосах.

Затем включился мой радар. Я заметила, что моя мать была необычно тихой. Она начала собирать маленький чемодан. Я изучала ее лицо. Ее взгляд сосредоточился не на одежде, а на мыслях где-то внутри. Она выглядела ошеломленной и потрясенной. Очевидно, что неизбежное изменение наших обстоятельств не было благоприятным.

— Куда мы направляемся? — спросила я.

— В Аушвиц, — выдохнула мама.

Глава 9. В бездну

Трудовой лагерь Стараховице, оккупированная немцами Центральная Польша

СУББОТА, 29 ИЮЛЯ 1944 ГОДА / МНЕ 5 ЛЕТ

После почти пяти лет оккупации Польши нацистской Германией за нами пришли поезда европейской железной дороги смерти. Советская Красная армия приближалась с востока, совсем скоро они окажутся на расстоянии выстрела от завода боеприпасов в Стараховице. Немцы закрывали производство, переносили его поближе к родине. На них напирали. Соответственно, и на нас тоже.

— Мы должны как-то показать им ее, — сказал отец, и на его лице отразилась тревога. — Дальше скрывать некуда.

— Мы больше ничего не можем сделать, — ответила мама. — Я не думаю, что они как-то навредят нам или ей. Зачем им беспокоиться сейчас, когда мы отправляемся в Освенцим?

Я знала, что родители говорят обо мне. И я чувствовала ужас, исходящий от них, ведь они пытались смириться с осознанием того, что на этот раз действительно оказались в ловушке. Нам очень долго везло, — просто чудесным образом по сравнению с миллионами других, — но теперь срок нашей верной рабской службы истек. У них, а следовательно, и у меня, мог быть только один исход — путешествие в один конец, в которое уже отправили миллионы других.

Я и раньше слышала название Аушвиц и понимала, что значение этого слова было зловещим. Люди произносили это слово со смесью страха и благоговения. С тем же тоном произносили слова Треблинка или Майданек — так назывался еще один лагерь уничтожения к востоку от Стараховице, где погибли около восьмидесяти тысяч человек. Мне хватало ума, чтобы понимать, что, отправляясь в эти места, люди не возвращаются. Но, похоже, никто не знал, почему. Я подслушала разговоры шепотом, в которых упоминалось «отравление газом», но я не знала, что именно за этим стоит. Мама учила меня, что если я буду подчиняться правилам и не буду делать глупостей, например, смотреть в глаза офицеру СС, то получится выжить. И поэтому поездка в Аушвиц не таила в себе для меня никаких ужасов. Исполненная детской непосредственности и оптимизма, я верила, что у нас все будет хорошо.

Все что угодно, даже какой-то Аушвиц, должно быть лучше, чем сидеть неделями в темноте одной, не имея возможности даже выглянуть в окно из-за одеяла. Кроме того, стоял прекрасный погожий день. Мама расчесала мои светло-каштановые отросшие ниже плеч волосы, сделала пробор посередине и заплела две косы. Я чувствовала их вес, когда они подпрыгивали у меня за головой, пока я скакала возле нашего здания в трудовом лагере. Впервые за несколько месяцев я наконец-то оказалась на улице.

Мама продолжала хлопотать внутри. Она упаковала единственный маленький чемодан, который нам разрешили взять с собой: выбрала одежду, предметы первой необходимости и несколько маленьких черно-белых фотографий своей семьи, которые очень любила. Куда бы мы ни поехали, мама всегда таким образом «брала с собой свою семью».

Ушли мы только тогда, когда мама привела наше пристанище в относительный порядок: она взяла метлу и подмела пол. Мы собирались отправиться в самое смертоносное место на планете, а она убирала комнату, в которую мы никогда не вернемся. Почему она это сделала? Может быть, движения метлой помогали ей успокоиться? Может быть, ей нужно было просто что-то делать, чтобы отвлечься от пути, который нам предстояло пройти? Нет, я думаю, она делала это для меня. Она пыталась создать видимость нормальности. Она демонстрировала поразительное самообладание во время нечеловеческого стресса.

Мама взяла себя в руки ради своего мужа и меня. Женщины — это клей, который скрепляет семьи. Когда клей иссыхает и трескается, семьи распадаются. Этот образ мамы с метлой останется со мной навсегда. Она всей душой заботилась обо мне каждую минуту каждого страшного дня.

Солдаты пришли очень скоро. Мои игры на солнышке закончились. Мы втроем направились к железной дороге. Из каждого уголка лагеря, сжимая в руках маленькие чемоданчики, выходили из своих бараков другие заключенные — они двигались в одном направлении, словно влекомые какой-то магнетической силой. Некоторые были сами по себе. Другие были со своими супругами. Я искала глазами других детей. Но их не было. Возможно, я действительно была последним еврейским ребенком на земле. Вдруг мне страшно захотелось стать невидимой. В конце концов, меня и так давно не должно было быть на свете.

Тем не менее ни один из охранников, сопровождавших наше продвижение своими автоматами, казалось, не выразил удивления или беспокойства по поводу того, что один неучтенный ребенок оказался на свободе. Мои родители беспокоились о том, что я привлеку излишнее внимание, но даже если так и вышло, солдаты демонстрировали наигранную скуку.

Облава шла по плану, безо всякой драмы. Евреи послушно направлялись к черному паровозу, изрыгавшему в безоблачное польское небо пар и пепел.

На протяжении многих лет я часто задавалась вопросом, почему они не пристрелили меня на месте. Они, вероятно, просто предположили, что через несколько часов мы все превратимся в пепел, и спросили себя: зачем тратить пулю впустую?

Пройдя минут пятнадцать, мы подошли к поезду, и мое мужество пошатнулось. Меня потряс не столько вид вагонов для скота, бесконечно тянущихся за локомотивом, не столько обилие оружия — оно вызывало у меня уважение, но не пугало меня: панику на меня наводили собаки, немецкие овчарки. Под их шерстью не было ничего, кроме мускулов. Они были худыми, потому что постоянно были голодны. Собаки натягивали поводки, скалили зубы, задыхались от жары и пускали слюни. Они ничего не хотели так, как свободы. Они почуяли наш страх и желали насладиться им. Когда один начинал лаять, подхватывали все, и тогда их было не остановить. В ушах у меня звенело от непрерывного лая.

Я не осмеливалась встретиться взглядом ни с кем из солдат, окружавших вагоны для перевозки скота, но я искоса наблюдала за выражениями их лиц. Они содействовали геноциду, но на их лицах не было ни намека на скорбь или сочувствие к несчастным существам перед собой; ни следа стыда за то, что их боевые подвиги подразумевают загон беззащитных рабов в вагоны, которые и для перевозки скота едва годились. Если у них и был миллиграмм совести, то, конечно, с ним можно было легко договориться. Они всего лишь выполняли приказы.

Мама подняла меня, и я обхватила ее ногами. Грудь моей матери вздымалась, когда она обнимала меня. Я посмотрела на своего отца, ища поддержки, и увидела то, чего никогда раньше не видела, за исключением того случая, когда он вел своих родителей на смерть: он плакал. Он целовал мои волосы и шептал мне, чтобы я хорошо себя вела. Со слезами, струящимися по его щекам, он поцеловал на прощание маму. Они были убеждены, что их отправляют в небытие. И что еще хуже, их собирались разлучить, разлучить впервые с тех пор, как они поженились в 1936 году. Немцы положили конец их прощаниям. Всем мужчинам было приказано двигаться к вагонам для скота, прикрепленным к задней части поезда. Солдат с важным видом подошел к отцу, ткнул его пистолетом в ребра и заставил присоединиться к ним. Всем женщинам — их женам, матерям, сестрам и племянницам — было приказано сесть в вагоны для скота поближе к паровозу. При мне мужчин и женщин разделяли впервые.

Мы направились к вагону с широко распахнутой деревянной дверью, слишком высокой для меня. Мама подняла меня, и я забралась внутрь, а она за мной. Внутри было пусто, если не считать одной женщины, сидевшей на полу, прислонившись спиной к стенке вагона для скота. Мы сели рядом с ней.

Странное выражение исказило ее лицо — словно она увидела перед собой привидение.

— У вас есть ребенок? — спросила она таким тоном, словно это было что-то невероятное. — Можно мне к ней прикоснуться?

Моя мать кивнула. Женщина нежно обхватила мое лицо ладонями. В ее глазах было почтение, доброта и глубокая печаль.

— Как вам удалось спасти ребенка? — спросила она. Слезы катились по ее лицу. — Я потеряла троих детей. Им было всего десять, семь и четыре. Их насильно отняли у меня во время последнего отбора. Я никогда их больше не увижу. Знаю, что не увижу.

Моя мать наклонилась вперед и молча обняла ее. Их объятия были прерваны другими женщинами, забиравшимися в вагон. Они все заходили и заходили. Все трое из нас — скорбящая мать, мама и я — были вынуждены встать, чтобы освободить место, поскольку внутри должны были разместиться десятки женщин. По мере того как люди прибывали, в вагоне темнело. Моя мать указала на большой сосуд в углу, который должен был служить уборной. Это была единственная уступка нашим телесным потребностям. Нам не дали ни воды, ни пищи, а стояла середина лета. Центральная Европа летом того года напоминала раскаленную печь.

А женщины все протискивались и протискивались внутрь. К тому времени, когда немцы рассчитали, что вагон будет достаточно полон, в нем находилось, возможно, около ста пятидесяти душ. Охранник толкнул дверь по полозьям. Она захлопнулась со зловещим лязгом; скрежет засова и цепи подтвердил, что мы заперты. Побег был невозможен. Все, что мы могли сделать, это переставить ноги на пару дюймов по обе стороны от положения, в котором стояли. Даже со скотом никогда бы не обращались так жестоко. Даже животным обеспечили бы больше места.

Нас поглотила тьма. Единственным источником света было маленькое зарешеченное окошко в стене рядом с крышей. Десятки рук потянулись к тонким лучам света. Я не могла разглядеть цвет плоти. Женские руки казались лишь силуэтами на фоне окна. Они порхали, как стая ворон. Поднялся хор криков и воплей, когда вагон, пошатываясь, двинулся вперед.

По мере того как поезд набирал скорость, нарастал и вой. Некоторые женщины молились вслух. Другие, устав от тщетных молитв к Богу, подхватили кошачий вой. Стойкая, как всегда, мама держала свои мысли глубоко внутри. Время от времени она произносила слова ободрения. Но я не могла разобрать, что она говорила. Ее голос тонул в ритме колес, скрипе бортов нашего вагона-гроба, печальном женском завывании и резком стрекоте свистка паровоза.

Километр за километром мы раскачивались в унисон, пока поезд трясся на путях и преодолевал повороты. Главной задачей для всех стало выстоять в вертикальном положении. Когда одна из нас сгибалась без сил, ее поддерживали незнакомые руки. По большей части никто друг друга не знал, но нас намертво объединяло общее чувство голода и жажды, наше общее горе и то жизненное время, которое у нас оставалось, — молчаливая солидарность. В словах не было нужды. Наша человечность осталась нетронутой, и, где это было возможно, каждая из нас делилась частичкой себя с соседкой, чтобы облегчить ее бремя. Поддерживающий жест здесь, шаг в сторону там.

Все это время температура в вагоне росла. Мои ноздри наполнились запахом пота и страха. Моя одежда промокла от пота тел, поддерживавших меня. Слава богу, мама не заставила меня надеть пальто, которое она упаковала, — я бы умерла от теплового удара.

Мне хотелось пить, но воды не было. Мне никогда раньше не было так жарко. Никогда в жизни мне так не хотелось пить, и я понятия не имела, смогу ли я попить, когда мы доберемся до места назначения. Вдобавок к обезвоживанию муки голода были просто невыносимыми. Образы еды плавали перед моими глазами, дразня меня. Мама беспомощно стояла рядом со мной. В этот раз она ничего не могла сделать, чтобы помочь мне. Я попыталась собрать всю свою силу воли и убедить себя, что могу обойтись без еды и воды, что я достаточно сильна.

Я положила голову на поясницу женщины, стоявшей передо мной. Должно быть, я заснула стоя. Сесть было физически невозможно, просто не хватало места. Какое благословение, что женщина позволила мне использовать ее в качестве подушки. Я чувствовала себя так, словно мы зависли в пространстве, в невесомости. Мы превратились в спрессованную биомассу, было невозможно двигаться по собственной воле. Я пыталась сказать маме, что мне нужно в туалет. Но она меня не слышала. Отвратительный запах, окутавший вагон, подсказал мне решение. Мы делали то же, что и скот. Мы опорожнялись прямо там, где стояли.

Хотя мне было всего пять лет, я философски приняла ситуацию как неизбежную. Я слышала о стольких других людях, отправленных в таких же вагонах на погибель… теперь я смиренно пришла к выводу, что просто настала и наша очередь.

Стоять в одном положении, прижатой к другим изнемогающим людям, оказалось страшным испытанием. Путь казался бесконечным, а те несколько солнечных лучей, что проникали через зарешеченное окно высоко наверху, казалось, никогда не достанут до меня. Я отчаянно хотела, чтобы поезд остановился и наше мучение закончилось.

Поскольку был разгар лета, день длился бесконечно, но в конце концов последние лучи вечернего света сменились кромешной тьмой. Неспособность видеть дала мне короткую передышку от всего этого непереносимого ужаса.

Тем не менее с наступлением темноты стоны и крики только усилились. Как будто нужно было напоминать, что мы направляемся в страшное место.

Я вернулась к тому состоянию сознания, в котором пребывала, когда сидела одна в нашей комнатке в Стараховице. Мысли уплывали, эмоции отключили меня от ситуации. Я не знаю, как долго мы ехали и как долго я находилась в этом полуобмороке. Я оказалась на промежуточной стадии между сном и осознанием, когда разум теряет перспективу, четкие границы реальности становятся размытыми, а мозг наполняется колеблющейся пустотой, безмолвными движущимися очертаниями, которые со звуками расходятся вокруг тебя.

Мы все еще двигались вперед, когда наступил рассвет. Наше путешествие, казалось, длилось уже целую вечность. На самом деле прошло около тридцати шести часов, прежде чем поезд замедлил ход и, дрожа, остановился, сопровождаемый мощным выбросом пара. Я услышала звук отодвигаемого стального засова, затем на нас обрушились отрывистые резкие немецкие команды.

Внезапно нас ослепил свет.

Глава 10. Прощай, папа

Аушвиц II, он же лагерь уничтожения Биркенау, оккупированная немцами Южная Польша

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 30 ИЮЛЯ 1944 ГОДА / МНЕ 5 ЛЕТ

Моим глазам потребовалась секунда или две, чтобы привыкнуть к яркому свету. Он исходил от полоски голубого неба над силуэтами голов женщин — дверь вагона открыли. Крики ужаса смешались с хорошо знакомыми гортанными командами, которые не нуждались в переводе.

— Raus, raus, raus. Alle Juden, raus. Schnell[11].

И вот мы здесь, наконец. Биркенау — самая смертоносная часть огромного комплекса Освенцим, он же Аушвиц. Мы добрались до буферов. Небольшая железнодорожная сортировочная станция, которая для 1 100 000 евреев знаменовала собой конец пути и конец их бренной жизни.

Все рельсы оккупированной Европы змеились к этой платформе. Все, что мы с моими родителями пережили за предыдущие пять лет, привело нас в итоге к этому моменту. Отсюда, как мне вскоре предстояло выяснить, было всего несколько сотен метров до Крематориев II и III, к каждому из которых была пристроена газовая камера. Немецкая продуктивность в самом отвратительном ее проявлении.

Весь хаос происходящего был ошеломляющим и непостижимым для понимания ребенка. Щурясь от резкого солнечного света и задыхаясь от жажды, женщины спустились с поезда из Стараховице. Я видела, как они вздрагивали, когда немцы продолжали кричать на них. Затем настала моя очередь. Моя мать помогла мне спуститься на платформу, и так, в возрасте пяти лет и десяти месяцев, я шагнула в самое сердце нацистской системы ценностей. Сто пятьдесят голодных, обезвоженных, запуганных, дезориентированных, потерявших близких женщин и я.

Для немцев несчастные пассажиры моего вагона для скота символизировали все мировое зло. И теперь их ждали газовые камеры лагеря уничтожения Биркенау. На платформе надо мной возвышалось море людей, но, повернувшись налево, я смогла разглядеть скопление толстых кирпичных дымоходов высотой около 9 метров, извергающих дурно пахнущий дым. Справа от меня были Врата Смерти, ворота из красного кирпича, выложенные аркой, через которую поезда прибывали на самую отвратительную конечную станцию, которую когда-либо знал мир.

Прямо передо мной, насколько хватало глаз, на многие километры, почти до горизонта, тянулись бараки. Размер лагеря был легко сопоставим с европейским городком среднего формата. Он был рассчитан на одновременное содержание более 120 000 заключенных, что в три раза превышало население Томашув-Мазовецки.

В одной руке мама сжимала свой маленький чемодан, а в другой мою руку. Мы стояли в водовороте страха и смятения. Нас окружали вооруженные солдаты, выкрикивающие приказы, но я не могла оторвать взгляда от лающих, истекающих слюной собак, которые были такого же роста, как и я.

— Мама, собаки сейчас съедят меня. Они настоящие убийцы.

— Нет, это не так, Тола. Они тебя не тронут. Они обучены убивать, но только если ты побежишь. Ты ведь не собираешься бежать, правда?

— Нет, мама.

— Тогда беспокоиться не о чем.

Спазмы ужаса в моем животе отпустили, ее слова успокоили меня. Мама всегда говорила мне правду, и я поверила ей. Она часто говорила мне, что сейчас произойдет, и, конечно же, так и происходило. Поэтому я доверяла ей. Как всегда, ее спокойствие поддерживало меня в минуты смятения.

Я снова внимательно оглядела собак, пытаясь определить их размер. Солдаты держали их на коротком поводке. На них были намордники, и я сказала себе, что буду стоять так тихо, что им и в голову не придет, что я собираюсь бежать.

Потом моя мама произнесла страшные слова:

— Тола, мне придется оставить тебя одну на несколько минут.

Я ошеломленно молчала.

— Я должна найти твоего отца. Я должна знать, что с ним происходит. Ты стой здесь и не уходи. Не двигайся с места. Подержи чемодан. Не позволяй никому брать чемодан. Ты понимаешь? Ты можешь сделать это для меня?

— Хорошо, мама. Конечно.

— Не волнуйся, я вернусь очень быстро.

С этими словами она нырнула в толпу и направилась по платформе к задней части поезда. Я на время потеряла ее из виду и почувствовала укол тоски. Затем, сквозь бурлящую массу людей, я снова мельком увидела ее рядом с моим отцом. Мне хотелось подбежать и присоединиться к ним. Но я осталась на месте, как велела мне мама. Мои родители обнимались, целовались и оживленно разговаривали.

Сейчас, оглядываясь назад, я все еще поражаюсь тому, на какую авантюру пошла мама, и тому доверию, которое она мне оказала. И вот я, которой еще не исполнилось шести лет, стою совсем одна в самом опасном месте на земле, в толпе растерянных и напуганных людей, в окружении убийц, во власти эсэсовцев и всего в нескольких сотнях метров от ближайшей газовой камеры.

Я сосредоточилась на чемодане, вцепившись в его ручку так, будто от него зависела моя жизнь. У меня было поручение, которое нужно было выполнять. Моей миссией стала защита одежды моей семьи, наших последних вещей. Я сосредоточилась на этом изо всех сил. Мне было очень страшно, но ответственность придала мне смелости. Никто не собирался забирать этот чемодан. Помните ту девочку, которая в возрасте трех лет была готова сражаться с немцем, чтобы спасти свою любимую белую шубку?

Я попыталась превратиться в статую, крепилась духом как могла, потому что собаки смотрели на меня. Боковым зрением я видела отряды людей в грубой полосатой униформе, забирающихся в вагоны для скота. Их глаза видели трагедию, разворачивающуюся перед ними, но они проявляли безразличие. Ни малейшего следа эмоций. Все эти люди слишком много повидали. Теперь ничто не могло их шокировать.

Они вытаскивали трупы людей, умерших в пути, убирали ведра, служившие туалетами и, словно в трансе, протирали деревянные полы.

Предполагалось, что рабочие приведут вагоны в презентабельный вид для повторного использования, так как поезд вскоре отправится в другое гетто или лагерь, чтобы забрать оттуда новые человеческие грузы. Они должны были убрать все свидетельства жестокости, которой подверглись женщины, поддерживавшие меня в пути, чтобы солдатам во время следующей облавы было легче согнать еще одну группу жертв, отправляемых в Биркенау. Эти еврейские санитарные бригады были всего лишь еще одним обыденным, но важным компонентом, необходимым для обеспечения гладкого течения нацистского геноцида.

Несмотря на ужас, я была заворожена безумием, кружившимся вокруг меня. Я чувствовала себя в эпицентре урагана. Сжимание чемодана каким-то образом изолировало меня от турбулентности, раскачивающей платформу. Все это время я держала в поле зрения родителей. Они обнялись в последний раз, а потом папа исчез. Мое сердце упало.

Мама снова появилась рядом со мной, всхлипывая.

— Тола, мы с тобой остаемся в Освенциме, а папа — нет.

Каким-то образом отец узнал, что его отправляют в Дахау. Но сначала ему нужно было сделать татуировку в Освенциме — без нее в Дахау, где бы и чем бы он ни был, не отправляли. Осознать всю чудовищность того, что говорила мама, казалось невозможным.

Удары судьбы продолжали сыпаться на нас.

— Лучшего папиного друга в пути задушил обезумевший человек, представляешь? Но ты не волнуйся, папа в безопасности. Он любит тебя и посылает тебе воздушные поцелуи.

Она говорила о Аароне Гринспене, который жил в одном квартале от нас в Томашув-Мазовецки. Он был не единственным человеком, убитым в вагоне, где везли отца. Несколько других мужчин погибли в массовой драке, которая произошла во время переезда. В вагоне не было немцев, которые могли бы вмешаться, и поэтому ничто не могло помешать одним мужчинам наброситься на своих врагов, кого-то, кто обидел их в Стараховице. Межличностные конфликты соперничающих группировок освещаются в книге историка Кристофера Браунинга «Вспоминая о выживании».

В папе не было ни капли жестокости. Он заболел после отъезда из Стараховице: мама сказала, что его голова и тело были покрыты фурункулами и что он выглядел ужасно.

По всей вероятности, он подхватил инфекцию, которая обострилась на фоне стресса и антисанитарных нечеловеческих условий в вагоне для перевозки скота.

С папой исчезли последние остатки уверенности и надежды. Он всегда присутствовал в моей жизни. Он всегда возвращался в конце дня, каким бы плохим ни был день. И теперь эта стабильность испарилась. Я утешала себя мыслью, что, по крайней мере, он был жив, а я была с мамой.

И тут мама снова удивила меня.

— Раздевайся, — сказала она.

— Раздеваться?

— Да, давай, снимай одежду.

— А зачем же, мама? — спросила я.

— Они проверяют нас на наличие уродств или болезней. Если на теле окажутся повреждения, вот что произойдет с нами, — сказала она, указывая на дым, вырывающийся из трубы крематория.

Я не совсем поняла, что она имела в виду, но тон, каким мама сказала мне это, прозвучал достаточно зловеще, и я повиновалась. Мы сняли с себя испачканную одежду прямо рядом с поездом. Меня окружали десятки худых, бледных, обнаженных женщин, безуспешно пытающихся защитить свою наготу от взглядов ухмыляющихся, злобных нацистов.

— Как я выгляжу? — спросила я, совершая пируэт голышом на платформе рядом с вагоном для перевозки скота.

— Ты прекрасно выглядишь. Идеально, — ответила мама.

— А ты, мама? — спросила я.

Проработав более девяти месяцев на военном заводе от рассвета до заката, мама стала призрачно-белой. За все это время она почти не видела солнца. Цвет ее лица был явно нездоровым.

— Я тоже в порядке, — неубедительно сказала она.

Мама начала хлопать себя по щекам, чтобы придать своей бледности малиновый оттенок и попытаться пройти проверку на неизбежном медицинском отборе. Очень важно было выглядеть достаточно здоровой, чтобы работать. Болезненный внешний вид означал мгновенную смерть. У других женщин были похожие мысли, и они все пытались привести в порядок свою кожу.

Внезапно взгляд мой упал на двух женщин, которые тоже увидели дым, исходивший из печей, и бросились бежать, совершенно голые. Какой-то немец закричал во весь голос.

— Halt. Oder wir schießen[12].

Женщины продолжали бежать. Раздалась автоматная очередь, и они упали, как тряпичные куклы. Я была в ужасе. Эти бедные женщины точно знали, что такое дымоходы. Они последовали своим первобытным инстинктам и попробовали спастись, хотя это было бесполезно. Теперь, все эти годы спустя, я утешаюсь тем, что женщины погибли мгновенно. Если бы они попали в газовую камеру, им потребовалось бы примерно десять минут, чтобы задохнуться. Десять минут ужаса и агонии, в судорожных и безуспешных попытках вдохнуть.

Таким вышло мое первое знакомство с Биркенау. При этом нацисты-мужчины в униформе, проходившие среди обнаженных женщин, никак не отреагировали на стрельбу. Для них это был просто еще одна мелочь в преддверии массовых убийств.

Мама в последний раз хлопнула себя по щекам. Немцы тщательно проверяли тело и волосы каждого человека. Агрессивные осмотры, пренебрегающие всяким понятием об интимности, приводили женщин в самые расстроенные чувства.

— Они ищут оружие, — прошептала мама. — Здесь даже заколка для волос может стать оружием.

Мужчины добрались до нас. После неприятной проверки нас утвердили, но чемодан отобрали. Последняя ценность, связывающая нас с этим миром, исчезла вместе с этим чемоданчиком: наши фотографии. Последние мгновения счастья, запечатленные на бумаге, — пропали. Теперь у нас буквально не осталось ничего, кроме наших воспоминаний.

Нас отправили в здание рядом с железнодорожными путями, где нам выдали одежду. Мне вручили длинное серое хлопчатобумажное платье-сорочку, доходившее почти до лодыжек. Обувь, которую мне дали взамен конфискованной, была неудобной, но, по крайней мере, мы больше не были голыми.

Я быстро училась ценить маленькие милости. Однако впереди нас ждало еще большее унижение — нам приказали войти в соседний деревянный барак. Пол был усеян человеческими волосами всех цветов: темно-каштановыми, светло-каштановыми, черными, как смоль, рыжими, седыми. Седых волос было меньше всего. Пожилых людей сюда практически никогда не довозили.

— Бедняжка, — сказала женщина, стоявшая у скамейки. — Мне придется отрезать твои косы.

Она подняла меня на скамью, и сделала два щелчка ножницами. Мои косы упали на пол и лежали, как обрубки светло-коричневой веревки, на разноцветном ковре из остриженных локонов. Мне было очень грустно. Я так гордилась своими длинными волосами, которые мама заплетала каждое утро. Затем женщина провела своими ножницами по тому, что осталось, оставляя полосы короткой щетины. Страшно было от того, как на каждом этапе нашего поступления в Биркенау мы подвергались все новому невообразимому физическому насилию, унижению и подавлению.

Нас брили якобы из соображений гигиены, чтобы уменьшить вероятность появления вшей, но на самом деле это было еще одно проявление психологического давления со стороны немцев. Волосы были частью моей личности. Нацисты уничтожали в нас индивидуальность и пытались деморализовать нас до предела. Конечно, в том, чтобы остричь нас, как овец, была и практическая причина. Нашими волосами набивали матрасы — в Биркенау ничто не пропадало зря.

Я не могла даже представить себе, как изменилась моя внешность. У меня не было зеркала, но скрыть, насколько я расстроилась, не получалось. Женщина-парикмахер заметила мое настроение и дала мне тряпку, чтобы прикрыть голову. Я огляделась в поисках мамы, но не смогла ее узнать. Выражение ее лица изменилось. Она тоже потеряла свои темно-каштановые волосы до плеч длиной. Когда мама положила руку на мою остриженную голову и с храброй улыбкой взяла меня за руку, стало немного легче.

Мы присоединились к колонне обритых женщин, и нас отвели в барачный блок с рядами голых деревянных нар. Каждая койка имела три яруса. Лучшее место было наверху, потому что там можно было сидеть, не ударяясь головой. Расстояние между деревянными нарами составляло сантиметров 60, и единственным вариантом было лежать между ними. Наша семейная комната в трудовом лагере Стараховице, по крайней мере, обеспечивала некоторое уединение. Здесь же спальные места подразумевали размещение вповалку.

Хотя снаружи все еще было светло, в бараке было темно и зловеще. Именно так я представляла себе большую конюшню. Это был скорее сарай, а не спальня, гораздо более подходящее для животных, чем для людей, место. Нам с мамой выделили центральную койку в середине комнаты. Из всех возможных альтернатив она была наихудшей. Я не могла забраться внутрь, потому что выступ был слишком высок для меня, мама помогла мне подняться, и мы сели лицом друг к другу, одна мамина нога свисала с края койки.

Откуда ни возьмись появилась женщина и сильно ударила маму по лицу.

— Теперь ты в Освенциме, — прошипела она. — Ты не можешь сидеть так, как тебе хочется.

Хотя женщина не была вооружена, то, как она утверждала свою власть, напугало меня: она была не немкой, а еврейкой, той самой Blokälteste, старостой блока — ветераном-заключенным, ответственным за введение новичков в курс дела. Других авторитетных фигур называли капо (от итальянского слова capo, означающего «босс»; мафия использует это же слово из-за страха, который оно вызывает). Таких капо немцы назначили надзирателями.

Мама повернулась ко мне и преподала мне еще один урок выживания.

— К нам на эту койку будут подкладывать все больше и больше женщин. К сожалению, она совсем не вся наша, условия жизни здесь гораздо хуже, чем в Стараховице. Когда ляжем спать, старайся не слишком много двигаться, чтобы не потревожить остальных. Сиди и лежи рядом со мной, и я постараюсь устроить тебя поудобнее, если смогу. Когда слезаешь с койки, слезай вот так, ногами вперед.

Мама соскользнула с койки как можно более незаметно. Она, казалось, была расстроена пощечиной и очень не хотела расстраивать старосту блока во второй раз.

— Судя по всему, нас будут кормить два раза в день. Немного теплого супа и кусок хлеба.

Она дала мне жестяную чашку, миску и ложку.

— Что бы ты ни делала, не теряй их из виду. Эти вещи нельзя заменить. Если ты их потеряешь, то не получишь никакой еды и умрешь с голоду.

Мама беспокоилась о том, что кто-то может их украсть. В конце концов, они были теперь нашим единственным имуществом. Она показала мне место в углу койки, где мы могли бы спрятать их под несколькими одеялами. Как же печально, что теперь нам приходилось постоянно помнить о воровстве. Мама приберегла худшие новости напоследок.

— Тола, ты не можешь ходить в туалет, когда захочешь. Правила здесь действительно жесткие. Туда можно ходить только два раза в день. Один раз утром и один раз вечером перед отбоем. То же касается и меня. Мы будем ходить вместе, в одно и то же время.

— Но, мама, что, если мне захочется в туалет в течение дня?

— Тебе просто придется терпеть. Ты научишься. Если ты нарушишь правила, будешь наказана.

Из всех правил это расстроило меня больше всего. Я не была уверена, что смогу контролировать себя, но я быстро научилась.

Настало время ужина. Все новые обитатели барака встали в очередь со своими чашками. Нам дали немного супа и по куску хлеба. Я была по-настоящему измотана — слишком устала, чтобы есть, но мама настояла. И еще она отдала мне свой хлебный паек. Только сейчас, через несколько часов после прибытия в Биркенау, я смогла выпить воды и утолить жажду.

С течением времени я поняла, что по сравнению с прочими пассажирами поезда смерти нам очень повезло. Неизвестно, сколько точно людей отправилось прямиком в газовые камеры. Но архивы, сохранившиеся после войны, показывают, что в Биркенау после процесса отбора были приняты 1298 мужчин и 409 женщин из нашего поезда. Не все они были родом из Стараховице. Некоторых из них забрали из других трудовых лагерей в Радомском районе Центральной Польши.

Эти подробности содержатся в уникальной 800-страничной книге под названием «Хроники Освенцима», составленной группой историков под руководством Дануты Чех, бывшей участницы Сопротивления, которая возглавляла исследовательскую работу в Официальном музее Аушвица.

Благодаря этому кропотливому исследованию я обнаружила, что в тот же день в 1944 году из Биркенау сбежали пять заключенных, четверо из которых были застрелены преследовавшими их нацистами.

Всю свою жизнь я задавалась вопросом, почему меня не убили по прибытии. Подсчитано, что в комплекс Освенцима попали более двухсот тридцати тысяч детей. Почти все они были убиты в Биркенау в течение нескольких часов после того, как вышли из вагонов для перевозки скота. Нацистам дети были ни к чему. Они только мешали. Им не хватало физической силы для выполнения рабского труда, при этом их нужно было кормить. Они стоили нацистам денег. Но что самое главное — они являли собой будущее еврейского народа. И, если бы они выросли, они смогли бы свидетельствовать. С точки зрения нацистов, они должны были быть уничтожены немедленно. Так почему же этого не произошло со мной?

Одна из моих версий заключается в том, что нам посчастливилось приехать в воскресенье. Как я уже отмечала, один из крематориев в конце железнодорожной линии был полностью разрушен. Но поскольку воскресенье было выходным днем, на фабрике убийств не хватало персонала, чтобы сопроводить нас в газовую камеру, и они либо не смогли, либо не захотели в тот день запустить еще один мусоросжигательный завод, чтобы незамедлительно избавиться от тел.

Другая версия заключается в том, что примерно в то время нацисты испытывали нехватку «Циклона Б», цианистого соединения, используемого в газовых камерах. Еще одно предположение выдвигает историк Кристофер Браунинг в книге о Стараховице «Вспоминая о выживании», которую я упоминала ранее. Ссылаясь на свидетельства нескольких выживших, Браунинг предполагает, что Курт Отто Баумгартен, один из наиболее гуманных руководителей лагеря в Стараховице, «вмешался от имени своих бывших заключенных и отправил с транспортом письмо, заверяя руководство Биркенау, что все евреи из Стараховице были хорошими работниками».

Но если это было так, то почему мы должны были проходить процесс отбора на платформе?

Невозможно окончательно выяснить, что именно спасло меня. Вероятно, это было сочетание всего вышеперечисленного, и что бы это ни было, я благодарна судьбе, что выжила в тот первый день. Теперь задача состояла в том, чтобы пережить каждый последующий день в Биркенау.

Мама помогла мне забраться обратно на нашу с ней койку среднего яруса. Я двигалась осторожно, стараясь не наступать на женщин, занимавших нижние койки. Мама забралась сама и легла рядом со мной. В эту ночь койка была в нашем распоряжении, хотя так было не всегда. Я прижалась к маме. Ее запах всегда оказывал на меня целебное воздействие. В ее объятиях я была в безопасности. Наконец, после худшего переезда в моей жизни, я крепко заснула.

Глава 11. Плакать я не буду

Концентрационный лагерь Биркенау, оккупированная немцами Южная Польша

ЛЕТО 1944 ГОДА / МНЕ 5 ЛЕТ

Те первые несколько дней в Биркенау повергли меня в настоящий ужас. Хотя мое одинокое заточение в темной комнате в Стараховице наводило на меня страх, сравниться с происходящим здесь оно просто не могло. По крайней мере, там я была предоставлена самой себе и была избавлена от тесного контакта с эсэсовцами и другими нацистами; здесь же я постоянно находилась у них на виду. Мама была рядом и делала все возможное, чтобы защитить меня, но я была убеждена, что они постоянно наблюдают за мной. Все они. Спрятаться было негде. А промышленные масштабы лагеря уничтожения, создаваемый им шум, частое прибытие поездов, перевозящих вагоны для скота по конвейерной ленте смерти, были ошеломляющими. Я чувствовала, что в меня могут выстрелить в любой момент.

Затравленные взгляды моих товарищей по заключению, их съежившиеся тела и непреодолимое чувство ужаса разъедали мой дух. Страх — это заразный вирус, поражающий практически всех, к кому он прикасается. Приобрести иммунитет трудно, если вообще возможно.

Мне было всего пять лет, но я уже замечала, что окружающие меня женщины утратили всякое подобие оптимизма. Тогда я, возможно, не могла этого знать, но теперь я знаю, что мы с мамой прибыли в Биркенау в момент максимального напряжения. Завершив уничтожение более 400 000 венгерских евреев, СС собирались ликвидировать расположенный на территории Биркенау цыганский семейный лагерь.

Массовое убийство цыган, как тогда называли народ Рома и Синти, планировалось два месяца. Предполагалось, что это произойдет в середине мая 1944 года, но цыгане узнали о плане их убийства, ворвались на склад со снаряжением, захватили все, что могло сойти за оружие: ножи, лопаты, молотки, кирки, ломы и камни. Среди цыган оказались бывшие военные и ветераны, и они не собирались безропотно идти в газовые камеры. 600 человек забаррикадировались в здании барака.

Вооруженные автоматами эсэсовцы окружили цыганский лагерь и приказали мужчинам сдаться и выйти. Когда те отказались, эсэсовцы отступили, предпочитая избежать потерь. Эта моральная победа, одержанная 16 мая 1944 года, теперь отмечается как День цыганского сопротивления.

Неповиновение цыган всерьез обеспокоило нацистов. Они боялись, что это вдохновит на мятеж весь лагерь. Поэтому они не стали торопиться и избавились от цыган хитростью. Чтобы уменьшить потенциальное сопротивление, они разделили 6000 человек, находившихся в цыганском лагере, Zigeunerfamilienlager, на более мелкие группы. 23 мая 1944 года они отправили более 1500 человек в другие лагеря на территории Третьего рейха. Затем, 2 августа, через два дня после того как мы прибыли из Стараховице, недалеко от наших казарм на платформе остановился пустой поезд. Эсэсовцы приказали посадить в него еще 1400 цыган — мужчин и мальчиков. В семь часов вечера поезд отправился за 643 километра на северо-запад, в Бухенвальд, еще один большой печально известный концентрационный лагерь на территории Германии.

Как раз в это время мы с мамой были за пределами нашего барака вместе с другими заключенными, принимавшими участие в вечерней перекличке, Appell. Это мероприятие имело место два раза в день. Каждые утро и вечер нам приказывали выходить на улицу и пересчитываться. Все должны были присутствовать и вести себя корректно, иначе мы были вынуждены бесконечно стоять снаружи по стойке смирно, пока немцы не будут удовлетворены. Под дождем или палящим солнцем. Они были одержимы пересчитыванием, могли делать это часами напролет. Перекличка всегда была утомительным и часто психологически тяжелым занятием, но сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что перекличка в тот день была как никогда напряженной. Эсэсовцы знали, что цыган повели на смерть, и были на взводе. А когда охранники дергались, страдали прежде всего заключенные.

Когда перекличка закончилась и мы вернулись в бараки, эсэсовцы сделали свой ход. Поскольку все цыгане призывного возраста были заперты в вагонах для скота и направлялись на север, теперь в Zigeunerfamilienlager остались пожилые и больные мужчины, а также женщины и дети. В общей сложности 2890 наиболее уязвимых представителей населения. Охранники раздали им хлеб и салями и сказали, что их везут в другой лагерь. В рамках уловки эсэсовцы погрузили их на грузовики и отвезли менее чем за полтора километра в газовую камеру рядом с Крематорием V, окруженную соснами. Их тела были сожжены в открытых ямах.

По приблизительным оценкам, во время Холокоста погибли от 300 000 до 500 000 цыган. Как и евреям, им не было места в этнически чистом мире Адольфа Гитлера. Объявленные Untermenschen, недолюдьми, евреи находились в самом низу искаженной расовой пирамиды фюрера. Цыгане помещались прямо над ними. Гитлер хотел, чтобы Третий рейх был населен «господствующей расой» арийцев — голубоглазыми, светловолосыми людьми нордического происхождения — и физически уничтожал тех, кого считал представителями низших каст.

Человеческая раса имеет множество вариаций, и нас всех объединяет нечто большее, чем то, что нас разделяет. Исходя из собственного горького опыта, я могу заверить любого, что, когда нас сжигают, все мы пахнем одинаково: евреи, цыгане, гомосексуалисты, люди разных цветов кожи — все те, кого Гитлер пытался уничтожить.

Этот запах. Забыть его невозможно. Мне просто нужно закрыть глаза, и почти восемьдесят лет спустя воспоминание ворвется в мои ноздри. Он останется со мной до последнего вздоха, как и непреодолимое чувство страха и голода, с которым мы боролись в Биркенау.

Вскоре после того как цыганский лагерь ликвидировали, состоялась одна особая перекличка. Мои ноги устали; мы уже несколько часов стояли на улице на жаре, и я понятия не имела, который час. Солнце стояло высоко в небе, и возле наших бараков не было тени. Должно быть, все происходило днем, и мы стояли там с тех пор, как съели то, что считалось завтраком: теплый непонятного происхождения напиток и кусок хлеба. Сколько еще мне придется стоять вот так на одном месте? Все женщины-заключенные из барака, где я спала с мамой, были выстроены в ряды по пять человек. Это была одна из самых долгих перекличек, которые у нас когда-либо были. Я потеряла счет тому, сколько раз староста нашего барака пересчитывала нас. Каждый раз, когда она считала, получалось одно и то же число. Это означало, что из нашего барака никто не пропал. Но, возможно, заключенные пропали из какого-то другого барака этого огромного комплекса. Возможно, одному или нескольким заключенным удалось спрятаться под электрическим забором и теперь они предприняли попытку вырваться на свободу.

Перед заборами по периметру бежала полоса нейтральной земли, четко обозначенная знаками с изображением черепа, скрещенных костей и надписью «Стой». Немцы расстреляли бы любого, кто зашел в эту зону смерти. Нацисты настоятельно отслеживали, чтобы заключенные умирали так и тогда, как они решат, не по собственной воле. Несколько раз ночами меня будила стрельба, на следующее утро неизбежно следовали плохие новости. Побеги приводили немцев в ярость, не в последнюю очередь потому, что они не хотели, чтобы доказательства их преступлений дошли до американцев, англичан или русских, которые медленно, но верно сжимали свои тиски вокруг Третьего рейха. На следующий день после того как мы прибыли в Биркенау, тела пяти человек, застреленных при попытке к бегству, были вывешены у входа в мужской лагерь, чтобы отбить у других охоту даже думать об этом.

У женщин в нашем бараке побеги вызвали смешанные эмоции. Конечно, все они надеялись, что беглецы ускользнут от преследователей и доберутся до безопасного места. Побег считался поступком мужественным, но предсказуемо безрассудным, ведь многим так и не удалось убежать дальше заборов — там их всегда и ликвидировали. Но когда весть о побеге просачивалась в наш барак, превалировало всегда чувство раздражения — заплатить за их храбрые попытки должны были мы, оставшиеся. Нам урезали рацион питания, или, как в тот день, мы были вынуждены стоять по стойке смирно на бесконечной перекличке, переминаясь с ноги на ногу, пока конечности не сведет судорогой, в страхе, что нас сейчас за что-нибудь накажут. Обычно на перекличке я старалась стоять сзади, чтобы не привлекать внимания. Но в тот раз я случайно оказалась в первом ряду. После долгих часов простоя я начала кружиться, не сходя, впрочем, со своего места. Моей ошибкой было повернуть голову и посмотреть назад.

Внезапно передо мной появилась высоченная женщина-охранник. Она была членом SS-Gefolge, что буквально означает «Окружение СС». Эта женщина была не менее страшной, чем ее коллеги-мужчины. Во всяком случае, она была даже еще более зловещей, учитывая, что на ней была юбка и нацистская эмблема на левой стороне униформы, на уровне груди.

Женщина вытащила меня из очереди и начала бить по лицу. Она била меня по щекам открытой ладонью. Сначала с одной стороны, потом с другой. Мне пришлось поднять к ней лицо. Я знала, что именно этого она от меня и ожидала. Я взглянула на маму, и мама посмотрела на меня, но ничего не сказала, потому что не знала, какими будут последствия. Ей пришлось молчать, хотя ей и хотелось прийти мне на помощь. Я знала, что она не может вмешаться, но мы общались глазами.

«Держись», — говорили ее глаза.

Удары продолжали сыпаться. Охранница СС била в полную силу. Я смотрела ей прямо в лицо и думала про себя: ты можешь бить меня, пока не убьешь, но ты никогда не узнаешь, как мне больно.

Мои щеки горели огнем, но я отказывалась плакать. Даже в столь юном возрасте я была намерена ни при каких обстоятельствах не стать жертвой. Я тогда не знала, что означает слово «сопротивление», но внутренне я прекрасно его чувствовала. Я отказывалась быть сломленной, никому не позволялось разрушать мой внутренний стержень. Ни одной слезинки мои обидчики не увидят. Мое сознание включило тот же защитный механизм, который помог мне в Стараховице: диссоциацию. Когда посыпались пощечины, мое сознание как бы отделилось от тела. По ощущениям я как будто парила над бараком и наблюдала за происходящим с высоты. Там, внизу, женщина в черном избивала беспомощного, умирающего от голода еврейского ребенка. Вид с вертолета помог заглушить физическую боль.

Я не помню, как долго продолжалось это издевательство. Она пыталась свалить меня на пол или по крайней мере заставить меня плакать. Но я стояла на месте и молчала. Я мечтала, чтобы наказание закончилось, но не собиралась сообщать ей об этом. В конце концов она просто выбилась из сил. Я посмотрела на ее руку: она была ярко-красной. Мои щеки горели и начали опухать.

— В следующий раз стой смирно, — прошипела она, втолкнула меня обратно в строй и ушла.

Я оцепенело стояла рядом с мамой, очень тихо. Мы ничего не говорили. Нам и не нужно было этого делать. Мое тело потряхивало от шока и перенесенного насилия и вместе с тем от облегчения, что все закончилось. Только после того как женщина ушла, я позволила слезам пролиться в тишине. И они продолжали течь из глаз до конца дня. Я усвоила важный урок: будучи в заключении, никогда нельзя плакать при всех, даже если бы это означало, что наказание продлится дольше. Слезы только заводили наших мучителей; они питались нашей слабостью.

Я была не очень далеко от мамы в момент этого избиения, но чувствовала себя очень одиноко. Мы оказались в ловушке самого настоящего кошмара наяву. В кошмаре ничто не имеет смысла; все запутано и непредсказуемо. Такой была и наша война. Ни мама, ни я не знали, что было бы, если бы она вмешалась. Маму могли застрелить. Меня могли застрелить. Или мы обе могли погибнуть. Не было никаких правил. Даже если они и были, они постоянно и непредсказуемо менялись. Все, что мы могли сделать, это цепляться за жизнь и верить в удачу.

Я хорошо помню первый месяц, проведенный с мамой в Биркенау, хотя жизнь наша текла довольно рутинно и обыденно. Утро никогда не было добрым, ночи неизменно были тяжелыми, а такого понятия, как восстановительный сон, не существовало. Мы с мамой редко могли единолично пользоваться койкой, к нам постоянно подселяли разных соседей. Вся эта шаткая конструкция скрипела и сдвигалась, а десятки женщин дергались и переворачивались наугад. Люди пытались быть внимательнее, не тревожить окружающих, но страшное прошлое не давало покоя и во сне, воспоминания оживали, в бараке часто раздавались крики мучительных сновидений.

Женщины, к чьим очертаниям я привыкала за ночь, внезапно исчезали. Мы никогда не знали, куда они девались. Может быть, их переводили в другой барак или в другой трудовой лагерь в комплексе Освенцим. Или их усыпили в одной из газовых камер в конце железнодорожной линии. Или, возможно, они просто не могли больше терпеть и бросились к ближайшему забору из колючей проволоки под напряжением.

Мы проводили бесконечные часы в очередях. Утром, добравшись до уборной, приходилось до предела проверять на прочность мочевой пузырь. Сотням женщин нужно было справить нужду одновременно. Уборная представляла собой отдельный барак. Посередине тянулась узкая траншея, перекрытая рядом приподнятых деревянных досок, с отверстиями через каждые несколько футов, служившими отхожими местами для женщин — но не для детей. Размер отверстий не на шутку беспокоил меня. Я цеплялась за доски, боясь свалиться в вонючую выгребную яму подо мной. Лишь иногда мне удавалось нанести в уборную незапланированный визит. Обычно это происходило вечером, когда наша старшая по блоку закрывалась в своей комнате и принимала «гостей». Немцам было строго запрещено якшаться с евреями, но непосредственная близость к смерти — пьянящий афродизиак. Без сомнения, староста получила какие-то привилегии взамен за свои дополнительные услуги. Возможно, несколько дополнительных дней жизни на земле. Или еще один хлебный паек. Люди делали все, что только возможно, чтобы выжить. Мама ждала, пока защелка на двери старосты захлопнется, и говорила мне, чтобы я поспешила в туалет и обратно.

Если мы не стояли в очереди к выгребной яме, то выстраивались в очередь за едой. В такой очереди никогда не было подходящего места. Стоишь первой — получаешь кашу потеплее, а с другой стороны, если стоишь в хвосте, на дне супницы может оказаться больше кусочков теплой или холодной репы. Я всегда была зверски голодна. Поразительно, несмотря на недоедание, мое тело росло, как и мой аппетит. Мама пыталась облегчить мои муки, отдавая мне свой хлебный паек. Я редко видела, чтобы она ела. Казалось, она выживает на одном только воздухе.

Жизнь немного улучшилась, когда ее поставили работать на картофельный склад. Иногда она крала картофелину, и я съедала ее сырой. Дополнять наш рацион таким образом было опасно: если бы ее поймали с картофелиной в складках платья, ей могла грозить мгновенная казнь без суда и следствия. Но мама была хитрой, и ей все сходило с рук. Иногда она меняла картофелину на ломоть хлеба, который всегда давала мне.

Наш распорядок дня редко менялся. Жизнь представляла собой размытое пятно из одних и тех же бессмысленных действий: сон, пробуждение, туалет, пища, перекличка и все сначала. Удивительно, к чему только не способен привыкнуть человек, сколько трудностей он может вынести. Разные мелочи считались там роскошью: лишний кусок хлеба может значительно улучшить весь день; неожиданная улыбка избавит от страданий на час или даже больше. Таков теперь был мой мир, и я приняла его вместе с его всепроникающим зловонием сожженной в крематориях плоти. Я даже привыкла к этому.

Вонь отхожего места было труднее вынести. Однажды я оказалась на грани срыва. Я побежала к уборной и запрыгнула на деревянную платформу. Я так спешила, что не рассчитала свой прыжок, и из-за своего малого размера проскользнула назад через дыру и упала прямо в жижу. Унизительность и вонь были достаточно ужасны сами по себе, но хуже всего было то, что я не могла выбраться. Я застряла по колено в окружении визжащих крыс, плавающих в отходах жизнедеятельности. Мои крики привлекли внимание мамы, которая всегда была поблизости, — она испугалась. На помощь пришли другие женщины. Казалось, я болталась под деревянной доской целую вечность. После нескольких попыток женщинам удалось подхватить меня за плечи и оттащить в безопасное место. Мама поливала меня из шланга, но без мыла запах оставался на мне еще несколько дней. Это было ужасно.

Вскоре после того погружения в канализацию меня начало тошнить. Многомесячное гнилье, очевидно, было полно всевозможных бактерий и микробов. Однажды, проснувшись утром, я в ужасе поняла, что ничего не вижу. Затвердевшая корка гноя склеила мои ресницы — еле-еле мне удалось разлепить один глаз.

Затем, пару дней спустя, я проснулась с горевшим огнем горлом — оно было очень сухим и опухшим. Мои зубы, казалось, были прикручены друг к другу, а челюсть сомкнулась намертво, даже съесть ничего не получалось. Мне было очень страшно. В свои несчастные пять лет мне хватало опыта понимать, что больных людей убивают. Я была так напугана, что даже маме не сказала. Я боялась, что кто-нибудь подслушает наш разговор, и я исчезну. Мои глаза снова слиплись от гноя, и я держалась за койки, пытаясь передвигаться.

Мама вскоре заметила, что я нездорова, но впервые в своей жизни она не смогла повлиять на то, что произошло со мной дальше. Все вышло из-под ее контроля, когда другие женщины в бараке тоже поняли, что я больна. Все они были ослаблены, вполне оправданно боялись заражения, и меня забрали.

Глава 12. Сама по себе

Концентрационный лагерь Биркенау, оккупированная немцами Южная Польша

АВГУСТ 1944 ГОДА / МНЕ ПОЧТИ 6 ЛЕТ

Проснувшись, я понятия не имела, где нахожусь. Я все еще ощущала свое тело, могла видеть и слышать, уже хорошо, но чувствовала себя странно: было тепло и удобно. Я лежала одна на односпальной кровати. В последний раз, когда я была в сознании, я не могла открыть веки, но теперь они двигались свободно — такое облегчение. И то ужасное чувство, что у меня свело челюсти, тоже прошло.

— Ну вот ты и проснулась наконец, — произнес ласковый женский голос.

— Где я?

— Ты в лазарете. Ты была очень больна. Но теперь ты идешь на поправку.

— А мама?

— Она недалеко отсюда. Тебе придется какое-то время полежать в постели, пока к тебе не вернутся силы.

Не знаю, как долго я была без сознания, может быть, несколько дней, а может, и неделю или больше, но теперь пик заболевания остался позади. Я заболела скарлатиной и дифтерией одновременно. И та и другая были довольно распространенными детскими недугами в первой половине прошлого века. Скарлатина заразна, провоцируется бактериями и вызывает высокую температуру и боль в горле. Дифтерия также вызывается бактериями. Она поражает дыхательную систему, эту болезнь прозвали «ангелом-душителем», потому что в худших случаях она делает именно это — душит ребенка до смерти.

Мне вдвойне повезло остаться в живых: я пережила две потенциально смертельные болезни. Что еще более важно, я пережила болезнь в принципе; учитывая практику нацистов по отбраковке слабых и немощных и их безжалостное убийство детей, то, что все еще дышу, было просто поразительно.

История говорит, что лазареты в лагерях, подобных Биркенау, часто обслуживались заключенными-евреями, которые в довоенной жизни были медиками. И несмотря на постоянную угрозу смерти, медсестры и врачи в лагерях соблюдали священную клятву — лечили пациентов в меру своих возможностей. Там, где могли, они маскировали симптомы больных, скрывали их от нацистских надзирателей, чтобы, несмотря ни на что, их пациенты могли покинуть лазареты и получить шанс выжить. Это был их личный акт сострадания и сопротивления.

Я восстанавливалась в лазарете еще неделю, а потом и мне пришло время уходить. Я надела хлопчатобумажное платье-сорочку, которое мне выдали, когда я прибыла в лагерь. При этом я даже избавилась от неудобной обуви. Медсестра отправилась на поиски другой пары и вернулась с высокими белыми туфлями на шнуровке. Я засунула в них ноги и в замешательстве встала у кровати.

Медсестра вопросительно посмотрела на меня.

— Ты не знаешь, как их надевать, да?

Я кивнула. Оказалось, я надела правую туфлю на левую ногу и наоборот.

— Сколько тебе лет? Пять с половиной? Девочка твоего возраста должна уметь обуваться.

Она показала мне, как это делается. Затем она взяла меня за руку.

— Пойдем со мной. Мы пойдем в новый барак.

— Вы отведете меня обратно к маме? — спросила я.

— Нет, теперь ты будешь жить в Детском лагере.

Мое сердце заколотилось, так я была огорчена известием о том, что мы с мамой расстанемся. Я уже привыкла к тому, что в больнице я одна, но там было комфортно находиться. Теперь же я не могла до конца постичь всю чудовищность того, что значит быть совершенно одной.

Моя война вот-вот должна была принять совершенно иной оттенок. Я и не подозревала, что все, через что я прошла за последние четыре года, было всего лишь подготовкой к этому моменту. Единственным оружием, которым я обладала, были события, которые я наблюдала, и уроки, которые я извлекла. Теперь приходилось жить своим умом, выживать за счет наблюдательности и инстинкта самосохранения. У меня не было другого выбора, кроме как стать самодостаточной и жизнеспособной. Я помню, как мне было грустно, что меня не вернут маме, но я не плакала. Я не собиралась делиться своими эмоциями ни с кем другим.

Мы вышли из лазарета и направились к трубам, извергающим дым. Мне казалось, что все пристально смотрят на меня, когда я шла с медсестрой в своих белых ботинках на шнуровке. Мне не нравилось направление, в котором мы двигались. Запах становился все сильнее.

Но потом мы повернули направо, пересекли дорогу и срезали по железнодорожным путям перед пыхтящим паровозом. Мы подошли к забору из колючей проволоки с большими деревянными воротами. Медсестра поговорила с охранником, показала ему бумагу, и нас пропустили. Я не знала, где мы находимся. Но теперь знаю. Мы были в бывшем Zigeunerfamilienlager — семейном лагере цыган. Мы шли по прямой около пяти минут или около того. По обе стороны от меня стояли безымянные бараки, похожие на амбары. Мне было интересно, как далеко мы зайдем, потому что лагерь, казалось, тянулся бесконечно. Но после того как мы прошли мимо прачечной справа от нас и уборной, воняющей на летней жаре, слева, мы достигли места назначения.

Барак номер одиннадцать в детском лагере. Медсестра ввела меня внутрь, резко повернулась и вышла.

Я очень удивилась тому, как много там было других детей. На первый взгляд их казалось 50–70 или около того. Один или двое были меньше меня, но большинство были крупнее и старше. Откуда они все взялись? Неужели они прятались в лагере? Получается, я была не единственным еврейским ребенком в мире? Но где же были их родители? В этой секции не было ни одного взрослого. Возможно, я не была совершенно сама по себе, потому что теперь я была частью группы, но без мамы рядом со мной все было по-другому.

К моему удивлению, я узнала знакомые лица из Томашув-Мазовецки, и мое сердце екнуло: Фрида и Рена стояли у входа, мои двоюродные сестры на пять и шесть лет старше меня. В этот момент я почувствовала себя немного менее одинокой. К несчастью для меня, они пробыли в бараке недолго. Каким-то образом, вскоре после моего приезда их матерям удалось тайком вывезти их из детского лагеря в другую часть лагеря, и я больше не видела их до окончания войны.

Но, по крайней мере, у меня оказался в лагере еще один друг из Томашув-Мазовецки. С Руткой Гринспен мы были практически одного возраста и, по-видимому, она ехала в том же поезде, что привез нас в Освенцим. Это ее отца задушили в вагоне для перевозки скота по дороге из трудового лагеря в Стараховице в Биркенау. Рутка чуть не подпрыгнула, когда я вошла в барак. Я была вне себя от радости, увидев ее, и она тоже была рада меня видеть, мы крепко обнялись. Я не знала, в курсе ли она, что ее отец мертв. То, как он погиб, было настолько ужасно, что я решила оставить свое знание при себе. Я пыталась быть доброй, хотя, надо признаться, не всегда это получалось.

Иногда посреди ночи меня будили приступы голода. Я выскальзывала из своей койки и садилась на корточки на ряд теплых кирпичей, который тянулся по центру барака. Кирпичи излучали тепло от маленькой печки, и мне нравилось чувствовать тепло на своих босых ногах. Оно утешало меня. Когда мне становилось получше, я вставала и как можно тише прогуливалась по кирпичам. Я чувствовала себя высокой и сильной. Я ходила на цыпочках между койками, поднимала руки и растопыривала пальцы, как будто я была ведьмой или чудовищем, накладывая заклинание на детей, которые, как я думала, спали. Это была просто игра, как мне думалось, но позже я узнала, что Рутка тоже часто не спала ночами, и, когда я возвышалась над ней с раскинутыми руками, как нацистский орел, мой силуэт пугал ее настолько, что стал источником ночных кошмаров о лагере Биркенау на протяжении последующих десятилетий.

Были и другие ночи, когда я просыпалась в ошеломлении. Однажды два солдата СС вошли в нашу казарму посреди ночи, когда все остальные дети спали, а я нет. Я с ужасом наблюдала, как они переходили от койки к койке, вглядываясь в детей. Я не могла понять, что они делают и думала, что, возможно, они искали близнецов по поручению Ангела Смерти Йозефа Менгеле, нацистского врача, печально известного своими мучительными медицинскими экспериментами над заключенными. Лаборатория Менгеле находилась недалеко, отделенная от нашего барака всего лишь забором из колючей проволоки.

Дети постарше из нашего барака знали о зверствах, которые творились всего в нескольких ярдах от нас, и истории, которые они нам рассказывали, добавляли к и без того непростой жизни в Биркенау новый липкий слой страха. Мы слышали, что Менгеле был одержим близнецами. Он опускал одного близнеца в кипящую воду, другого — в лед, и сравнивал их реакцию. Менгеле был психопатом, который злоупотреблял своими медицинскими навыками в болезненном стремлении к расовой чистоте. Он проводил ампутации без анестезии. Он вводил в глаза близнецов химические вещества, чтобы посмотреть, сможет ли он изменить их цвет. Менгеле пытался создать идеальный арийский синий цвет для «главной расы» будущего. Один близнец обычно использовался в качестве подопытного кролика, другой — в качестве контрольного. И когда тесты неизбежно проваливались, обоих детей убивали.

Я помню, как дрожала на своей койке, пытаясь убедить себя, что я не привлеку внимания солдат, потому что я не близнец. Тем не менее я лежала там, изнемогая от волнения, боялась, что они услышат стук моего сердца, придут и заберут меня, убьют, разрубят на куски и используют мою печень для кормления солдат на передовой.

Я не утверждаю напрямую, что немцы были каннибалами, но, будучи ребенком в Освенциме, я собственными глазами видела последствия вскрытий: в один особенно странный период времени староста нашего блока водила нас на прогулки по Биркенау. Предположительно, с целью дать нам немного размяться и подышать свежим воздухом, да только место для этого она выбрала отвратительнее не придумаешь. Во время одной такой прогулки я отошла от основной группы и, исполненная любознательности, открыла дверь небольшого деревянного здания. Оно до потолка было забито частями тел, а прямо на меня уставились давно мертвые глаза. В потрясении я сразу же захлопнула дверь и решила: это не имеет ко мне никакого отношения.

Об увиденном я постаралась забыть. Но это зрелище прочно засело в мозгу и неоднократно возвращалось ко мне впоследствии, ввергая меня в ужас. Например, буквально недавно, в декабре 2021 года, всецело погрузившись в работу над этой книгой, я задумалась над злобными экспериментами Менгеле и совсем не смогла спать в течение нескольких ночей.

Как и большинство выживших в Освенциме, я считаю, что Менгеле не должен был избежать послевоенного правосудия, но ему удалось ускользнуть от следователей союзников и в конце концов перебраться в Южную Америку. Есть информация, что он умер от сердечного приступа недалеко от Сан-Паулу в Бразилии в 1979 году. Наше столь долгое существование в непосредственной близости от чудовища Менгеле требовало предохранительного клапана: и им служил юмор. Некоторые из старших детей в моем бараке особенно отвратительно подшучивали над младшими:

— Я только что видел твою мать.

— Нет, не видел. Я не видел ее с тех пор, как мы сюда приехали. Так как же ты мог ее увидеть?

— А ты хотел бы ее увидеть?

— Конечно, хотел бы.

— Видишь этот дым, идущий из трубы? Она там. Вон она вылетает из дымохода.

Такой черный юмор служил защитным механизмом, с его помощью мы пытались отогнать страх, которым мучились все поголовно. Мы все чувствовали себя уязвимыми и одинокими без наших родителей. Тем не менее в «Киндерлагере» царило чувство товарищества. Мы были связаны друг с другом всеобщим бедственным положением. Вместе с тем я знала, что в конечном счете могу рассчитывать только на себя.

Сегодня, почти восемьдесят лет спустя, я иногда испытываю подобное чувство одиночества. Даже будучи в месте большого скопления людей, я каждый раз чувствую отсутствие своей семьи — некую фантомную боль, как будто часть меня ампутировали. Это ощущение возникает даже тогда, когда я нахожусь в окружении своих четырех детей и восьми внуков, во время таких праздников, как Ханука и Песах, когда моя большая семья собирается вместе. Я всегда помню, что моя мать была единственной выжившей из семьи Пинкусевичей, и она потеряла 150 своих родственников. Я помню, как погибли родители моего отца, пятеро его братьев и сестер и все их родственники. Я все еще скучаю по своему дяде Джеймсу, даже спустя все эти годы.

Мне тоже было суждено умереть, я получила, как и прочие, свой смертоносный номер. Все, что мне нужно сделать сегодня, это посмотреть вниз на свое левое предплечье, и вот оно: постоянное напоминание о том, кем хотели видеть меня нацисты. А-27633. Просто номер, ожидающий, когда наступит его очередь отравиться газом. Со временем татуировка стала представлять собой полную противоположность тому, что задумывали нацисты. Ее сделали для того, чтобы лишить меня человечности. Чтобы свести меня к числу. Чтобы заклеймить меня. Как крупный рогатый скот или овцу. Вместо этого она придала мне сил. Этот номер есть подтверждение моей личной человечности и моего долга перед теми, кому повезло меньше. В некотором смысле она — символ моей окончательной моральной победы над Гитлером и ему подобными.

Только однажды я смутилась из-за татуировки: тогда мне было около двенадцати лет, это случилось вскоре после моего приезда в Америку. Я держалась за поручень в Нью-Йоркском метро. Все в вагоне, казалось, уставились на меня и сосредоточились на моем левом предплечье. Никто не сказал ни слова. Они просто смотрели на татуировку. Мне вдруг стало невероятно жарко. Я захотела чем-то прикрыть это место.

Вскоре после этого я оказалась на приеме у врача в рамках программы переселения беженцев. Меня осматривали, как и других беженцев, чтобы убедиться, что я здорова.

— Хочешь, я сделаю тебе подарок? — спросил доктор. — Я могу убрать этот номер с помощью небольшой пластической операции. Никто и не догадается, что он там когда-то был. Останется только едва заметный шрам.

Мне было всего двенадцать. Может, я и была беженкой, но наглости мне было не занимать. Я указала на свой лоб и сказала:

— Даже если бы номер был прямо здесь, я бы его оставила. Я не сделала ничего плохого.

Я даже разозлилась на врача за то, что он вообще предложил мне такое. Татуировка — это мое свидетельское показание. Я была там. Я видела, что происходило.

Я знаю нескольких людей, которым по молодости удалили татуировки. Все они сожалели об этом. Я до сих пор помню молодую еврейку, которая сделала мне татуировку через несколько недель после того, как меня поселили в детском лагере. Большинству заключенных делали татуировки, как только они попадали в Освенцим. Я не знаю, почему мне не сделали сразу. Возможно, и в немецкой бюрократии случались недочеты.

Когда подошла наша очередь, мы все должны были выстроиться в очередь. Умирающие от голода и надеющиеся на дополнительный паек девочки толкались и распихивали малышню, чтобы добраться до начала очереди. Рутка из Томашув-Мазовецки оказалась прямо передо мной: ей присвоили номер татуировки А-27632.

Девушке, которая выжигала номера, было лет семнадцать-восемнадцать. Тогда, в моем юном возрасте, я думала, что она довольно взрослая. Она была очень мила и очень осторожна, но ее рука дрожала, и я подумала про себя: этой барышне не нравится делать то, что она делает.

Я следила за каждым ее движением, очарованная процессом и машинкой. Игла причиняла боль, но я сосредоточилась на том, что она делала, и это помогло свести неприятные ощущения к минимуму.

Машинка ее была старомодная, не то, что сейчас. По сути, это была просто острая игла, которую она обмакнула в пузырек с чернилами. Она механически двигалась взад и вперед, делая уколы-точки, каждый отдельно. Девушка ласково разговаривала со мной во время работы.

— Я сделаю тебе очень аккуратную надпись. Если ты несмотря ни на что выживешь, то сможешь купить блузку с длинным рукавом, и никто не узнает, что с тобой случилось. Смущаться не придется. Найди холодную мокрую тряпку и прижми ее к ране. Так будет меньше болеть. С этого момента у тебя нет имени. У тебя есть только номер. Запомни, это важно.

Вскоре после того как девушка сделала нам всем татуировку, ее тоже казнили. Как и многие другие, она провела в газовой камере десять минут, пока не погибла. Почему они убили ее? В конце концов, она работала на них. Она была всего лишь маленьким винтиком в военной машине, но, по нацистским понятиям, была трудоустроена за зарплату. Возможно, она была слишком медлительной. Возможно, она была слишком нежной и слишком доброй, выполняя задачу, которую явно презирала. С точки зрения нацистов, проявление сострадания было преступлением, караемым смертью.

Девушка оказалась права. Мне пришлось запомнить номер, несмотря на то что я не умела ни читать, ни писать и еще не знала своих цифр. На утренней и вечерней перекличке, когда собирались все дети, я ни разу не слышала, чтобы староста квартала выкрикивала имя Толы Гроссман. Просто звучал ряд цифр, звучал, как моя надпись на руке. Я научилась слышать свои цифры, произносимые вместе. Если староста выкрикивала А-27633, и я не могла или не успевала ответить «присутствует», она останавливалась и повторяла номер. При этом она злилась, и жизнь становилась еще более неприятной. Стоило только чуть раздражить ее, и возмездие следовало незамедлительно. Мне напомнили, что лучше быть незаметной, не привлекать к себе внимания. Я усвоила этот урок вместе со своими родителями в гетто и трудовом лагере, а теперь я могла и самолично убедиться в мудрости этой стратегии.

У старосты блока в детском лагере был целый ряд наказаний, которые она могла и любила применять. Я уже знала, что смогу выдержать ее пощечины без каких-либо трудностей. Она и близко не была такой могущественной, как женщина-эсэсовец, с которой я столкнулась тогда, в августе. Чаще всего нас очень долго заставляли стоять по стойке смирно во время переклички. Никто не хотел стоять вечно. Однако самой болезненной карой было сокращение продовольственного пайка. Мне не хватало физического присутствия мамы, ее любви и заботы. Теперь я поняла, как сильно я полагалась на те кусочки хлеба, которые она отдавала мне из своей порции. Без этого дополнительного хлеба я была голодна как никогда. Жидкий суп, который нам давали в детском лагере, был таким же невкусным, как и в бараке, который мы делили с мамой. Но, казалось, его было еще меньше. Муки голода длились дольше, чем раньше, не облегчаясь ни на минуту. Пусть нацисты и не отправили нас в газовую камеру, но они вместо этого успешно морили нас голодом до смерти.

Мама, очевидно, беспокоилась о влиянии на меня питания в Биркенау. Однажды, 7 сентября 1944 года, ко мне подошла незнакомая женщина и дала мне маленький мешочек на веревочке.

— Это от твоей мамы, — сказала она. — Подарок на день рождения. Тебе сегодня исполняется шесть лет.

Моя мама все еще была жива! Я заглянула в мешочек. Это был кусок хлеба. Никогда еще ни один подарок не значил для меня так много, как этот кусочек. Он был чистым воплощением любви моей матери, напоминанием, что она думала обо мне и, несмотря на все ужасные обстоятельства, боролась за мою жизнь. Позже я узнала цену этому подарку: моя мать украла картофелину, чтобы обменять ее на этот кусок хлеба. Ее заметили и жестоко избили по голове. Наказание было настолько суровым, что мама всю оставшуюся жизнь страдала от острых головных болей, но в тот раз ей удалось вцепиться в хлеб и передать его мне.

Подарок поднял мне настроение. Я была так голодна, что могла бы съесть его прямо там и немедленно. Но я решила приберечь его на тот момент, когда мне предстояло умереть от голода. Смерть. Разве не это постоянно происходило с каждым еврейским ребенком? По своей невинности я думала, что хлеб может спасти мою жизнь и вернуть меня с края пропасти. Поэтому я засунула мешочек под платье и заснула на койке, которую делила с другой девушкой, примерно вдвое старше меня. Писк и топот крошечных ножек по телу разбудили меня посреди ночи. Крысы нашли мой подарок. Я почувствовала их когти на своей коже. Несколько из них нырнули под мою рубаху и украли хлеб, убегая в темноту, чтобы сожрать свою добычу. Другие крысы спрыгнули с койки и бросились вдогонку. Я нащупала мешочек, но крысы забрали все. Там не осталось ни крошки. Стоит ли говорить, что мой шестой день рождения не был самым счастливым.

Каждый долгий день в Биркенау, казалось, перетекал в следующий. Но поскольку я знаю, что это произошло в мой день рождения, я могу назвать точную дату моей встречи с крысами. Изучая хронологию событий в Освенциме, я узнала, что двумя днями ранее, 5 сентября 1944 года, девушка по имени Анна Франк прибыла в Биркенау из пересыльного лагеря Вестерборк в Нидерландах. В вагонах для скота находилось 1019 голландских евреев, в том числе те семеро, которые более двух лет скрывались в узком доме на берегу канала на Принсенграхт, 263, в Амстердаме. Среди них были Анна Франк, которой тогда было пятнадцать лет, ее сестра Марго, ее мать Эдит и отец Отто. Последняя запись в дневнике Анны Франк была сделана 1 августа 1944 года в секретной пристройке, спрятанной за книжным шкафом, за три дня до ее ареста гестапо, после того как семья была предана.

В своем дневнике, возможно самом известном литературном произведении о Холокосте, Анна Франк написала: «Наших многочисленных еврейских друзей и знакомых массово забирают. Гестапо обращается с ними очень грубо и перевозит их в вагонах для скота в Вестерборк, большой лагерь в Дренте, куда они отправляют всех евреев».

Далее она пишет: «Если в Голландии так плохо, то каково должно быть в тех далеких и нецивилизованных местах, куда их посылают немцы? Мы предполагаем, что большинство арестованных погибло. Английское радио сообщает, что их травят газом. Возможно, это самый быстрый способ убить человека».

Но Холокост был непредсказуем. Анна Франк умерла не сразу. Она трудилась в Биркенау до ноября 1944 года, после чего ее перевезли в концентрационный лагерь Берген-Бельзен к северу от Ганновера, где она скончалась от болезни и истощения в феврале 1945 года. Мы никогда не встречались с Анной Франк, но мы так же страдали от недоедания, которое в конечном итоге привело к смерти, — ее и многих других.

Физическая боль от голода никогда не покидала меня. Это худшее чувство в мире. Возможно, вы не видите шрамов, но явсе еще чувствую их, спустя восемьдесят лет, это ощущение грызет изнутри мой живот. Голод оказывает на человека длительное воздействие, как эмоциональное, так и физическое.

Под влиянием непроходящего чувства голода однажды в Биркенау я видела очень красноречивый сон. Он был настолько необычным, что я до сих пор помню всю его галлюциногенную странность. Естественно, все вращалось вокруг того, чего мне не хватало больше всего: еды. Во сне я гуляла и вдруг наткнулась на озеро, которое полностью состояло из яичных желтков. Они простирались так далеко, насколько хватало глаз. (Вполне понятно, почему я фантазировала о яйцах, моем самом любимом блюде, выживая на пустой тюре и черством хлебе.) Я сняла свои белые туфли, осторожно нарушила пленку на поверхности яичного озера и погрузилась туда по шею. У меня было ощущение, что я нахожусь в теплой ванне, и я поплыла брассом. Мои глаза находились на одном уровне с желтками, и я проглатывала желтки один за одним, целиком, с каждым гребком продвигаясь вперед. Я плыла и ела. Плыла и ела.

Я уверена, что все мои товарищи по заключению фантазировали о чем-то подобном. Голод трудно описать. Представьте себе монстра внутри вас, пожирающего каждую клеточку. Еда становится навязчивой идеей. Зловещий внутренний холод превращает вас в калеку. Каждый уголок вашего тела жаждет пищи, потому что каждый внутренний орган, каждый сустав, каждый хрящ атрофируются от недостатка питания. Твое тело умирает изнутри, как в замедленной съемке. Представьте себе, что вы пережили это ребенком, при этом не могли толком объяснить, что было не так.

Хотя мне было всего шесть лет, я могла разглядеть в человеке признаки скорой смерти. Умирающие, казалось, сворачивались сами в себя, пока не складывались вдвое. В лагерном сленге для них существовало специальное слово: Muselmann. Буквально слово переводится как мусульмане — потому что они выглядели так, как будто были согнуты в молитве. Так называли тех, кого победили истощение и голод, тех, кто был настолько измотан, что принимал смерть как неизбежность и даже облегчение. Как только заключенный достигал этой стадии, пути назад практически не было. У двенадцатилетней девочки, с которой мы делили койку, были все симптомы. Я знала, что она умирает от голода. Ее тело отказывалось работать, и, конечно же, девочка в итоге скончалась посреди ночи, где-то по осени. Я проснулась и с ужасом обнаружила ее неподвижной и холодной рядом со мной.

Мне было грустно, что она умерла, но в то же время я заранее представила себе, что нам придется часами стоять на перекличке, потому что она не ответит, когда назовут ее номер. Я также переживала, представляя себе старосту нашего барака, которая должна была пересчитывать нас. Если цифры не совпадут, возникнет подозрение, что кто-то сбежал, у старосты будут крупные неприятности с немцами. Я боялась старосты, но даже в таком юном возрасте я знала, что она тоже была жертвой нацистов.

Позаботиться о трупе должна была я, потому что мы делили постель. Я все еще не могла прочитать ее номер, но, поскольку за последние несколько месяцев я много раз слышала, как ее вызывали, я знала, что узнаю номер на слух. На рассвете я подтащила тело ко входу в барак и положила его рядом с кучей других детей, умерших ночью. Хотя девочка была вся одни кожа да кости, мне, шестилетней, было чрезвычайно тяжело тащить ее. На перекличке назвали ее номер. Я помню необычное чувство гордости за то, что я справилась с такой серьезной проблемой самостоятельно, несмотря на то что я не разбиралась в цифрах.

Я подняла руку и торжествующе ответила: «Она мертва».

Глава 13. Путь длиною в жизнь

Лагерь уничтожения Биркенау, оккупированная немцами Южная Польша

ОСЕНЬ 1944 ГОДА / МНЕ 6 ЛЕТ

Я помню лучший завтрак, который я когда-либо ела в лагере уничтожения. Если я сейчас закрою глаза и подумаю о нем, я запросто смогу ощутить его вкус и текстуру на языке. На этот раз это был не грубый ломоть черствого хлеба и жидкий суп. Я не знаю, что это было в точности; в то время я думала, что это была каша, тогда как теперь я полагаю, что это, скорее всего, было стандартное немецкое лакомство, фарина-пудинг: манная каша, сваренная с сахаром и, возможно, сгущенным молоком. Каждый немецкий солдат носил его в своем ранце как часть ежедневного рациона, сухой паек. Что бы это ни было, таким детям, как я, голодным, жаждущим нормальной еды, блюдо показалось восхитительным.

— Сегодня утром у нас для вас особое угощение, — сказал взрослый голос. — Ешьте, на улице холодно, и мы уходим.

Эта пища была пределом моих мечтаний. Я готова была все отдать за что-нибудь сладкое. Пища насытила меня, в ней была энергия. Я с жадностью проглотила манную кашу и соскребла ложкой все липкие крупинки с жестяной чашки. Наш блок был последним оставшимся из детских. Мы все инстинктивно понимали, куда приведет нас обещанная прогулка, но на тот момент это не имело значения. Впервые за долгое время наши желудки были полны. Мы жили от минуты к минуте, и в тот конкретный момент мы были просто благодарны за подарок в виде вкусной еды. Когда я сейчас вспоминаю об этом завтраке, меня огорчает осознание того, что даже с детьми нацисты играли в психологические игры. Они манипулировали нами, чтобы заставить делать именно то, что нужно им.

Поев, мы вышли из барака. На улице было холодно. Земля была твердой, как камень, и покрыта инеем. Я не могу точно сказать, когда это было, но, вероятно, это был конец октября или начало ноября 1944 года. Мы повернули налево и пошли к железнодорожному полотну. Изо рта у нас валил пар. Собралось, должно быть, более пятидесяти детей в возрасте от четырех до двенадцати лет, нас сопровождали две женщины-эсэсовки. Я была одной из самых маленьких. Я шла, стараясь сберечь каждую унцию тепла, сохраненного моим грубым пальто, которое я носила поверх сорочки. Я все еще была в своих белых туфлях на шнуровке, но без носков. Я шла в конце очереди с другой маленькой девочкой, и мы разговаривали на ходу.

По всему пути, прямо на земле, недалеко от тропинки, по которой мы шли, лежали мертвые тела, все тонкие, с острыми углами, покрытые инеем. Их глаза, казалось, следили за нами. Смерть может нанести удар в любое время и различными способами. Люди не всегда умирали на своих койках, как это случилось с моей соседкой по постели. Я знала, что они часто падали замертво на месте от голода, истощения и болезней. Может быть, все эти люди умерли только что, в течение последних нескольких минут. Или, может быть, они скончались прошлой ночью и еще не были собраны Leichenkommando, специальными группами рабочих, ответственными за сбор трупов. В любом случае это зрелище нас не встревожило. Трупы были привычной частью пейзажа.

Мы прошли мимо еще одного детского барака. Он был пуст. Мы не видели этих детей уже несколько дней. Некоторые из старших в нашем бредущем ряду предположили, что за ними пришли эсэсовцы и их отвезли в крематорий.

— Может быть, теперь наша очередь, — сказала я своей соседке по шеренге.

Как всегда, я уже смирилась с мыслью, что смерть — это моя судьба. Я не была точно уверена, что такое смерть или что следует после нее, но я пребывала в убеждении, что все еврейские дети должны были умереть. Пока мы шли, шепот просачивался из первых рядов в задние. Кто-то спросил, куда мы направляемся. Ответ, по-видимому, заключался в том, что мы действительно направлялись в газовую камеру.

Мы продолжали идти. Немецкий завтрак делал свое дело. Я нервничала и огорчалась, но не слишком. В кои-то веки у меня был полный желудок, и тот внутренний холод, который вызывает голод, на какое-то время исчез.

Внезапно громкий женский голос пронзил мое сознание:

— Тола!

Я пришла в замешательство. Это было мое имя. В течение нескольких месяцев я не слышала, чтобы меня кто-то так называл. Для взрослых я больше не была Толой. Я была заключенная А-27633.

— Там, наверное, моя мама, — сказала я своей соседке. — Никто, кроме нее, не знает мое имя. Да, я уверена, что это она.

Я посмотрела направо и увидела множество худых женщин, которые казались полуголыми; они прижимались к забору из колючей проволоки. Все они выглядели ужасно, оголодавшие несчастные существа.

— Тола, куда ты идешь? Что происходит? — закричала мама.

Я не могла разглядеть маму в толпе, я только слышала ее голос.

— Мы идем в крематорий, — ответила я до непристойности бодро.

Внезапно все женщины за проволокой начали кричать и завывать. Мы продолжали идти, а их крики становились все громче и отчаяннее. Я повернулась к своей юной соседке и сказала:

— Я не понимаю, почему они плачут. Каждый еврейский ребенок рано или поздно должен пойти в крематорий. О чем же они плачут?

Мы шли, должно быть, минут пятнадцать. Затем, как раз перед тем как добрались до железнодорожного полотна, мы повернули направо и оказались рядом с длинным одноэтажным Т-образным зданием с покатыми крышами. Оно напоминало большой общественный зал, если не считать нелепой пристройки сбоку с приземистой кирпичной трубой, из которой беспрестанно шел дурно пахнущий дым. Тепло согревшего нас изнутри завтрака постепенно улетучивалось. Мы замерзли, особенно те, у кого не было обуви.

— Спускайтесь по ступенькам, — приказал солдат в форме СС.

Мы сделали, как нам сказали, и вошли в пустую бетонную комнату с серыми стенами. Вдоль стен тянулись крючки для одежды. Какое это было зловещее и страшное место. Оказалось, здесь была прихожая газовой камеры в Крематории III.

— Развесьте свою одежду так, чтобы вы точно знали, где она находится, когда выйдете. Сейчас будете мыться.

Бетонные стены усиливали резкие перепады температур. Я разделась и сразу же начала дрожать. Редко когда еще мне было так холодно. Я встала на цыпочки, развесила одежду и аккуратно поставила под нее туфли. Я посмотрела вниз, пытаясь найти на полу какие-нибудь ориентиры, по которым я узнала бы потом свои вещи. Затем я посмотрела налево и направо, чтобы определить, какие дети были по обе стороны от меня, когда мы выйдем из душа. При этом меня не покидало предчувствие, что мы наверняка никуда отсюда не выйдем. И все же охранники до последнего сохраняли иллюзию, что мы будем в порядке. Некоторые из старших детей рыдали. Некоторые тихо. Другие — вполне эмоционально. Шум нарушал стремление немцев к порядку, и они не раз приказывали нам заткнуться.

Охранники раздавали рваные, изношенные полотенца, подкрепляя впечатление, что мы были в этом подземелье только для того, чтобы принять душ. Трюк с полотенцами не успокоил тех, кто постарше. Мне дали маленькую оранжевую тряпку, которую я обернула вокруг себя, заткнув ее под мышками. На мгновение мне стало теплее, но вскоре меня снова начала бить дрожь. Эхо хнычущих детей, замерзших, напуганных, наполнило комнату. Некоторых охватило всеобщее чувство обреченности, оно было физически ощутимо в комнате. Не меня. Я стояла тихо, не плакала. Я смирилась со своей судьбой. Что бы меня ни ждало. Только бы перестало быть так холодно.

Мы все сбились в кучу в бетонной комнате ожидания, в нескольких метрах от дверей в «душевые». Мне не было страшно, я не скучала по своим родителям. Я знала, что что-то подобное произойдет, каким бы ни был конец, смерть неизбежна. Завернувшись в наши тонкие полотенца, замерзая, дрожа и трясясь, мы прижимались друг к другу, чтобы согреться. Мы смотрели и слушали, как в дальнем конце комнаты охранники в форме СС с планшетами лаяли друг на друга. Они, казалось, были сбиты с толку. Обычно немецкие операции проходили как часы, но в это морозное утро механика нацистской военной машины, похоже, дала сбой.

Мы ждали и ждали. Напряжение было невыносимым. Это хныканье действовало на нервы немцам, они постоянно кричали на нас, чтобы мы замолчали. Мы стояли, завернувшись в полотенца, несколько часов. Внезапно резкая команда прекратило пытку.

— Raus, raus![13]

Нам было приказано как можно быстрее одеться и вернуться в наш барак.

— Это не тот блок, — услышала я чей-то голос. — Этих мы возьмем в другой раз.

Мы гуськом вышли из зала ожидания, поднялись по лестнице и направились обратно к лагерю, снова в сопровождении двух охранников СС. На этот раз женский лагерь был слева от нас. Те же изможденные женщины, которые видели, как мы проходили мимо, снова прижались к забору из колючей проволоки. Однако на этот раз их голоса были полны облегчения и изумления.

— Тола, что случилось? Расскажи мне, что случилось? — закричала мама. И снова я не смогла разглядеть ее в толпе.

— Они ошиблись блоком!!! — крикнула я в ответ. — Они собираются забрать нас в другой раз!

В моем юном возрасте происходящее казалось мне нормальным и будничным.

В историю Холокоста мало вписано имен тех счастливчиков, единиц из миллионов людей, попавших в газовые камеры в Польше: Освенцим, Майданек, Хелмно, Треблинка, Белжец, Собибор, которые каким-то чудесным образом пережили этот опыт. Наша группа из пятидесяти детей, вероятно, была самой многочисленной из тех, кто дожил до того, чтобы рассказать эту историю.

Я всегда думала, что мое спасение — это чудо Холокоста. По сей день я не знаю, были ли мы спасены, потому что, как я думала в то время, произошла путаница в том, какие именно дети предназначались для уничтожения. Но если мы действительно были последними детьми в Биркенау, как могли эсэсовцы планировать какую-то другую, еще одну группу, более подходящую для отравления газом?

В ходе исследований для этой книги всплыла еще одна версия. Если наше попадание в газовую камеру выпало на 2 ноября 1944 года или позже, вполне возможно, что нас спас сам Генрих Гиммлер, второй после фюрера человек в Третьем рейхе и один из проектировщиков «Окончательного решения». Именно в этот день Гиммлер постановил, что больше не должно быть отравлений газом с использованием «Циклона Б» на основе цианида. Его приказ бросил вызов Гитлеру, который настаивал на том, чтобы уничтожение евреев продолжалось до тех пор, пока задача не будет выполнена полностью.

Одним из катализаторов решения Гиммлера стало признание того, что союзники к тому времени были осведомлены о масштабах геноцида, совершаемого нацистами. Поворотный момент произошел в конце июля 1944 года, когда в результате молниеносной атаки советская Красная армия захватила лагерь уничтожения Майданек, расположенный в 350 километрах к северо-востоку от Освенцима. Русские захватили это место в его первозданном виде, прежде чем у немцев появился шанс уничтожить газовые камеры и другую инфраструктуру. Полученные доказательства нацистских военных преступлений были неоспоримы.

Главными свидетелями были простые рабочие, так называемые Sonderkommandos, преимущественно евреи, чья функция состояла в том, чтобы выполнять самые отвратительные задачи, уберегая нацистов от дальнейшего марания своих по плечи окровавленных рук. Немцы пытались превратить зондеркоманды в своих сообщников, заставляли их вести своих собратьев-евреев в газовые камеры, зачастую вести на смерть своих собственных друзей и родственников. Затем, после того как цианид сделал свое дело, они должны были убрать трупы и погрузить их в крематорий. А если крематории были переполнены, именно они сжигали трупы в открытых ямах.

Члены зондеркоманды, по сути, были ходячими мертвецами. Они знали слишком много. Они видели все, что делали нацисты. В случае если правосудие когда-нибудь восторжествует, они представляли угрозу для немцев как потенциальные свидетели. Выполнение заданий, которые немцы не хотели брать на себя, продлевало жизнь зондеркоманде на несколько месяцев, может быть, на год. Их рацион был несколько лучше, чем у среднего заключенного Биркенау. Но судьба их была предрешена в тот момент, когда их принудили присоединиться к этому отряду.

7 октября 1944 года, узнав, что их вот-вот убьют, 250 служащих отряда зондеркоманд устроили самое крупное восстание за короткую кровавую историю Освенцима-Биркенау. Они изготовили самодельные бомбы и ручные гранаты, используя консервные банки и взрывчатку, которые им тайком вынесли женщины-заключенные, работавшие на заводе по производству боеприпасов. В ходе нападения на охранников СС вооруженными ножами, камнями, молотками и ломами героям удалось повредить Крематорий IV, который, как и Крематорий V, был расположен среди сосен, почти на прямой линии с входной дверью нашего барака. Три члена СС были убиты, одного из них бросили в открытую печь крематория. Мы напряженно ждали исхода ожесточенной битвы, происходившей всего в нескольких сотнях метров от нас. Используя взрывы горящих баллонов с кислородом и возникший в результате пожар в качестве прикрытия, некоторые заключенные попытались сбежать. Зондеркоманды видели, что случилось с их предшественниками, и предпочли погибнуть в бою. Ни один из них не выжил. Эсэсовцы убили все 250 человек, еще 200 сообщников были казнены.

Затем нацисты провели расследование о том, как взрывчатка попала в руки зондеркоманд. Четыре женщины-заключенные были приговорены к смертной казни, их пытали в течение нескольких недель, а затем повесили в Освенциме. Последний бой зондеркоманды, однако, возымел как минимум один заметный результат: Крематорий IV был поврежден и восстановлению не подлежал, его пришлось снести.

После указа Гиммлера о прекращении операций по отравлению газом начались работы по демонтажу других газовых камер и крематориев. Женщинам-заключенным, таким как моя мать, было приказано начать снос Крематория III и его газовой камеры, той самой, которая чуть не унесла мою жизнь. Им пришлось собственноручно убрать металлические дорожки, которые вели к линии печей. Эти дорожки имели целью ускорение процесса кремации. Зондеркоманды загружали телами небольшие тележки и катили их по рельсам к отдельным печам.

Женщинам было приказано засыпать травой все ямы, которые использовались для сжигания трупов, когда крематории не справлялись с нагрузкой. Они также должны были просеять останки людей, прежде чем сбросить их в близлежащую реку, Вислу. Некоторые женщины пытались спрятать кости, чтобы позже их можно было использовать в качестве улик. Женщины знали, что русские, а с ними, возможно, и правосудие, уже в пути. Уму непостижимо, что, столкнувшись с величайшей угрозой, исходящей от мощи Советской армии, германский Третий рейх не нашел ничего лучше, как приказать женщинам сажать деревья на месте бывших ям для сожжения тел, чтобы все выглядело так, как будто ничего не произошло.

В последний раз я входила в газовую камеру 26 января 2020 года. Я вернулась на это место в рамках мероприятий, посвященных 75-й годовщине освобождения лагеря.

Я вошла в сохранившуюся камеру Крематория I, расположенную рядом со знаменитыми главными воротами Освенцима, украшенными сардоническим приветствием Arbeit Macht Frei — Труд освобождает. Относительно небольшая камера с тремя или четырьмя печами и металлическими лотками для запихивания трупов в огонь стала лишней, потому что не могла справиться с промышленными масштабами убийств, лежащими в основе «Окончательного решения».

Я думала, что мне хватит сил, что я справлюсь с эмоциями и войду в место, полное кошмарных личных воспоминаний и символизирующее преступления против моего народа, но через пару минут мне стало трудно дышать, пришлось немедленно выйти. Испытание оказалось для меня непреодолимым.

Глава 14. Избавление

Лагерь уничтожения Биркенау, оккупированная немцами Южная Польша

ПОЛДЕНЬ, 25 ЯНВАРЯ 1945 ГОДА / МНЕ 6 ЛЕТ

После моего близкого знакомства с газовой камерой следующий момент максимальной опасности наступил в конце января 1945 года, когда история подошла непосредственно к дверям Освенцима-Биркенау.

Тот факт, что нацистам было приказано прекратить травить нас газом, не означал, что убийства прекратились. Хотя газовые камеры теперь не действовали, жизнь не стала безопаснее. Они беспрестанно казнили людей. Заключенные регулярно умирали от болезней, недоедания и истощения. Однако впервые с тех пор, как нацисты пришли к власти, их приоритетом стало самосохранение. Хотя наши охранники, фанатичные эсэсовцы, гордились своей репутацией элиты немецкой армии, но, как и любая беспринципная шпана, они превращались в трусов, сталкиваясь с равным по силе противником.

Американские самолеты наносили бомбовые удары по фабрикам, примыкающим к комплексу Освенцима. Несмотря на прямую физическую опасность для находящихся внутри пленников, эти атаки воспринимались нами как надежда на освобождение. Грохот артиллерии становился все громче по мере того, как советская Красная армия приближалась с востока. Когда 17 января 1945 года они подошли к Кракову, в 64 километрах от Биркенау, заключенные стали свидетелями паники и хаоса среди пьяных эсэсовцев.

Теперь немцам приходилось действовать на опережение. Заключенным не нужны были газеты или радиопередачи, чтобы узнать, что происходит. Они подслушивали обеспокоенные разговоры солдат. Эсэсовцам стало по-настоящему страшно, возможно, впервые. Биркенау как таковой не был целью наступавших русских. Все, чем занимались солдаты, — это убийство безобидных гражданских лиц. Никто из немцев в здравом уме не пошел добровольцем на русский фронт, где ни враг, ни зима не давали пощады. Теперь русский фронт был у них же на пороге. Жертвы Сталинградской трагедии были свежи в советской памяти. В той беспрецедентной битве погибло более миллиона российских военнослужащих и мирных жителей, она стала самым кровопролитным сражением Второй мировой войны. Советская победа на берегах реки Волги зимой 1942 года окончательно переломила ход войны на востоке против Германии. Возмездие было на кончике каждого штыка Красной армии. Устремившись на запад, русские сметали любое сопротивление. Им оставалось всего несколько дней до прибытия к воротам нашего лагеря.

Немцы начали эвакуацию Биркенау 18 января 1945 года. Самый страшный геноцид в истории человечества произошел в пределах именно этих электрифицированных заборов. Нацисты попытались очистить место преступления или по крайней мере оставить как можно меньше улик. Они взорвали Крематории II и III. Только Крематорий V остался нетронутым. Немцы сожгли записи и дела, все бумаги, которые так старательно собирали за предыдущие несколько лет, но их самой большой проблемой было то, что осталось так много живых свидетелей. Шестьдесят тысяч заключенных находились на тот момент в Освенциме I, Биркенау и Моновице, основных подразделениях комплекса Освенцим.

Нацисты начали собирать пленных, чтобы либо перевезти их, либо заставить идти маршем на запад, в сторону Германии. В первый день этой операции около пяти тысяч женщин и детей покинули Биркенау в рабочих полуботинках или босиком, колоннами по 500 человек в сопровождении охранников СС. Всех, кто был слишком болен или слаб для такой дороги, без промедления расстреливали. Подобно раненым животным, немцы стали еще более опасны — теперь, когда почувствовали непосредственную угрозу. В течение следующей недели, по мере того как русские подходили все ближе, хаос усиливался.

Утром 25 января 1945 года староста маминого блока сказала, что эвакуация лагеря почти завершена. Она сказала женщинам, что те, кто может ходить, должны будут уйти, а обо всех тех, кто не может, «позаботятся». Мама прекрасно понимала, что это значит. Она дождалась удобного случая и, когда староста отвернулась, выскользнула из казармы, чтобы разыскать меня.

Мама понимала всю грандиозность этого дня: он открывал перспективу свободы. После шести лет рабства, голода и деградации освобождение, возможно, было всего в нескольких часах от нас. По-своему мама сопротивлялась на протяжении всей войны. Каждый день, который мы с ней пережили, был актом неповиновения. В этот день, самый главный из всех дней, она не могла позволить себе сдаться на милость обстоятельств. Было немыслимо стать покорными жертвами Холокоста в эти последние неспокойные часы, оставшиеся до конца кошмара. Впервые за время войны у мамы появилась небольшая возможность самой решать, как может закончиться ее день. Ее шестое чувство, ее интуиция хорошо служили ей и раньше. Она должна была следовать инстинктам и внимательно оценивать ситуацию.

Неразбериха в лагере, дым от костров и зимний мрак — все это сыграло нам на руку. Мама достигла своей цели: ей удалось отвести меня в лазарет и спрятать в кровати рядом с трупом, накрыв нас одеялом.

Чего мама не знала, что я впоследствии выяснила, так это то, что в два часа дня в наш лагерь было отправлено большое количество войск SD, чтобы вывести всех оставшихся евреев на открытое место. Сокращение SD расшифровывалось как Sicherheitsdienst, Служба безопасности, — при этом самое опасное подразделение в вооруженных силах Германии. Их функция заключалась в том, чтобы действовать как мобильные подразделения-ликвидаторы.

Именно их железные шаги вырвали меня из сновидения о кукле с зеленым лицом. Я мгновенно насторожилась. У меня было время получше прильнуть к трупу, повторив очертания тела, а затем я замерла, стараясь оставаться как можно более неподвижной. Мне хватило духа и сообразительности сохранить в такой ситуации спокойствие и крепче сжать труп — настоящее свидетельство того, какие бесценные навыки выживания дала мне мама.

— Raus, raus, — ревели немцы. — Все евреи вон. На выход, быстро, быстро!

Мое сердце колотилось. Я ничего не могла разглядеть. Все мои нервные окончания горели в огне, но я вспомнила мамины прощальные слова: «Что бы ты ни услышала, не двигайся, пока я не вернусь». Мое тело напряглось. Я слышала стрельбу и крики, пациентов вытаскивали из кроватей, сотрясая их истощенные тела, а те, обессиленные, падали на пол. Я слышала страх в их голосах, я слышала гортанные немецкие команды, грохотавшие, как пулеметы, по всему лазарету. Кожаные перчатки шлепали по коже и костям. Женщина плакала от боли. Раздался выстрел, за которым быстро последовал другой.

Теперь настала моя очередь. Солдат подошел к моей кровати. Он двигался медленно и обдуманно. Гравий, застрявший в подошвах его ботинок, застучал по половицам, когда он подошел ближе. Он тяжело дышал. Я старалась дышать как можно глубже, чтобы одеяло не шевелилось, выдыхая в сторону земли. А потом я задержала дыхание на так долго, как только могла. Солдату, казалось, потребовалась целая вечность, чтобы убедиться, что женщина на кровати мертва. В конце концов он двинулся дальше. Я изо всех сил старалась не задохнуться, когда выдыхала. Я слушала, как солдаты переходили из комнаты в комнату, стаскивая пациентов с кроватей на пол. Они стреляли в людей в здании и снаружи. Крики и стрельба заглушали звуки моего дыхания. Я не сдвинулась ни на миллиметр.

Потом все стихло. Я попыталась выяснить, покинули ли немцы лазарет. Мне хотелось сорвать одеяло и посмотреть. Но я не смела пошевелиться. Мама велела мне оставаться на месте. Я доверяла маме. Я лежала на том же месте, ожидая и прислушиваясь. Время не имело никакого значения. Я не могла сказать, как долго я так пролежала.

Потом я почувствовала запах дыма. Сначала терпимо, но через несколько минут дым заполнил мои легкие и начал сдавливать их. Дышать стало трудно. И все же я обнимала холодный труп и оставалась под одеялом. Я запретила себе кашлять. Я могла бы задохнуться или сгореть заживо, но я решила в точности следовать инструкциям мамы. Дым усилился. Мне становилось все труднее дышать. Я отчаянно нуждалась в свежем воздухе, но все еще сопротивлялась позывам кашлять. Внезапно с кровати сдернули одеяло.

— Быстрее, нам нужно бежать отсюда. Они подожгли здание.

Она усадила меня на кровати.

— Они ушли, Тола. Они ушли.

Это была мама. Она сдержала свое обещание. Мама вернулась. Она тоже сжимала в руках труп и притворялась мертвой.

В голосе мамы было удивление и чувство радости, которого я никогда раньше не слышала.

— Где твои туфли? — спросила она.

Белые ботинки на шнуровке, которые я носила с прошлого лета, исчезли.

— Нам придется уйти без них. Мы должны идти. У нас не так много времени.

Я осмотрела барак. Повсюду вокруг меня женщины вылезали из постелей, полумертвые расталкивали трупы, расчищая себе путь. Тела падали на землю с мягким стуком. Казалось, что они летят с кроватей. Половицы поднимались в воздух, кашляющие скелетообразные фигуры в лохмотьях выбирались из укрытий и стряхивали с себя пыль и грязь. Выглядело это так, как будто мертвые возвращались к жизни.

Я схватила маму за руку и босиком выбежала из горящего лазарета в снег. Десятки зданий были охвачены огнем. Биркенау был настоящим адом. Мерзлую землю усеивали свежие трупы. Это были те люди, которых, как я слышала, казнили снаружи. Их убили, потому что они были физически неспособны присоединиться к тому, что позже будет названо Маршем смерти. А ведь среди них могли бы быть и мы с мамой.

Не было видно ни эсэсовцев, ни SD, ни прочих нацистов. Все они исчезли. Наше удивление разделили и другие выжившие заключенные Биркенау; всем стало ясно, что охранники оставили свои посты и сбежали. Когда толпа двинулась к железнодорожным путям, которые раньше привели нас всех в Биркенау, я увидела силуэты в сгущающихся сумерках на равнине более чем в 2 километрах от нас, за Вратами Смерти. Последняя группа заключенных, оставленных под охраной, насчитывала около 350 детей, женщин и мужчин. Я понятия не имею, что с ними случилось. Возможно, их постигла та же участь, что и участников Марша смерти, которые были убиты по дороге или умерли от голода и холода.

Наконец-то ничто не мешало мне выплакаться, но я снова этого не сделала. Я была слишком голодна. Больше всего на свете мне хотелось есть.

Теперь, когда заключенные могли свободно бродить по территории, они вломились в кладовые и нашли там достаточно пайков, чтобы накормить целую армию. Быстро распространился слух, что еды было в избытке. Коллективное безумие охватило людей, они ринулись облегчить свои голодные муки. Используя все, что им удалось найти, они силой разламывали банки с мясными полуфабрикатами и другими деликатесами.

В ту ночь Биркенау сиял всеми оттенками красного. Языки пламени мерцали в бараках, подожженных немцами. Некоторые превратились в пепел. Брошенные заключенные в тонких лохмотьях толпились вокруг костров, грели свои кости и пытались постичь концепцию свободы. Впервые за шесть лет пламя означало жизнь, а не вымирание. Прожекторы больше не светили со сторожевых башен. И хотя в электрических ограждениях не было электричества — электричество и водоснабжение были отключены во время недавнего налета союзных СССР сил, — большинство заключенных оставались внутри.

Мы с мамой побрели обратно в ее барак и вместе забрались на койку. Впервые почти за пять месяцев я прижалась к ней так крепко, как только могла. Ее тело изменилось. От нее осталось гораздо меньше, чем было раньше, но она все еще пахла моей мамой.

К счастью, в ту ночь нашу койку ни с кем не пришлось делить. Я погрузилась в самый безопасный, спокойный сон за всю свою жизнь. Я даже проспала мощный взрыв посреди ночи, когда отряд подрывников СС взорвал Крематорий V. Это была последняя военная акция немцев в Биркенау.

Для нас с мамой война закончилась. Теперь нам предстояли новые сражения. Нас ждали битвы с осложнениями, принесенными воцарившимся миром, и нашими личными демонами.

Глава 15. Освобождение

Лагерь уничтожения Биркенау, оккупированная Советским Союзом Южная Польша

ПОЛДЕНЬ, 27 ЯНВАРЯ 1945 ГОДА / МНЕ 6 ЛЕТ

В течение двух дней звуки боя приближались, нарастали. Хотя наших нацистских угнетателей нигде не было видно, скрытый страх, что они могут вернуться, жил в нас. Мы оказались в своеобразной промежуточной зоне между тюремным заключением и свободой. Наши тюремщики бежали, но выжившим, оставшимся внутри огороженного колючей проволокой лагеря, идти было некуда, люди были сбиты с толку, травмированы, больны и, конечно же, истощены. Тревога и ужасные условия, однако, были уравновешены волной оптимизма — эмоции, которую я за свою короткую жизнь еще ни разу не наблюдала у представителей моего народа.

«Русские идут, русские идут», — звучало рефреном на протяжении всего дня.

На этот раз оптимизм оказался оправдан. Когда начало смеркаться, мы впервые увидели наших освободителей. Я стояла рядом с мамой у забора из колючей проволоки, глядя на красные кирпичные Ворота Смерти. Мы затерялись в толпе, состоящей в основном из женщин, у которых хватало физических сил часами стоять на морозе. Хотя большинство из них напоминало настоящие скелеты, они умудрялись приветствовать военных, кричать, подбадривать и одобрительно свистеть. Из последних сил они издавали самый счастливый звук, который я когда-либо слышала.

Маршируя за гигантским красным флагом с золотыми серпом и молотом в углу, солдаты распахнули ворота под приветственный рев заключенных. Некоторые евреи танцевали, исполненные адреналина, от осознания того, что, несмотря ни на что, они бросили вызов беспощадной системе истребления. Женщины бросились вперед и целовали солдат в щеки. Так же поступили и некоторые мужчины. Другие падали на колени и целовали сапоги победоносных русских.

Солдаты обнимали хрупких людей-палок в лохмотьях и отвечали на поцелуи. Гигант-солдат с широкой улыбкой на лице поднял меня над головой. Он что-то сказал, но я не поняла. Я посмотрела на маму: она тоже улыбалась. Поэтому я сказала себе, что, скорее всего, этот гигант знает, что делает.

До тех пор я полагала, что все солдаты носят устрашающие стальные каски и черно-серую форму СС. Русские были одеты в темно-зеленые шинели. На некоторых были шлемы, на других — плоские меховые шапки, украшенные незнакомыми знаками отличия. Что отличало русских, так это их манера поведения и сочувствие. Глаза немцев источали презрение и ненависть. Русские были полны радости, но выражение их лиц быстро сменилось с ликования на шок от того, на что они наткнулись. Даже мне стало понятно, что они не могли до конца поверить в то, что видели их глаза.

С наступлением ночи красноармейцы разбили палатки внутри лагеря. Некоторые заняли пустующие здания. Спустя несколько дней после того как немцы подожгли некоторые бараки, они все еще горели, и русские потушили пламя. Солдаты дали каждому из нас что-нибудь из своего пайка. Ночь, когда пришли русские, можно назвать одной из самых необычных ночей в моей жизни. Я всегда считала 27 января, дату официального освобождения Освенцима, своим вторым днем рождения, потому что это был первый день всей моей оставшейся, чудом сохранившейся жизни.

Мне было что поесть. Мне было тепло. Я чувствовала себя в безопасности. И я была с мамой.

Оправившись от шока, русские вернулись к привычной своей удали, и лагерь наполнился незнакомой рябью смеха. Эти молодые люди излучали счастье, ведь они были живы. Их смех был колыбельной, которая укачивала нас и погружала в глубокий, безмятежный сон. С первыми лучами солнца я проснулась от аромата, который не смогла определить. Русские установили полевую кухню рядом со своим импровизированным госпиталем, и повара пекли хлеб. Запах был невероятно соблазнительным. Все выстроились в очередь, всем дали по теплой буханке хлеба. Было невероятно вкусно. Я проглотила хлеб так быстро, как только могла. Расправившись с порцией, я помчалась обратно к очереди и сказала повару, что я сирота и не получала никакого хлеба. Он узнал меня, ухмыльнулся и протянул мне еще одну буханку. Мама увидела меня со вторым батоном и одарила меня одним из своих молчаливых, всезнающих взглядов.

— Мне подарили, — соврала я.

Мои глаза были ненасытны, а вот мой желудок отказался принимать больше пары кусочков, но я спрятала буханку под одеялом, чтобы съесть ее позже. Вскоре после этого по лагерю разнесся аппетитный запах тушеного мяса, одолевая застарелую вонь крематориев, застрявшую в моих обонятельных нервах. Повара помешивали в огромных чанах тушеную свинину — она была основным продуктом питания русских солдат. Мне не терпелось побежать к новой очереди за едой, но мама остановила меня.

— Мы не можем это есть. Наши желудки еще не готовы. Если мы съедим это мясо, то заболеем. На ближайшие несколько дней хлеба более чем достаточно.

Я была разочарована, но послушание настолько укоренилось во мне, что противоречить маме я не решилась. Поэтому, пока многие другие заключенные отбросили осторожность и съели тушеное мясо, мы два дня питались только хлебом.

На третий день после освобождения мама намазала хлеб маслом. Это было чудесно. К пятому дню я перешла на хлеб с маслом и сахаром. Жизнь определенно улучшалась.

Несколько дней спустя она позволила мне попробовать тушеное мясо. Свинина в иудаизме запрещена, но если еврей голодает и в его распоряжении находится только некошерная пища, то допустима и свинина. Я съела тушеное мясо — настоящую еду, возможно, впервые в жизни. Я почувствовала, как энергия напитывает все мое нутро. Мама в очередной раз оказалась права: ограничив свой рацион, мы не страдали, как другие наши изголодавшиеся соотечественники с взбунтовавшимися желудками, которых я наблюдала, бродя по лагерю.

У многих начались судороги, неконтролируемая рвота, дизентерия или диарея. В худших случаях реакция на самые обычные русские пайки приводила к летальному исходу. Настоящая трагедия — смерть людей, переживших голод и Холокост, от сытной пищи, в преддверии новой свободной жизни.

Та зима выдалась одной из самых холодных в двадцатом веке. Температура держалась значительно ниже нуля. Маме нужна была теплая одежда. У меня было пальто, которое тоже едва подходило для таких погодных условий. Вместе с другими выжившими мы пробирались по снегу к немецким складам, спрятанным среди сосен; место почему-то называлось Kanada. Немцы отступали, сжигая все на своем пути, поэтому многие здания были разрушены, но шесть блоков выстояли. Они были заполнены содержимым всех тех чемоданов, которые более миллиона человек взяли с собой в свое последнее путешествие в Биркенау. Кто знает — может быть, там были и те вещи, которые я тщетно оберегала полгода назад?

Даже если бы это было и так, то найти их было невозможно. Изобилие отобранных вещей поражало своими масштабами. Sammlungstelle в Томашув-Мазовецки, где мы с мамой сортировали одежду, по сравнению с этим местом казалась крохотной.

Многие предметы одежды, грудами лежавшие на складах, явно изначально были дорогими и качественными. После полугода прозябания в лохмотьях было заманчиво взять самую красивую одежду, но мама придерживалась своих принципов бережливости и приличия.

— Мне нужно теплое пальто, — сказала она. — Но я не собираюсь брать мех или что-то еще только потому, что оно выглядит дорого. Извлекать блага из чужого горя нельзя.

Мама порылась в куче одежды и достала мужское темное пальто, очевидно, большего размера, доходившее до самого пола. Смотрелось совсем не шикарно, но в нем мама мне нравилась. Затем мой взгляд упал на тряпичную куклу, торчащую из-под какой-то одежды.

— Можно взять вот это, мама? — взмолилась я.

— Нет, Тола, к сожалению, нельзя. Его забрали у маленькой девочки, которая умерла. Мы возьмем только то, что крайне необходимо, чтобы защититься от холода.

Примерно через неделю я впервые выехала из Биркенау. Русские на грузовике перевезли меня и других детей в главный лагерь Освенцим, тот, где была знаменитая арочная металлическая вывеска с надписью «Arbeit Macht Frei». Русские вызвали съемочную группу, чтобы запечатлеть для потомков ужасы, которые они обнаружили. Под присмотром медсестры и русского комиссара в меховой шапке я, держась за руки с двумя самыми младшими детьми, шла по узкой тропинке, по обе стороны которой стояли теперь безвредные заборы из колючей проволоки. Затем русские сказали нам закатать рукава и показать наши татуировки. Этот эпизод стал одним из самых знаковых в хрониках Второй мировой войны. В этом кадре я — та самая девочка в левой части кадра на снимке с татуировкой, в темном пальто и туго повязанном на голове платке.

В отличие от напоминавших скелеты взрослых, также отснятых в российской документальной хронике, ни один из детей не выглядел изможденным. Несколько дней употребления калорийной красноармейской пищи быстро вернули нам прежний нормальный вес. Отснятый материал стал, в частности, свидетельством естественной жизнестойкости детей. Когда съемки закончились, меня отвезли обратно в Биркенау.

Семьдесят пять лет спустя трое из нас с той знаменитой фотографии, включая Майкла и Сару, стоящих слева от меня, нашли друг друга в Нью-Джерси. По случайному стечению обстоятельств Сара учила моих внуков. Мир невероятно тесен.

Первые несколько недель нашего освобождения были волнующими, мы блаженствовали оттого, что можно больше не бояться, не мерзнуть и не голодать. Но жизнь под защитой Красной армии вскоре спустила нас с небес на землю, не в последнюю очередь с помощью сочетания водки и тестостерона. Русские стали более шумными и агрессивными по отношению друг к другу, а потом и к женщинам. Они бродили по лагерю по ночам стаями, толкаясь, дебоширя, крича, даже иногда дрались. Я заметила, что мама старалась по возможности избегать их. Не всем женщинам удавалось остаться незамеченными. Я не могла объяснить перемены в их поведении. Ночи снова превратились в нервотрепку. Все чаще вспоминалось гетто, когда среди ночи заявлялись исполненные злобы немцы.

Русские могли войти в блок, пока мы спали. Как только мама слышала их шаги, она будила меня, быстро одевала, и мы выбегали и искали другой барак, чтобы переночевать. Иногда, пока мы перебегали от здания к зданию, солдафоны шли за нами. Всегда бдительная мама часами лежала без сна, прислушиваясь и готовая ко всему. Вынужденная непрерывная бдительность была изнурительной.

Однажды ночью, когда мы были на улице, пьяный русский солдат схватил маму за руку и предельно ясно изложил свои намерения.

— Уходи, оставь меня в покое, — закричала она.

К этому времени мама восстановила физические силы, и ей удалось вырваться из его хватки. Мы убежали и спрятались. Он проревел несколько пьяных ругательств, сделал несколько шагов, пошатываясь, и прекратил преследование. На следующее утро, когда мы пошли за ежедневным пайком, мы увидели, что нападавший на маму так и валялся возле здания, где упал ночью: он крепко спал, сжимая в руках бутылку.

— Нам нужно уходить, — сказала мама. — Как можно скорее.

Наш шанс появился только когда война в Европе вступила в завершающую стадию. Русские дошли до Берлина и продвигались к Рейхстагу, а союзники во главе с американцами закрывали тиски с запада. В лагере появился Международный Красный Крест, они регистрировали выживших и предлагали нам помощь. Именно от них мы получили информацию о том, что Адольф Гитлер мертв. Мама вздохнула с облегчением. Ей вручили документ с печатью, дающий нам право бесплатного проезда в польском общественном транспорте.

— Мы едем домой, — сказала она с улыбкой.

Весна вот-вот должна была превратиться в лето. Я выросла, и мне нужно было заменить платье и пальто, которые мне выдали почти год назад. На складах все еще находился огромный выбор одежды любого вида и размера.

Мама отвела меня на склад «Канада», и я выбрала темно-синее платье, украшенное белым фартуком, юбку с белой блузкой и теплую куртку, которая мне идеально подошла. При мысли о детях, которые носили это до меня, мне стало грустно, но другого выбора у меня не было.

Нашей следующей остановкой была кладовая, в которой хранились тысячи чемоданов. Я задавалась вопросом, а был ли наш чемоданчик тоже где-то в этой куче. Мы взяли небольшой чемодан и почти до отказа наполнили его едой, в основном хлебом, сыром и джемом, взятыми из армейского пайка. Там как раз хватило места для моего запасного платья. Все, что у нас было на момент отъезда, — это маленький чемодан и наши воспоминания. Я была в отличном настроении, потому что мама обещала, что мы познакомимся с ее замечательной семьей.

— Теперь ты узнаешь, Тола, откуда ты родом, из какой ты семьи, — сказала она.

Мы с мамой стали теми немногими счастливчиками, которым удалось оставить за спиной девиз Освенцима «Arbeit Macht Frei». Проделанная работа не сделала нас свободными. Одним прекрасным апрельским утром 1945 года мы вышли из Биркенау, держась за руки. Мама сказала мне: никогда не забывай.

Глава 16. Сердечный прием

Томашув-Мазовецки, занятая Советскими войсками Центральная Польша

ЛЕТО 1945 ГОДА / МНЕ 6 ЛЕТ

После отъезда из Биркенау нам предстояло проехать 200 километров на автобусе и поезде. Мы пошли пешком до станции в ближайшем городе Освенцим (польское название Аушвица). Люди отводили глаза и бросали на нас, шедших мимо, косые взгляды. Они знали, откуда мы пришли. Они знали, что происходило по ту сторону забора из колючей проволоки. Так же, как и мы, они знали это место по запаху.

Проехав на нескольких переполненных поездах и автобусах, мы прибыли в Томашув-Мазовецки уже в сумерках. Нас не было там почти два года. Мы даже не знали точно, куда идти, чего ожидать. Маму тянуло обратно в Томашув-Мазовецки, как почтового голубя. Но где же был наш дом? Дом моих бабушки и дедушки? Большое гетто? Малое гетто?

Томашув теперь был занят русскими солдатами, часть города пострадала в боях между немцами и Красной армией. Маме было трудно сориентироваться. Однажды она узнала на улице женщину, с которой водила знакомство до войны, когда-то они дружили. Мама ускорила шаг, чтобы поприветствовать ее, но когда женщины поравнялись, та прошипела:

— Что ты здесь делаешь? Я думала, Гитлер поубивал вас всех.

Такой теплый прием ждал нас в Томашув-Мазовецки.

Мама не ответила. Она сжала мою руку. Мы перешли улицу и быстро пошли прочь. Я была просто в шоке. Я хотела спросить, почему женщина так разозлилась на нас, но понимала, что мама расстроена, и промолчала.

Мы продолжали бесцельно бродить, пока холод и темнота не сгустились, пока мама не нашла подвал с приоткрытой дверью. Там пахло теплом и чистотой, а мы слишком устали, чтобы идти дальше. Нам больше некуда было идти. Подвал использовался как хранилище для картофеля. Мы сели на груду чистых сложенных мешков и съели остатки провизии, которую привезли с собой, а потом заснули, обессиленные.

Когда я проснулась на следующее утро, мама уже встала и была занята.

— Тола, мы поживем здесь некоторое время, пока не найдем нашу семью, — сказала она.

Оказалось, мама договорилась с хозяином дома — тот дал нам одеяла и коробки, которые можно было использовать в качестве столов. В подвале был земляной пол. Наше прибежище было совсем неказистым, но могло укрыть нас от непогоды. Я быстро научилась сбрызгивать пол водой, чтобы не было пыли. Я не знаю, как мама доставала средства, но мы не голодали.

Каждый день она брала меня на долгую прогулку, показывая на здания, где ее семья жила до войны. Большинство квартир теперь были заняты чужими людьми, и мы никогда не заходили внутрь. Маме было очень горько, что в дома, где она и ее родственники жили до войны, теперь нам ходу не было.

Одно здание, где когда-то жила мама со своими братьями и сестрами, теперь лежало в руинах. Мы сидели на руинах, и она рассказывала мне все о своей жизни дома до войны и до того, как встретила папу. Она пыталась объяснить мне, что я являюсь частью большой, любящей семьи с гордой, выдающейся историей. Каждый день она покупала мне пончик с джемом и восстанавливала генеалогическое древо Пинкусевичей. Она рассказала мне о фестивалях и праздниках, которые они праздновали, и о множестве песен, которые пели за субботним столом в ее цельной и образованной семье. Рассказывая о них, она пыталась поддержать мерцающую свечу надежды, и все же в ее голосе слышалось тихое отчаяние. Истории, которые ей приходилось рассказывать, в основном только подчеркивали ее одиночество.

— Надеюсь, некоторые из них скоро вернутся, и тогда ты встретишься со своей семьей.

Мама произнесла эти слова вслух, хотя я не уверена, что она верила в то, что говорила.

Совместно с Красным Крестом новая крошечная еврейская община создала центр, где регистрировали всех выживших, возвращающихся в Томашув-Мазовецки, и снабжали их всем необходимым, оказывали всевозможную помощь. Вернулось всего 200 человек. Каждое утро мама проверяла список в надежде, что кто-нибудь из ее родственников окажется жив. Каждый день она возвращалась домой, качая головой. Когда надежда угасла, мы прекратили наши ежедневные прогулки, хотя мама продолжала каждое утро внимательно изучать список. Время шло, и она впадала во все большее и большее уныние.

Мама хотела, чтобы я пошла в первый класс в местную польскую школу, но я не поддавалась уговорам. Как только она произносила слово «школа», я выбегала из подвала и исчезала.

Однако мрачное настроение резко изменилось к лучшему, когда в Томашув-Мазовецки внезапно появились три сестры моего отца. Они не попали в список Красного Креста, и встреча стала настоящим сюрпризом. Я была особенно рада вновь познакомиться с моей замечательной тетей Хелен, вдовой моего дяди Джеймса. Как и мы с мамой, Хелен и ее сестры, Ита и Элька, оказались узницами концлагерей. Они провели несколько месяцев в других частях Освенцима, где их заставили тяжело работать на частные немецкие компании. Когда подошли русские, их погнали Маршем смерти в Германию. Каким-то образом, несмотря на холод и насилие, они все выжили, нашли друг друга и решили вернуться в город, который считали своим домом.

Мамин душевный настрой воспарил. Прибытие сестер стало доказательством того, что некоторые члены папиной семьи бросили вызов смерти и победили. Но где был он сам?

Тетя Ита, талантливая портниха, немедленно принялась за работу. Мы впятером переехали в крошечную квартирку с двумя спальнями. Ита устроила мастерскую в гостиной. Вскоре у нее набралась полная книга заказов, особенно от русских солдат. Мама и мои тети помогали ей в работе. И пусть мы спали на кроватях вповалку, никто не жаловался.

Однако мамин восторг по поводу возвращения тетушек был недолгим. Ее отчаяние вернулось и усилилось, когда она осознала, что ее собственная семья не вернется. Она больше спала и меньше ела. По натуре тихая женщина, мама еще глубже ушла в себя. Мои тети обменивались обеспокоенными взглядами, ухаживая за ней, а я оказалась предоставлена самой себе. Я была предприимчива и любила раздвигать границы дозволенного. Я бродила по улицам Томашув-Мазовецки, например, пристраиваясь к марширующей русской армейской колонне, шагая в такт оркестру. Я была очарована музыкой и зрелищем. После таких парадов я несколько раз терялась, и моим тетям стоило труда найти меня.

Русские в Томашув-Мазовецки были так же плохо дисциплинированы, как и в Биркенау. Они часто напивались и пребывали в убеждении, что имеют полное право насиловать женщин, которые им приглянулись. Тетя Элька была старшей из сестер и очень хорошенькой. Русские постоянно ломились в нашу дверь.

Вдобавок к этой беде наши польские соседи были почти так же враждебны к нам, как и немцы. Они не испытывали никакого сочувствия к тому кошмару, который мы чудом пережили.

— Почему вы вернулись? Почему вы не попередохли? Вас тут быть не должно, — оскорбления так и летели в нашу сторону. Устав от русских, антисемитизма, провинциального прозябания в Томашув-Мазовецки и нашей стесненной жизни, тетя Хелен решила переехать за 64 километра от того места, в Лодзь, третий по величине город Польши. На тот момент ей было лет двадцать с небольшим. Хелен была вдовой большую часть своей взрослой жизни, и в Лодзи, где была большая еврейская община, для нее открывалось больше перспектив.

Мы проводили Хелен на станцию Томашув-Мазовецки, откуда большинство евреев города были в те злополучные годы отправлены в Треблинку. Когда поезд на Лодзь тронулся, она высунула голову в окно, улыбнулась, помахала рукой и послала мне воздушный поцелуй. Притом что все понимали желание Хелен уехать, сестры и мама были обеспокоены, потому что Польша была наводнена историями о нападениях на евреев, возвращавшихся из лагерей. Худшее произошло в июле 1946 года в городе Кельце, в 160 километрах к северо-востоку от Освенцима. Польские войска, полиция и гражданские лица напали на группу еврейских беженцев, убив сорок два человека и ранив сорок. Это был самый страшный погром со времен окончания Второй мировой войны.

После всего, что пережили евреи, это нападение вызвало международное возмущение и полностью подорвало наши надежды на безопасное существование.

В то время мне было около семи лет. Чтобы отвлечься от рутины повседневной жизни в Томашув-Мазовецки, мама познакомила меня с музыкой и танцами. Она повела меня в кино посмотреть на Ширли Темпл в комедии «Яркие глаза». Я была очарована ее исполнением песни «The Good Ship Lollipop». Фильм был переведен на польский язык, и только годы спустя я с удивлением обнаружила, что Ширли Темпл вовсе не была полькой.

Мы также ходили на «Красные башмачки», один из лучших фильмов того времени, экранизацию притчи Ганса Кристиана Андерсена о девушке, которая не могла перестать танцевать. Танцы и музыка загипнотизировали меня, и я до сих пор живо представляю сцены этого фильма в своем воображении. Но кино дало маме лишь краткую передышку от ее меланхолических раздумий.

Затем в один прекрасный день наконец-то появились ободряющие новости. Мамино пристрастное изучение доски объявлений с именами новых выживших принесло свои плоды. Она нашла в списках папино имя. Он возвращался домой из Дахау. Папа узнал, где мы живем, из списка, который был составлен и распространялся группой подростков, путешествующих из города в город, пытающихся найти потерянных родственников и помогающих в этом другим.

День его возвращения был счастливым и страшным одновременно. Раздался тихий стук. Мама открыла дверь и закричала от радости. Она обняла папу, они прижались друг к другу. Потом он поднял меня и обнял. Мы все трое стояли в дверях, обнимая друг друга и плача от счастья. Ита и Элька присоединились к нашим объятиям.

Но потом папа оторвался от нас и, прихрамывая, прошел в гостиную. Он открыл газету на странице с фотографией жертвы убийства, лежащей на полу магазина, в котором она работала.

— Смотри, что я нашел в поезде, — всхлипнул папа. Я едва могла разобрать, что он говорил.

Мама и сестры внимательно просмотрели газету. Жертвой мародерствующей банды поляков-антисемитов была моя любимая тетя Хелен. Они застрелили ее.

Папа пребывал совсем не в лучшей своей форме, в Дахау он был ранен в ногу офицером СС, и теперь ему нужно было восстановить силы.

Мои родители и тети начали обсуждать, не пришла ли пора уехать из страны. Мы были запуганы русскими и всепроникающим антисемитизмом. Но мама отказывалась. Она боялась, что, если ее родственники окажутся живы и вернутся, а ее в городе их детства не будет, она никогда их больше не найдет.

Что касается меня, то возвращение папы означало, что мне больше не удастся отлынивать от посещения школы. Мои вольные деньки безвольного брожения по улицам подошли к концу. Мне было семь с половиной, и папа настоял, чтобы я начала получать нормальное образование.

Первый день в школе стал горьким разочарованием. Учитель посадил меня в конец класса, и я понятия не имела, что происходит.

— Я не понимаю, почему эти дети сидят за этими маленькими партами и что-то рисуют карандашом на листе бумаги, — сказала я маме. — Это пустая трата времени.

Но родители были непреклонны и на следующий день отвели меня обратно. И снова я оказалась в конце класса, где отсидела день, пытаясь понять, что происходит. В середине одного из уроков всем детям было велено идти в часовню. Я понятия не имела, что это значит, и осталась одна. Я решила отправиться домой. Когда я уходила, почувствовала удар в спину. Я обернулась и увидела, как несколько моих одноклассников бросают в меня камни.

— Ты грязная еврейка, — кричали они. — Почему ты жива? Ты просто грязная еврейка.

Я умоляла маму и папу не посылать меня больше в школу, но они настояли на своем. Тогда я украла немного денег из маминой сумки и купила распятие на цепочке. На следующий день я с гордостью носила крест на шее, выставляя его на всеобщее обозрение. Дети начали смеяться надо мной.

— Ты не христианка.

— Тебе здесь не место.

— Ты грязная еврейка.

— Это вы распяли Христа.

Я плакала всю дорогу домой и продолжала спрашивать себя, как я могла убить Христа? Я даже не знала, кто это.

Я рассказала маме, что произошло.

— Я хочу быть христианкой. Я больше не хочу быть еврейкой, — заявила я ей. Мама пришла в ярость и сильно ударила меня.

— Как ты смеешь так говорить? После всего, через что мы прошли. У нас такой ценой получилось выжить. Ты должна гордиться тем, что ты еврейка. Никогда не забывай об этом.

Пусть мама и выжила физически, но психологически она заплатила немыслимую цену. Сто пятьдесят ее родственников исчезли с лица земли. Надежда на их возвращение иссякла. Мама впала в такую сильную депрессию, что мы даже не могли поднять ее с постели. Она совсем перестала есть и не просыпалась. Папа решил, что у нас нет другого выхода, кроме как уехать, — попытаться спасти мамин разум и, возможно, даже ее жизнь.

Однажды мне сказали одеться во все, что у меня было. Поскольку границы Польши были официально закрыты, папе пришлось заплатить контрабандисту, чтобы он вывез нас. Тетя Ита осталась в Томашуве со своим новым парнем Адамом, которого только что демобилизовали из российской армии, а тетя Элька и ее жених Монек поехали с нами.

По иронии судьбы, мы направились на самую что ни на есть вражескую территорию. Под покровом темноты мы пересекли границу Германии. Куда же мы направлялись? Ни много ни мало — в Берлин.

Как только мы пересекли границу, мама повернулась ко мне и сказала: «Мы больше не будем говорить по-польски. Это очень недружелюбная страна».

И тогда я начала изучать идиш.

Мы поклялись никогда не возвращаться в Томашув-Мазовецки. Сегодня, спустя почти восемьдесят лет после войны, в городе нет еврейской общины.

Глава 17. В Берлине, как во сне

Германия

1947 ГОД / МНЕ 8 ЛЕТ

В нашем новом доме с видом на контрольно-пропускной пункт Чарли в американской зоне послевоенного Берлина я чаще чем раньше начала страдать от ночных кошмаров. Мне снилось, что за мной гонятся. Я должна была убежать и спастись. Мои кошмары были настолько всепоглощающими, что я даже начала ходить во сне. Я вставала с кровати в нашей двухкомнатной квартирке на втором этаже, спускалась вниз и продолжала бежать по Фридрихштрассе, одной из главных улиц в этом районе. Именно она оказалась линией фронта зарождающейся «холодной войны», в которой американские и советские войска противостояли друг другу, перетягивая каждый на себя напряженную и без того разодранную на части столицу Германии.

Мой лунатизм всерьез встревожил моих родителей. Иногда они слышали, как я встаю, и успевали поймать меня на улице и отвести обратно в постель. Наутро я не помнила ничего из ночных пробежек.

В то время мне было восемь с половиной лет. Лунатизм не был редкостью среди детей, переживших Холокост. После всего, что я перенесла, неудивительно, что режим сна был нарушен. Мама и папа делали все, что могли, чтобы облегчить мои страдания, они беспокоились, что мои ночные прогулки серьезно мне навредят. Врач заверил их, что лунатизм можно легко предотвратить, разложив на полу у моей кровати мокрые простыни и полотенца. Его теория заключалась в том, что, проснувшись, я почувствую холод, проснусь и сразу же снова засну. Это его предложение не сработало. Тогда он порекомендовал будить меня с помощью больших тазов с водой, в которые я должна была наступить. Этот план тоже провалился. Я просто опрокидывала миски с водой, убегая от людей, преследовавших меня в моих снах, заливая при этом пол. К счастью, район, где мы жили, был безопасным, и во время моих ночных вылазок я никогда не убегала слишком далеко, родители в большинстве случаев догоняли меня. Однако это удавалось им не всегда.

Иногда они пропускали мое исчезновение, потому что крепко спали. Однажды меня нашел возле контрольно-пропускного пункта в состоянии, похожем на транс, дружелюбный американский солдат по имени Джим — я встречала его раньше, — он патрулировал улицы. Джим отнес меня домой, к моим потрясенным родителям. Они понятия не имели, что я исчезла.

Через несколько дней после того как мы поселились в берлинской квартире вместе с тетей Элькой и Монеком, мама разрешила мне осмотреть город. Хотя разрушенные бомбами и снарядами здания придавали району несколько призрачный вид, она считала его безопасным. Присутствие патрулирующих американских солдат породило уверенность в том, что в дневное время никто не причинит мне вреда. Впервые в своей жизни я повстречала солдат, которые вели себя цивилизованно. Джим, например, сразу запомнился мне своей добротой. Увидев меня в первый раз, он предложил мне апельсин, а в следующий раз — кусочек шоколада. Затем он дал мне жевательную резинку, которую я тут же проглотила. Мы улыбнулись друг другу, и я помчалась домой с угощениями. Ни один из нас не понимал, что говорил другой, но всякий раз, когда мы видели друг друга после того знакомства, мы всегда махали друг другу руками.

Ночные перебежки вместе с тем ограничили мою дневную активность. Я была измотана своим лунатизмом и часто дремала в дневное время. Хотя американские войска угрозы не представляли, мои родители были твердо убеждены, что мы должны переехать в место с минимальным военным присутствием. Берлин кишел солдатами. Помимо русских, там также стояли французские и британские войска, охранявшие свои сектора города. Мама и папа думали, что постоянное присутствие униформы и оружия усугубляет мою травму. Моим родителям не нужно было водить меня к целой веренице консультантов для оценки моего психического состояния. Интуиции моей матери, как всегда, было достаточно. Она точно знала, что мне нужно: спокойная, безопасная обстановка.

По иронии судьбы, мой процесс исцеления начался в красивом средневековом баварском городке на берегу озера, где Адольф Гитлер написал «Майн Кампф», свой план захвата контроля над европейским континентом и уничтожения евреев.

Мама, папа и я переехали в лагерь для перемещенных лиц в городок Ландсберг-ам-Лех, к западу от Мюнхена, контролируемый американцами. Тетя Ита и Адам пожили с нами в Берлине, но теперь обе тети со своими партнерами переехали в лагерь беженцев в Лейпциге. Во время войны Ландсберг служил пристройкой к комплексу концентрационных лагерей Дахау, и находился в сорока пяти минутах езды непосредственно от того места, где содержали отца. У Ландсберга была своя темная история рабского труда, голода, болезней и казней. Еврейских заключенных заставляли рыть огромные подземные бункеры, предназначенные для производства самолетов. По приблизительным оценкам, в этих ужасных условиях погибло пятнадцать тысяч евреев.

Американские войска, освободившие Ландсберг в апреле 1945 года, обнаружили только 5000 выживших узников. Физически и эмоционально они были слишком больны, чтобы перемещаться. Этим людям больше некуда было идти, и они остались.

Освобождение не принесло мгновенного облегчения. Условия внутри Ландсберга еще в течение некоторого времени оставались плачевными. Психологическим и физическим благополучием выживших пренебрегали до тех пор, пока управление лагерем не было передано агентству по оказанию профессиональной гуманитарной помощи тогда только образованной Организации Объединенных Наций. К тому времени, когда в начале 1948 года мы приехали, лагерь для беженцев Ландсберг превратился в образцовое сообщество, полное надежды, энергии и оптимизма.

Аналогичные лагеря были созданы по всей Германии, Австрии и Италии, они предоставляли временное убежище для 250 000 обездоленных европейских евреев. Наличие гражданства и отсутствие постоянной прописки были единственными требованиями для въезда на их территорию.

Все в Ландсберге способствовало исцелению и выздоровлению, особенно детей. Нам выделили очень приятное семейное жилье в крепком жилом здании перестроенных военных казарм.

На общей кухне стояла гигантская печь, в которой мы готовили особые блюда для Шаббата, субботы, важного для любого еврея дня.

Впервые я без возражений пошла в школу. В моем классе было всего около десяти детей. Мы выучили еврейский алфавит, нелатинскую письменность. Нашими учителями были добровольцы из Израиля: они прошли психологическую подготовку, осознавая глубину психологических травм, которые мы получили, и старались найти к нам нужный педагогический подход. У меня сохранились особенно теплые воспоминания о девушке по имени Рена, которая была чрезвычайно чувствительна к нашему эмоциональному состоянию. Она формулировала свои вопросы таким образом, чтобы побудить нас сосредоточиться на настоящем и будущем, а не оплакивать прошлое. Рена не хотела, чтобы мы забывали о том, что произошло, отнюдь нет, но она хотела, чтобы у нас сформировался новый взгляд на жизнь.

Я считала, что мне повезло, что у меня есть оба родителя. У каждого ребенка в моем классе была своя трагическая история. Некоторые из моих одноклассников были сиротами, и о них заботились родственники. Другие потеряли целые семьи, и их готовили к новой самостоятельной жизни в Израиле.

На уроках Рены я познакомилась со своей лучшей подругой Кларой. Клара была на год старше меня и жила в лагере беженцев со своим отцом. Клара, ее младшая сестра и их родители провели большую часть войны, скрываясь у польского фермера, которому они хорошо платили. Но потом их обнаружил сосед и сообщил в гестапо. Клара и ее отец убежали в лес и спаслись, но ее мать и младшую сестру поймали.

Клара цеплялась за надежду, что ее маму и сестру тоже освободили из какого-то лагеря и что в конце концов их семья воссоединится. Их бедственное положение напомнило мне о нескончаемых поисках моей мамы: она не переставала надеяться найти потерянных родственников. Мы все искали и надеялись, но все чаще напрасно.

Безопасная, мирная атмосфера Ландсберга идеально подходила для того, чтобы способствовать возрождению народа, который был подавлен физически, эмоционально и духовно. Наша еврейская гордость была восстановлена. Мы начали процесс превращения из жертв в выживших и процветающих победителей, чему способствовала система образования, предлагавшая занятия от дошкольного до университетского уровня. В лагере также имелась ритуальная баня, кошерная кухня, кинотеатр, классический театр, радиостанция и собственная газета.

Большое значение придавалось физическому благополучию, и люди, которые несколькими годами ранее представляли собой изнуренные скелеты, становились участниками спортивных соревнований. Целью лагерной политики была подготовка «перемещенных лиц» к жизни в так называемой Эрец-Исраэль, или Земле Израиля. Потому что, несмотря на все, с чем мы столкнулись, еврейские беженцы оставались нежеланными гостями во многих странах мира. Если бы не Израиль, многим из них просто некуда было идти. Необходимость собственной родины, где еврейский народ мог бы жить, не подвергаясь преследованиям и отвержению, теперь не подлежала сомнению.

Страсть моей семьи к сионизму возродилась с новой силой. Я помню свое участие в параде 16 мая 1948 года, через несколько дней после официального открытия нового государства Израиль. Мне было девять лет, и все остальные дети выстроились в ряд с израильскими флагами в руках. Наконец-то Звезда Давида перестала быть символом, обрекавшим нас на гибель. Как изменились времена… Она открыто горела в Германии, ее вывешивали на каждом углу города, который ранее прочно ассоциировался с гитлеровской тиранией.

В Ландсберге мы снова смогли вздохнуть свободно. Мы были среди своих людей, больше не подвергались преследованиям, мы могли возродить наши традиции и утвердить наши ценности, ничего не боясь. Проект летних семейных лагерей принес всем участникам массу пользы. Мои родители не были обязаны работать. Папа восстановил свои силы после Дахау. Он возобновил актерскую деятельность, любовь своей молодости. Мама поправилась физически, хотя ее все еще мучили головные боли, последствия побоев, перенесенных в Биркенау за кражу картофеля. Ее агония от потери семьи не уменьшилась, но, несмотря на свою боль, мама посвятила себя моему воспитанию. Мои ночные кошмары утихли, и я перестала ходить во сне.

Мама снова начала читать и слушать музыку. Ее любимым инструментом было пианино, и она решила, что я тоже должна учиться играть.

— Ты насмотрелась таких ужасных вещей, — сказала мама. — Я хочу, чтобы теперь ты увидела, что жизнь может быть и прекрасной.

Она нашла для меня учителя игры на фортепиано примерно в пяти кварталах от лагеря, где мы жили. Симпатичный молодой женатый немец с длинными волосами и тремя маленькими детьми, получивший классическое образование, не интересовался популярной музыкой. Он говорил со мной по-немецки тихо и спокойно. Это было важно, потому что, на этот раз, этот язык не сопровождался угрозой насилия. Учитель настаивал на практике, говорил мне: тренируйся, тренируйся. Это была тяжелая работа, но я не сдалась и добилась хороших результатов. Теперь ситуация повернулась на 360 градусов: учитель музыки и его семья голодали, Германия лежала в руинах, еды не хватало. Он был благодарен за то, что мы платили за уроки банками гороха и моркови, которые получали от американцев.

Папа также был полон решимости, чтобы наша семья снова приобщилась к культуре, и познакомил меня с театром. Он обожал Шекспира. Мы с мамой купались в лучах гордости и славы, наблюдая за ним на сцене в ролях Отелло и короля Лира в любительских постановках на идише. Поездка в Мюнхенский театр, чтобы посмотреть его выступление, также запомнилась мне тем, что поезд, на котором мы ехали из Ландсберга и обратно, был просто шикарным.

Хотя лагерь переселенцев готовил нас к жизни в Израиле, мама и папа решили эмигрировать в Соединенные Штаты, так как экономические условия в Израиле на тот момент были тяжелыми. Их планы были нарушены внезапно поставленным мне диагнозом: оказалось, что я страдаю туберкулезом, бактериальным заболеванием, которое оставляет шрамы на легких и может привести к летальному исходу, если его не лечить. Туберкулез заразен, и американские власти не разрешили бы нашей семье въехать в страну, пока я не вылечусь. На рубеже двадцатого века именно туберкулез был основной причиной преждевременной смерти в Соединенных Штатах и все еще считался серьезной проблемой в послевоенной стране.

Мама отвезла меня в санаторий в Бад-Верисхофене, маленьком городке, известном целебными свойствами своих минеральных вод. Там я дышала чистым горным воздухом. Сегодня туберкулез можно вылечить с помощью длительного курса антибиотиков. Однако в Центральной Европе в конце 1940-х годов лечение проводилось по методике, предложенной Германом Бремером, немецким врачом девятнадцатого века. Бремер предположил, что сердечно-сосудистую систему больных туберкулезом можно улучшить, если они будут дышать воздухом на большой высоте, там, где меньше кислорода. Легкие можно было бы восстановить за счет сочетания более чистого, разреженного воздуха и дополнительных усилий, предпринимаемых для дыхания как такового. Бад-Верисхофен находился на высоте 610 метров над уровнем моря. На такой высоте в воздухе на 10 % меньше кислорода, чем обычно. Недостаток кислорода был не настолько сильным, чтобы чувствовать головокружение, но его было достаточно, чтобы мое сердце забилось быстрее.

Мое лечение блестяще описано в романе немецкого нобелевского лауреата Томаса Манна «Волшебная гора». Мне предписывались энергичные походы, дополненные длительными периодами лежания на свежем воздухе, завернутой в одеяла, как новорожденный. Доминиканские монахини, управлявшие санаторием, так туго пеленали больных в одеяла, что было практически невозможно пошевелиться, и нам приходилось лежать на кроватях снаружи по три-четыре часа кряду, независимо от погоды. Если температура понижалась, одеял добавляли. Лежа в своем коконе, я представляла себе другие места, где мне приходилось лежать неподвижно и где нельзя было ни с кем общаться.

В очередной раз меня разлучили с родителями. Я пыталась отогнать грустные мысли, но мне отчаянно хотелось к маме. Поездки из Ландсберга обходились довольно дорого, и за девять месяцев лечения я смогла увидеть ее только дважды.

Однажды, после того как меня сняли с постельного режима, я отправилась на прогулку, на которой во второй раз в жизни столкнулась с христианством. Я всегда любила бродить и исследовать окрестности. Биркенау научил меня уверенности в себе, и, следовательно, я чувствовала себя комфортно, самостоятельно осматривая местность. Прогуливаясь по узким улочкам Бад-Верисхофена, я была заворожена католической церковью, пристроенной к монастырю. Сестры-монахини были очаровательны. Они угостили меня завтраком, а потом одна из них заплела мне косы, как это делала мама. Когда монахиня уходила, сказав, что ей нужно идти в часовню, мне тоже стало очень интересно. Польша была и остается глубоко верующей католической страной, но раньше мне ни разу не приходилось бывать в церкви.

Я последовала за монахиней и была очарована интерьером часовни. Потолок украшали красивые фрески. История Рождества рассказывалась с помощью демонстрации механических кукол: по нажатию кнопки появились Иисус, Мария, Иосиф и Три Волхва. Я не знала, кто такие эти люди, но монахиня, которая заплела мне косы, обещала рассказать мне эту историю.

Она говорила со мной по-немецки и научила меня катехизису, краткому изложению христианства в форме вопросов и ответов. Монахиня практиковалась со мной каждый день, пока я не начала отвечать на вопросы без единой ошибки. Она также начала учить меня латинскому алфавиту. До этого я выучила только еврейский алфавит. Я обнаружила, что верхненемецкий шрифт трудно понять, не в последнюю очередь потому, что готический шрифт был таким витиеватым и сложным.

Я пробыла в санатории так долго, что еврейское образование, полученное в Ландсберге, начало ослабевать в моем сознании. Я скучала по своей однокласснице Кларе, в санатории у меня не было друзей. Кроме того, мне было очень одиноко без родителей, поэтому неудивительно, что меня тянуло к монахине, ее теплоте и заботе. Однажды мама приехала в гости. Она привезла большую бутылку морковного сока, который, как ей сказали, поможет вылечить мой туберкулез.

Мы сели вместе, и пока я пила морковный сок, я рассказала маме о том, что происходило в моей жизни.

— Еда здесь вкусная, — повествовала я. — И я хожу в то место, где живут Иисус и Иосиф.

— Что это за место? — спросила мама.

— Я не знаю, как оно точно называется, но я отведу тебя туда, там красиво.

Мы подошли к церкви и вошли внутрь. Выйти пришлось практически сразу, и мама накинулась на меня.

— Что, по-твоему, ты делаешь? — требовательно спросила она.

Я не понимала, в чем моя вина. Я забыла наш разговор в Томашув-Мазовецки после того, как я купила распятие, чтобы попытаться влиться в коллектив своих одноклассников-христиан.

Мама пожаловалась администрации санатория на очевидную попытку обратить меня в христианство. Выяснилось, что при регистрации они упустили информацию о том, что я еврейский ребенок, но с того момента появился раввин; он начал обучать меня иудаизму.

Раввин Ашер, который также пережил Холокост, каким-то образом инстинктивно знал, как найти ко мне подход. Мне он тоже очень понравился. Он познакомил меня с нашей Торой, Ветхим Заветом и заложил основу моей любви к вере. Мне нравилось слушать классические истории о библейских героях Аврааме и Сарре, а также о Ное и Великом Потопе. Особенно мне понравилась легенда о младенце Моисее, который вырос, чтобы освободить евреев из рабства. Я никогда не спрашивала открыто, но про себя всегда задавалась вопросом: где был Моисей, когда его народ так нуждался в нем? Я ходила в синагогу и делала все, что говорил мне раввин, чтобы укрепить свою принадлежность еврейской вере. Я чувствовала себя виноватой за то, что расстроила маму, и чем больше я узнавала об иудаизме, тем больше он мне нравился.

Примерно через девять месяцев, проведенных в Бад-Верисхофене, врачи постановили, что я больше не заразна. Я вернулась в Ландсберг, где родители как раз заканчивали оформление документов, которые позволили бы нам присоединиться к моей тете Эльке. Она, пробыв в лагере для беженцев в Лейпциге несколько месяцев, уже эмигрировала в Соединенные Штаты.

У моей лучшей подруги Клары и ее отца не было такой родственницы, как моя тетя Элька, которая могла бы спонсировать их эмиграцию в Америку, вместо этого они направлялись в Израиль.

В тот день, когда мы отправились в Бремерхафен на севере Германии, чтобы оттуда отправиться в Нью-Йорк, Клара обняла и поцеловала меня. В качестве прощального подарка она вручила мне коробку мацы.

— Не забудь, — сказала она. — Вы будете праздновать Пасху на корабле.

Мы еще раз обнялись в последний раз: больше нам не пришлось встретиться никогда.

Глава 18. Нью-Йорк, Нью-Йорк

США

1950 ГОД / МНЕ 11 ЛЕТ

И вот надо мной возвышается большущий корабль, привязанный толстыми канатами к причалу Бремерхафена. На пристани я почувствовала трепет возбуждения в животе. «Какое приключение», — думала я. Мы оставляли все позади, начинали все сначала. Новая школа, новый язык и новые друзья — все это ждало нас впереди. Этот корабль должен был стать началом следующей главы моей жизни. Мне было одиннадцать с половиной лет.

Судно называлось «Генерал Р. М. Блатчфорд», но для нас и всех остальных, поднимавшихся по крутому крытому трапу 26 марта 1950 года, это был скорее Корабль к Свободе. В списке пассажиров я значилась под номером 263. Маме и папе были присвоены два предыдущих номера. На борту, по предварительным оценкам, находились около тысячи измученных и эмоционально истощенных беженцев, у каждого из которых была своя мечта и план новой жизни в Америке.

Хотя кораблю «Генерал Р. М. Блатчфорд» было всего пять лет, он явно знавал лучшие дни. Это был совсем не роскошный трансатлантический круизный лайнер. Пятна ржавчины покрывали его лакированные борта. Интерьер был строгим, соответствующий судну и его предназначению — оно перевозило по 3500 американских военнослужащих через океан к линии фронта в Европе. Солдатам, которые плыли на нем до нас, должно быть, было чертовски тесно, потому что, хотя сейчас корабль был заполнен всего на треть, каюты были переполнены. Условия нашей поездки вызвали во мне воспоминания о заключении в гетто, но я быстро прогнала эти мысли, потому что уже понимала разницу между двумя ситуациями.

Сначала мы шли вперед хорошо, море было относительно спокойным. Примерно через день мы вошли в Ла-Манш и смогли полюбоваться Белыми скалами Дувра по правому борту. Но когда мы оставили Англию позади и вышли в воды Атлантики, путешествие перестало радовать. Влекомый сильным ветром и высокими волнами, «Генерал Блатчфорд» непредсказуемо кренился, его немилосердно кидало вверх-вниз и из стороны в сторону. Судно охватила эпидемия морской болезни, тошнило даже бывалых членов экипажа. Было невозможно удержаться на ногах, полы в каютах, коридорах и туалетах превратились в зловонные катки. Морская болезнь оказалась еще и заразной. Вид или звук выташнивающего соседа вызывали аналогичную реакцию у всех, кто находился поблизости. Маме было сильно плохо; корабль швыряло, как игрушку. У нее очень болела голова. Теснота каюты и вонь рвотных масс были невыносимы. Мы перенесли наши матрасы на палубу, где небольшие группы пассажиров сбились в кучу, пытаясь удержаться на ногах. Когда ветер стих и стало легче балансировать, по палубе зазвучал оживленный идиш: люди делились историями с войны. Трагедия коснулась всех. Пережившие Холокост люди, оказавшиеся во власти воспоминаний, отпускали свои приглушенные рыдания по ветру. Несмотря на то что мы промокли от пены и продрогли на ветру, воздух был гораздо свежее, чем в салоне. Однако мама, похоже, не замечала разницы. Укрывшись одеялом, она вцепилась в свой матрас. Ее головные боли усилились, и она почти ничего не ела. Я была убеждена, что она умрет, если я оставлю ее. На протяжении всего путешествия я сидела с ней рядом.

— Ты так трепетно заботишься о маме, — заметила женщина, сидевшая неподалеку на матрасе со своим мужем и хорошенькой маленькой дочерью.

— Она столько раз спасала мне жизнь, — ответила я, скорее защищаясь.

— А я не смогла спасти своих двух мальчиков и их отца, — ответила женщина. — Но я встретила своего мужа в лагере для военнопленных, и, поскольку мы оба потеряли свои семьи, мы решили начать все сначала, — сказала она, указывая на девочку, которая, должно быть, родилась после войны, ей было около трех лет.

Неужели это никогда не закончится, думала я, это постоянное напоминание о прошлом.

Когда мы подплывали к Нью-Йорку, я все еще сидела возле больной мамы.

— Мы почти на месте, — сказал мне папа. — Иди на нос корабля и посмотри на Статую Свободы. Это незабываемое зрелище. Я присмотрю за мамой.

Я была ошеломлена размерами монумента и тем, как глаза женщины, олицетворявшей Свободу, казалось, следили за нами, пока мы медленно проплывали мимо. Наши учителя в Ландсберге показывали нам эту фотографию, теперь же я в реальности совершенно очаровалась ее величием и безмятежностью лица. Годы спустя, когда я прочитала надпись, я еще больше оценила эффектность статуи, которая была поставлена там для встречи новых граждан страны.

Отдайте мне свою усталость, свою нужду,

Вы, сбившиеся в кучу массы, жаждущие вздохнуть свободно,

Жалкие отказники своего враждебного берега.

В тот самый момент я решила творить добро на этой земле. Я понятия не имела, как это сделать, но я пообещала, что этот мир станет после меня лучше, чем был до меня. Обещание, которое я дала в возрасте одиннадцати лет, повлияло на мои отношения, на мою профессию и на всю мою жизнь.

После волнений Атлантики ровный штиль Нью-Йоркского залива принес маме облегчение, и к тому времени, как мы высадились, она немного пришла в себя. На пирсе нас встретил представитель Еврейского общества помощи иммигрантам, предложил нам кофе и пончики.

У женщины из «Помощи иммигрантам» сложилось впечатление, что мы направляемся в Массачусетс.

— Опять ехать? — воскликнула мама. — Никогда больше, и мне плевать на Бостон, где бы он ни был.

Женщина проверила свой планшет и исчезла. Она вернулась с мужчиной официального вида, говорившим на идише, и сказала нам, что мы должны покинуть Нью-Йорк. Начался дождь, но мама уселась на чемодан и отказалась сдвинуться с места. Ее решимость возымела действие. Вместе с другими беженцами нас отвезли на временное проживание в отель на Манхэттене.

Все это происходило 4 апреля 1950 года, в четвертый день Песаха. Я все еще сжимала в руках нераспечатанную коробку мацы, подарок Клары, и поймала себя на том, что вспоминаю ту Пасху в Стараховице, когда свобода была всего лишь недостижимой фантазией. Однако здесь и сейчас свобода представлялась вполне реальной, и в отеле мы объединились с несколькими другими еврейскими семьям, чтобы отпраздновать Пасху и новую свободную жизнь.

На следующее утро и каждый последующий день мы выходили из отеля в Верхнем Ист-Сайде и исследовали Манхэттен. Мы были поражены масштабами Нью-Йорка и его жизненной силой. На фоне небоскребов легко было ощутить собственное физическое ничтожество, но человеческая энергия заряжала. После стольких лет скованности колючей проволокой, сторожевыми вышками, дулами автоматов и немецкими овчарками было невероятно приятно иметь возможность пройти по любому главному проспекту или переулку на наш выбор. Я помню, как мы внезапно оказались перед Эмпайр-стейт-билдинг, тогда самым высоким сооружением в мире, и были искренне поражены. Казалось, оно касается облаков.

Папе нравилось играть роль экскурсовода, показывать нам парки, кинотеатры, рестораны и другие достопримечательности. Он не мог пройти мимо уличного музыканта, не остановившись, не насладившись выступлением. Похоже было, что он заново открывал для себя радость живой музыки. Предвкушение чего-то нового за каждым углом отвлекало меня от чувства усталости в ногах и ноющих ступней. Иногда мы навещали тетю Эльку и дядю Монека, которые жили в Верхнем Манхэттене.

Чаще всего мама плохо себя чувствовала и оставалась в отеле, а вот с папой мы бродили много и не ограничивались обзорными экскурсиями. Куда бы мы ни поехали, папа всегда искал работу.

— Я знаю, что найду здесь работу, — говорил он. — На это может уйти время, но в этой стране достаточно работы для всех.

Несмотря на папины усилия, на Манхэттене работы не нашлось, поэтому он расширил свои поиски до отдаленных районов города и через три недели добился успеха.

— Мы больше не будем жить на пожертвования, — объявил он с улыбкой. — Я нашел работу и небольшую квартиру в Астории, район Квинс.

Наша первая собственная квартира! Я взбежала на три лестничных пролета к нашим новым комнатам в Астории, через Ист-Ривер от Манхэттена. Мне понравилось это место. Я даже была согласна спать на диване. Какая роскошь — собственная кухня, ванная комната, радио и даже занавески!

Наконец-то можно было пойти в нормальную школу. Первые дни показались мне неприятными, потому что я знала всего несколько слов по-английски. Директор и мама решили, что меня можно отправить в четвертый класс, и я начала учиться в классе с детьми на два года младше меня. Несмотря на унизительность ситуации, я была полна решимости как можно быстрее наверстать и догнать своих англоговорящих сверстников.

В то же время, хотя я говорила только на идише, мама настояла, чтобы я продолжала и свое еврейское образование. Она протянула мне листок бумаги и сказала, что меня ждут в воскресной школе на Манхэттене. Она не собиралась водить меня туда. Я должна была ходить туда сама. Поначалу перспектива напугала меня, но потом пробудился мой прежний независимый дух, и я сказала себе, что, если мама верит в меня, я точно смогу это сделать. Поэтому я взяла листок бумаги и впервые вошла в нью-йоркское метро одна. Я показала адрес женщинам, которых встретила по пути, и все они указали мне правильное направление, помогая сориентироваться на различных линиях и сложной карте метро. Я несколько раз поменяла поезда, но в итоге добралась благополучно.

Господин Хопкинс, директор школы, тепло приветствовал меня на идише и представил семи или восьми одноклассникам. Класс изучал идиш, но задания объяснялись на английском. Через некоторое время прозвенел звонок. Все исчезли, и я осталась в классе одна, сбитая с толку. Потом вернулся один из мальчиков. У него были очень темные глаза и густая копна черных волос.

— Все пошли на обед. Ты принесла что-нибудь покушать? — спросил он на идеальном идише.

Я не поняла вопроса, хотя он и прозвучал на идише, точнее я не поняла слово «обед». Мальчик взял меня за руку и повел в ближайший продуктовый магазинчик. Я не сказала ни слова, он тоже молчал. Он купил бутерброд с сыром и листьями салата и протянул его мне. Я была тронута его теплотой и добротой. Его идиш был безупречен, каждый день он практиковался с бабушкой и дедушкой. Так, в возрасте одиннадцати лет у меня появился первый друг в Америке — Майер Фридман, — человек, за которого я впоследствии вышла замуж.

Тем летом родители подолгу работали на производственной линии фабрики, а я сидела в квартире в Астории, учила словарь с картинками от А до Z и билась над формулировкой правильных предложений по-английски.

В начале нового учебного года учитель дала мне понять, что я не похожа на других. Она запретила мне обсуждать войну, потому что это расстраивает остальных. Однажды, когда я показала свою татуировку любопытной однокласснице, она позвала меня в свой кабинет и сделала мне замечание.

— Тола, ты никогда не станешь членом нашего сообщества, если не забудешь все это. Ребята чувствуют себя некомфортно, никто действительно не хочет слушать про все тобой пережитое. Лучше всего было бы обрезать косы, носить одежду с длинными рукавами и сменить имя на Сьюзен.

Так я и поступила. Я коротко подстригла волосы, чтобы выглядеть и чувствовать себя менее европейской и более американской, как посоветовала учительница. Но на Сьюзен меня хватило на пару недель, не больше, потому что запомнить новое имя было непросто. Люди обращались к этой особе по имени Сьюзен, и я не понимала, что они обращаются ко мне. А потом я более глубоко задумалась о том, что пыталась заставить меня сделать учительница. Просить меня быть Сьюзен означало забыть мое прошлое и мою личность. Я подумала о молодой девушке, которая сделала мне татуировку в Освенциме: как она специально старалась наколоть небольшие по размеру цифры, а также советовала мне прятать руку, чтобы не смущаться.

Почему я должна была стыдиться?

Я поразмыслила и пришла к выводу, что только недобрые люди могут заставлять меня скрывать совершенное по отношению ко мне военное преступление. Мой номер теперь был неотъемлемой частью меня; он свидетельствовал о том, что со мной сделали, и о том, что мне повезло, что я осталась жива. Я пошла на компромисс: отказалась от имени Сьюзен, вернувшись к своему настоящему имени, но никогда больше не разговаривала со своими одноклассниками о войне. Однако дети по-прежнему избегали меня.

Враждебность проявляли не только люди в школе. В нашем районе нас откровенно избегали, недолюбливали вплоть до враждебности, преимущественно итальянские соседи, что озадачивало меня, поскольку к своим собственным детям они относились с большой добротой и любовью.

Я завидовала большим семьям итальянцев. Я хотела бы, чтобы у меня был младший брат или сестра, так я чувствовала бы себя менее одинокой, но мама небезосновательно полагала, что этот мир не предназначен для детей. Для нее он казался слишком жестоким и разрушительным, чтобы приводить в него маленьких, невинных существ. Мы с папой были центром ее жизни, но, кроме как с нами, мама редко испытывала радость. Общество подвело ее, отобрав 150 членов ее семьи. Мама боролась со своей верой, и, хотя она никогда полностью не отвергала наличие Творца, после всего произошедшего она засомневалась в Боге, который допустил уничтожение своих самых верных последователей. Она обнаружила, что не может смотреть вперед с оптимизмом; мыслями и душой она, как правило, пребывала в прошлом.

Я примирилась с тем, что мне суждено остаться единственным ребенком в семье, и приняла эту реальность. Образование стало моим утешением. Постоянная учеба давала возможность отвлечься, справиться с одиночеством. Оживленные голоса на американском радио составляли мне компанию, пока я с головой погружалась в книги. Постепенно мой английский улучшился, и я догнала свой класс. К удивлению и радости моих родителей, восьмой класс школы я окончила с отличием.

После года, проведенного в Астории, мама и папа больше не могли выносить скрытого и вместе с тем предельно явного антисемитизма в нашем районе. Очень скоро мы снова переехали.

Глава 19. Ассимиляция

Бруклин, США

1951 ГОД / МНЕ 13 ЛЕТ

По сравнению с Асторией Бруклин показался нам значительно лучше. В этом районе проживало много евреев, а также более 1,5 миллионов иммигрантов из других стран. Космополитичный Бруклин 1950-х годов захватил меня, вибрируя энергией 2 миллионов новых людей, каждый из которых стремился осуществить свою версию Американской мечты. Мне, подростку, которому не терпелось начать новую, осмысленную жизнь, невозможно было не заразиться их энтузиазмом. Самый густонаселенный район Нью-Йорка стал для меня потенциальным трамплином для создания новой жизни и избавления от травм войны.

Наша новая квартира в восточном Нью-Йорке была простенькой, но зато впервые в жизни у меня была своя комната, и она стала мне настоящим убежищем. Я могла закрыть за собой дверь всякий раз, когда уставала от стрессовых ситуаций, лечь на свою узкую кровать и, не прерываясь, читать сколько душе угодно. Мое маленькое окно выходило на темный переулок, населенный батальонами диких кошек. Жарким, душным нью-йоркским летом мое поглощение литературы и поэзии сопровождалось звуковым аккомпанементом драк, флирта и прочих кошачьих дел.

После многих лет лишений книги дали мне возможность исследовать безграничный мир в своем воображении. Я была особенно благодарна учителям английского языка, которые привили мне любовь к поэзии и драматургии. Меня тянуло к поэтам, чьи словесные пейзажи рисовали образы путешествий, полных открытий и приключений. Больше всех я полюбила великого американского писателя Уолта Уитмена.

В «Листьях травы» Уитмен предлагал читателям сбежать из шумного города и предаться размышлениям о необъятности ландшафта моей новой родины.

Смотрите, пастбища и леса в моих стихах — смотрите, дикие и ручные животные — смотрите, за Кау бесчисленные стада буйволов, питающиеся короткой вьющейся травой.

Посмотрите в моих стихах на города, прочные, обширные, расположенные внутри страны, с мощеными улицами, с железными и каменными зданиями, непрерывными потоками транспорта и торговлей.

Я также любила английских поэтов, представляя себе Уильяма Вордсворта, любующегося полем нарциссов. В моем воображении я плавала с Сэмюэлем Тейлором Кольриджем в его «Сказании о старом мореходе».

Я училась в бруклинской средней школе имени Томаса Джефферсона, которая имела репутацию одной из самых известных в системе нью-йоркских школ, на счету которой числился ряд выдающихся выпускников, особенно в области искусства. Передача знаний была лишь одной из целей учителей школы Джефферсона. Все они были полны решимости превратить своих учеников-иммигрантов, представителей разных рас и культур, в успешных американских граждан. Я вступила в Клуб Правосудия, где получила свое первое представление о демократическом процессе. Оказывается, вина определяется доказательствами, а не предубеждениями.

Несмотря на выдающиеся достижения в области образования, в школе имени Джефферсона была и темная сторона: многие студенты были запуганы бандами, бродившими по ее коридорам. Бруклин был плавильным котлом, и каждая банда состояла из групп мальчишек какой-то одной этнической принадлежности. Время от времени в школу вызывали полицию, чтобы конфисковать оружие. Я, однако, была невосприимчива к скрытому течению насилия. И это они называют опасностью, думала я. Да они и понятия не имеют, что такое настоящая опасность!

Однажды по дороге в школу какой-то считающий себя крутым парень преградил мне путь прямо за воротами. Я стояла неподвижно, как скала, глядя на него сверху вниз. Прозвенел звонок, призывая идти в класс. Пристально глядя друг другу в глаза, мы оба стояли на своем, каждый бросая вызов другому, — кто же дрогнет первым. Собрав все имеющиеся в его распоряжении преимущества, хулиган медленно приближался ко мне. Когда же он понял, что меня не запугать, он отвернулся и больше никогда меня не беспокоил.

В те школьные годы у меня появились несколько друзей, оставшихся со мной на всю жизнь, но мы познакомились за пределами средней школы имени Джефферсона. Большинство моих новых друзей были европейцами, пережившими Холокост. Для наших американских сверстников мы все были новичками, но то, через что мы прошли во время войны, связало нас и с лихвой компенсировало наш статус изгоев. Мы были зрелыми, не по годам ответственными людьми. Наши инстинкты самосохранения были отточены до совершенства, как и наше стремление защищать своих через столько бед прошедших родителей.

Среди нас были те, кто прятался от нацистов в лесах Центральной Европы, добывая пропитание в дикой природе и приворовывая продукты питания у местных фермеров. Другие прятались у соседей-неевреев, предложив им за эту возможность целые состояния, в постоянном страхе за свою участь, ведь деньги рано или поздно заканчивались. Однако не всех мучили немцы. Некоторые мои соплеменники пострадали от рук русских, проведя большую часть военных лет в качестве подневольных рабочих в замерзших сибирских тундрах.

Мы делились личными историями небрежно, ведь трудности и невзгоды были совершенно обычным делом. Иногда истории перемежались героическими эпизодами кражи еды, бегства от врага и помощи партизанам. Нас объединяли чувство гордости за преодоление преград и общая решимость стать частью замечательного общества, которое открыло нам свои объятия тогда, когда так много других стран отгородились от нас поднятым мостом. Мы также чувствовали необходимость защищать друг друга от доминирующей культуры Америки, пока каждый из нас не будет готов полноценно влиться в нее. Американские дети нас не приняли. Мы говорили с акцентом, наша одежда была старомодной, и мало кто из нас участвовал в школьных спортивных состязаниях, потому что многим приходилось работать в свободное время, чтобы помогать родителям деньгами.

Тем не менее нам тоже было очень весело. Многим из нас первый раз в жизни выпала возможность свободно продемонстрировать свою многогранную юношескую натуру. Мы проводили дни на пляжах Кони-Айленда и Рай, прибрежного городка в северной части штата Нью-Йорк, а вечера проводили на собраниях. Несмотря на проблемный эмоциональный багаж, результатом такой дружбы стали множество романов и последующих браков.

Вливание в обширную американскую культуру требовало времени. Я снова попробовала изменить имя и начала представляться как Тоби. Это имя было американским, коротким, непритязательным и легко запоминающимся. На этот раз я с удовольствием оставила свое прежнее имя, а вместе с ним, как я надеялась, и свои болезненные воспоминания о войне.

Мы говорили на том варианте языка, который словарь определяет как Yinglish — английский с вкраплениями фраз на идише. Большинство из нас не собирались поступать в колледж, потому что нам нужно было работать и помогать родителям. Я была исключением, так как папе удавалось наскрести денег на жизнь. Я надеялась, что смогу получить высшее образование, потому что Бруклинский колледж был бесплатным. Мне просто нужно было найти способ оплатить учебники. С деньгами дома было очень туго; мы никогда не ели даже в самых дешевых ресторанах, а покупать закуски у уличных торговцев было верхом роскоши.

Но ничто в моей жизни не имело такого значения, как Майер Фридман, тот самый первый мальчик, которого я встретила в еврейской школе. Он жил примерно в двадцати кварталах от нас, и я часто таскалась туда с одной из своих лучших подружек, просто чтобы посмотреть на свет в его закрытом окне.

— Но ты же и так видишься с ним каждое воскресенье, — протестовала она.

— Это ерунда, — отвечала я ей. — Мне нужно видеть его каждый день.

— Но здесь ты с ним не видишься, — возражала она. — Окно-то его закрыто.

— Пусть так, — отвечала я. — Но я могу представить, что он за ним стоит.

Майер постоянно занимал мои мысли. Семейная история повторилась: я присоединилась к сионистской группе только для того, чтобы быть поближе к нему, через двадцать лет после того, как моя мать сделала то же самое, чтобы получше узнать моего отца.

Группа под названием «Habonim» позиционировала себя как молодежное культурное движение, приверженное социальной справедливости и сионизму, созданию и защите израильского государства. Их встречи служили платформами для мощных дебатов об эгалитаризме, политике и правах человека. Всякий раз, когда Майер произносил речь, он казался мне особенно завораживающим и харизматичным — он блестяще анализировал ключевые религиозные и общественные вопросы. Его уверенность в себе и знания тянули меня к нему на всех уровнях: физическом, эмоциональном и интеллектуальном.

Когда я училась на втором курсе, Майер окончил Университет Стайвесант, одно из самых престижных учебных заведений в стране с уклоном в математику и естественные науки. После этого Майер поступил в Купер-Юнион — бесплатный частный университет, который привлекал лучших абитуриентов со всей страны. В то же время он был принят в MENSA, общество людей с высоким уровнем IQ. Наши чувства друг к другу усилились, но почему-то ни один из нас не выражал их. Я надеялась выйти за него замуж и жить в кибуце в Израиле, при этом держала свои мечты при себе.

Дома я своими оптимистическими планами не делилась — там жизнь представляла собой постоянную борьбу за выживание. Папа открыл небольшую мастерскую по пошиву одежды. Шитье одежды на заказ как для мужчин, так и для женщин было далеко не прибыльным делом, и он работал по многу часов. Отсутствие папы и мои растущие интересы вне дома усугубляли мамино одиночество и депрессию. Она больше не могла работать из-за ухудшения своего здоровья. Ее продолжающиеся изнуряющие головные боли, вызванные избиениями в Освенциме, привели к домашнему заточению. Она больше не выходила в окружающий англоязычный мир и даже начала терять язык.

Время от времени проблески прежней мамы оживали. Во время одного из редких походов в кино она обратила папино внимание на понравившееся ей пальто, которое носила одна из актрис. Папа полностью воссоздал его по памяти и подарил ей несколько недель спустя. Ей очень понравилось это пальто, и она берегла его для особых случаев. Однако жизненная сила Бруклина не смогла проникнуть в мамино сознание. Даже в 6,5 тысячах километров от Биркенау Холокост оставался вездесущим. Он не отступил перед натиском свободной жизни.

Мало-помалу на наших глазах моя умная, мужественная, красивая мама деградировала до предела. Моя любовь к ней была безгранична, но моя потребность выходить в новый мир была столь же сильна. Меня постоянно раздирали противоречия. Когда я была дома, мне хотелось гулять, а когда я была со своими друзьями, я знала, что нужна дома. В конечном счете мое обожание и забота о маме восторжествовали над моими собственными потребностями. Я перестала гулять после школы и сразу возвращалась домой. Мама всегда ждала меня со стаканом молока и пончиком. Мы сидели за столом в нашей маленькой кухне без окон, и мама напевала субботние песни, которые она обычно пела со своей семьей. Она хотела, чтобы я запомнила их. Мама очень подробно рассказывала о членах семьи Пинкусевич, которых больше не было с нами. Истории, которые начинались как счастливые воспоминания, всегда заканчивались ужасающим выводом о том, что вся ее семья погибла и что она единственная, кто выжил.

Находиться под постоянным шквалом такого уныния было невыносимо. Я отключилась, мысленно установила перед собой некий защитный экран и лишь кивала в нужных местах. Я слышала, но не слушала ее. Некоторые из ее историй задели меня за живое и остались со мной, а вот имена, например, не прижились. Воспоминания целого поколения теперь потеряны из-за моей бесчувственности. Тогда я понятия не имела, насколько драгоценно было то время. Сейчас я бы все отдала, чтобы повернуть время вспять, снова услышать истории и имена, чтобы по крайней мере зажечь за родных поминальную свечу и сохранить память о них живой.

Точно так же праздничный дух большинства еврейских праздников всегда распадался на болезненные воспоминания. До войны эти застолья представляли собой большие семейные сборища; теперь же за столом нас было только трое. Мама была благодарна за возможность, выпавшую нашей семье, за чудо остаться в живых в те страшные годы, но ее вера в Бога была поколеблена до глубины души. Она постоянно задавалась вопросом, почему погибла именно ее семья верующих евреев и почему ушли все до единого, кроме нее. Ее чувство вины было невыносимым.

— Если Бог и есть, — говорила мама, — то Он совершенно несправедлив и не заслуживает поклонения.

Тем не менее она придерживалась еврейских традиций, соблюдая кошерность и зажигая по субботам свечи. Это позволяло ей оставаться ближе если не к своей религии, то к своей семье. Готовясь к праздникам и пятницам, я ходила с мамой на открытый рынок. Мы приходили домой со свежим цыпленком или живым карпом, которого мама затем била по голове, прежде чем приготовить фаршированную рыбу, традиционное субботнее лакомство. Но я замечала, что свет в ее глазах погас.

В возрасте сорока лет у мамы обнаружили рак молочной железы. Врачи обнаружили его довольно рано, и ее настроение улучшилось после того, как она пошла на поправку и вошла в ремиссию. Она снова начала читать по-польски и нашла в себе силы снова общаться, проводя время с сестрами моего папы. Тетя Ита и дядя Адам переехали из Израиля в Бруклин со своими двумя детьми, Перл и Беном, также мы часто гостили у тети Эльки, дяди Монека и их сына Марти в Верхнем Манхэттене.

На какое-то время настроение мамы улучшилось еще заметнее, что, к моему облегчению, позволило мне сосредоточиться на своих собственных занятиях. Но после окончания средней школы Джефферсона мои планы получить высшее образование столкнулись с противодействием со стороны обоих родителей.

— Выходи замуж, прежде чем умру, я хочу знать, что ты хорошо пристроена и в безопасности, — сказала мама. Папа встал на ее сторону, но я настояла, пошла дальше и подала документы на факультет психологии в Бруклинском колледже. Там я начала изучение психики человека по работам Фрейда, Юнга и Карла Роджерса, американского психолога-новатора, который был пионером клиент-центрированной терапии.

Однако меня больше интересовала область групповой психологии. Мое внимание привлек Тригант Барроу, влиятельный психоаналитик, пионер групповой терапии. Я также внимательно изучала работы уроженца Германии Курта Левина, признанного сегодня основателем современной социальной психологии. Немецкий солдат, раненный во время Первой мировой войны, а позже профессор Университета Айовы, Левин предположил, что поведение формируется взаимодействием индивидуальных черт и окружающей среды.

Я стремилась понять, как можно было так промыть мозги целой нации, как целый народ мог позволить невменяемому психопату долгие годы возглавлять страну. Холокост никогда не выходил у меня из головы.

Одним из психиатров, с работой которого я в то время познакомилась, был Виктор Франкл, который, как и я, и мои родители, пережил Шоа. Позже, когда я стала психотерапевтом, я более глубоко изучила его теории выживания. В своей книге «Человек в поисках смысла» Франкл предполагает, что у любого есть выбор повести себя нравственно даже в самых тяжелых обстоятельствах и что можно найти духовный смысл в помощи другим: «Каждый день, каждый час давал нам возможность принять решение, решение, которое определяло, подчинитесь вы или нет тем силам, которые угрожали лишить вас самого себя, вашей внутренней свободы».

Эти слова находят отклик во мне всякий раз, когда я думаю о том, как во время войны вели себя мои родители.

Глава 20. Открытки от мамы

Бруклин, США

1957 ГОД / МНЕ 19 ЛЕТ

В конце весны 1957 года, после моего первого семестра изучения психологии, Бруклинский колледж предложил мне недорогую поездку в Израиль. Я отчаянно хотела посетить страну, которая до тех пор существовала только в разговорах и мечтах.

Ситуация в Израиле все еще оставалась напряженной после Суэцкого кризиса 1956 года. Похожий на ястреба президент Египта Гамаль Абдель Насер национализировал Суэцкий канал, от которого зависел импорт нефти в Европу. Израильские вооруженные силы вторглись на территорию Египта, продвинулись к водному пути и получили подкрепление от британских и французских войск. Вторжение оказалось провальным. Египет вышел из ситуации победителем. К моменту моей поездки все британские, французские и израильские войска были выведены из страны, но ситуация оставалась далека от благополучной.

— Нельзя тебе ехать, — сказала мама. — Это небезопасно. У них дефицит продуктов, особенно яиц.

— Ну, в таком случае прибереги немного для меня, — рассмеялась я.

Меня было не переубедить. Я хотела посмотреть, подтвердится ли моя всегдашняя страсть к Израилю. Дополнительной мотивацией служила перспектива встречи с Майером, который тем летом работал в Иерусалиме.

Тем не менее я беспокоилась о том, как оставить маму. Я проконсультировалась с нашим семейным врачом, который заверил меня, что с ней все будет в порядке.

— С твоей матерью все хорошо. Поезжай, — заверил он меня. — Это всего лишь двухнедельная поездка, и если ты не поедешь сейчас, то ты никогда так и не начнешь жить своей собственной жизнью.

Итак, я отправилась в свою первую израильскую поездку. Сразу по приезде в Иерусалим меня ждали несколько открыток, написанных мамой на таком плохом английском языке, что я даже усмехнулась. Я предположила, что врачу можно доверять и что она была здорова. Именно во время этой поездки я влюбилась в Израиль. Я много слышала о нем и изучала материалы, но реальность намного превзошла самые смелые ожидания. Красота Иудейской пустыни очаровала, а история Иерусалима покорила меня окончательно. Когда мы с Майером встретились в кибуце, мы сошлись во мнении, что оба любим Израиль, и решили вернуться сюда в будущем.

Как бы то ни было, на протяжении всей поездки я не могла ни избавиться, ни определить чувство дурного предчувствия. И оказалось, что моя интуиция была верна. Вернувшись в Бруклин, я обнаружила, что мама умерла через два дня после моего отъезда. Кто-то другой отправил мне ее открытки.

Мама скончалась 29 июня 1957 года. Ей было сорок пять лет. Мое чувство вины поглотило меня всю без остатка.

— Она умерла, потому что сердце ее было разбито, — обвиняюще заявил мне папа. — Она заснула с головной болью, приняла аспирин и так и не проснулась.

Мы так и не выяснили истинную причину ее смерти, потому что отказались от вскрытия, но предположили, что у нее была аневризма головного мозга и она впала в необратимую кому. Сильные эмоции, в частности горе, могут способствовать развитию аневризмы; сыграла свою роль и травма головы. Конечно, в физическом плане мама уже никогда не была прежней после избиений в Освенциме. Даже при том, что она умерла через двенадцать лет после окончания войны, она, несомненно, была еще одной жертвой Холокоста.

Но в то время я была убеждена, что именно я стала причиной ее смерти и что она была бы жива, если бы только я не уехала в Израиль. Я бросила Бруклинский колледж и перестала общаться со своими друзьями. Меня переполняли горе и чувство вины. Я продолжала думать о том, как многим пожертвовала ради меня моя умная, красивая, чувствительная мама. Я осталась жива исключительно благодаря ее уму и мужеству. Я была ей обязана всем. Папа винил меня в смерти мамы, что, объективно говоря, было жестоко и несправедливо. Но в глубине души я убедила себя, что он прав. Каждый из нас горевал по ней сам по себе, смерть мамы вбила клин между нами. Папа погрузился в работу, а я просто сидела дома в нашей маленькой квартирке. Когда папа возвращался из мастерской, мы кружили друг вокруг друга, как незнакомые люди, и почти не разговаривали. Я рыдала перед сном каждую ночь в течение нескольких недель.

Через несколько месяцев после смерти мамы папа потряс меня очередным заявлением:

— Я уезжаю в Израиль, — сказал он.

Несколько дней спустя он попрощался со мной, вручив мне 1000 долларов и ключи от квартиры. Я чувствовала себя одинокой как никогда. Мне было восемнадцать лет. Последние остатки радужных надежд полностью испарились.

Обе мои тети хотели было приютить меня, но у них не было места. В глубине души чувствуя себя не только безнадежной, но теперь и бездомной, я вспомнила мамину веру в мою способность позаботиться о себе самой. Ее первые уроки выживания сослужили мне хорошую службу. Она на всю жизнь придавала мне мужества. «Я в хороших руках, — подумала я про себя, — в своих собственных».

Я позвонила близкому другу, который получал степень доктора математических наук в Калифорнийском университете в Беркли, и он пригласил меня присоединиться к нему на Западном побережье страны. Через две недели после того как папа улетел в Израиль, я приехала в Беркли, причем тут же поняла, что совершила ошибку, хотя мой друг изо всех сил старался, чтобы я чувствовала себя желанной гостьей. Он жил в маленькой квартире с тремя взрослыми и двумя детьми, и все спали на матрасах, разбросанных по полу. Я поняла, что мое присутствие крайне неудобно для всех. Я записалась на несколько занятий в надежде, что они отвлекут меня и сделают счастливее. Потом я устроилась на работу в кондитерскую, прибыль от которой помогала индейскому племени хопи, которое мы навещали раз в месяц. В знак солидарности с их статусом маргинализированного меньшинства мне платили едой вместо денег.

Пусть и в окружении людей, я чувствовала себя очень одиноко. Кошмары, от которых, как я думала, я навсегда избавилась, снова начали преследовать меня. Я скучала по дому, которого больше не существовало, и никак не могла приспособиться к калифорнийскому образу жизни. В отчаянии я познакомилась с раввином кампуса Беркли, который очень мне посочувствовал. «Что здесь делает такая милая еврейская девушка из Бруклина? — спросил он. — Поезжай домой».

Перед моим отъездом он дал мне номер телефона психиатра Лилианы Каплан, которая жила на Манхэттене. Наши с ней особые отношения впоследствии изменили мою жизнь.

В течение следующих четырех лет я проходила еженедельные сеансы терапии с доктором Каплан, которая специализировалась на оказании помощи пострадавшим от всевозможных психологических травм, в том числе жертвам Холокоста. В безопасной атмосфере ее офиса я впервые в жизни смогла выразить всю свою боль, печаль и страхи. Я плакала, выплескивая из себя груз вины, которую я испытывала из-за смерти мамы, и все мои болезненные воспоминания о войне, которыми я никогда не могла поделиться со своей матерью, потому что хотела пощадить ее чувства.

Доктор Каплан выхлопотала мне место в так называемом «Клубе» — приюте для бездомных еврейских девушек, посещающих школу, которой управляла Еврейская ассоциация по уходу за детьми. Красивое здание из коричневого камня стояло в жилом районе Парк-Слоуп, недалеко от Бруклинского ботанического сада и Бруклинского музея. Я жила бок о бок с девушками из совершенно разных слоев общества, страдающими от самых разных травм.

Они часто выходили из себя. От некоторых отказались их собственные семьи, других исключили из школы. Некоторые прошли через лечение в психиатрических учреждениях. Другие сбежали из дома, где с ними жестоко обращались, были и те, кто, как я, оказались на улице после смерти одного или обоих родителей. Помимо предоставления крова, клуб оказывал эмоциональную поддержку посредством танцев, музыки, занятий искусством и психотерапии. Все мероприятия были разработаны в терапевтическом ключе, чтобы помочь каждой из нас преодолеть свои индивидуальные травмы. В середине 1958 года, после почти годичного отсутствия, папа вернулся из Израиля в сопровождении новой жены Сони — она выжила в советском трудовом лагере в Сибири. Соня была красивой, доброй и умной, и, хотя у нее не было своих детей, она проявила деликатность к моим чувствам. Она была достаточно умна и не пыталась заменить мне маму, но ее моральная поддержка и доброта смягчили мое чувство потери. С помощью доктора Каплан я внутренне приняла Соню, и чувство вины за смерть моей матери утихло. Я понимала, как мне повезло с таким замечательным терапевтом; именно она вдохновила меня последовать ее примеру, именно она посеяла во мне семена моего будущего профессионального призвания.

После окончания колледжа в 1960 году я решила переехать в Израиль. К моему удивлению, после многих лет отсутствия в клубе однажды появился Майер Фридман, к тому времени он отучился в Бостоне в Массачусетском технологическом институте.

— Как ты меня нашел? — спросила я его.

— Я никогда не терял тебя из виду, — ответил он.

Когда я рассказала ему о прививках, которые я только что поставила в рамках подготовки к поездке, он просто сказал:

— Давай поженимся и переедем туда вместе.

Мы знали друг друга с одиннадцати лет, но никогда раньше не обсуждали вопрос о браке. Теперь мы оба просто знали, что нам суждено построить совместную жизнь в Израиле.

Мы поженились в Бруклине два месяца спустя, 11 июня 1960 года. Мы отпраздновали традиционную еврейскую свадьбу, и с моей стороны людей было совсем немного, а вот у Майера была большая семья. Я считаю, что мне повезло стать частью огромной и дружной семьи Фридманов. Наконец-то я стала частью большой, любящей семьи и почувствовала себя принятой, защищенной и больше не одинокой. Я всегда ужасно скучала по маме. Ее не было уже три года, и мне было очень грустно, что она так и не дожила до моего замужества.

У нас с Майером не было времени на медовый месяц. Мы поехали прямо в Сан-Диего в Калифорнии, где Майеру предложили новую работу. Но жизнь на западном побережье нам не подошла. Мы скучали по нашей семье и друзьям, не говоря уже об оживленном Нью-Йорке, поэтому мы вернулись всего через шесть месяцев.

Майер обладал блестящим умом, именно он вдохновил меня на более усердную работу в профессиональном направлении. Он защитил докторскую диссертацию по биохимической инженерии в Колумбийском университете, а я поступила на магистерскую программу по английской литературе в Городском колледже Нью-Йорка. Обе школы располагались в Верхнем Вест-Сайде, и мы решили переехать в соседний Гарлем. В 1961 году Гарлем считался опасной частью Манхэттена, и мы определенно были бы там в меньшинстве. Наше решение ошеломило нашу семью и друзей.

— Как же мы будем навещать тебя? — запротестовал папа. — В этом районе так опасно.

— Совсем не так опасно, как тебе кажется, — отвечала я. — Здесь повсюду полиция.

Нас мотивировало не только удобное расположение относительно работы. Во время наших поездок по Западному побережью мы все еще сталкивались с отдельными туалетами, ресторанами и фонтанами с питьевой водой, предназначенными для меньшинств, и искренне возмущались их наличию. Переехав с северо-востока, мы больше не сталкивались с ежедневными последствиями сегрегации, и наше чувство возмущения теплилось в нас, когда мы вернулись в Нью-Йорк. Майер и я активно пытались жить в соответствии с нашими неизменными принципами. Наше членство в сионистской организации «Habonim» не только укрепило нашу веру в право Израиля на существование, но и поддержало нашу приверженность подлинному равенству, идее недопустимости расовой дискриминации.

К тому времени, когда мы стали мужем и женой, движение за гражданские права в Америке находилось в самом разгаре: афроамериканцы требовали положить конец сегрегации и дискриминации. Еврейские активисты сыграли значительную роль в движении, не в последнюю очередь потому, что иудаизм предусматривает, что у нас есть моральное обязательство защищать базовые права других людей. Мы прошли маршем вместе с афроамериканцами в Вашингтоне, призывая к всеобщей интеграции. Одних разговоров о равенстве было недостаточно. Мы решили жить этой идеей. Мы переехали в хорошую трехкомнатную квартиру с видом на знаменитый театр «Аполлон» на 125-й улице и стали единственной белой кошерной еврейской парой среди почти 800 афроамериканцев и латиноамериканцев, проживающих в нашем двадцатиодноэтажном здании.

Сначала наши соседи были настроены враждебно и отказывались здороваться с нами даже в крошечном лифте. Я надеялась, что лед каким-то образом сломается, но не была уверена в том, как лучше всего найти подход даже к соседям, живущим на одном с нами этаже. Мы избегали зрительного контакта и молча проходили мимо друг друга в коридоре. Прошли месяцы, прежде чем соседи начали хотя бы кивать, когда видели нас.

Это только начало, подумала я про себя.

Мы с Майером поняли, что лед растаял, когда присоединились к собранию жильцов и несколько знакомых лиц улыбнулись нам. Я начала посещать различные небольшие собрания в отдельных квартирах, где жильцы обсуждали вопросы безопасности, чистоты и санитарии. Я хотела внести свой вклад и рассматривала эти встречи как мост к взаимному принятию. Так оно и оказалось. Сначала я пригласила себя сама, но через некоторое время меня попросили присутствовать. Барьеры рухнули. Наши соседи увидели, что у нас те же проблемы, что и у них.

Каждый день по дороге в колледж я проходила мимо «Аполлона» и слышала музыку, пульсирующую сквозь стены, но у меня не было ни денег, ни смелости войти. Кинотеатр был бьющимся сердцем культуры в Гарлеме. Он начинался как мюзик-холл только для белых, но к середине 1930-х годов превратился в витрину для широкого круга афроамериканских талантов. Со временем клуб развивался, продвигая джаз, биг-бэнды, комедии, оперу, госпел и соул-музыку. Исполнители, которые выступали на сцене «Аполлона» на ранних этапах своей карьеры, впоследствии стали легендарными во всем мире: Элла Фицджеральд, Луи Армстронг, Дюк Эллингтон, Ричард Прайор, Арета Франклин, Стэпл Сингерс, Рэй Чарльз, Отис Реддинг, Пятерка Джексонов, Стиви Уандер и многие другие. Само здание, его звезды и зрители излучали такую позитивную атмосферу, что, просто проходя мимо, можно было наверняка сказать, что внутри происходит что-то экстраординарное.

Моим лучшим открытием в этом районе стала публичная библиотека на углу 135-й улицы и Ленокс, которая теперь называется бульваром Малкольма Икс. Когда я пришла в первый раз, библиотекарь пыталась быть вежливой, но за ее фальшивой улыбкой я почувствовала, что мне здесь не рады. К ее досаде, я начала просматривать книги. Мое внимание привлекли стеклянные витрины, защищающие оригинальные рукописи афроамериканских писателей. Сквозь стиснутые зубы она объяснила, что это часть коллекции Шомбурга, архива материалов, посвященных культуре чернокожих.

Я заметила лежащую на столе статью об афроамериканце по имени Ричард Райт, который умер в Париже от сердечного приступа годом ранее в возрасте пятидесяти двух лет. В статье говорилось, что, хотя Райт написал ряд значимых работ, о нем мало кто слышал. Я заинтересовалась и взяла почитать «Черного мальчика», научно-популярное произведение, опубликованное в 1945 году, в тот же год, когда меня освободили из Освенцима.

Книга «Черный мальчик» рассказывает о том, что пережил Райт в глубоком юге Америки: бедность, болезни и расизм. Я была потрясена тем, что американский ребенок тоже мог подвергаться такому ужасному обращению и насилию не только со стороны общества, но и со стороны своей собственной семьи.

Вскоре после прочтения этой работы я объявила своему профессору, надеясь на его одобрение, что напишу магистерскую диссертацию о Ричарде Райте.

— Я не уверен, что белая женщина, не родившаяся в Америке, поймет подобный афроамериканский опыт, — сказал мой научный руководитель. Тем не менее на отказ я никак не рассчитывала, и в конце концов, настояв на том, чтобы мой профессор проконсультировался с другими членами комитета в колледже, я получила его разрешение.

Обилие откровенных сцен, жестокости в текстах Райта привели к повсеместному запрету его книг, несмотря на это я ценила его честность и сочувствовала его боли. Он обвинял узаконенный в Америке расизм в том, что он привел к нравственной деградации своих персонажей. Они были умными, пытливыми и жестокими, что часто приводило к убийствам. В поисках социальной справедливости Райт на десять лет вступил в Коммунистическую партию, но в конце концов вышел из нее, разочаровавшись в отсутствии справедливости и ее явном лицемерии. Партия, которая якобы выступала за полное равенство между рабочими классами, также поддерживала сегрегацию, что приводило к еще более пышному расцвету расизма. В статье под названием «Бог, который потерпел неудачу» Райт выразил свое разочарование и отвращение к коммунизму. Он умер в добровольном изгнании в 1960 году, разочарованный во всем и не подозревающий о том огромном влиянии, которое его творчество оказало на других писателей.

Я чувствовала определенное родство с Ричардом Райтом. Несмотря на то что у нас было очень разное происхождение, разные религии и цвет кожи, мы оба пережили страшное детство и изо всех сил пытались найти смысл жизни, будучи психологически ранеными детьми в суровом, расистском обществе. Его страдания нашли во мне искренний отклик.

Во время учебы в магистратуре я забеременела своей дочерью Ризой. Мы назвали ее в честь моей матери. Я была полна решимости обеспечить своего ребенка воспитанием, свободным от ненависти, счастливым детством в отличие от детства Райта и моего собственного. Некоторые из наших соседей теперь стали нашими друзьями, и, хотя с деньгами было туго, мы делились всем, чем могли. Подарки в виде детской одежды, пеленок и подгузников окончательно сплотили нас как одно дружное сообщество. Спустя 13 месяцев родился брат Ризы, Гади. В то Рождество за нашей дверью скопилось еще больше подарков, и, хотя все знали, что мы не празднуем этот праздник, наши соседи настаивали: «Почему дети должны страдать?»

С двумя детьми жизнь стала гораздо более беспокойной, и на занятия оставалось мало времени. Поэтому мы разместили в лифте листовку с предложением бесплатного обучения английскому и математике в обмен на услуги няни. Поначалу желающих не оказалось, но потом мы отобрали несколько девочек-подростков, которым требовалась помощь в написании коротких сочинений и которым мы могли бы доверить наших детей. Обратился за помощью и двенадцатилетний мальчик, который испытывал трудности с математикой. Он не мог нянчиться с детьми, потому что уже заботился о двух своих младших братьях, но Майер часами сидел с ним, решая числовые головоломки, которые становились все более сложными и сложными. Тайны математики были раскрыты, и мальчик добился больших успехов. Мое сердце до сих пор согревает тот факт, что наше преподавание углубило наши отношения с соседями. Экономические, образовательные и социальные различия исчезли, как только мы соединились на эмоциональном уровне.

К началу 1967 года Майер и я получили дипломы и были готовы двигаться дальше. Наши соседи устроили фантастическую прощальную вечеринку, и нам было очень грустно уезжать. Мы и не подозревали, что направляемся прямиком на новую войну.

Глава 21. Израиль

Нетания, Израиль

1967 ГОД / МНЕ 29 ЛЕТ

Теплый, сухой воздух окутал меня приветливыми объятиями в тот момент, когда я переступила порог авиалайнера «Эль Аль» и спустилась по ступенькам на израильскую землю. Мне было приятно вернуться — на этот раз с моим мужем Майером и двумя маленькими детьми. Я всегда буду помнить эту дату — 3 мая 1967 года.

До Нетании мы тридцать минут добирались вдоль побережья на машине, открыв настежь окна, мы двигались на север от аэропорта Бен-Гурион. Прижавшись друг к другу, наши дети, Риса и Гади, высовывались из окон как можно дальше, словно цветы, поворачивая свои лица к солнцу. Жара стала бальзамом, снимавшим боль от долгого перелета и напряжения полной забот нью-йоркской жизни. Уже в первые минуты в этой солнечной стране мы заметили органолептические контрасты между «Большим яблоком»[14] и Тель-Авивом. Мы были ослеплены ветром, доносившим аромат цветов и соленый привкус Восточного Средиземноморья.

«К такому можно привыкнуть», — сказала я себе.

Нетания была намного меньше Тель-Авива, но не менее привлекательна. В рамках нашего знакомства с молодой, развивающейся страной мы остановились в уникальном израильском учебном заведении под названием улпан, которое знакомило иммигрантов с ивритом, а также с культурой и обычаями их новой родины. Мы зарегистрировались на шесть месяцев, которых, по нашему мнению, было бы достаточно, чтобы акклиматизироваться и хорошо овладеть языком.

Инфраструктура нашей улпан была ориентирована на молодые семьи, и я была тронута тем, что на кроватях детей ждали кукла и мяч. Этот жест помог нам сразу же почувствовать себя как дома. Пищу мы принимали все вместе в определенное время, и обеденный зал был заполнен разноязычным хором — я услышала русский, польский, испанский, французский и английский. Наш инструктор постоянно пытался привнести иврит в наши разговоры. Я решила сменить свое имя на Това, чтобы оно звучало более по-израильски. Я выбрала его также потому, что оно было ближе к имени моей бабушки по материнской линии — Тема.

Поначалу жизнь была предсказуемой, рутинной и комфортной. Каждое утро мы отводили детей в ясли, а затем отправлялись на уроки иврита. Мы привыкли к субтропическому ритму: отдыхали днем, когда солнце было в самом разгаре, а вечером общались с друзьями и делали домашнее задание. Нам понравился израильский образ жизни, мы проводили бесконечные часы на свежем воздухе и на нетанийском нетронутом песчаном пляже.

Однако наша мягкая посадка на Ближнем Востоке продлилась недолго. В середине мая 1967 года к нам пришел офицер израильской армии с близлежащей базы, который объявил, что война неизбежна и что, по всей вероятности, мы окажемся на линии фронта. Это не должно было стать большим сюрпризом, но каким-то образом новости застали нас с Майером врасплох.

Мы знали о спорадических рейдах палестинских партизан через границу и разжигающей войну риторике президента Египта Гамаля Абдель Насера. Но несмотря на соглашение о взаимной обороне, подписанное Египтом и Сирией в конце 1966 года, предполагаемая угроза казалась довольно отдаленной. Во всяком случае, наибольшему риску подвергались израильские города вблизи границ Египта и Сирии. Однако визит армейского офицера заставил нас сосредоточиться на потенциальном конфликте в нашем районе. Мы жили в одном из самых узких уголков израильской территории. Наш комплекс находился всего в восьми милях от иорданской границы. Израильская армия боялась, что когда начнется война, то Тулькарм, населенный преимущественно палестинцами город недалеко от границы на Западном берегу реки Иордан, будет использован в качестве оружейной базы.

Офицер дал директору нашей школы конкретные инструкции насчет того, как построить элементарные оборонительные сооружения. Нельзя было терять времени. Мы должны были немедленно начать рыть окопы и траншеи. Это была не просьба, это был приказ.

— Извините, я не могу выделить ни одного солдата, чтобы помочь вам, — сказал он, прежде чем вернуться на свою базу.

Многие учащиеся нашей разношерстной группы изначально были городскими жителями, никогда не державшими в руках лопату. Мало того, без общего языка у нас были проблемы с общением. Это было трудное время, но Майер принял вызов. Он никогда не был на войне, но бесстрашно столкнулся с надвигающимся конфликтом.

Майер погружался в каждый проект своего жизненного пути, крупный или небольшой, так, как будто это была головоломка, которую он должен был решить в одиночку. Обладая инженерным складом ума, он руководил раскопками, организовывал ротации, обучал мерам безопасности и следил за тем, чтобы бомбоубежища были укреплены и полностью снабжены припасами на случай, если нам придется укрываться в течение длительного периода.

Оптимистичная решимость Майера резко контрастировала с моим настроением. Впервые за более чем двадцать лет с момента ликвидации нацистами Биркенау я была по-настоящему ошеломлена. Мои кошмары, отступившие было под натиском моей новой богатой на события жизни, снова преследовали меня. Меня мучили видения обнаженных тел, бездомных детей, голода и пыток, которые лишали меня сна. Я отказывалась раздеваться перед сном. Я боялась, что ночью на нас нападут и арабские солдаты увидят меня голой.

Мой отец тоже мучился кошмарами военного времени в Америке. Он звонил ежедневно, умоляя нас отправить детей к нему домой, пока границы еще открыты. Когда мы отказались, он засыпал посольство США в Тель-Авиве мольбами убедить нас отправить детей на соседний Кипр для обеспечения безопасности, как это делали многие другие. Папины уговоры подействовали. К нам пришел сотрудник консульства.

— Ваш отец звонит нам по нескольку раз в день, — сказал дипломат. — Он заставил меня пообещать попытаться убедить вас эвакуировать детей.

Мы вежливо отклонили его предложение.

— То, что случится с другими еврейскими детьми, случится и с нашими, — сказал Майер. Принципиальный до мозга костей, он всегда был идеалистом и непоколебимым сионистом.

Мир с каждым днем все больше отдалялся. В середине мая президент Насер потребовал от Организации Объединенных Наций вывести миротворческие войска с Синайского полуострова, где они более десяти лет служили буфером между Израилем и Египтом. Силы ООН численностью 1400 человек находились там только по приглашению, поэтому они были вынуждены отступить, поскольку 1000 египетских танков и 100 000 солдат — треть всей египетской армии — продвигались через Синайскую пустыню к израильской границе, всего в 30 милях от Тель-Авива.

Затягивая петлю еще сильнее, Насер приказал ввести блокаду Тиранского пролива, где Акабский залив впадает в Красное море. Блокада перекрыла доступ Израиля к морю из порта Эйлат, поставив под угрозу поставки нефти и других ключевых товаров, импортируемых с юга страны. Из всех провокаций блокада стала самым мощным ударом. Израильское правительство истолковало указ Насера как объявление войны и начало полную мобилизацию, организованную весьма эффективно. Большинство гражданских лиц призывного возраста были хорошо обученными резервистами. По первому же призыву люди немедленно прекратили повседневные дела и пришли в свои воинские части.

Тем временем на северо-востоке на Голанских высотах, откуда открывается вид на верхнюю часть долины реки Иордан, развернула свои войска Сирия. Неделю спустя Насер подписал оборонительный пакт с королем Иордании Хусейном. Офицер израильской армии, предупреждавший нас, попал в точку. Война должна была разыграться прямо на нашем заднем дворе.

Риза и Гади не обращали внимания на надвигающуюся бурю. Мы придумали игру, которая привела их в восторг. Мы осматривали небо в поисках самолетов, и, когда кто-нибудь из нас замечал самолет, я била в игрушечный барабан и они ныряли под кровать, которую я превратила в берлогу, полную других игрушек и закусок. Мы развлекались и упражнялись в течение нескольких дней, пока игра не стала реальностью.

Ранним утром 5 июня 1967 года завыли сирены воздушной тревоги, на этот раз самой настоящей, не учебной. Я схватила детей за руки, и мы побежали к нашему окопу. Я держала их так крепко, как только могла, держала, как моя мать держала меня, пытаясь защитить своим телом. Я не видела, что происходит, но звуки ракет и снарядов были ужасающими. Ударный эффект взрывов казался невероятно мощным и разрушительным. Дети плакали от страха, и, хотя я сама была в ужасе, под свист залпов в воздухе я пыталась их успокоить. Майера нигде не было видно: оказалось, он провел другие семьи к их окопам, и как только те оказались в безопасности, присоединился к нам.

— Волноваться нужно о тех, которых не слышно, — сказал он. — Те снаряды, которые вы слышите, уже пролетели мимо.

Теперь, после его замечания, я начала бояться за детей в перерывах тишины между разрывами снарядов.

Развернутая против Израиля арабская коалиция располагала объединенными силами в 900 самолетов, 5000 танков и 500 000 солдат. У нас, для сравнения, было всего 175 самолетов, 1000 танков и постоянная армия в 75 000 солдат, которую можно было лишь немного усилить за счет резервистов. Такое неравномерное соотношение ресурсов привело гражданское население в состояние серьезной тревоги. Конфликт можно было сравнить с противостоянием между Давидом и Голиафом. Мы и не подозревали, что наши генералы настолько уверены в себе.

В первые часы открытого противостояния я предположила, что на Израиль напали и что Иордания, расположенная всего в восьми милях от нас, выступила агрессором. В таких обстоятельствах среди неразберихи и страха перед артиллерийским обстрелом трудно не думать, что вы находитесь в эпицентре событий. Прошло несколько часов, прежде чем новостные репортажи по израильскому радио возобновились и осветили наше бедственное положение в перспективе.

То, что произошло, было классическим ходом из «Искусства войны», военного учебника, написанного тысячи лет назад Сунь-цзы, древнекитайским полководцем и философом. Одно из главных наставлений Сунь-цзы гласит: «Нападай на врага там, где он не готов, появляйся там, где тебя не ждут».

Именно это и сделали израильтяне. Ранним утром 5 июня 1967 года Силы Обороны нанесли серию упреждающих ударов, чтобы ослабить военную угрозу арабской коалиции. Израильская авиация уничтожила 90 % самолетов египетских ВВС, пока они беспомощно стояли на земле, после чего израильские пилоты разбомбили воздушные силы других арабских стран альянса.

Контроль над небом позволил сухопутным войскам уверенно продвигаться к своим целям.

Несмотря на быстрые успехи Армии обороны Израиля, мы оставались в своих убежищах. Прижимая к себе детей, я боролась с чувством вины. После всего, что я пережила в Польше, как я могла подвергать их жизни опасности? Какая безответственность! Неужели наше желание жить в Израиле оказалось важнее их физической безопасности? В конце концов, этот конфликт только начался. Моим детям пришлось бы жить в стране, окруженной врагами, сталкиваться с постоянной экзистенциальной угрозой и бороться за выживание. Эти сомнения заполняли мое сознание, пока продолжалась артиллерийская перестрелка. Мы вынырнули из укрытия, когда орудия перестали стрелять. В темноте были видны языки пламени, поднимающиеся из арабских деревень по ту сторону границы.

По мере того как военные действия стремительно развивались и победа приближалась, моя точка зрения менялась. Я успокоилась и поняла, что делаю Ризе и Гади подарок. Быть гражданами еврейской нации означало, что они никогда не столкнутся с антисемитизмом, дискриминацией или позором. Им не пришлось бы терпеть те муки, которые пережила моя семья. Физическая опасность, с которой они столкнулись, была преходящей, в то время как их духовное обогащение будет постоянным. Я убедила себя, что поступила правильно, не отослав их прочь. Это была их страна. По сравнению со всем, через что мне пришлось пройти, риски для моих детей находились в приемлемых пределах. Израиль — это страна с выдающейся армией и военно-воздушными силами. Мы были далеко не беспомощны. Мы были сильны и эффективны.

Война длилась всего шесть дней, после чего Израиль одержал верх. На следующий день после объявления победы мы с Майером отпраздновали седьмую годовщину нашей свадьбы с некоторыми другими студентами из улпан. Празднование носило горько-сладкий характер. Я расценивала наш триумф как чудо, и цифры потерь среди израильтян были относительно невелики. Тем не менее наше счастье было омрачено волной похорон, прокатившейся по всей стране. Семьсот семьдесят шесть молодых солдат пожертвовали своими жизнями, чтобы сделать Израиль гораздо более безопасной страной для всех нас.

Как только смогли, мы направились к Котелю (или Западной стене) в Старом городе Иерусалима, который так долго был недоступен для израильских евреев. Мы ждали всю жизнь, чтобы совершить это паломничество. Котель — единственная сохранившаяся часть подпорной стены, которая поддерживала Первый и Второй Храмы, построенные тысячи лет назад. Это самое священное место поклонения для евреев.

До войны Иерусалим был разделен надвое. Израильтяне управляли западной половиной, в то время как иорданцы контролировали восточную часть, включая Старый город с его зубчатыми известняковыми валами и разнообразными святынями, священными для трех основных монотеистических религий мира: иудаизма, ислама и христианства. На третий день войны, отбросив иорданские войска в ходе междоусобных боев в Восточном Иерусалиме, израильтяне захватили контроль над Старым городом.

Мы почувствовали напряжение, когда примерно неделю спустя вошли в Яффские ворота, хотя были в безопасности, потому что лабиринт узких переулков внутри стен патрулировали наши войска.

Нас ошеломили виды и звуки шумного базара и рынка. Прилавки ломились от экзотических товаров, платьев с замысловатой ручной вышивкой и великолепно изготовленных украшений. Паприка, тмин, кардамон, заатар и другие яркие специи в больших открытых мешках источали опьяняющие ароматы. Обрывки знакомых и незнакомых языков, с которыми я никогда раньше не сталкивалась, смешивались с громкоголосой болтовней владельцев ларьков на арабском языке. Хотя торговцы с базара принадлежали к проигравшей стороне, любое негодование по отношению к евреям, которые теперь осваивают свой новый мир, было разбавлено прагматизмом. Учитывая обстоятельства, они были достаточно гостеприимны.

Наконец, пройдя по лабиринту Старого города, мы добрались до Западной стены, возвышающейся на 60 футов над нами и сверкающей на солнце. Несмотря на то что памятник был частично скрыт прислоненными к нему полуразрушенными лачугами, среди вонючих ослиных навозных куч и гор мусора он внушал благоговейный трепет. Я тихо произнесла древнюю молитву, известную как Шехечеяну: «Благословен Ты, Господь, наш Бог, Царь Вселенной, который даровал нам жизнь, поддержал нас и позволил нам прийти в это время».

Уже более 1500 лет евреи читают Шехечеяну, чтобы выразить благодарность за новые и необычные впечатления. Трудно описать, насколько возвышенным был этот момент, когда мы стояли перед Западной стеной с Майером, держа за руки наших детей. Наконец-то мы, как народ, смогли молиться там, где на протяжении почти двух тысячелетий наши предки также обращались с мольбами к Богу.

Я испытывала огромную благодарность и гордость, стоя там со своей семьей, прикасаясь к этим гигантским древним камням. В благоговении и тишине я поняла, что стена представляет собой часть моей личности. Она являла собой свидетельство еврейской силы, упорства и наглости. Более того, это было оправдание нашего существования, выкрик о себе, напоминание нацистам, определившим всех нас как Untermenschen — недочеловеков, паразитов и ничтожеств, подлежащих уничтожению. Это было похоже на еще один момент освобождения. Неудивительно, что здесь мы почувствовали себя дома. Стена подтверждала, что мы принадлежим этому миру.

Вскоре после прекращения войны мы покинули улпан и сняли дом с тремя спальнями в пяти милях от Иерусалима на Иудейских холмах, на высоте 610 метров над уровнем моря, в общине под названием Моца. Дом утопал в траве высотой по колено, окруженный кедрами и фруктовым садом, щедрым на персики, абрикосы, яблоки и груши. После манхэттенского пейзажа из бетона, стали и стекла это место казалось раем.

Однажды утром у нашей двери появилась высокая фигура в халате и сандалиях. Мужчина не сказал ни слова, он показал руками: «Могу я вам чем-нибудь помочь?»

В мгновение ока наш сад превратился в дизайнерский шедевр. Мужчина скосил траву, подрезал деревья и выбросил гниющие фрукты. Ахмад, который жил в маленькой арабской деревне без электричества и воды, стал нашим садовником, няней и другом. Он оказал честь нашей семье, впоследствии назвав двух своих сыновей Майером и Гади.

Майер погрузился в область исследований раковых заболеваний. В то время международные органы здравоохранения и пищевые компании активно стремились смягчить воздействие афлатоксинов, природных канцерогенных грибов, которые растут в жарком и влажном климате и отравляют широкий ассортимент продуктов, включая кукурузу, рис, орехи, специи и какао-бобы. В рамках проекта, спонсируемого совместно Медицинским центром Хадасса и Еврейским университетом, Майер и группа исследователей разработали процесс ферментации для получения афлатоксинов, чтобы помочь другим ученым по всему миру защитить цепочку поставок продуктов питания и снизить риск развития рака у потребителей. Я устроилась на работу в Еврейский университет, преподавала английский язык студентам, которым требовалась помощь для поступления или получения права на поступление в университет. Одно из моих ежедневных удовольствий заключалось в том, чтобы проехать мимо Купола Скалы с его великолепным золотым шаром, сверкающим на солнце. Для большинства моих арабских студентов Купол значил так же много, как для меня — Стена Плача.

Мои ученики были выходцами из бедных деревень, где население в основном состояло из мужчин. В их традиционно патриархальном мире женщинам не разрешалось учиться или преподавать. Большинство из них были возмущены тем, что их лектором была женщина, при этом они по-разному выражали свое негодование. Некоторые демонстративно разговаривали во время моих презентаций, другие снимали рубашки, и всякий раз, когда возникала политическая напряженность или нестабильность, они настраивались на арабские новости по маленьким транзисторным радиоприемникам. Хотя я не понимала их языка, я чувствовала резкость их тона; мои ученики, казалось, всегда были на взводе.

С самого детства я всегда стояла на своем — эта черта характера всегда помогала мне, и я не видела причин менять свои принципы.

Студенты успокоились, как только поняли, что их оценки за тесты будут отражать их невнимательность. Я понимала их и сочувствовала их бедственному положению. Они чувствовали себя бессильными, бесполезными, они, возможно, даже были напуганы. Быть меньшинством в доминирующей культуре — это всегда непросто. Но я рада, что некоторые из них добились высоких результатов и получили ученые степени.

Все это время жизнь моей семьи расширялась и улучшалась. Мой отец и Соня поселились в Тель-Авиве. Родители Майера, Рут и Лео, также переехали из Бруклина в Иерусалим. Теперь они жили вблизи от обоих своих сыновей, поскольку брат Майера, Буним, тоже жил со своей семьей в Тель-Авиве. Несколько лет спустя родилась моя дочь Итая, и мы переехали в сам Иерусалим, поближе к семье, чтобы всем было удобнее. Родители Майера жили через дорогу от нас и помогали нам растить детей, в то время как мы вдвоем работали полный рабочий день. Пятницы и праздники мы часто проводили с папой и Соней в Тель-Авиве, а нашим любимым занятием были походы на прекрасные израильские пляжи с Бунимом, Давидой и их тремя детьми Шавитом, Боазом и Одедом. Безопасные улицы Иерусалима также стали детской игровой площадкой. В то время маленькие дети даже ездили на автобусах в одиночку, а Риза, Гади и Итая самостоятельно ходили на спортивные занятия, уроки карате и верховой езды.

Пребывание в окружении растущей семьи и расширяющегося круга друзей помогло залечить раны Холокоста. Они никогда не смогут заменить тех, кто был потерян, но теперь жизнь обрела настоящий смысл, особенно каждый раз, когда рождалась новая жизнь. Чувство сопричастности обогатило наше существование, как и наша дружба на всю жизнь.

Оглядываясь назад, можно сказать, что это время, которое мы провели с семьей и друзьями в Израиле, было одним из самых счастливых периодов в моей жизни.

Хотя мы наслаждались морем, Майер и я больше подходили для жизни в Иерусалиме, чем на побережье. Мы восхищались его сложностью и историей, неподвластным времени качеством архитектуры, свежим, чистым воздухом и ярким светом. Прогуливаясь по его улицам, я всегда ощущала, что каменные дома стояли здесь целую вечность и будут стоять до конца времен. Наше мимолетное существование в иерусалимском континууме следовало расценивать как привилегию, и мы пользовались ею по максимуму. Здания, изуродованные пулевыми отверстиями, постоянно напоминали о том, что за нашу свободу приходится платить. Я обожала эклектичное сочетание арабских женщин в длинных ярких платьях, ортодоксальных еврейских женщин в скромной одежде, религиозных еврейских мужчин в их уникальных нарядах и девушек в мини-юбках, привносящих стиль революционных шестидесятых в рестораны, магазины и прилавки с фалафелями, тонущие в аромате тмина и заатара.

В свободное от работы время мы исследовали четыре квартала Старого города, делясь своим любопытством с нашими детьми и прививая им интерес к истории. Моим любимым местом был — и остается — Сгоревший дом в Еврейском квартале, который был обнаружен вскоре после Шестидневной войны. Под слоями пепла археологи обнаружили остатки дома священника, который был подожжен и разграблен римлянами в 70 году н. э. Содержимое дома представляло собой капсулу времени того периода, когда Западная стена была частью Второго Храма.

В Христианском квартале мы прогуливались мимо церкви Гроба Господня по Виа Долороза, из близлежащих кафе которой, предположительно, доносился аромат свежемолотого кофе. В Армянском квартале я всегда испытывала чувство солидарности с жителями, бежавшими от геноцида 1915 года, в результате которого были убиты 1,5 миллиона их предков. В этом квартале производят красивую расписанную вручную плитку, мозаику и известную во всем мире посуду.

Я восхищалась предпринимательской этикой шумных базаров мусульманского квартала. Наши экскурсии всегда заканчивались в Еврейском квартале поеданием фалафеля и холодным напитком возле Кардо, древнеримского рынка. Несмотря на различия в характере и вере, эти общины объединяла духовная нить.

Каждые несколько недель или около того мы выезжали на час на восток от Иерусалима в национальный парк Масада в Иудейской пустыне. Мы поднимались на вершину Масады, скального образования на высоте 400 метров над уровнем моря. Мы добирались туда на рассвете, смотрели, как солнце встает над Мертвым морем и Иорданией, и осматривали руины крепости царя Ирода Великого, построенной в I веке. После такой физической нагрузки мы освежались, плавая в бассейнах Эйн-Геди, недалеко от Мертвого моря.

Все это я рассказываю в пример того, как, в общем и целом, после Шестидневной войны жизнь в Израиле казалась безопасной и комфортной. Дети посещали экспериментальную школу, которая приняла новый подход к образованию: они не оценивали работы учеников, потому что не верили в конкуренцию. Дети любили школу и отлично учились. Ее здание находилось недалеко от Махане-Иегуда шук, 200-летнего рынка, который мы с Майером посещали каждую пятницу, чтобы купить еду на Священную субботу (Шаббат).

Вместе с тем нам приходилось жить в состоянии постоянной бдительности. Частью новой реальности стала Война на Истощение. В течение почти трех лет Израиль и его соседи участвовали в частых рейдах «око за око», наши арабские соседи пытались дестабилизировать Израиль и подорвать его безопасность серией вторжений. Тем не менее мы старались воспринимать все это спокойно — однажды, провожая детей в школу, мы прошли мимо саперов, обезвреживающих взрывное устройство прямо посреди нашей дороги: мы просто, не задумываясь, изменили курс и продолжили свой путь. При этом детей учили не брать в руки игрушки, еду, ручки или интересные камни даже на детской площадке, потому что они могли быть взрывоопасной миной-ловушкой. Регулярно обновлялась доска объявлений с потенциальными угрозами, и родители организовали патрулирование для наблюдения за школой, классами и территорией на предмет подозрительных предметов.

Так текла наша жизнь в Израиле.

Моя любовь к этой стране омрачалась одним существенным разочарованием: редко поднималась тема Холокоста, хотя в стране проживало большое количество выживших, мигрировавших в 1950-х годах с намерением восстановить свою разрушенную жизнь.

В 1953 году отцы-основатели Израиля воздвигли постоянный мемориал Холокосту (Яд Ва-Шем, красиво оформленный центр памяти привлекал людей из всех стран и слоев общества), но израильская система образования запретила студентам посещать его, утверждая, что страна еще слишком хрупка, незащищена и уязвима, чтобы рассказывать детям о зверствах, которым подвергся еврейский народ и, возможно, даже кто-то из их ближайших родственников.

Израиль пытался воспитать новое, уверенное в себе, психологически сильное, гордое поколение, готовое и желающее сражаться за свою страну. Педагоги утверждали, что изучение Холокоста может посеять неуверенность в себе и подорвать веру молодежи в себя. Мне было больно оттого, что я могла бы поделиться своей историей только с другими выжившими, и я знала многих, кто соглашался с преобладающим мнением о том, что Холокост — табуированная тема. Некоторые из моих друзей и даже мои тети, Ита и Элька, никогда не делились своим опытом даже со своими собственными детьми, опасаясь навредить их самолюбию. Некоторые удаляли татуировки и никогда не говорили о своем прошлом. Следовательно, их дети узнавали, через что прошли их родители, только после того как те умирали.

К счастью, этот образ мышления начал меняться в 1980-х годах, когда Израиль начал преподавать историю Холокоста старшеклассникам, и сегодня обучение Холокосту входит в основную учебную программу для всех возрастов. Сегодня Йом-ха-шоа, День памяти жертв Холокоста, отмечается как день траура и как обещание никогда не допустить повторения трагедии. Но тогда мне вспомнилась девушка, набившая нам татуировки в Освенциме, которая рекомендовала мне прикрывать свой номер одеждой с длинными рукавами, и учительница в Астории, которая приказала мне забыть о Холокосте. Я снова почувствовала давление и согласилась промолчать.

Прошло совсем немного времени, прежде чем всеобщее внимание сосредоточилось на новом конфликте. В субботу, 6 октября 1973 года, воздух пронзили сирены. Случилось это в Йом-Киппур, День Искупления, самый священный день в еврейском календаре. Мы надеялись, что это была ошибка, технический сбой… Однако Галей Цахал, радиостанция национальной армии, заверила нас, что тревога была настоящей. Египет и Сирия предприняли скоординированную атаку с целью вернуть территорию, потерянную шесть лет назад. На этот раз Силы обороны Израиля оказались не подготовлены заранее. Многие передовые подразделения были недостаточно укомплектованы, потому что солдаты в этот Священный день отсутствовали на своих постах. Египтяне быстро продвигались по Синайской пустыне, одновременно с этим сирийцы атаковали Голанские высоты.

Страна мобилизовалась в течение нескольких часов. Майер явился на службу в резерв, взяв с собой наш автомобиль, который был реквизирован армией для перевозки войск. Гражданские лица, молодые и старые, остались поддерживать ежедневные функции. Правительственные учреждения, школы и почтовые отделения были в основном укомплектованы добровольцами под руководством специалистов, не служащих в вооруженных силах. Даже мой семидесятилетний тесть Лео Фридман внес свой вклад, став местным почтальоном.

Конфликт продлился три недели. Бои были напряженными. На Голанских высотах произошло крупнейшее танковое сражение со времен Второй мировой войны. В Долине Слез израильтяне контратаковали и уничтожили 500 сирийских танков и бронетехники.

Хотя Израиль в конечном счете одержал победу, сложилось ощущение, что страна не всегда сможет обладать военным превосходством.

По человеческим меркам, цена была высока. Более 2000 израильтян были убиты, и многие ранены. Мы снова оказались в бомбоубежищах. На этот раз я пряталась со своими тремя детьми в возрасте десяти, восьми и четырех лет. Мы покрасили уличные фонари и автомобильные фары в синий цвет и закрыли наши окна плотными шторами, чтобы не попасть под бомбы. На улицах было зловеще тихо, все сидели в своих убежищах.

Хотя война закончилась довольно быстро, Майеру разрешили вернуться домой только через шесть месяцев. Он был измотан, но сразу же вернулся к работе. Многие израильтяне были очень разгневаны, потому что до войны правительство было самодовольным, самоуверенным и неправильно истолковывало признаки опасности. Премьер-министр Голда Меир взяла ответственность на себя и подала в отставку, а экономика рухнула из-за высокой инфляции и международного нефтяного эмбарго, введенного арабскими производителями нефти для создания рычагов послевоенного давления на страну.

Я родила сына — Шани. Я всегда думала, что у меня будет шестеро детей, по одному на каждый миллион евреев, убитых во время Холокоста. Но после того как у нас родились две девочки и два мальчика, мы решили, что в семье детей достаточно.

К сожалению, примерно в это же время проект Майера потерял финансирование и в конце концов закрылся. Мой факультет в университете также сократил свой штат на 50 %, и я оказалась безработной. Майер устроился на работу в сфере солнечной энергетики, а я поступила в Еврейский университет. Мы отчаянно пытались удержаться на плаву, но, когда Майеру предложили вернуться в Соединенные Штаты, мы взвесили все варианты и неохотно решили, по финансовым соображениям, что мы должны собрать вещи и уехать из Израиля после десяти счастливых, наполненных жизнью лет. Прощаясь с тяжелым сердцем, мы пообещали нашим друзьям, семье и самим себе, что вернемся через три коротких года.

Глава 22. Мы помним

Нью-Джерси, США

1977 ГОД / МНЕ 39 ЛЕТ

Я никогда и представить себе не могла, как тяжело будет покинуть Израиль. Несмотря на то что мы провели много плодотворных лет в Америке, возвращение в Соединенные Штаты стало чем-то вроде культурного шока и потребовало серьезной адаптации не только с моей стороны, но и со стороны моей семьи. Как только мы приземлились в холодном и мокром Ньюарке, штат Нью-Джерси, я ощутила тоску по солнечному свету и теплу Иерусалима, а также по той яркости, которая придавала краскам сочность, редко воспроизводимая в широтах северо-востока Соединенных Штатов.

Звучание Америки тоже было совсем другим. Сирены, кондиционеры, строительные площадки и уличное движение — все это вместе создавало стену звука, вдобавок отражавшуюся от небоскребов. Шли дни, и я тосковала по более человеческому звуковому ландшафту Иерусалима, где камни, казалось, поглощали суету его узких древних улочек. Я жаждала ароматов ближневосточных специй и кулинарии, скучала по ношению невидимого плаща истории, которым были покрыты мы все, живущие в одной из колыбелей цивилизации. Со временем я привыкла к изменениям, но я боролась с духовными различиями. В течение десяти лет мы жили эмоционально насыщенной жизнью в стране, созданной как убежище для моего народа. С другой стороны, Америка, огромный плавильный котел, испытывала нас на прочность.

Когда я пытаюсь объяснить причины того, что я чувствовала, я неизбежно возвращаюсь к Холокосту и Освенциму, потому что этот опыт в годы моего становления проложил путь почти для каждой моей мысли и каждого действия, которое я предпринимаю на протяжении всей жизни. Я люблю и уважаю Соединенные Штаты. Я верю почти во все, за что выступает эта нация, и я всегда буду благодарна за убежище, которое она предоставила нам, она дала мне образование и подарила мне мужа Майера и всю мою большую семью. Но я так и не смогла до конца отключиться от Израиля. Я каждый день оплачивала огромные телефонные счета, звоня своим друзьям и выпытывая у них новости. Я с жадностью поглощала освещение культуры, политики и социальных проблем Израиля.

Мы купили небольшой дом с тремя спальнями в Хайленд-Парке, приятном городке на берегу реки Раритан, недалеко от Ратгерского университета в Нью-Джерси. В материальном плане нам было комфортно, но меня переполняло чувство пустоты и ненужности. Однажды весенним днем я бродила со своим младшим ребенком Шани по территории Ратгерса. Толпы восторженных молодых людей слонялись по кампусу. Я толкала коляску с Шани и понимала, насколько я не вписываюсь в это окружение. Это был день регистрации, и студенты записывались на занятия в свой первый семестр. Мне стало интересно, и, когда я вошла в здание, консультант по методической работе предположила, что я тоже пришла зарегистрироваться, и провела меня в комнату. В течение сорока пяти минут она убедила меня записаться в Школу социальной работы. Она сказала, что мой возраст и образование практически гарантировали мне полную стипендию, согласись я изучать геронтологию — влияние старения на личность и общество. Это было прозрение; момент осознания того, что мне открылся портал в новое жизненное направление.

Хотя я начинала со степени бакалавра психологии, моя любовь к литературе и интерес к Ричарду Райту отвлекли меня от того, что, как я теперь поняла, было моим истинным призванием. Тот день казался одновременно и знаком судьбы, и прозорливым жестом свыше. Я получила подарок, который позволил мне работать с уязвимыми, хрупкими пожилыми людьми — той самой частью населения, на которую нацелился Гитлер в начале войны, посчитав их никчемным отработанным материалом. В детстве я почти не знала никого старше пятидесяти лет. Моя новая жизнь познакомила меня с разношерстной группой людей, отягощенных широким спектром проблем.

Во время стажировки в доме престарелых я познакомилась с милой 89-летней женщиной, которая сидела, закутавшись в шляпу и пальто, рядом с упакованным чемоданом. Она ждала, когда ее заберет сын. Она ждала этого три года. Сын ее умер пять лет назад. Я посидела с ней, мы поговорили о ее жизни с сыном, и она, казалось, расслабилась. В конце концов она перестала наряжаться для поездки, которая так и не состоялась, и смирилась с тем, что он никогда не придет.

Я помню другую старушку, которая была убеждена, что ее травят, и поэтому почти ничего не ела. С одобрения персонала я приносила еду, которую мы ели вместе. То, как я доказала ей на личном примере, что ее еда не испорчена, постепенно притушило ее паранойю. Другой мой пожилой пациент постоянно балансировал на грани депрессии. Пребывание на свежем воздухе, казалось, сдерживало его внутреннюю темноту. Мы вместе гуляли по территории так часто, как только могли, и это упражнение поднимало ему настроение.

Забота, которую я оказывала, и изменения, которые я вносила в жизни людей, стали для меня откровением, более того, принесли невыразимое облегчение мне самой. Я чувствовала себя гораздо менее бесполезной.

Благодаря моральной и практической поддержке Майера в течение трех лет — одновременно набирая тексты научных статей и занимаясь домашними делами, — я получила степень магистра в области социальной работы, геронтологии и психологического консультирования.

Через неделю после окончания университета я начала работать над программой ухода на дому за пожилыми людьми в Еврейской семейной службе — некоммерческом агентстве, которое помогало людям независимо от их вероисповедания. Этот проект открыл мне глаза. Я узнала от своих клиентов больше, чем можно было вообще предположить. Они избавились от бремени прошлых травм, страха перед болезнью, смертью, заброшенностью и нуждой. Часто все, что я могла сделать для них, — это сидеть и слушать, но я считаю, что просто быть рядом с человеком — это ключ к динамике процесса исцеления. Люди могут изменить свое представление о себе, как только поймут, что они по-настоящему увидены, услышаны и оценены. Я поощряла в их воспоминаниях о прошлых достижениях концентрацию на своих сильных сторонах. Выздоровление не было мгновенным, но после нескольких месяцев посещений появлялись заметные признаки улучшения. Те, кто был вялым и безразличным, стали более активными, даже начали нарядно одеваться для наших сеансов. Они подробнее рассказывали о своем прошлом и, казалось, росли как личности, черпая уверенность и удовольствие в достижениях, произошедших ранее в их жизни.

Одним из моих самых незабываемых клиентов был 92-летний дедушка, бывший адвокат. Безукоризненно одетый, высокий, хотя и немного сутулый, он жил один и все больше нуждался в помощи, при этом мечтая сохранить свою независимость. За чашкой чая адвокат поделился со мной своей биографией. Он эмигрировал в Америку в полном одиночестве после Второй мировой войны. В своей юридической конторе в Венгрии он нашел фотоальбом, полный довоенных фотографий своей жены и детей. Все они погибли во время Холокоста.

— Вы когда-нибудь слышали об Освенциме? — спросил он, показывая большую татуировку на предплечье.

Я молча закатала левый рукав.

— Теперь вы — моя семья, — заплакал он.

Он схватил меня за руку, как будто нашел потерянное сокровище, и мы заплакали вместе.

Я не часто делюсь своим прошлым со своими клиентами, лишь иногда, когда чувствую, что это уместно. В течение следующего года я навещала адвоката на дому, где мы обсуждали не только его горе, но и его силу. Он скончался в доме престарелых. В своем завещании он оставил мне красивый резной фамильный письменный стол, который привез из Венгрии. К нему прилагалась записка: «От моей семьи и для моей семьи. Храни его всегда и помни обо мне».

Письменный стол и сейчас стоит в моем доме в Хайленд-Парке. Именно за ним я сидела, работая над этой книгой. Письменный стол останется в моей семье как напоминание о потерянных поколениях.

Несколько лет спустя, во время осеннего визита в Израиль, я отправилась навестить другого человека, который жил один на один со своими воспоминаниями: моего отца. Он потерял свою вторую жену, Соню, за три года до того и был очень одинок. Я пропустила свой обратный рейс в США и, к счастью, смогла провести с ним дополнительные 24 часа. Мы вместе сходили в банк, а затем на кладбище, где он показал мне свой участок. Поскольку больше ничего не планировалось, мы провели остаток времени, просто разговаривая и предаваясь воспоминаниям.

В какой-то момент он подошел к книжной полке и потянулся за тяжелым томом в кожаном переплете. Корешок книги был толщиной почти 8 сантиметров. В свои 72 года он все еще был полон сил, и его пальцы без труда вытащили книгу Изкор, хотя она весила почти 5 килограмм. Низкое вечернее солнце светило в окно маленькой квартиры в Тель-Авиве. Пылинки искрились в лучах света, освещая его любимое кресло. Снаружи, как всегда, гудел транспорт. Папа положил книгу на подлокотник и тяжело опустился в кресло.

Я села напротив него и улыбнулась. Элегантный мужчина в свитере с V-образным вырезом и синей рубашке, он так и не переоделся с тех пор, как несколько часов назад мы посетили менеджера банка.

— Это моя единственная дочь, — сказал он банкиру. — Пожалуйста, если что-то случится, позаботьтесь о ней.

Я знала, почему папа был встревожен. Ему оставалось шесть месяцев до своего семьдесят третьего дня рождения. Когда ему было десять лет, один цыган предсказал, что отец умрет в семьдесят два года. Пророчество поддерживало его во время войны. В самые тяжелые моменты своей жизни — а их было множество — папа цеплялся за веру в то, что он выживет. Если бы он мог избежать смерти, тогда, возможно, он смог бы спасти жизни мамы и меня. Защита нас с мамой была его неизменной мотивацией, причиной оставаться в живых и руководила каждым решением, которое он был вынужден принять.

Мой отец открыл книгу и посмотрел на меня с грустью. У меня мамины глаза. Я напоминала ему о ней. Она была его большой любовью.

— Прочти мне это, папа, — попросила я.

Папа открыл обложку. Его пальцы нащупали края потрепанных страниц в середине книги. Он уже много раз читал этот фрагмент раньше. У него все еще был тот сладкозвучный тенор, которым он пел популярные мелодии и произносил прекрасные речи, будучи в юности актером. Голос уже не был таким мощным — возраст придал ему хрупкость, — но все равно был приятен на слух.

Папа с трудом сглотнул, и его глаза увлажнились. Я посмотрела на него, и у меня защипало в глазах. Он так долго был наедине со своими ужасными воспоминаниями. Я была рада, что оказалась там и смогла разделить с ним этот момент, вместе вспомнить так много.

Он начал читать вслух на идише, его произношение и интонация были идеальны. Это было почти сценическое чтение.

— Мы были отрезаны от внешнего мира. Любые поездки в близлежащие города или деревни были строго запрещены… Ходили слухи, что депортированных отправляли в трудовые лагеря в Германии. Также на слуху ходило слово «концентрационные лагеря»… Царило ощущение, что вот-вот произойдет что-то ужасное. Что-то, по сравнению с чем жизнь в гетто показалась бы детской забавой.

Уже сгущались сумерки, но папа продолжал читать, не нуждаясь в электрическом свете. Слезы неудержимо катились по складкам его щек. Мое лицо тоже было влажным. Никто из нас не хотел останавливать чтение. Вместе мы поддались потоку, проистекающему из подземных вод нашего прошлого.

Мой отец не дочитал рассказ до конца. Некоторое время мы сидели в темноте. Затем он встал, пошел на кухню и заварил чай. Его печаль немного рассеялась.

— Есть женщина, которая мне очень нравится, — сказал он. — Я подумываю о том, чтобы попросить ее выйти за меня замуж. Мне было так одиноко с тех пор, как Соня умерла три года назад. Я не выношу одиночества, особенно когда ты живешь так далеко. Я пока не собираюсь делать предложение как таковое. Я подумываю о том, чтобы провести каникулы в отеле с друзьями.

— Папа, я так рада за тебя, — ответила я. — Я хотела бы провести с тобой весь отпуск, но мне нужно идти. Мой самолет вылетает в полночь.

Приехало такси, и я уехала в аэропорт Бен-Гурион. Это был последний раз, когда мы видели друг друга. Предсказание цыгана сбылось. Мой отец родился в 1910 году, умер в 1983 году в возрасте семидесяти двух лет. Оплакивая своего отца, я с головой ушла в работу. Несколько лет спустя я стала директором небольшой, стесненной в средствах Еврейской семейной организации, предоставляющей широкий спектр программ. Этот опыт стал одним из самых приятных впечатлений в моей профессиональной жизни. Совет директоров постоянно разрабатывал инновационные способы сбора средств для продолжения наших программ, включая консультирование, услуги для пожилых людей, услуги посещения тюрем, услуги по трудоустройству и программы наставничества. Например, программа Еврейской семейной службы «Кафе Европа» дала возможность одиноким, социально изолированным людям, пережившим Холокост, общаться друг с другом и находить новых друзей.

Как бывшая беженка, я стремилась помочь другим людям, спасающимся от тирании. Семидесяти пяти беженцам от опасного для жизни антисемитизма в Советском Союзе были предоставлены кров, еда, уроки английского языка и игрушки для их детей. Мы подключились, когда албанцы и сербы начали свою короткую войну в Косово. Некоторые беженцы прибыли с пустыми руками, с одним пластиковым пакетом и предметами первой необходимости. В глубине моего сознания всегда был образ меня, ребенка, входящего в гавань Нью-Йорка на корабле беженцев из Европы. Это новое поколение просителей убежища заслуживало тех же возможностей, что и я.

В 1998 году мне в тревоге позвонил мой врач: они диагностировали рак молочной железы второй стадии, требовалась операция, и мне нужно было немедленно начать лечение. Хотя я и раньше сталкивалась с жизненными трудностями, это было совершенно новое для меня поле битвы. На этот раз мое собственное тело атаковало меня. Однако благодаря отличному медицинскому обслуживанию и поддержке семьи я смогла в течение года достичь ремиссии и вернуться к работе на полный рабочий день. Я чувствовала себя так, словно выжила снова.

Через несколько дней после шокирующего нападения на Всемирный торговый центр, 11 сентября 2001 года, наш небольшой офис был наводнен молодыми еврейскими и нееврейскими семьями, бежавшими с Манхэттена, пытавшимися найти убежище в Нью-Джерси. Мы консультировали и помогали им найти новую жизнь. Одна молодая женщина держала за руку свою трехлетнюю дочь.

— Я забирала свою дочь из детского сада, через дорогу от башен, когда они рушились и люди прыгали навстречу своей смерти, — рассказывала она. — Я думала, что США подверглись нападению. На всякий случай, если мы с дочерью будем разлучены, я написала ее имя и свой номер телефона на ее спине губной помадой, чтобы ее можно было найти.

Мы нашли ей временное жилье и психологическую поддержку до тех пор, пока она не будет готова вернуться в Нью-Йорк. Через неделю после нападения я отправилась на Манхэттен вместе с коллегой, чтобы облегчить страдания других выживших. Нас попросили помочь пятнадцати руководителям-мужчинам, которые получили психологическую травму после опознания останков своих коллег. Как и для любого другого американца, дата 9/11 стала для меня невероятным новым испытанием; война в ее самых нетрадиционных проявлениях, но все равно война. Сначала я стояла перед руинами, не зная, что сказать. Но потом я начала рассказывать о своей войне и о том, что со мной случилось, чтобы объяснить людям, что я понимаю, через что они проходят.

Встреча походила на прорванную плотину. Сдерживаемые эмоции вырвались наружу. Люди, с которыми я разговаривала, заплакали, сняли пиджаки, ослабили галстуки и начали открыто выражать шок, недоверие, боль и вину за то, что так много их близких коллег погибли, в то время как им каким-то образом удалось спастись. Я понимала и в значительной степени отождествляла себя с их эмоциями. Пока мы разговаривали, я пыталась вселить в них надежду, что со временем они восстановятся, как и я.

Групповое консультирование перемежалось духовными песнями, которыми занимался один из руководителей, церковный служитель. Совместное пение также помогло облегчить их боль. Через несколько часов некоторые пришли к пониманию того, что благодарность за то, что они выжили, должна стать более конструктивной эмоцией, чем чувство вины. Мы добились успеха. По дороге домой в Нью-Джерси мы с коллегой обсудили силу, необходимую для того, чтобы выжить, и решили создать группы поддержки для людей, пострадавших от теракта. Этот проект продлился много лет.

Я сыграла лишь небольшую роль в ликвидации последствий теракта 11 сентября, но этот опыт укрепил мою убежденность в том, что публичный рассказ о моей истории Холокоста может стать мощной целительной силой. Разговоры об этом не только напоминают людям о том зле, которое имело место, но и могут помочь им увидеть в каждом из нас способность к преодолению горя.

Я начала выступать с открытыми лекциями в начале 1990-х годов в возрасте 54 лет. Мое первое выступление состоялось в школе, аудитория которой состояла из 200 детей в возрасте от двенадцати до четырнадцати лет. Я рассказывала о том, скольким пожертвовала ради меня моя мать. Образ мамы всплыл у меня перед глазами, когда я описывала, как она отдавала мне свой последний кусок хлеба и говорила: «Я не хочу».

Внезапно я начала плакать. Я, которая не могла и не хотела плакать даже в Освенциме. Меня чрезвычайно смутили эти слезы, но, к моему удивлению, дети начали аплодировать. Я была глубоко тронута их реакцией и последовавшими за ним письмами, особенно одним от двенадцатилетней девочки. «Миссис Фридман, — написала она. — Мне жаль, что Вам было трудно поделиться своим опытом, но спасибо Вам. Теперь я знаю, как важна семья. Я буду добрее к своему брату».

Реакция студентов побудила меня поделиться своим опытом с бо́льшим количеством людей. При поддержке Майера я выступала в синагогах, церквях, колледжах и тюрьмах, ведь даже самых закоренелых преступников можно растрогать, открыть в них что-то новое о себе и, возможно, в результате изменить их жизнь.

— Я не еврей и ничего не знал о Холокосте, — написал один заключенный. — Но я никогда раньше не понимал, на что способны насилие и жестокость. Я нахожусь в тюрьме из-за своих собственных действий, вы же были заключены в тюрьму слепыми предрассудками и ненавистью.

Нужно постоянно напоминать людям о необходимости проявлять бдительность в отношении антисемитизма и любой формы ненависти. В 1981 году общественный колледж Раритан-Вэлли, расположенный недалеко от моего дома в Нью-Джерси, основал Институт изучения Холокоста и Геноцида. Я вступила в их комитет, чтобы укрепить свою миссию по просвещению студентов и других людей, чтобы напоминать о способности общества к бесчеловечности и несправедливости, а также о важности воспитания сострадания и стойкости. Я страстно верю в то, что нужно делиться уроками Холокоста. Возможно, если удастся научить людей распознавать сигналы опасности, появится шанс предотвратить новый виток геноцида.

Каждый год тысячи студентов приходят в колледж, чтобы услышать, как выжившие делятся своими историями. Неизменно затем следует поток писем, в которых молодые люди рассказывают о множестве личных проблем, включая развод родителей, тяжелую утрату и издевательства. Независимо от расы, вероисповедания или сексуальной ориентации, люди испытывают одинаковую потребность в близости, вовлеченности и безопасности. Выступая с речами по всей стране, я пыталась воспользоваться своей личной историей выживания, чтобы вселить в аудиторию надежду, мужество и уверенность в себе. Люди часто ищут ответы на фундаментальные вопросы жизни. Они спрашивают, верю ли я в Бога, могу ли я доверять людям или могу ли я после всего пережитого прощать.

Я отвечаю так честно, как только могу. Я действительно верю в Бога, но не обязательно в библейского. Доверие очень важно, и я никогда не теряла своей веры в человечество, несмотря на свой болезненный опыт. Что касается прощения — в иудаизме прощать могут только живые. У меня нет полномочий прощать от имени тех, кто был убит.

Мы все надеемся, что нас запомнят родственники, друзья и коллеги. Мы пишем книги, строим памятники и создаем учреждения, подтверждающие наше существование. Но миллионы убитых во время Холокоста оставили мало следов. Ад поглотил все вокруг них, включая их наследие. Я говорю об этом, чтобы вспомнить и почтить память матерей, отцов, детей, бабушек и дедушек, которые пошли на смерть из-за нашей религии. Я всегда руководствуюсь сценой, свидетелем которой был мой отец в Томашув-Мазовецки, когда раввин забрался в вагон для перевозки скота, везущий людей на верную смерть в Треблинку.

— Спасите себя, сыны мои, — умолял раввин. — И помните обо мне.

Я искренне надеюсь, что мои усилия не были напрасны и что мои слушатели и читатели сохранят память о Шоа живой. Однако за то, чтобы посвятить себя жизни, полной воспоминаний, приходится платить. После своего травмирующего детства я постоянно искала внутреннего покоя. Но мое спокойствие на протяжении всей взрослой жизни нарушалось кошмарами: как будто я голодаю, меня кто-то преследует, в меня кто-то стреляет. По мере того как росла моя семья, росли и кошмары, поскольку мне снилось, что мои дети сталкиваются с теми же ужасами, которые уничтожили их предков.

Были и другие непреднамеренные последствия, которые произошли в результате моей истории и выбранного мной пути. Я была не самой идеальной матерью, воспитание детей далось мне непросто. Поскольку у меня не было ни обычного детства, ни обычной матери, мне пришлось выработать свой собственный стиль. Идеи моей матери о том, чтобы познакомить меня с реальностью жизни, всегда были на первом месте в моем сознании. Многие выжившие защищают своих детей, оберегают их от ужасов пережитого, ничего им не рассказывая, но я поделилась своей собственной историей с Ризой, Гади, Итаей и Шани, как только они стали достаточно взрослыми и подошло время.

Я вместе с тем старалась акцентировать их внимание не на ужасах, которые я видела и пережила, а на храбрости их бабушек и дедушек и изобретательности, которую те демонстрировали в то страшное время. Они никогда не встретятся с моей матерью, поэтому я хотела, чтобы они узнали ее через меня. Жизнь в Израиле — стране, окруженной врагами, — очень способствовала тому, чтобы помочь им взглянуть правде в глаза. Нам потребовались сила и решимость, чтобы жить бесстрашно. Они научились быть бдительными, самодостаточными, как в школе, так и у нас дома, научились защищать себя. Мы никогда не ограничивали своих детей. Они могли ложиться спать так поздно, как им хотелось, главное, чтобы на следующее утро они добрались до школы. Если их оценки были хорошими и они вовремя возвращались домой к ужину, мы вознаграждали их значительной степенью свободы, позволяя проводить свои дни так, как им заблагорассудится. Такой тип воспитания способствовал доверию и непринужденной домашней атмосфере. Когда мы вернулись в США в 1977 году, мы объявили, что в нашем доме не будет телевидения, так как мы не хотели воспитывать детей в соответствии с американской идеей материализма и потребительства как ценностей. Наши разговоры за ужином всегда начинались с рассказа о прошлом. Мы неизменно обращались к политике и текущим событиям, но часто заканчивали темами, связанными с иудаизмом, сионизмом и социальной справедливостью. Темами, близкими нашему сердцу.

Время, которое я тратила на работу и пересказ своей истории, оставляло мне меньше времени для моей семьи. Однако они никогда не упрекали меня, и, хотя я никогда не пропускала детских выпускных празднеств или концертов, именно Майер водил детей на большинство футбольных тренировок, к врачу и посещал родительские собрания. Ему это нравилось, он обожал просто играть с детьми, когда они были маленькими, а вот я так этому и не научилась.

Он был поистине человеком эпохи Возрождения. Майер не только получил докторскую степень Колумбийского университета по специальности «Биохимическая инженерия», но и две степени магистра в Массачусетском технологическом институте по специальности «Ядерная инженерия». Он также любил музыку, искусство, литературу, политику и головоломки. Для него проблемы были просто инженерными задачами, а головоломки всегда можно было решить с помощью правильного инструмента, метода и чувства юмора. Он провел бесчисленное количество часов, обучая, делясь и теоретизируя с детьми обо всем, начиная с их последних домашних заданий и заканчивая текущей мировой ситуацией.

Внезапная кончина Майера 31 марта 2020 года оставила невосполнимую брешь в сердцах всей нашей семьи. Я черпаю утешение в том факте, что, будь он здесь сегодня, он, так же как и я, гордился бы нашими детьми и внуками.

Возможно, наш партнерский союз не был традиционным для того времени, но он прекрасно сработал. Пусть я пристрастна, но я считаю, что все мои дети выросли зрелыми, ответственными, добрыми и вдумчивыми взрослыми. Я воспринимаю их как четыре дарованных мне чуда в дополнение к загадке моего собственного выживания. Они родились вопреки плану Гитлера по уничтожению нашего народа и воспитывают моих восьмерых внуков так, чтобы те отстаивали свои ценности и росли хранителями еврейской культуры. Я уверена в том, что они будут продолжать рассказывать мою историю и помнить о жертвах, особенно о полутора миллионах убитых детей, чей потенциальный вклад в развитие мира потерян навсегда.

Когда я вышла из Врат Смерти в 1945 году, я думала, что никогда больше не увижу это место. Однако я возвращалась в Освенцим пять раз, и всегда по веским причинам. Потребовалась немалая сила духа, чтобы сделать это, но я чувствовала необходимость поделиться своим опытом со своими детьми. В первый раз мой старший сын Гади прилетел из Израиля, и его присутствие рядом со мной вселило в меня уверенность.

Мне, как бывшей узнице, охранники дали специальный доступ, и я фактически смогла показать Гади места, где происходили истории, которыми я поделилась в этой книге. Поездка оказалась чрезвычайно эмоциональной, но я посчитала просто необходимым передать историю моей семьи и нашего народа, направить эту историю в дальнейшее путешествие к новой жизни, которая еще даже не началась.

Как только я преодолела свою первоначальную нерешительность, мне стало легче возвращаться в это место. Во второй раз я взяла с собой группу американских еврейских подростков и выступила в качестве их гида. Затем я вернулась, чтобы отдать дань уважения документальному фильму для WGVU, общественной телевизионной станции из Мичигана. Я привезла свою дочь Итаю, и нас сопровождали еще одна выжившая из Томашув-Мазовецки и ее сын. По этому случаю мы посетили Томашув и увидели квартиру в гетто, где я пряталась под столом, и подвал, где мы с мамой жили после освобождения Освенцима.

Самой запоминающейся поездкой была та, в которую я взяла с собой четырех своих внуков, две пары близнецов, пятнадцатилетних Ари и Эйтана, а также Ноя и Арона, обоим по одиннадцать. В Освенциме у нас был отличный гид, который чутко относился к детям, описывая эксперименты, которые Ангел Смерти, доктор Йозеф Менгеле, проводил над близнецами. Как я описывала ранее, лаборатория Менгеле была отделена от моего барака всего лишь забором из колючей проволоки. Мое здание было сожжено дотла, когда немцы ликвидировали Биркенау, чтобы скрыть свои преступления. Остался только фундамент. Я выяснила, в каком бараке я спала, и показала близнецам, где когда-то стояла кирпичная печь. Я показала им, где у меня была татуировка и куда я притащила тело девочки, которая умерла от голода ночью в постели рядом со мной. Одинокий символический вагон для перевозки скота стоит на железнодорожном пути, где раньше была платформа. Там я помогла своим внукам визуализировать, как я стояла, покачиваясь, в течение тридцати шести часов, поддерживаемая окружавшими меня женщинами. Мы спустились по ступенькам в зал ожидания газовой камеры, где я часами стояла голая, ожидая смерти. Я показала им высокие груды волос и детских туфель, чтобы они могли осознать чудовищность совершенных там преступлений. Мы все произносили кадиш над пеплом и плакали. Им было тяжело, но теперь они тоже мои свидетели и расскажут историю нашего народа, когда мое поколение уйдет.

Мое последнее посещение Освенцима состоялось в январе 2020 года, на 75-ю годовщину освобождения узников. Мы поехали туда вместе с моей невесткой Сарой и по-настоящему напитались вдохновением. Сотни выживших и их семьи приехали со всего мира, чтобы увидеться — не для того, чтобы сокрушаться, плакать или обсуждать зверства. Они пришли, чтобы отпраздновать торжество человеческого духа, поделиться подробностями жизни, которую они прожили. Некоторые специально в знак почтения надели сине-белую полосатую форму концлагеря. Казалось странным видеть эту форму чистой и свежевыглаженной. Некоторые из нас были достаточно здоровы, в силах передвигаться без посторонней помощи. Другие входили через печально известные ворота «Труд освобождает», таща кислородные баллоны, на костылях и в инвалидных колясках, медленно, но исполненные той же решимости, которая помогала им преодолеть те страшные годы. Истории, которыми мы делились за нашими совместными трапезами, повествовали о победах и стойкости, совсем не о пережитых страданиях.

Человечество часто сталкивается с чрезвычайно сложными проблемами — порой кажется, что им нет числа. Но я убеждена, что все мы рождаемся с природной выносливостью, способностью сопротивляться, преодолевать непреодолимое — этот талант заложен в каждом из нас.

Не имеет значения, насколько прочны врата,

Как бы ни был наполнен наказаниями свиток,

Я сам — хозяин своей судьбы,

Я — капитан своей души.

«Непокоренный», Уильям Эрнест Хенли

1875 год

Слова благодарности от Товы

Я в неоплатном долгу перед всей своей семьей и друзьями, которые были частью моей жизни и, следовательно, внесли прямой или косвенный вклад в создание этой книги.

Во-первых, я хотела бы поблагодарить свою маму Рейзел, которая в самые тяжелые времена сумела привить мне уверенность в себе, внутреннюю силу и волю к выживанию. Она наполнила меня любовью, доверием и уважением к другим, дав мне шанс выйти замуж, создать свою собственную семью.

Моему отцу, который научил меня никогда не оставаться сторонним наблюдателем и противостоять злу любыми средствами. Он показал мне, как находить радость в жизни с помощью пения и актерского мастерства, а также как отмечать каждое событие еврейской культуры эстетично и с любовью. Я также выражаю благодарность его жене Соне, которая была замечательной женой моему отцу и потрясающей бабушкой моим детям.

Спасибо Майеру, моему покойному мужу, с которым мы прожили шестьдесят лет, который был первым человеком, пленившим мое сердце, когда я приехала из Европы, и который продолжал учить меня любви, доверию и верности семье и Израилю на протяжении всей своей жизни. Он был замечательным отцом, никогда не пропускал ни одного мероприятия о Шоа и был одновременно моим самым большим защитником и моим самым большим критиком. Вместе мы построили жизнь, наполненную иудаизмом, семьей и любовью. Я буду скучать по тебе вечно.

Семье Майера в Израиле и в США, которые приняли меня как родную и стали моей семьей, с кем мы вместе переживали все радости и горести. Спасибо Бену Чорину, Мэсси и Шнайдерманам. Вы дали мне семью, которой у меня никогда не было.

Моим четверым замечательным детям и моим восьми замечательным внукам.

Моей старшей дочери Ризе (Рут) и ее прекрасным дочерям Саре Эстер и Дворе Хане Лейбе, спасибо вам за продолжение прекрасной традиционной еврейской жизни хасидов, за которую были убиты мои бабушка и дедушка. Ваша жизнь — свидетельство человеческой силы и стойкости перед теми, кто пытался уничтожить нас.

Моему сыну Гади, который стал моим первым ребенком, вернувшимся со мной в Освенцим и оказавшим мне эмоциональную поддержку, его жене Саре, которая сопровождала меня в Освенцим на 75-ю годовщину Освобождения, вместе с которой мы прошли через Биркенау и крематорий. Наблюдая за ростом и развитием двух ваших детей, Эбигейл и Вины, я испытываю огромную радость и гордость, поскольку вижу, как они становятся ответственными, добрыми и любящими взрослыми. Я знаю, что они не будут сторонними наблюдателями, поскольку они уже участвовали в различных общественных мероприятиях. А Айре и Люсиль спасибо за то, что всегда были рядом со мной.

Спасибо моей дочери Итае, которая не только помогала мне сохранить рассудок во время первых нескольких месяцев после смерти Майера, но и сопровождала меня на нескольких конференциях, посвященных судьбам детей, пережившим трагедии. Именно Итая поехала со мной в Польшу, чтобы проследить историю моей семьи с помощью WGVU-TV, и участвовала в нескольких образовательных документальных фильмах для колледжей и средних школ. Спасибо вам за всю поддержку, пока я пыталась рассказать свою историю, и за то, что помогли мне взглянуть в лицо моему прошлому. Спасибо вам также за прекрасное воспитание ваших четырех замечательных детей Эйтана, Ари, Аарона и Ноя, которые чувствительны, умны и страстно любят Израиль. Отдельное спасибо Аарону за то, что он донес мою историю до миллионов зрителей TikTok и просветил многих молодых людей, которые иначе не услышали бы о Шоа.

Спасибо моему младшему сыну Шани, который сыграл важную роль в написании моих мемуаров, без чьей самоотверженности, терпения и любви эта книга не была бы написана. Спасибо его жене Джоанне, которая поддерживала нас обоих своими советами и ободрением.

Моим тетушкам Ите, Эльке и Хелен. Вы единственные сестры моего отца, пережившие войну, и вы всегда будете частью моей души, как и мои три двоюродных сестры и брат (Перл, Бен, Марти) и их дети и внуки.

Я благодарю Фриду, которая помогла прояснить некоторые детали существования в гетто и которая в течение многих лет принимала меня и нашу небольшую группу жителей Томашува в гостях, давая нам возможность вспомнить и отпраздновать наше освобождение из Освенцима. Спасибо ее тете Софи, которая рассказала некоторые подробности о моей семье, которые я не помнила по причине слишком юного возраста.

Спасибо Эстель, моей первой близкой подруге и наперснице в Америке. Наши беседы длились семь десятилетий и, надеюсь, продлятся еще много лет.

Спасибо моим одноклассникам по еврейской школе, поддерживавшим меня в первые несколько недель моего пребывания в Америке: Симхе и Ризе. Спасибо вам за то, что приняли меня, и за семьдесят лет последующей дружбы.

Спасибо Ребекке, Тоби и Флоренс — моим друзьям юности. Будучи подростками, мы обсуждали американскую культуру, и с тех пор я ценю вашу дружбу. Ребекка, я ужасно по тебе скучаю. Спасибо Бонни, с которой я провела несколько лет в Клубе для девочек. Спасибо вам за то, что разделили праздники с моей семьей.

Моим очень близким друзьям Рут и Иакову. Вы воплотили мечту Бен-Гуриона «заставить пустыню цвести» в Мицпе-Рамоне, Израиль. Вы были рядом со мной во всех наших взлетах и падениях, и я не могу представить свою жизнь без вашей любви, поддержки и ободрения.

Моим друзьям Айрис, Далии, Рут, Нетте и Габи. Спасибо вам за то, что обогатили мой израильский опыт, и за вашу многолетнюю дружбу.

Спасибо Джули, Вере, Дэвиду, Джой и вашим семьям в Нью-Джерси. Спасибо вам за то, что разделили мою радость израильских народных танцев и за вашу постоянную дружбу на протяжении многих лет. Спасибо Пэт и Дэну, Рут и Юджину. Когда новые друзья чувствуют себя старыми друзьями, это настоящий жизненный подарок.

Спасибо моей местной еврейской общине и Консервативному Храму.

Спасибо вам за то, что на протяжении стольких лет я чувствовала себя как дома.

Спасибо Еврейской семейной службе, я благодарна всем, с кем я там сотрудничала, и за возможность поработать и в качестве директора, и в качестве терапевта. Особая благодарность Стиву, Линде, Рут, Нэнси и Сьюзан, которые помогли мне стать эффективным управленцем, а также моему особому другу и коллеге Беатрикс, которая многому меня научила. Джерри, директору, а также Джоан и Жан-Мари спасибо за то, что дали мне возможность продолжать продуктивно работать.

Спасибо Сэру Бену Кингсли за то, что Вы написали такое трогательное предисловие к моей биографии и за то, что уделили мне время. Ваше изображение персонажей Холокоста незабываемо, и мы, выжившие, благодарны Вам и в долгу перед Вами.

Спасибо доктору Лилиан Каплан, моему психиатру, которая была первым человеком, с которым я чувствовала себя в достаточной безопасности, чтобы поплакать. Вы никогда не поймете, какое огромное влияние вы оказали на мою жизнь. Вы ушли слишком рано, и я очень скучаю по Вам.

Спасибо Доктору Майклу Ниссенблатту, моему онкологу и целителю, который пообещал мне долгую жизнь и сдержал свое обещание.

Спасибо Майклу Валенте, генеральному директору WGVU-TV Public Media, Кену Колбе, помощнику менеджера, и Филу Лейну, менеджеру по продуктам, за наш удивительный опыт съемок в Польше, который позволил мне найти и поделиться с дочерью призраками моего прошлого, включая мою койку в Освенциме и подвальную квартиру, где я жила с матерью после войны. Ваша чувствительность позволила мне пережить эти моменты без каких-либо травм. Спасибо Милтону Ньюсме — именно ваше руководство и поддержка пробудили во мне желание написать свои мемуары. Первая книга, которую мы написали вместе, положила начало моему путешествию.

Я произношу слова благодарности девушке, которая набила мне татуировку в Биркенау, за Ваши добрые слова, обращенные к испуганному шестилетнему ребенку; они звучат в моем сознании по сей день: «Я набью тебе очень аккуратный номер. Если ты когда-нибудь выживешь, ты сможешь купить блузку с длинным рукавом, и никто не узнает, что с тобой случилось». Прошло семьдесят восемь лет с тех пор, как Вас убили, но я все еще помню Вас.

Я в долгу перед покойным доктором Майклом Г. Кеслером за обширное исследование в его книге «Остаток» о лагере перемещенных лиц в Ландсберге-на-Лехе, где мы оба прожили некоторое время.

Спасибо всем синагогам, церквям, школам, организациям и особенно Институту изучения Холокоста и Геноцида при Общественном колледже Раритан-Вэлли. Спасибо, что пригласили меня поделиться своей историей о Шоа. Письма читателей, которые я получила, показали, что моя история нашла отклик во многих сердцах.

Мы с Малкольмом в долгу перед издателями по обе стороны Атлантики за оказанное нам доверие и за то, что помогли нам довести эту книгу до конца. Было приятно работать как с Кэти Фоллейн из Quercus Books в Лондоне, так и с Питером Джозефом из Hanover Square в Нью-Йорке. Ваше небезразличное отношение к нашей книге очень нас вдохновило.

Мы не смогли бы добиться успеха без навыков ведения переговоров нашего агента Адама Гонтлетта из Peters Fraser and Dunlop и его коллег из международного отдела Бекки Уирмут, Люси Барри и Антонии Касулиду.

Спасибо Малкольму, чье видение вдохновило эту книгу. Я бы никогда не довела дело до конца без Вашей решимости.

Слова благодарности Малкольма

Для меня было честью помочь Тове донести ее невероятную историю жизни до такой потенциально большой международной аудитории.

Но это было бы гораздо более трудной задачей без помощи и поддержки некоторых замечательных людей.

Во-первых, я должен поблагодарить Милтона Ньюсма, журналиста, сценариста и автора книги «Выжившие в Освенциме: дети Шоа», за то знакомство, без которого ничего не состоялось бы. Именно он познакомил меня с Товой перед тем, как я поехал в Освенцим на выпуск новостей PBS, посвященный 75-й годовщине освобождения узников. На протяжении всей подготовки этой книги Милт служил мне опорой, мудрым, отличным собеседником.

Я в долгу перед Теркелем Штрайдом, профессором современной истории Университета Южной Дании и ведущим скандинавским экспертом по Холокосту. Теркель указал мне на наиболее подходящую литературу, которая позволила мне расположить воспоминания Товы в исторической хронологической последовательности. Его внимание к деталям имело решающее значение с точки зрения проверки фактов и исправления моих первоначальных ошибок.

Я благодарен за руку дружбы, протянутую профессором Йоэлем Яари, неврологом с медицинского факультета Еврейского университета в Иерусалиме, чья мать, Белла Хазан, была курьером еврейского Сопротивления в Польше во время нацистской оккупации. Она подвергалась пыткам в гестапо, но так и не выдала своих секретов и пережила два с половиной года заключения в Освенциме. Йоэль стал для нас источником важной информации, и я рад, что он метко проанализировал мою прозу.

Ключевые компоненты этого повествования были бы невозможны без ценного мнения доктора Тони Бернарда из Сиднея, Австралия, чей дед был членом Юденрата в Томашув-Мазовецки и чей отец, доктор Генри Бернард, служил сотрудником еврейской полиции в гетто в то же время, что и Машел Гроссман. Перед смертью доктор Бернард сел рядом с Тони и записал историю своей жизни. Возникшая в результате борьба с его совестью вылилась в замечательную книгу под названием «Татуировка призрака», опубликованную Алленом и Унвином в Австралии.

Особая моя благодарность направляется доктору Юстине Бирнат из фонда «Пространства памяти», работающей над хроникой темного прошлого Томашув-Мазовецки. Юстина снабдила меня некоторыми ключевыми документами, картами и фотографиями, которые вернули к жизни большую часть оккупации. Фонд существует на пожертвования, и Юстина была бы рада вкладу наших будущих читателей и приобретению ее превосходной краткой истории «Черные силуэты» на сайте: www.pasazepamieci.pl.

Я благодарен моему хорошему другу Фредди Спенсу, который, помимо своих разнообразных талантов, является специалистом по травматологии. Фредди дал мне несколько полезных советов в том, как раскрыть крупицы информации, спрятанные в миндалевидном теле, миндалевидной части мозга, где эмоции запоминаются, анализируются и связываются с ассоциациями. Одним из самых бесценных источников, которые помогли нам создать эти мемуары, был вклад в книгу «Изкор» Машела Гроссмана, отца Товы. За разрешение свободно цитировать работы Машела я в долгу перед JewishGen, всемирным центром еврейской генеалогии, которому принадлежит перевод. Я также благодарен за щедрость Кирстен Градель, вдове Морриса Граделя, выдающегося лингвиста, специалиста по идишу и ивриту, которая перевела леденящее душу описание Машелем ликвидации гетто в Томашув-Мазовецки.

Я хотел бы отметить поэтессу Генрику Лазовертувну за ее трогательную работу «Маленький контрабандист», которая содержится в антологии стихов о евреях в условиях немецкой оккупации «Песня уйдет невредимой», под редакцией Михаэля Борвича. Мы с Товой очень благодарны Мемориальному музею Холокоста Соединенных Штатов за разрешение использовать английский перевод книги Патриции Хеберер «Дети во время Холокоста».

Спасибо также Наталье Езиорной из Мемориала Мордехая Гебиртига в Кракове за то, что она позволила нам процитировать текст своей песни «Рейзел». Во время нацистской оккупации Польши песни Гебиртига стали гимнами сопротивления. Мемориал работает над тем, чтобы сохранить его наследие живым на сайте: www.mordechaj-gebirtig.pl.

Что касается PBS Newshour, я в долгу перед исполнительным продюсером Сарой Джаст и редактором Морганом Тиллом за то, что они великодушно предоставили мне время и пространство для работы над этим важным проектом.

Спасибо моим бывшим коллегам по Би-би-си Кэролайн Уайатт, Робу Уотсону и Мэнди Стоукс за поддержку и проницательные отзывы.

Я бесконечно благодарен Шани Фридману, младшему сыну Товы, за то, что он уделил нам так много времени, помог нам довести книгу до конца и был таким прекрасным арбитром, когда у нас иногда возникали творческие разногласия.

Я признаю, что в течение тех месяцев, когда я был поглощен книгой, мое обычно веселое расположение духа иногда покидало меня. Позвольте выразить мою глубокую благодарность моей жене Трине Виллеманн и нашему сыну Лукасу за их терпение. Мне так повезло, что Трин всегда на моей стороне. Она одна из лучших журналистов, которых я когда-либо встречал, и ее проницательное чтение, заметки и предложения были бесценны, когда дело дошло до того, чтобы прояснить некоторые из моих самых запутанных мыслей.

И Тове спасибо за доверие. Мазель тов.

~ ~ ~

Примечания

1

О с в е н ц и м — это комплекс нацистских концентрационных лагерей, состоял из трех лагерей: Освенцим I, Освенцим II (Биркенау), Освенцим III (Моновиц).

Освенцим II (Биркенау) — это то, что обычно имеют в виду, говоря об Освенциме.

Освенцим и Аушвиц — названия одного и того же лагеря. Освенцим — это перевод с польского языка; Аушвиц — перевод с немецкого языка (в 1939 году этот район Польши был занят немецкими войсками, г. Освенцим переименовали в Аушвиц). — Прим. ред.

2

Фрагмент текста удален в связи с Федеральным законом от 4 марта 2022 года № 32-ФЗ «О внесении изменений в Уголовный кодекс Российской Федерации и статьи 31 и 151 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации».

3

«Порядок прежде всего» (нем.).

4

«Возьмите этот еврейский сброд под контроль» (нем.).

5

Wieczność Street (Прим. ред.)

6

Налево (нем.).

7

Сколько? (нем.).

8

Евреи — на выход (нем.).

9

Открывайте, вы, грязные еврейские свиньи (нем.).

10

Проклятые собаки испачкали платья (нем.).

11

Все евреи на выход, бегом (нем.).

12

Стоять, будем стрелять (нем.).

13

Все вон! Убирайтесь! (нем.).

14

Самое известное прозвище Нью-Йорка. (Прим. ред.)

Content

Това Фридман, Малкольм Брабант
Дочь Аушвица. Моя дорога к жизни
«Я пережила Холокост и всё равно научилась любить жизнь»

Предисловие

Пролог. Дочь Аушвица

Глава 1. Бегство от смерти

Глава 2. Мир за скатертью

Глава 3. А потом они пришли за мной

Глава 4. Большой палец Калигулы

Глава 5. Церковный двор

Глава 6. Блок

Глава 7. Погребенные заживо

Глава 8. Лагерь «Желтой смерти»

Глава 9. В бездну

Глава 10. Прощай, папа

Глава 11. Плакать я не буду

Глава 12. Сама по себе

Глава 13. Путь длиною в жизнь

Глава 14. Избавление

Глава 15. Освобождение

Глава 16. Сердечный прием

Глава 17. В Берлине, как во сне

Глава 18. Нью-Йорк, Нью-Йорк

Глава 19. Ассимиляция

Глава 20. Открытки от мамы

Глава 21. Израиль

Глава 22. Мы помним

Слова благодарности от Товы

Слова благодарности Малкольма

~ ~ ~

Примечания