Оливия Кулидж

Троянская война

Введение

Прошло уже три тысячи лет со времен Троянской войны, а ее история продолжает будоражить воображение поэтов и драматургов. Она стала сюжетным стержнем самых известных из всех легенд и вдохновила авторов многочисленных литературных произведений. По этой причине легенды о Троянской войне кажутся частично знакомыми, хотя если рассматривать последовательность всех событий, то взаимосвязь между одним хорошо известным эпизодом и другим зачастую остается смутной. «Илиада» начинается на десятом году Троянской войны, причины начала и конец которой не объясняются.

«Троил и Крессида» Шекспира, «Ифигения» Гете, «Андромаха» Расина связаны с отдельными эпизодами и знакомят нас с героями, о которых нелишне было бы знать несколько больше.

Ни один из великих мастеров не предпринял попытки пересказать легенду о Троянской войне целиком. Этот пробел пытались восполнить не столь известные поэты и составители кратких изложений, большинство из которых были недостаточно хорошо ознакомлены с подробностями истории и не понимали обычаев времени, о котором писали.

Чтобы заполнить зияющие пропуски в легенде, придумывались нередко абсурдные события или изменялись характеры героев, что, в свою очередь, усложняло понимание последующими поколениями полной картины истории.

Несмотря на все эти трудности, легенда о Троянской войне может и должна быть донесена до читателя целиком. Если опустить некоторые явные несуразности, легенда становится на удивление последовательной, несмотря на многочисленные события и большой период времени, который она охватывает. Когда читаешь изложение событий как единое целое, понимаешь, на сколько это замечательная легенда и почему она столь хороша. Герои ее – живые люди, которым сочувствуешь. Сама легенда разнообразна, захватывающа, поэтична и красива. Не знать ее – лишиться большого удовольствия. Наслаждаться легендой о Троянской войне можно и нужно ради самой легенды, а не только ради событий, в ней изложенных.

Пролог

Золотое яблоко

У порога в жилище Зевса, властелина всех богов и людей, стояли три огромных сосуда. Один был наполнен благами, которые Зевс изливал на смертных, а два других вмещали печали – ведь жизни героев были трагичны, несмотря на их величие в войне. Война, как и судьбы людей, посылалась им по воле богов. Самая известная и затяжная из всех войн – между греками и троянцами – тоже была послана бессмертными с вершин горы Олимп. Повод к войне можно проследить с того момента, когда всемогущий Зевс, властелин всех богов и людей, заметил Фетиду, морскую нимфу, мчавшуюся по искрящимся волнам, гонимым ветром.

Зевс добивался среброногой Фетиды и сделал бы ее своей супругой, несмотря на то, что овладеть ею было столь же трудно, как поймать танцующее на воде солнце. Однако ходили слухи о некоем настораживающем пророчестве: мол, если у Фетиды родится сын, то он станет величественней своего отца. Когда Зевс услышал об этом, то перестал добиваться богини, понимая, что его правлению наступит конец, если появится бог могущественнее его. И чтобы обезопасить свое владычество, он решил выдать Фетиду за смертного, тогда ее сын обретет величие лишь среди людей.

Женихом был выбран Пелей, царь мирмидонян. Зевс научил его, как быстро схватить и удержать богиню, пока та играла на мелководье у берега. Хотя разгневанная нимфа превращалась то в огонь, то в воду, то в ветер, то в морскую чайку, то в тигрицу, то в львицу, то в змею и, наконец, даже в каракатицу, чтобы ускользнуть от него, Пелей не отпускал ее до тех пор, пока Фетида не согласилась стать его невестой. Тогда Зевс, исполняя задуманное, устроил грандиозную свадьбу для Фетиды и Пелея, пригласив всех богов. Немногим смертным выпадала такая честь, как Пелею, когда боги и богини сидели и пировали с ним за одним столом. Они пили нектар и закусывали странной и приятно пахнущей пищей. Божественные гости были ослепительны в своем очаровании, непринужденны в смехе. Не склонная к веселью невеста молча сидела рядом с Пелеем, но все остальные были веселы, и музыка, о которой люди могли только мечтать, звучала в их душах. Гости прекрасно ладили друг с другом, поскольку злой Дискордии – богини раздора – не было среди них. Только ее одну не пригласили, и она сидела в пустынных залах на Олимпе, замышляя план мести. И вот, когда веселье было в самом разгаре, огненной вспышкой явилась Дискордия и хмуро осмотрела собравшихся. Она бросила что-то на стол и исчезла, не сказав ни слова удивленным богам. Это оказалось золотое яблоко, редкое сокровище, на котором сияла краткая надпись: «Прекраснейшей». На мгновение все смешалось, поскольку каждая из богинь протянула руку к сказочному подарку. Среди них была и величественная Гера – царица богов, сероглазая Афина, златокудрая Афродита и благородная Деметра, чьи волосы были цвета спелой пшеницы. А еще прелестная, розовая Геба, освещенная Луной охотница Артемида, стройные грации – каждая красива по-своему, вне сравнения, тоже претендовали на яблоко. И боги заспорили, поддерживая то одну, то другую претендентку.

Скоро столы опустели, про невесту с женихом забыли, поскольку в божественных залах Олимпа продолжались бесконечные споры. Даже Зевс не в силах был положить им конец, потому что его жена, Гера, тоже была среди главных претенденток. Шли годы, кандидатуры многих богинь были отклонены, но боги так и не могли сделать выбор между Герой, Афиной и Афродитой. Не легко выбирать между величием, мудростью и женским очарованием – ведь каждая красива по-своему. В конце концов, когда все утомились, было решено, что уладить этот спор должен беспристрастный судья. Они выберут мужчину, юного и неопытного, который не знает ни одну из богинь, и пусть решение принимает он. С этой целью они отправились к Идским горам, где Парис, юный пастух, пас стадо овец на склоне, обращенном на высокую каменную стену, окружающую город Трою.

За много лет до этого, когда золотое яблоко еще зрело в саду богов, проснувшись однажды ветреным утром, царица Гекуба послала гонцов по улицам Трои позвать предсказателей. Ей приснилось, что сын, которого она надеялась родить, не ребенок вовсе, а пылающий факел. Огонь, исходящий от него, распространялся через дверные проемы дворца на широкие улицы, к храмам, пока городские стены не окунулись в море пламени. Когда царица в испуге открыла глаза, грохот падающих зданий и женские вопли все еще стояли у нее в ушах.

Предсказатели выслушали рассказ царицы с серьезным видом и в один голос объявили, что этот сон – предупреждение свыше. Мальчик, который родится, станет причиной гибели города.

– Этому не бывать! – мрачно изрек царь Приам. – Разве у меня нет других детей, разве мне не пророчили иметь пятьдесят сыновей? Что значит жизнь одного ребенка, если речь идет о всеобщем благополучии? Отнесите его в дикие чащобы Идских гор и оставьте там умирать.

Приговор царя был беспрекословно исполнен, но какие-то бедные пастухи, бродившие в чащах, нашли ребенка и пожалели его, потому что он был красив, как звездочка. Парис, или Александр, не подозревая о своем происхождении, вырос у стен города, в котором правил его отец.

Парис пас овец на Идских горах и был счастлив там в своем неведении, поскольку по натуре был покладистым и спокойным. Да и жизнь его не изобиловала трудностями, потому что нимфа Энона влюбилась в его золотые кудри и румяные щеки, посмуглевшие от свежего воздуха. Парис был изящен в своих движениях, голос его был тихим и низким, да и сам он сиял такой красотой, что, казалось, годится в женихи даже богине. Поэтому-то Энона и добивалась Париса, он ответил ей взаимностью, и они жили вместе счастливо, вдалеке от богов и людей.

И вот богини выбрали именно Париса разрешить свой спор из-за его непредвзятости. Они послали ему яблоко, и все втроем предстали перед ним на поляне во всем своем величии, повелев ему решить, которая из них самая красивая.

Простой пастух с Идских гор был поражен неземной красотой прекрасных богинь. Солнечный луч освещал их белые плечи и играл в их золотых волосах. Трава превращалась в цветы там, куда ступали их ноги. Парис позабыл обо всем на свете – о ветре, шумящем в деревьях вокруг, о крике своих ягнят и даже о золотом яблоке, которое холодило его руку. Появление богинь вызвало в воображении Париса видения далеких дворцов, где в роскошных залах раздавалось пение божественных песен, сияли лица принцесс небесной красоты. Его мысли были далеко, в той жизни, которой он не знал, и едва ли слышал о ней, и судить о которой вряд ли мог.

Тогда вперед выступила величественная Гера – царица цариц. Парис с открытым от изумления ртом разглядывал ее – от сверкающей короны до алых крокусов, которые густо выросли у нее под ногами.

– Я сделаю тебя властелином мира, – гордо сказала она ему и замолчала, выжидая, пока в воображении простака-пастуха пронесутся золотые троны, великолепные процессии и сражения, ужасающие и далекие.

Парис, растерявшись, ничего не ответил Гере, стоял в благоговейном молчании и смотрел на нее во все глаза до тех пор, пока гордой богине не надоело ждать. Она отступила назад в надменном гневе от его отказа.

Затем перед ним предстала сероглазая Афина в своем непритязательном наряде. На голове ее не было шлема, и она отложила свои воинские доспехи. Воздух благоухал маленькими фиалками вокруг нее, когда она смотрела на Париса сверху вниз с улыбкой, но все же с оттенком презрения.

– Я передам тебе всю мудрость человечества, – пообещала она, пронзая его своим спокойным взглядом насквозь. Она поняла, насколько он прост, и догадалась, что он не польстится на ее обещание.

Парис покраснел и опустил взор под пристальным взглядом богини. Он ничего не понял из того, что она предложила, но почувствовал ее презрение и чуть отодвинулся в сторону. Богиня отступила назад, не удивившись, но с трудом скрывая разочарование и гнев.

Последней подошла, улыбаясь, Афродита, под белыми ногами которой вырастали белые и желто-золотые нарциссы с тяжелым запахом. Ее голос был уверенным и веселым, когда она предложила Парису свою взятку.

– Ты получишь в жены самую красивую женщину в мире, – сказала она ласково, а ее глаза, синие, как море, смеялись, заглядывая в его глаза, – взгляд, который Парис так часто ловил у Эноны.

Вот наконец-то появилась богиня, чье непреодолимое обаяние он понимал. Афродита протянула руку за яблоком таким жестом, словно оно уже принадлежало ей. Парис почувствовал, как ее теплые пальцы прикоснулись на секунду к его руке, когда он вложил приз в ее ладонь. Счастливая победительница тотчас исчезла, и, хотя Парис часто видел ее потом, богиня больше никогда не представала перед ним в полной своей красе.

Афродита торжествовала, но две другие богини задумали месть. Однако богиня, признанная самой прекрасной, многое успела сделать для своего любимца. Она поведала ему о его рождении, привела его в Трою, заставила Приама и Гекубу забыть свои опасения и принять его как сына. Париса встретили как принца, и он забыл Энону, потому что Афродита нашептывала ему на ухо, что вот-вот он получит красавицу жену.

Елена

Дворец Менелая, самого могущественного царя Греции, располагался на краю Спартанской равнины. Здесь и готовился ужин для всех членов огромного хозяйства, которые собирались во внутреннем дворе по возвращении с виноградников или с полей. Мычание скотины повисло в воздухе – дойка уже закончилась, и большие царские стада сгонялись в загоны на ночь.

Слуга быстро вошел в тускло освещенный зал, где только что зажгли факелы.

– У ворот какая-то колесница, царь Менелай, – объявил он. – Молодой человек назвался Парисом, принцем из азиатской Трои, путешествующим, чтобы увидеть мир.

– Приведи его ко мне, – отвечал царь. – А пока женщины приготовят купель и одежды на смену, можешь уведомить царицу, что с нами будет пировать чужеземец, она ведь любит рассказы о дальних странах.

Менелай поднялся со своего кресла перед очагом, но, когда гость вошел в свет факелов, царь изумился и на мгновение заколебался при виде исключительной красоты молодого человека.

Парис казался загорелым и волшебно-солнечным. Его блестящий шлем был сдвинут назад, золотые волосы выбивались из-под него и обрамляли загорелое лицо, пышущее здоровьем. Желтовато-коричневая леопардовая шкура небрежно накинута на его плечи. Пояс и сандалии были из чистого золота. Короткая белоснежная туника оттеняла руки и ноги, покрытые легким загаром.

«Если он встанет рядом с Еленой, моей женой, – подумал Менелай, – то они составят самую прекрасную пару, которую когда-либо видели на земле».

Когда Парис вышел из купели с заблестевшими после расчесывания золотыми кудрями, слуги поставили для него кресло рядом с Менелаем и пододвинули небольшой столик. Девушка принесла кувшин с водой и наполнила серебряную чашу для омовения рук. Резчик положил перед путешественником куски мяса, а старый слуга ржаной хлеб, сыр, рис и тому подобные припасы из кладовых. Другой принес золотые кубки и чашу с вином, разбавленным водой. Царь вкушал со своим гостем и вскоре был очарован изяществом молодого человека и низкими нотами его музыкального голоса.

– Ты должен спеть для нас после трапезы, – сказал он. – Если твое умение играть на кифаре соответствует твоему голосу, мы сочтем, что нам и в самом деле улыбнулась удача. Наш певец стар, и царице наскучили его песни, поэтому она не выходит из своих покоев. А без нее тоска опускается на пиршественный зал.

– Я имею некоторый навык в музыке, – признался молодой человек. – Более того, Гектор, мой брат, заявляет, что я трачу слишком много времени на кифару и пренебрегаю оружием войны. Я – очень даже неплохой стрелок из лука, но дело в том, что я вырос в горах и действительно не обучен владению копьем или мечом.

– У каждого свой дар, – заметил царь-воин с умеренным презрением.

– Так оно и есть, – ответил Парис искренне. – Дар Гектора – мастерство в войне. Мой – лишь любезность и красота, и все же не стоит презирать того, что не достигается практикой, а исходит непосредственно от благословения богов. Никто не может завоевать то, чего ему не дано.

– Дары богов – самые лучшие достоинства, – автоматически отозвался царь, но его взгляд был устремлен на дверной проем, где слабая суматоха слуг отметила появление его жены.

Хорошенькая девушка пододвинула кресло к очагу, а другая наклонилась, чтобы поправить мягкий коврик перед ним. Третья вкатила серебряную корзину, поперек которой лежала ручная прялка с ярко-синей шерстью для прядения. Позади всего этого шествовала госпожа – Елена. Менелай перевел взгляд на своего гостя, ожидая восхищенного вздоха, каким обычно незнакомцы приветствовали ослепительную внешность самой красивой женщины на земле. Губы Париса и впрямь приоткрылись и слегка зашевелились, но он не издал ни звука. Менелай, пораженный обаянием внезапной улыбки Париса, не заметил, что и Елена слегка вздрогнула при виде такого красивого молодого человека. И конечно, он не мог услышать голос Афродиты, который отчетливо звучал в ушах Париса: «Ты получишь в жены самую красивую женщину в мире».

Парис взял кифару, чтобы спеть песню для Елены, а ее муж был доволен, что этим вечером его жена задержалась с ними в зале. В последующие вечера она снова оставалась допоздна, а Парис тем временем очаровывал ее шепотом и взглядами, интонациями своего голоса, когда пел для нее, украдкой касаясь ее руки. У Менелая, довольного веселым обаянием своего гостя, и в мыслях не было, насколько тот восхищен Еленой. Все мужчины столбенели при ее виде, однако, хотя она не сильно любила своего мужа, не проявляла симпатии к другим. И царь считал ее холодной по натуре.

В конце концов в одну безлунную ночь Елена тихо встала с ложа, которое она делила с мужем, чтобы украдкой спуститься вниз по узкой лестнице и пройти через большой зал, где во сне беспокойно ворочались слуги. Во внутреннем дворе Парис катил свою легкую колесницу, а его слуга в это время вывел лошадей за ворота, где не было слышно, как их запрягают. Парис живо вскочил в колесницу и обнял рукой Елену, держа поводья. Слуга шарахнулся в сторону от несущихся коней. В темном сонном зале грохот колес был похож на далекие раскаты грома, разносящиеся все дальше и дальше по холмам.

На морском побережье ранним утром огромный корабль, на котором Приам отправил своего любимого сына, поспешно поднял паруса. Его длинные весла ровно рассекали серую воду, когда Менелай проснулся один в своем дворце в Спарте. Самая красивая женщина в мире оставила своего мужа. Гость, которого приняли с честью, вероломно ограбил своего радушного хозяина.

Безумие Одиссея

Отец Елены был прозорливым человеком. Когда он увидел, что его дочери добивается каждый принц в Греции, то решил заставить ее выбрать себе в мужья самого великого из них всех. Поэтому он принудил каждого претендента присягнуть, что тот в будущем будет считать мужа Елены своим повелителем. Так случилось, что Менелай, тот, на кого в конце концов пал выбор царя, был не слишком инициативным и до настоящего времени не требовал услуг от царей Греции. Однако, когда были направлены послы, чтобы вернуть сбежавшую Елену назад, троянцы, конкуренты Греции в торговле, поддержали Париса. Они отказались вернуть Елену или даже выплатить выкуп. Не оставалось ничего иного, как наказать Трою. Поэтому Менелай, подстрекаемый своим более честолюбивым братом, Агамемноном, разослал всем царям призыв встретиться с ним в Авлиде, где уже в полной боевой готовности стоял флот.

Большая тревога охватила царей Греции, когда эта весть достигла их. Прошли годы с тех пор, как они добивались руки Елены. Те, кому она не досталась, выбросили ее из головы и женились на других. Теперь они были мужьями и отцами, занятыми заботами о своих царствах. Хотя они ревниво относились к могуществу Трои, но понимали, что эта семейная ссора их не касается да и город находится очень далеко. Царства приходилось оставлять на жен, которые будут противиться, на постаревших отцов или на еще не ставших взрослыми сыновей. Морские просторы опасны. А успех сомнителен. Хотя цари Греции публично не осмелились бы нарушить свою присягу, все же было ясно, что они не хотели уезжать.

Чем больше цари колебались, тем решительнее настаивал Агамемнон. Ему выпал шанс повести за собой самый большой из флотов в мире и осадить самый великий из городов. Его послы были настойчивые, тщательно отобранные, а Паламед, самый умный из них всех, был послан в Итаку, где жил царь Одиссей.

Одиссей считался самым мудрым человеком в Греции и самым красноречивым. Он был широким в плечах и плотным, на первый взгляд менее внушительным, чем более высокие люди. Слова сыпались из него, как снежинки зимой, и интонации его сильного, глубокого голоса зачаровывали людей, а он в это время играл их сердцами. Ни один, кто слышал речи Одиссея, не мог не уважать его, вот почему Агамемнон надеялся использовать его, чтобы убедить других царей.

К несчастью, из всех царей Греции Одиссей больше других не желал этой войны. Его земли находились дальше всех от Трои, ведь Итака – это небольшой остров на западном побережье, а Троя находилась и вовсе на противоположном берегу моря. Он любил свою скалистую страну, и ее простых земледельцев, и трудолюбивых рыбаков. А еще царь всей душой хотел остаться со своей любимой женой, Пенелопой, которая только что родила ему сына. В подобных обстоятельствах его давняя клятва казалась сейчас весьма неблагоразумной, и все же у мудрого царя не было веского основания, чтобы ее нарушить. Поэтому за два дня до прибытия Паламеда Одиссей вдруг притворился безумным.

Это ему удалось весьма убедительно. Настолько убедительно, что, несмотря на естественные подозрения, даже старики поверили притворству. Однажды рано утром Одиссея нашли на берегу моря, ведущего двух волов, впряженных в плуг, вспахивающего сухой песок. На шее у него висел большой мешок с солью, которую он сеял в борозды, бормоча себе под нос:

– Я должен успеть все вспахать, – говорил безумец. – Должен успеть до темноты.

Люди пробовали его урезонить, но все уговоры были безрезультатны. Он смотрел на них диким взглядом и не подавал виду, что их слова доходят до него. Кто-то пытался остановить волов, но Одиссей направил их прямо на него и переехал бы плугом, если бы тот не отскочил в сторону. Пришла и Пенелопа с младенцем на руках, чтобы образумить его, но ни на ее уговоры, ни на агуканья малыша Одиссей не обращал никакого внимания. Пенелопа ходила за ним весь день, уговаривая его выслушать ее. Когда наступила ночь, слуги отвели ее домой, а Одиссей лишь выпряг волов и улегся спать на пашне. Проснувшись на рассвете, он с перепачканными песком бородой и волосами снова тупо принялся пахать прибрежный песок, как и прежде.

Таким Паламед и нашел его. Люди рассыпались по берегу, а его жена шла рядом с ребенком на руках. Одиссей, грязный и с безумным взором, погонял волов, беспрестанно бормоча:

– Я должен успеть до темноты!

Паламед не поверил в безумие Одиссея.

– Оно произошло слишком вовремя, – заявил он с презрением, надеясь вызвать у царя предательский гнев.

Лицо Одиссея было обожжено солнцем докрасна, поэтому заметить, покраснел ли он от гнева, было невозможно, и Паламед скоро оказался так же беспомощен, как и Пенелопа. Он бегал по пашне под обжигающим солнцем, еле переводя дыхание, повторяя повеление Агамемнона. Он пробовал остановить волов, но был сбит с ног и чуть было не растоптан. Он обратился к наблюдающим эту сцену старикам, но те просто развели руками. Паламед обливался потом, он был весь в грязи и синяках оттого, что упал под копыта волов. Он был смешон, и осознавал это. Группа зевак, хотя и обеспокоенная происходящим, тоже начала находить положение комичным. Вот уже некоторые из них откровенно смеются над ним.

Паламед вышел из себя. Одним прыжком он очутился возле Пенелопы, выхватил у нее младенца и бросил его на песок прямо под копыта волов. Лукавый царь, который ничего не замечал в течение двух дней, вдруг выдал себя целиком и полностью. Он со всей силы развернул плуг, а затем рванулся к головам пашущих волов и выхватил своего сына прямо из-под грозных копыт. Потом он повернулся к Паламеду и одним ударом сбил его с ног.

Притворяться безумным больше не было смысла. Одиссею пришлось поспешно обрести рассудок и выслушать посыльного со всем своим царским достоинством. Однако теперь смешным выглядел он.

– Не хотел бы я быть на месте Паламеда, – прошептал один старик другому, когда увидел, как серо-стальные глаза царя пристально глядят на посла Агамемнона.

– Ни один мудрый человек не потерпит, чтобы его выставляли на посмешище, и, хотя Одиссей и преданный друг, никому не пожелаю стать его врагом.

Потом, несколько лет спустя, до Итаки докатилась весть, что Паламед был предан смерти греками за то, что якобы имел дело с троянцами. Старики, склонив головы, все как один деловито качали бородами.

– Разве мы не говорили, что иметь нашего царя врагом мы не пожелали бы никому? – перешептывались они.

Тогда ходили слухи, что заговор Одиссея погубил невинного человека.

Как бы то ни было, Одиссей остался верен своей клятве Менелаю и принялся снаряжать свой флот. Он поцеловал Пенелопу на прощанье и с грустью смотрел, как она, держа на руках маленького мальчика, махала ему с берега. Пройдет двадцать лет, прежде чем Одиссей снова увидит свою жену и сына.

Обнаружение Ахиллеса

Когда Агамемнон взял верх над Одиссеем, его задача с другими царями намного упростилась. Последовав примеру Одиссея и уговорам, они постепенно собирались, пока не прибыли все цари, кроме одного, самого великого героя.

Это был Ахиллес, единственный сын Пелея и Фетиды, к тому времени ставший мужчиной и теперь известный своей силой, быстротой ног и красотой. Пелей слишком состарился, чтобы вести мощное войско мирмидонян, но в Ахиллесе видел своего преемника. Все были наслышаны о подвигах Ахиллеса, ведь его воспитывал кентавр Хирон, получеловек-полуконь, который был наставником многих героев. Говорили, что Ахиллес мог выследить самого быстрого оленя и догнать летящую стрелу, выпущенную собственной рукой. Он мог остановить взбешенный табун лошадей на полном бегу и схватиться один на один со львом или медведем. Все знали, что мать его – богиня, наслышаны были и о предсказании: ее сын превзойдет славой своего отца, могущественного Пелея.

К несчастью, имелось и другое пророчество о судьбе Ахиллеса, которое среброногая Фетида узнала от своего отца, старого, мудрого морского бога. Хотя ее сын и обретет величайшую популярность, жизнь его будет очень коротка. Он умрет на вершине своей славы перед вратами Трои.

Фетида в отчаянии хотела обмануть судьбу. Когда ее сын был еще младенцем, она отнесла его на серые грязные берега реки Стикс, которая протекала в царстве мертвых. Фетида опустила младенца Ахиллеса в бурные воды Стикса, куда даже духи не осмеливались войти, чтобы дать его телу бессмертие. Никакое оружие не могло бы теперь убить его. Богиня держала младенца за пятку, погружая его в воды Стикса, и лишь пятка осталась его уязвимым местом.

Не удовлетворившись этим, Фетида не прекратила попыток сделать своего сына бессмертным. Тогда ее остановил Пелей из опасения за жизнь ребенка, который не понял, что она делает. Фетида в гневе оставила своего мужа и вернулась в темные глубины моря. Она продолжала ревностно следить за жизнью Ахиллеса и, чтобы не пускать его на войну, в конце концов отправила его ко двору царя острова Скироса, чтобы он рос среди его дочерей. Здесь Ахиллес жил в уединении и из-за своей молодости и красоты очень походил на девушку, когда был одет в женское платье. Без посторонних глаз он мог скакать верхом и бегать или метать копье, но, когда он выходил среди принцесс и царь говорил: «Вот мои дочери», никто не мог бы отличить Ахиллеса, хотя все знали, что одной из принцесс был он.

Агамемнон отправил гонца, чтобы призвать Ахиллеса, но царь сказал:

– У меня только дочери.

И как посыльный ни старался, не мог понять, к которой из девушек ему следовало бы обратиться. Они все покраснели и смотрели на него удивленно. Ахиллес, который был тайно женат на одной из принцесс, Деидамии, дал слово жене и матери, что не выдаст себя. Поэтому он молчал, хотя сам горел желанием отправиться на войну.

В конце концов Агамемнон обратился к Одиссею, который придумал, как хитростью узнать правду. Он переоделся странствующим купцом, а не послом, и попросил позволения показать свои товары в царском дворце. Сначала Одиссей выложил драгоценные украшения: булавки, гребенки, браслеты – только женские безделушки и слишком дорогие для обыкновенных девушек. Поэтому в большой зал пришел слуга, посланный дочерьми, и попросил купца отнести его товар в покои принцесс. Слуги собрали украшения и коробки и все, что еще не было распаковано, и проводили купца по внутреннему двору туда, где ждали принцессы.

Одиссей внимательно рассматривал девушек, когда те, щебеча, восхищались его товарами. Каждая выбирала булавки и драгоценности, примеривала их, прохаживалась, надев их поверх платья или воткнув в прическу; и все же лукавому наблюдателю показалось, что одна из них выказывала меньше рвения, чем другие. Тогда он небрежно расстегнул перед ними еще один баул. В нем лежало еще больше украшений, еще больше редких вещиц, чем прежде, но среди них был и изумительный меч, такой, о каком любой мужчина мог бы всю свою жизнь мечтать, но так никогда и не получить.

Подошедшая третьей принцесса не могла отвести глаз от сверкающего меча. Она брала другие вещицы и играла с ними, но всегда находила предлог, чтобы положить их назад. Ее пальцы украдкой прошлись по лезвию к рукоятке, когда она думала, что торговец не видит. У двух других принцесс отложенные безделушки росли горой, но третья так ничего и не выбрала. Наконец купец сделал вид, что собирается уходить, и принялся складывать свой товар.

– Я должен идти, – сказал он, – но, возможно, в следующем году я снова приеду и привезу вам еще больше сокровищ. А вот третьей принцессе мой товар пришелся не по вкусу. Неужели здесь нет ничего, что она могла бы купить?

Третья принцесса заколебалась, однако решила рискнуть.

– Есть, – сказала она ясно, – я куплю меч.

– Ты получишь его в подарок, – сказал купец, – царскому сыну от царя. Ведь ты, должно быть, Ахиллес, а я – Одиссей и приехал к тебе с посланием.

Таким образом хитроумный Одиссей выполнил возложенное на него поручение, а Ахиллес был рад, что его обнаружили, потому что мечтал о больших приключениях. Он собрал своих людей и отправился в Авлиду, но его мать-богиня плакала, провожая сына в поход.

Ифигения

Агамемнон со своим войском встал лагерем в Авлиде. Черные корабли были оставлены выше отметки морских водорослей, кружащихся перед заливом. На некотором расстоянии от берега суда прибывших последними качались на якоре, их весла – под скамьями, а прямые паруса тщательно сложены. На бесчисленных дымных походных кострах воины варили смолу, плавили металл, жарили целые воловьи туши или приносили жертвы бессмертным богам. Ветер дул устойчиво с моря, разнося звуки лагерной стоянки далеко по нагорью, где пастухи могли слышать скрип тележных осей, стук молотков оружейников, мычание коров и невнятные крики людей. Каждый день прибывали новые силы, пока не стало казаться, что греческим воинам никогда не будет конца.

Главными среди героев были Ахиллес и Одиссей, однако имелись и другие почти равной им известности. С равнины Арголиды, где разводили лошадей, прибыл Диомед, возничий колесницы. Гигантский Аякс, принц с острова Саламина, носил щит из семи слоев лошадиной шкуры, украшенный бронзой. Щит прикрывал своего могущественного владельца с головы до ног, а Аякс размахивал им с легкой непринужденностью, хотя никакой другой человек не мог бы его поднять. С ним был его сводный брат Тесей, лучник, сын одной троянской принцессы, которую давным-давно похитил их отец. Второй Аякс, сын Оилея, был знаменитым копьеметателем и самым быстрым бегуном в войске после Ахиллеса. Самым уважаемым был седобородый Нестор из Пилоса. Он до сих пор командовал своим войском, хотя и имел взрослых сыновей-воинов.

Вот каковы были величайшие из вождей, однако, кроме них, прибыли еще сотни воинов. Самая могущественная экспедиция, которой еще не видел мир, была наконец подготовлена и ожидала лишь перемены ветра.

Но попутный ветер не спешил им помочь. День за днем он неизменно дул с востока. Запасы продовольствия были распакованы и съедены. Люди, наскоро расселенные в грубые жилища, покрытые дерном, начали роптать. Некоторые из царей открыто призывали отправиться назад по домам.

– Такой штиль, – говорили они, – знак недоброжелательства богов.

Дело усугублялось еще и тем, что они, к собственному неудовольствию, нашли Агамемнона заносчивым и надменным.

– Лучше быть подальше от властителей, откуда те не смогут предъявлять нам никаких требований, – утверждали недовольные.

Агамемнон, который слышал роптания, понимал, что среди его войска разброд и шатания. Если его армия разойдется по домам до того, как выступит в поход, его авторитет будет подорван, а сам он станет посмешищем всей Греции. Пока воины все еще держатся вместе, необходимо, чтобы ветер переменился. Царь разыскал Калхаса, предсказателя, который понимал настроение богов и умел предвидеть будущее.

– Ты должен подсказать мне, как получить попутный ветер, – сказал он.

Калхас пообещал дать ответ. Он провел много времени у алтаря, молясь и принося жертвы, прежде чем вернулся с печальным видом к царю.

– Нам действительно боги не благоволят. Будет лучше, если мы вернемся домой, – заявил он.

Агамемнон вскочил в негодовании.

– Это невозможно! – отрезал он и с силой ударил жезлом о землю. – Если даже ни один из нас не вернется, мы все же должны отплыть. Дай мне попутный ветер и надежду на славу! Пусть это будет стоить мне всего моего царства и даже жизни!

Старик в задумчивости неспешно теребил бороду.

– Это и в самом деле будет стоить человеческую жизнь, – ответил он. – Цена слишком высока, о царь! В последний раз говорю: распусти войско и отправляйся домой.

– Никогда! – с горячностью возразил Агамемнон. – Никогда! Ты думаешь, что это – игра, которую я могу прервать, когда пожелаю? Я поставил все на эту ссору, и если потерплю неудачу теперь, то лишусь всего. Скажи, какое бесценное сокровище могут потребовать от меня боги?

– Твою дочь Ифигению, – ответил прорицатель, вперив взор в землю.

Царь презрительно рассмеялся от облегчения.

– Я отдам ее богам с готовностью, – заявил он. – Я подумывал выдать ее замуж, как подобает, но боги могут сделать ее жрицей, если такова их воля.

– Ее нужно будет принести в жертву на алтаре Артемиды, – объяснил Калхас, – такова цена попутного ветра.

Агамемнона передернуло от ужаса. Его веселая молодая дочь – человеческая жертва! Отец вынужден пойти на такое! Никакая слава в мире не сотрет подобный грех.

– Это невозможно, – отрезал он. – Мы будем ждать здесь. Рано или поздно ветер переменится.

Ветер не изменялся, а спустя некоторое время и остальные вожди узнали ужасную весть от Калхаса. Многие, скорые на язык, тут же сказали, что все они предлагали свои жизни царю, а он-де не может пожертвовать одной-единственной жизнью. Хотя они и не желали смерти девушки, но были рады возложить вину на Агамемнона за роспуск войска.

В конце концов царь понял, что должен взять на себя либо неудачу, либо величайшее из преступлений. Агамемнон искренне любил свою дочь, но для него она значила меньше, чем его гордость. Он отправил посланца, чтобы тот привез Ифигению в лагерь.

Бедная девушка приехала, горя нетерпением и облаченная в свои лучшие одежды, ведь Агамемнон распорядился сообщить ей, что устроил ее помолвку с Ахиллесом. В этом, однако, царь несколько переусердствовал, поскольку его жена, Клитемнестра, настаивала на своем присутствии на свадьбе дочери.

Клитемнестра был сестрой Елены и гораздо более гордой, хотя и не такой красивой. Теперь ею овладел гнев на Агамемнона, столь же сильный, сколь боль от потери своего ребенка. Сама же девушка, сначала ошеломленная известием, проявила достойную удивления храбрость. И все упреки, которые жертва оставила невысказанными, обрушила на Агамемнона разъяренная мать.

– Я отомщу тебе, даже если этого часа мне придется ждать десять лет! – рыдала она.

Агамемнон отвернулся от нее, ничего не ответив. Он принял решение, и его гордыня не позволяла ему думать о женских угрозах, хотя ему была известна жестокая натура своей царицы. Его, возможно, больше тронули бы мольбы Ахиллеса, который расчувствовался от такой самоотверженности молодой девушки и готов был отказаться от своих надежд на славу и просить оставить ей жизнь. Однако не такой у царя был характер, чтобы смириться с неудачей, и Агамемнон скрепил свое сердце.

Ифигению привели к жертвеннику. Нож палача поднялся и опустился. Только боги знали, что то, что казалось безжизненным телом девушки, в действительности было телом оленя, ведь Артемида могла требовать, но в действительности никогда не приняла бы такое подношение. Богиня подхватила Ифигению на руки и отнесла ее в далекую Тавриду, чтобы сделать ее там жрицей.

Тело лежало на алтаре. Люди отвлеклись от жертвы посмотреть, не изменился ли ветер. Мгновенно все перемешалось, когда все радостно бросились к своим кораблям, топя память о содеянном в мыслях о будущей славе. Флот выступил из Авлиды, но герои вступили в войну, хотя и победоносную, но печальную из-за совершенного преступления. Небольшая урна с пеплом – вот все, что вернулось в многочисленные дома тех, что пали в сражении. А еще больше утонуло в морях.

Десять лет прошли медленно. В Итаке царица Пенелопа по ночам плакала об Одиссее, своем муже. В беспокойном царстве мирмидонян Пелей безуспешно боролся за порядок, тоскуя о помощи своего сына. В Микенах мрачная Клитемнестра точила острый топор для своего мужа. Народ Агамемнона с нетерпением ждал возвращения своего царя, и Клитемнестра тоже выжидала момента триумфального возвращения мужа, укрепляясь в своем решении убить его.

Часть первая

Начало

Троянские принцы

Часовые стояли на башнях врат Трои, смотря со стен на далекое море. Во внутренних дворах принцев, по всему городу люди были заняты тем, что приводили в порядок оружие. Маленькие мальчики подносили взрослым инструменты, бегали за салом для ремней или собирались стайкой, чтобы послушать историю какого-либо интересного предмета, принесенного для ремонта. Одни лишь принцы отсутствовали, собравшись в высоком зале Приама, чтобы уточнить свой ответ послам приближающихся греков.

Приам со стариками сидел в центре зала, а его пятьдесят сыновей и их кузены располагались по обе стороны. Старый Антенор держал жезл говорящего, но молодые люди не желали его слушать. Они вытянули ноги и откинулись на спинки кресел с неприкрытой дерзостью или оборачивались, чтобы переговорить друг с другом. Парис шутил с окружающими и беззаботно смеялся. Антенор обратился к нему, белый жезл задрожал в его руке от негодования.

– Ты говорил нам, что грекам до нас не доплыть, – заметил он с уничтожающим презрением.

– Я утверждал, что Менелаю их не собрать, – парировал Парис, почесывая ногу. – Он и не собрал. Его брат Агамемнон ведет войско.

– Какая разница, если они уже здесь?! – воскликнул старик.

– Только в том, – ответил Гектор, предводитель братьев, неторопливо поднимая голову от скрещенных рук, – что греки приплыли сюда не просто за Еленой, иначе их привел бы сам Менелай. Неужели ты думаешь, что такая мощная армия послушно отправится домой без сражения, после года подготовки к войне?

– Мы только что выслушали Менелая, – сказал Антенор. – Он требовал только Елену и удовлетворения за нанесенное оскорбление.

– Менелай – глупец, – отрезал Гектор. – Он не видит дальше собственного носа. Троянские принцы! Настоящий посол Агамемнона – Одиссей, которого вы только что слышали. Хотя он и изумительный оратор, вы не должны обманываться, ведь из его слов ясно, что война уже началась. Несколько месяцев назад наш отец Приам разослал гонцов во все города страны и на острова, прося их поддержать нас. И вот греческий флот напал на них. Многие города подверглись осаде, а цариц взяли в плен ради выкупа. Фиванский царь и его семь сыновей героически погибли за наше дело. Люди умирали за нас, троянских вождей, и мы не можем теперь отказаться от войны.

– Горька твоя печаль о Фивах, – смело отвечал Антенор, – но смотри, не навлеки такую же участь и на Трою. Даже при том, что Андромаха, твоя жена, потеряла отца и семерых братьев в Фивах, тебе не подобает призывать к войне в отместку за свои личные потери.

Послышались гневные восклицания принцев, пока Гектор, покраснев от невысказанной ярости, стоял и пытался обрести самообладание.

– В такие времена людей обидеть легко, – сказал он наконец. – Лишь за несколько минут до этого Полидамас здесь объявил, что я тороплю войну, потому что надеюсь покрыть себя славой как самый великий из вас всех воин. Если бы не день траура в моем доме, вы оба раскаялись бы в сказанном. Но так и быть, я не буду больше ничего говорить, пусть решают собравшиеся здесь принцы.

Он уселся и снова спрятал лицо в ладонях, а в это время со всех сторон послышался гомон негодования, исходящий от принцев.

– Говорю же, мы погибнем так же, как Фивы! – старался перекричать шум Антенор. – Само имя троянцев исчезнет с лица земли!

– Этому никогда не бывать! – заявил серьезный молодой Эней, сын богини Афродиты от Анхиса, который доводился царю кузеном. – Моя мать предсказывает, что от меня произойдет великий народ и что он будет править самими греками и всеми остальными народами, живущими даже у столбов Геракла, которые находятся на краю света.

– Пусть даже и так, – кричал жестокий молодой Троил, – а я со своими братьями, которые доводятся сыновьями Приаму, буду править тобой в Трое.

Он положил руку на свой меч и пожирал взглядом Энея, который с вызовом смотрел на него.

Старый Приам сделал знак Антенору, и председатель собрания уселся с хмурым видом, а царь в это время медленно поднялся на ноги. Старик держался с большим достоинством, ведь он был царем вот уже пятьдесят лет. Даже два готовых сцепиться юнца отвернулись друг от друга, а ропот и перешептывания собравшихся стихли.

– Давайте не будем ссориться и гадать о будущем, – начал наконец Приам в неспешной манере, присущей всем старикам, которым трудно повышать голос, чтобы их услышали. – Наша судьба еще находится в урнах Зевса, и никакой смертный не может знать, какой она будет. Наш ответ этим двум послам касается теперь нас, и я говорю – война должна быть. Гектор торопит развязать войну ради своей жены, да у нас просто нет другого выбора. Вы все знаете, что греки уже осаждали Трою прежде в моем детстве, убили моего отца и увели мою сестру с собой в рабство. Поэтому я недолюбливаю греков, но все же, когда прибыли первые послы от Менелая, я просил тебя, Парис, вернуть Елену мирно. Ты тогда сказал, что Менелай не может собрать армию и что для нас будет позором уступить его угрозам. Мы бросили ему вызов, и послы отправились по городам нашего союза, чтобы весь Восток принялся готовиться к войне. Теперь война у нашего порога. Давайте разобьем греков наголову и не оставим ни одного воина из армии Агамемнона, чтобы тот не мог возвратиться домой и хвастать о своих победах.

– Война у нашего порога! – нетерпеливо повторяли принцы, но старики вокруг царя сидели молча и с серьезным видом.

– Гектор! – обратился Приам к своему сыну. – Мы устроим сражение на берегу или позволим грекам высадиться и встретим их на равнине у наших ворот?

Гектор снова поднял свою великолепную голову и вперил взгляд своих ярко-синих глаз в царя.

– На берегу, – сказал он быстро. – Позже, если им удастся всеми силами высадиться на сушу, мы уничтожим их на открытой равнине. Позади Трои находятся чащобы Идских гор, так что осада нам не грозит, потому что они не осмелятся окружить нас, в противном случае мы их сильно удивим. Они должны стать лагерем на берегу около своих судов, ведь если мы сумеем их сжечь, им не на чем будет спастись, и они все погибнут.

Принцы одобрительно кричали и стучали мечами о свои панцири, ведь многие пришли на совет уже в полном военном облачении. В зале поднялся такой шум, что некоторое время они не слышали рева труб. Часовые на башнях у врат города подняли тревогу. Темное море уже пестрело парусами, бесчисленными, как лепестки вишневого дерева, несомые ветром. Народ поспешил к стенам и крышам зданий, а в это время в воздух поднялся шум тысяч голосов.

Храмы богам стояли тесной группой в цитадели, которая представляла собой небольшую крутую возвышенность в центре города. Там находилась скромная деревянная святыня Афины – Палладий, ее изображение, грубо вырезанное и невероятно старое, и все же ценимое выше других. Его считали упавшим с неба, и легенда гласила, что, пока Палладий находится в цитадели, Троя выстоит. Рядом располагался храм Аполлона, выстроенный гораздо позднее из белоснежного мрамора с колоннадой вокруг.

Когда принцы, поднятые шумом, поспешили наконец из зала дворца Приама, жрица Аполлона вышла из тени храмовых колонн – стояла и смотрела на них.

Бледная, словно мраморная статуя, жрица казалась крошечной фигуркой, одетой в снежно-белые одежды. Пепельно-белые волосы свободно струились по ее плечам из-под шерстяной полоски, которая служила отличительным знаком ее священной миссии. Кассандра, став жрицей, превратилась в вечную невесту Аполлона и посвятила свою жизнь ему, который наградил ее даром предвидения будущего. Позднее она захотела нарушить свои клятвы и выйти замуж, но Аполлон в наказание за это добавил проклятие – Кассандре никто никогда не верил.

Принцы помоложе побежали бегом через площадь к воротам, а Кассандра с безразличием дала им пройти, ведь пророчество, которое переполняло ее, предназначалось не для них. За ними несколько медленнее шла группа старших, среди которых возвышалась над остальными крупная голова Гектора. Внезапно Кассандра принялась рвать на себе волосы, крича, словно умалишенная.

– Смотрите! – кричала она, указывая в пустоту. – Труп Гектора волочит за собой в пыли греческая колесница. Смотрите, наши враги смеются! Троя в огне! О, горе мне! Агамемнон, жестокий Агамемнон! – снова и снова вопила она, пока Гектор подзывал храмовых служек, которые прибежали на крики своей хозяйки.

– Отведите ее в храм, – строго приказал он. – Обращайтесь с нею любезно, но держите взаперти, пока она пребывает в безумии. Не к лицу дочери царя с дикими криками бегать по улицам. Она слишком нежна для войны, и ужас вызывает у нее дикие видения. Конечно, с нашей победой ее ум оправится.

Гектор спокойно повернулся, чтобы уйти, хотя на сердце у него было тяжело от безумия сестры. Кроме того, в своем меланхоличном настроении он тоже увидел свое будущее, которое показалось ему ужасным, сверх всяких человеческих представлений. Но было слишком поздно пойти на мировую с честью, поэтому он улыбался, пока шел к валу, чтобы все видели, что их предводитель с радостью хочет посмотреть на своих врагов.

Самый первый

Лаодамия стала супругой совсем недавно, и большой дом, который возводил ее муж, был еще не достроен. Зал едва только успели покрыть крышей, а склады и навесы для скота еще не были и начаты. Однако ее покои были закончены, хотя детали большой разборной кровати, которая будет стоять там, были сложены у стены. Протесилай собственноручно украсил ее картинами, красиво инкрустированными золотом и слоновой костью, и теперь его молодая жена не позволит ни одному ремесленнику здесь прикоснуться к ней. Пока же она все еще спала на грубом соломенном тюфяке, второпях постеленном для нее, когда они с Протесилаем поженились.

Ночь стала для нее самым счастливым временем, потому что она могла мечтать о своем муже. Прежде чем он отплыл в Трою, Лаодамия приказала снять с его лица восковую маску и искусно ее раскрасить. Теперь она заставила художника закончить всю фигуру, на которую надела одежду Протесилая. При тусклом свете в самом темном углу комнаты ей иногда казалось, при беглом взгляде, что это действительно ее муж. Лаодамия суеверно считала, что если ей так покажется на закате, то ночью она увидит мужа во сне. Иногда примета сбывалась, но видение всегда было тягостным и приносило повергавшее в ужас чувство печали. Ей в голову приходило много слов, но она так и не могла выбрать, что сказать. Лаодамия пристально вглядывалась в него, а он в нее в отчаянном, болезненном молчании, пока короткая ночь не заканчивалась и она не оставалась снова в одиночестве.

Царь и царица были ласковы с их странной, грустной невесткой, но им казалось, что они едва понимают ее. Дело в том, что они были стары и знали, что время идет, хотя и медленно. Через год или два, когда Троя будет взята, их сын снова вернется к ним. Для Лаодамии же годы, что были впереди, казались такими черными и длинными, что она не могла представить, что они все-таки минуют. Как ни старалась, она не могла убедить себя, что время счастья может вернуться.

А пока она долгие часы проводила в своей комнате в слезах или молча бродила по незаконченным внутренним дворам своего дома. Она убрала свои богатые наряды с яркими вытканными узорами и облачилась в белое, словно простая рабыня или вдова. Старики родители качали головами, встревоженные ее худыми костлявыми плечами и заострившимся лицом, которое казалось таким же белым, как и ее одежды.

Наконец в те длинные недели, пока суда греков стояли в Авлиде, Лаодамии приснился другой сон. Ей привиделось, что у нее отросли крылья морской чайки и она полетела над океаном, чтобы соединиться со своим возлюбленным, хотя и не знала, где тот находится.

Она нашла любимого стоящим на носу его корабля в полном боевом облачении. Его лицо выглядело странным и горело нетерпением, и он не подал вида, что заметил ее, когда она пролетела у него над головой с жалобным призывом, потонувшим в скрипе весельных уключин и громких людских криках. Протесилай прикрылся щитом, когда мимо просвистел камень.

Теперь Лаодамия увидела, что в море теснилась тысяча судов. Вода стала от них черной. Когда они приближались к суше, их длинные весла ползали по поверхности, словно лапы жуков.

На берегу пращники трудились, как сумасшедшие, осыпая корабли залпами камней вместо приветствий.

Однако защищавшиеся щитами копьеносцы встали стеной, заградив собой гребцов, чтобы корабли могли пристать к берегу.

Многочисленные ряды воинов у кромки воды сдвинулись и разомкнулись при громком крике: «Гектор!» – и великан вышел вперед в сверкающем панцире. Он казался громадным – семь футов от гребня из рыжего конского волоса на шлеме до ремешков его сандалий, – весь закованный в бронзу. Его огромное копье пожаром горело на солнце. Его громогласный призыв был слышен сквозь шум:

– Смерть первому, ступившему на землю!

– Смерть первому! – вторила толпа, стоящая за ним, и потрясала лесом копий.

Пращники прекратили осыпать наступавших камнями, чтобы не ранить своих, когда завяжется сражение. Теперь и скрип весел тоже затих, поскольку корабли в замешательстве спутали порядок, ведь никто не желал причалить к берегу первым. Во внезапном затишье резко разносились крики перепуганного кормчего.

Протесилай огляделся вокруг. С обеих сторон передовые суда в беспорядке пытались отступить назад, а задние нажимали на них. То здесь, то там возникала опасность столкновения. Внезапно он поднял свое копье и крикнул своим гребцам. Их весла погрузились в воду, и его корабль помчался вперед к берегу.

– Смерть первому! – вопила толпа троянцев.

– Бессмертная слава! – крикнул Протесилай и прыгнул.

Он приземлился у кромки воды, слегка споткнувшись, когда у него под ногами осыпалась галька. Не успел он выпрямиться, как Гектор набросился на него. С громким треском копье троянца проткнуло щит и нагрудную пластину Протесилая, припечатав его к земле. Его шлем сверкнул на мелководье и исчез из виду.

Теперь корабли потянулись к берегу, и у кромки воды завязалась битва. Позади передних рядов люди хлопотали, поднимая поверженного Протесилая. Они наконец извлекли его из воды, но Лаодамия увидела его бессильно запрокинутую назад златовласую голову и поняла, что он мертв.

Странно, но при виде этой ужасной картины Лаодамия не впала в отчаяние. Скорее, это придало ей надежду, что боги возымеют жалость, ведь это они предоставили ей видение еще не свершившейся трагедии. С того времени она провела много дней у алтарей богов, особенно Зевса и Гермеса, посыльного снов.

– Дайте побыть с моим мужем хоть три часа после его смерти, – молила она. – Если ему суждено погибнуть, верните его мне хотя бы ненамного, до того как он отправится в страну мертвых.

Через некоторое время тяжесть с ее сердца упала, поскольку она верила, что ее молитвы не останутся безответными. Хотя ей больше не снился муж, она сочла это добрым знаком и оставила алтари богов, чтобы ждать любимого супруга в своих покоях. Она ничего не ела и, похоже, больше не спала, превратившись в бледное изнуренное подобие себя, но ей было все равно.

Однажды вечером на исходе длинного летнего дня, по привычке бросив через плечо взгляд на статую, Лаодамия снова представила, что статуя ожила. Сердце у нее забилось чаще, но она больше не стала смотреть на статую.

«Это – лишь мое воображение, – подумала она. – Придет время, и мой муж явится ко мне живой».

Что-то зашевелилось в темном углу позади нее. Это была вовсе не статуя, а сам Протесилай, тяжело опирающийся на свое копье, с его волос капала вода. Лаодамия вскочила на ноги и бросилась в его объятия.

Они долго целовались, слова им были не нужны. Однако в конце концов они оба уселись, а Лаодамия прислонилась к плечу своего мужа. Знакомое уныние ее снов теперь охватило ее. Перед долгим расставанием она не могла ничего сказать ему.

– Неужели у тебя не находится для меня слов? – спросил он наконец. – Я должен сойти на нарциссовые поля Элизиума, где живут духи мертвых героев и где любовь теней столь же слаба, как их расплывчатые фигуры. Пока в нас есть жизнь и силы, говори со мной о нашей любви.

– Я не могу говорить, – с болью сказала Лаодамия. – Не думаю, что мой голос будет слышен на земле. Жди меня в нарциссовых долинах, можешь быть уверен, что я скоро последую за тобой.

Он разжал ее объятия и медленно встал. Они напоследок обменялись долгими взглядами.

– Приходи скорее, – наконец тихо сказал он. – Воспоминания теней ослабевают в сумеречной стране Аида. Самые последние рабы на земле счастливее призраков в долинах Элизиума. Приходи скорей, пока я тебя не забыл.

Лаодамия разомкнула бледные уста, чтобы ответить, но ее муж исчез, лишь восковая фигура неподвижно высилась там, где прежде стоял он. Лаодамия опустилась на кровать, она не проливала слез, но дух ее был сломлен. Отвернувшись к стене, она пролежала так без слов и движений, пока не умерла.

Греки, когда победили в сражении при высадке на землю Трои, а черные корабли пристали к берегу, воздвигли Протесилаю высокую насыпь. В ней они захоронили его прах вместе с его оружием и броней и говорили:

– Это действительно был храбрый поступок. Протесилай был первым и обрел бессмертную славу. Такого героя нужно подобающе отправить в страну мертвых.

Общий сбор

Черные суда стояли бок о бок на берегу. Среди палаток раздавались воинственные крики, призывающие героев сразиться под командованием Агамемнона. Сам же Агамемнон, одетый в полную броню, но держащий серебряный скипетр власти вместо копья, прохаживался между рядами хижин, производя осмотр готовности своего войска. Там, где он видел готовых к сражению, он хвалил солдат, но, если кто-то все еще не был готов к битве, не скупился на упреки.

Прежде всего Агамемнон пришел к палаткам Диомеда, где слуги устанавливали корпус ярко окрашенной колесницы на раму. Около них возница держал пару великолепных белых лошадей, кожа их упряжи была окована серебром и золотом. Сам Диомед у входа в свою палатку надевал шлем, а из палаток его товарищей по оружию в это время пчелиным роем выбегали воины.

Рядом с Диомедом стоял Аякс Большой. Его воины были пехотинцами, так как они жили на маленьком скалистом острове, не подходящем для разведения лошадей. Так огромен был этот герой, что самый высокий из его солдат едва доставал ремня его шлема, который застегивался под подбородком. Его большой щит из кожи и бронзы, висящий на широкой полосе на его плече, закрывал его почти до земли. Рядом с ним, едва выше его локтя, стоял Тесей, его брат, вооруженный луком из отполированного рога и колчаном со стрелами. Тесей вообще не носил никакой брони, даже нагрудной пластины, поскольку прятался за щитом своего брата. Они вместе составляли смертельно опасную пару.

Агамемнон прошел мимо Аякса и Тесея к благородному Одиссею, который закреплял серебряные застежки своих наголенников вокруг щиколоток. За ним стоял Аякс Малый, сын Оилея. Его воины находились в полной боевой готовности, они были пращниками и лучниками, не облаченными в броню. Волчьи шкуры, завязанные за передние лапы вокруг шеи каждого, служили грубым щитом. Левой рукой воин мог натягивать нижний край шкуры и держать ее подальше от тела, защищая его от летящих снарядов. Каждый нес пращу из свитых полосок ткани и суму, полную камней, или лук с колчаном стрел. Агамемнон прошел мимо, ничего не сказав, обращая мало внимания на таких легковооруженных воинов, которые никогда не осмелятся подойти, чтобы накрыть неприятельские отряды с рядами копьеносцев. За его спиной послышался ропот, потому что он не похвалил их боевую готовность.

Рядом с ними располагались палатки Ахиллеса. Здесь слуги чистили его коней, сам он сидел у входа в палатку, а пленницы подносили ему вино. Вокруг него слуги обносили мясом его солдат, не обращая внимания на крики и суматоху большого войска, готовящегося к схватке.

– Сын Пелея! – закричал Агамемнон, останавливаясь. – Долгое время ты хвастался, что ты и твои люди первые в сражениях. Аякс и Диомед уже готовы, а ты тут рассиживаешь! Вероятно, ты боишься противостоять Гектору, опасаешься, как бы тот не доказал, что превосходит тебя в боевом искусстве, и не лишил тебя славы.

И больше не говори мне о своей матери-богине! Божественное происхождение доказывают делами, а не словами!

Красивое молодое лицо Ахиллеса стало мрачным, как зима.

– Не смей говорить со мной о моей храбрости, бессовестный царь! – закричал он. – Я доказал ее в Фивах. Где был ты, когда брали город и семь царских сыновей пали от моей руки?

– На своем месте, – парировал царь. – Во главе своего войска.

Ахиллес рассмеялся.

– Быть царем, несомненно, великая часть, – ответил он. – Царь остается во главе своей армии, а в сражения посылает других. А когда те захватывают города, он берет лучшее из добычи, ведь он – царь.

– Неужели? – ответил Агамемнон, став алым от гнева. – Как это я об этом не подумал! А вот тот юный пленник в алой с золотом тунике не был выставлен как добыча из Фив, чтобы, как ты говоришь, царь мог выбрать.

Ахиллес угрожающе встал:

– Я не утаивал никакой добычи! Этот юноша не был взят в плен там.

– И где же ты взял его в плен?

Ахиллес улыбнулся.

– Царь крепко спал прошлой ночью, – ответил он с издевкой, – надеясь, что в темноте Гермес, посыльный Зевса, принесет ему вещий сон. Сны царей важны и не должны быть пропущены. Потребность во сне простого героя, сына богини, гораздо меньше. Знай, этот юноша – троянец, а не фиванец. Его имя – Ликаон, и я захватил его в плен сегодня ночью в саду за Троей на предгорьях Иды, где он рубил побеги диких фиговых деревьев, которые они используют для поручней колесниц.

– Ты был за Троей?! – в изумлении воскликнул царь.

– За Троей? – переспросил Ахиллес. – Я был рядом с ней. Троянцы больше никогда не будут чувствовать себя в безопасности на Идских склонах. Эней, сын Анхиса, пас там их скот. Он бросил стадо и побежал по холмам, и, если бы не темнота, ему от меня не удрать бы. Но все равно я возвратился с добычей и с этим мальчиком, сыном Приама.

– Тебе следовало бы его убить, – заявил Агамемнон. – Мы не можем держать пленных, особенно царских сыновей.

– Он еще ребенок, – беспечно возразил Ахиллес. – Разве я могу убивать детей? Я продам его в рабство за морем, если ты боишься его. Но теперь, царь, я и мои люди устали и еще не поели. Когда мы бросимся в бой, ты непременно станешь свидетелем нашей доблести, но сейчас проходи мимо и раздавай приказы тем, кто не знает, как постоять за себя.

Проглотив свою ярость, Агамемнон заметил, что Паламед, который стоял лагерем рядом с Ахиллесом и слышал ссору, злорадно смеялся вместе со своими воинами. Царь прошел, ничего ему не сказав, поскольку он уже знал, что Паламед жаждет быть главнокомандующим.

Из палаток и хижин высыпали люди, неисчислимые, словно листья дубов или цветы на равнине Скамандра, где они сражались. Афина, дочь Зевса, отложила свои разноцветные мирные одежды, сотканные собственными руками, и теперь, невидимая, проследовала через лагерь в полном боевом облачении, воспламеняя мужские сердца. Земля громоподобно стонала под копытами и ногами, когда герои в своей сверкающей бронзовой броне выступили в поход, словно распространяющийся лесной пожар.

На небольшом холме на равнине, откуда вид был лучше, чем со стен, стояли быстроногие стражи Трои. Теперь они поспешили в город с предупреждением, и ворота широко открылись. Оттуда высыпало войско троянцев, выкрикивая странные возгласы, словно галдящая птичья стая. Из азиатских городов прибыли бесчисленные цари. Из дальних степей прибыли племена кочевников, одетые в звериные шкуры и питающиеся кумысом. За своими вождями следовали темнокожие воины из далекой Эфиопии, которая, как считалось, находится на краю света.

Высоко наверху невидимые боги распределялись, на чьей они стороне. Над греками парил Посейдон, морской бог, и с ним были Гера, Афина, Гефест и Гермес, посыльный Зевса. Над троянцами возвышался золотой Аполлон, рядом с ним стояли Арес, Артемида и Скамандр, бог желтой реки, катящей свои воды через Троянскую равнину.

Теперь Зевс, властелин богов и людей, посылал громы и молнии, и Идские горы дрожали вдоль всех лесистых гребней. Армии столкнулись, началось сражение. В воздухе повисла дикая неразбериха звуков – крики победителей, ржание испуганных лошадей, стоны умирающих. Красные гребни воинов встречались и расходились, подобно двум бурным потокам во время наводнения.

На правом фланге жаркого сражения Диомед рассеял троянцев, но Гектор напал на центр греков, словно лев на стадо овец, гоня Агамемнона и Аякса перед собой, пока спохватившийся Диомед не прекратил преследования и не вернулся им на помощь. На левом фланге союзники Трои, возглавляемые огромным Кикном, отогнали легковооруженных пехотинцев почти до кораблей. При этом Ахиллес, видя поражение, кликнул своих мирмидонян и очертя голову бросился в гущу сражения. Он помчался в колеснице, запряженной белыми конями, напоминая самого великолепного Аполлона. Союзники Трои в страхе стали отступать за Кикна, который, огромный и бесстрашный, встретил колесницу на бегу.

Несущее страх копье Ахиллеса, слишком огромное для других, сверкнуло в воздухе и пробило щит Кикна и нагрудную пластину, но он выдернул его со смехом. Собственное оружие Кикна ударило в щит Ахиллеса с такой страшной силой, что его владелец пошатнулся, но возничий натянул поводья коней и остановил их в облаке пыли, иначе Ахиллес выпал бы на землю.

– Твоя броня, возможно, и лучше, – дразнил Кикн, – но тебе она нужна больше, чем мне. Я ношу панцирь просто напоказ, ведь я – сын Посейдона, и никакое оружие не может меня поразить.

Он опустил свой щит и оставил неприкрытыми руку и плечо.

– Возьми свое копье назад! – проворчал Ахиллес сквозь зубы и бросил его со всей силы.

Оружие рикошетом отскочило от обнаженной руки Кикна, не оставив даже метки. Кикн рассмеялся, закинув голову.

Ахиллес вытащил меч и перешагнул через поручни колесницы к своему противнику.

– Я, по крайней мере, могу разрубить твою броню на части прямо у твоих ушей, – пригрозил он.

И чтобы слово не расходилось с делом, принялся крушить шлем и щит своего врага с такой силой и скоростью, что Кикн в ошеломлении отступил, в то время как большие куски кожи и бронзы словно бы парили в воздухе.

Кикн отбросил бесполезные остатки своего щита и поднял меч, чтобы отразить град ударов. Они теперь сыпались на его лицо и шлем столь плотно, что он, оглушенный и ослепленный, отступал все быстрее и быстрее, тщетно ища способ спастись. Он вдруг споткнулся о камень и упал навзничь. Через мгновение Ахиллес был уже на нем, круша мощную грудь великана огромным щитом. Бросив меч, герой наклонился вперед и перекрутил могучими руками ремни шлема своего врага.

– Если тебя нельзя проткнуть, тебя можно задушить, – выдохнул он.

Через минуту все было кончено. Троянские союзники, видя своего предводителя мертвым, побежали, вопя, прочь от жестоких мирмидонян. Ахиллес, переступив через своего противника, чтобы снять с него остатки брони, замешкался на мгновение, а потом оказалось, что он видит лишь траву, где лежало тело. Хотя Посейдон не сумел спасти своего сына от предназначенной ему судьбой смерти, он не дал Ахиллесу возможности торжествовать победу над его телом. Подхватив Кикна на руки, он перенес его домой, где его друзья могли совершить погребальный обряд.

Ахиллес осмотрелся и увидел, что Гектор снова побеждает греков в центре. Он только что положил конец преследованию мирмидонян и вновь намеревался помочь, но Гектор также отступил, чтобы укрепить свои разбитые фланги. С наступлением ночи обе стороны разошлись, потрясенные резней. Греки отошли к своему лагерю, а троянцы – в город. Всю ночь большие похоронные костры горели на побережье, а из Трои в это время слышался плач скорбящих женщин.

Троил и Крессида

История Троила и Крессиды описывает греческого прорицателя Калхаса как дезертира из Трои. Посланный к грекам в Авлиде, Калхас узнал от богов в видении, что они считают дело греков правым и что оно победит. Поэтому он связал свою судьбу с Агамемноном, предоставив своих соотечественников их судьбе.

Весть об этом дезертирстве была встречена в Трое с большим гневом. Калхас оставил свою дочь, Крессиду, на попечении ее дяди Пандара. Она теперь экономно вела дом, встречалась с немногими и была достаточно благоразумной, чтобы казаться довольной, когда троянцы отказались отдать ее отцу. Таким осторожным поведением она завоевала друзей, которые могли бы защитить ее, и жила спокойно в Трое, несмотря на войну, пока Троил, самый храбрый из юных принцев, безумно не влюбился в нее.

Крессида была далека от намерения навлечь на себя зависть, получив любовь самого сильного и самого красивого из неженатых сыновей Приама. Правда, она была польщена, но вскружить ей голову было не так-то легко. Так как она никогда не появлялась в компании, у Троила не было возможности встретиться с ней на улице. А теперь, когда мужчины отправились на войну, она даже не выходила за пределы города.

Почти ежедневно старики и женщины собирались на городских стенах, чтобы наблюдать далекое сражение на равнине между греками и троянцами. Крессида ненавидела многолюдье подобных мест, потому что прежние друзья ее отца смотрели на нее с жалостью и перешептывались друг с другом при ее приближении. И все же ее привлекало зрелище битвы, поскольку она безгранично любила доблесть и отвагу. Ее лицо загоралось гордостью, когда Троил возвращался в город с триумфом, держа какой-нибудь яркий щит или богатую нагрудную пластину, отобранные у врага. Однако, когда другие устремлялись к воротам, чтобы поприветствовать победоносного героя, Крессида скрывала лицо под вуалью и шла домой, чтобы он не увидел ее.

Такая осторожность Крессиды не гасила любовь Троила, а скорее воспламеняла ее. Не имея возможности заговорить с ней, влюбленный обратился к ее дяде, который в отсутствие ее отца был ее опекуном.

Пандар, честолюбивый человек, загорелся желанием увеличить собственное богатство союзом племянницы с одним из самых известных сыновей Приама. Не исключено, что и царство может перейти к Троилу. Ведь уже один принц захвачен в плен, а двое других убиты. Во время войны может случиться все, что угодно. Пандар тайно подстрекал врагов Калхаса открыто выступать против Крессиды, поскольку желал иметь причину для создания союза сторонников Крессиды.

Все шло согласно плану. Испуганную Крессиду без труда привели на собрание ее друзей в доме принца Деифоба. Здесь Пандар хитростью предоставил Троилу возможность несколько минут побыть наедине с дамой его сердца. Крессида, смущенная и благодарная, не сильно отвергала его любовные излияния. Новое свидание принесло лучшее понимание, и Крессида приняла его любовь.

За этим последовало счастливое время тайных свиданий. Теперь Крессида тихо напевала, сидя у прялки или расчесывая светлые волосы, которые были ее самой большой гордостью. Каждый день она улыбалась со стен города Троилу, который сдвигал назад свой видавший виды шлем со лба, сияя от гордости. Он стал героем из героев. Он завоевал в очередном сражении огромный черный щит, украшенный выкованными серебряными звездами, который исчез после того, как он пронес его с триумфом через город. Некоторые женщины шептались, что его нужно искать в зале дома Крессиды.

Выражение «щедр, как Троил» вошло у троянцев в поговорку в те дни. Троил, который всегда пользовался уважением, как воин, неожиданно стал известен. Женщины восхищались развевающимся гребнем его шлема и великолепной броней. Мужчины называли его вторым Гектором. Остальные амбициозные принцы, такие, как темноволосый юный Эней, хмурились.

Тем временем Калхас не прекращал попыток воссоединиться со своей дочерью. Когда некий важный троянский придворный был наконец взят в плен, Калхас обратился к Агамемнону, который согласился предложить пленника в обмен на Крессиду.

– Я отправлюсь с этим поручением к троянцам, – вызвался красавец Диомед. – Я слышал, что Крессида красива и что у нее волосы такие же золотые, как у Елены. Может, я получу в награду за спасение ее улыбку, если только у нее в Трое нет возлюбленного.

– Крессида благоразумна, – беспечно ответил Калхас, – и жила в уединении, не питая особой склонности к троянцам. Как верная дочь, она приберегла улыбки для друзей своего отца.

Царь Приам с готовностью согласился на условия, поставленные Диомедом, так как хотел спасти своего отважного благородного придворного, а о Крессиде он и не думал. Гектор тоже согласился, хотя и с грустью, поскольку знал тайну Троила.

– Это трудное испытание для девы, которая желает остаться с нами, – сказал он. – Я должен, по крайней мере, пойти и сообщить ей эту весть.

Троил действительно был с Крессидой, как и предполагал его брат, и ничто не могло утешить его безумную печаль. Он приник к своей возлюбленной и клялся, что не отпустит ее. Крессида со своей стороны была спокойна, хотя и очень бледна.

– Верь мне, – сказала она, чтобы успокоить его. – Разве я не клялась, что раньше солнце упадет с небес и расколется об Идские горы, чем я предам тебя?

– Как я буду жить, если ты оставишь меня?! – с болью воскликнул Троил.

– Верь мне, – повторила она. – Я знаю, как обмануть моего отца. Я придумала хитрость, которая убедит его отправить меня назад как можно скорее.

– И как скоро? – нетерпеливо спрашивал Троил, озаренный внезапной надеждой.

– Через десять дней, – уверенно ответила Крессида. – Клянусь, на десятый день я вернусь.

Троил снова сжал ее в объятиях, но Гектор, услышав о прибытии Диомеда, прервал нежное прощание влюбленных.

При встрече с Диомедом Крессида вздрогнула от неожиданности. Они с Троилом были на первый взгляд сильно похожи. Оба были златовласыми, голубоглазыми и необычно высокими, хотя Диомед был шире в плечах и румянее. Он улыбался Крессиде с видом добродушной уверенности в себе, и Троил немедленно возненавидел его за это.

– Госпожа Крессида – любимица Трои, – натянуто сказал Троил. – Если с ней что-нибудь случится по твоей вине, берегись! Я убью тебя и брошу на растерзание стервятникам, даже если за тобой будет стоять вся греческая армия.

– Я не привык разбрасываться обещаниями, – небрежно ответил Диомед, забавляясь угрозой Троила.

– Обещай! – закричал в ярости Троил, положив руку на рукоять меча.

– Успокойся, Троил, – ласково сказал Гектор. – Какой вред он может причинить Крессиде? Помни, он сопровождает ее к отцу.

Диомед хитро улыбнулся Крессиде, покрасневшей с досады на своего возлюбленного, который был так несдержан и смешон.

– Я с удовольствием поеду с Диомедом, – отчетливо произнесла она и подала руку греку. – Я польщена, что мой отец посылает за мной такого отважного героя.

– Крессида! – в отчаянии воскликнул Троил.

Та остановилась, полуобернувшись.

– Через десять дней? – переспросил он.

Крессида поспешно отвернулась от него.

– Я же дала слово! – сказала она, не сумев скрыть раздражения.

Троил и Пандар поднялись на рассвете на десятый день и заняли позицию на стене над вратами. Греки встали лагерем далеко у своих судов, поэтому весь день через ворота шло оживленное движение, благо быстрые часовые с равнины не сообщали, что враг выступил, дабы начать сражение. За стенами крепости под присмотром пастухов паслись овцы и волы. Женщины отправились стирать одежду в Скамандре. К городам, которые послали Приаму войска, отправились гонцы. Караульные у ворот слонялись без дела, поскольку в течение долгого времени никто их не тревожил.

– Я вижу облако пыли на склоне! – наконец радостно закричал Троил, напряженно вглядываясь в даль.

– Почему на склоне? – буркнул Пандар. – Крессида прибудет с берега.

– Верно.

Троил умолк. Пандар украдкой посмотрел на него. Его похудевшее лицо вытянулось, черты заострились, глаза покраснели, он беспрестанно ходил туда-сюда. Вот он перегнулся со стены, вот прикрыл глаза рукой, а теперь стал снова нетерпеливо шагать. Пандар вздохнул.

«Он убьет себя, если она не вернется», – подумал он.

У него на сердце было тяжело, ведь он любил Троила, а кроме того, и его судьба была под угрозой.

– Кто-то движется с равнины! – неожиданно закричал Пандар.

Троил бросился к стене, всмотрелся.

– Они сменили часового на холме, – разочарованно сказал он. – Человек идет домой, только и всего.

Солнце миновало зенит и пошло к закату. Со Скамандра возвращались весело болтающие женщины.

– Она сегодня не придет, – в конце концов сказал Пандар. – Может быть, просто не может.

– Она должна вернуться, – настаивал Троил. – Мы будем ждать до наступления темноты.

Пастухи загнали скот за городские стены. На западе небо стало красным. Внизу охранники зажигали факелы и лениво опускали тяжелые задвижки ворот на место. Кто-то разжег костер, и запах жареного мяса поднялся вверх.

– Стало уже совсем темно, и ворота закрыты, – заметил Пандар. – Крессида не сможет проникнуть в город.

– Она сбежит ночью и станет стучать в ворота, чтобы ее впустили. Иди домой, Пандар, а я прослежу, чтобы стражники не зазевались.

– Я останусь, – простонал Пандар, дрожа в прохладе ночи.

Дважды за ту долгую ночь овца, сбежавшая от пастухов, проходила, блуждая, под стеной. Когда она пришла во второй раз, Троил поднял стражников и принялся умолять их открыть засов ворот.

– Даже для самого Гектора не открыл бы, – высокомерно заявил начальник стражи. – Ведь это его собственный приказ.

Овца одиноко и жалобно заблеяла снаружи. Троил выхватил свой меч и приставил его к горлу начальника стражи.

– Открой! – закричал он.

Воин отбросил оружие Троила. Пандар схватил его за руку.

– Иди домой, Троил, – сказал он. – Разве ты не слышишь, что это овца? Крессида не может вернуться.

– Она этого не хочет, – медленно произнес Троил. – Когда я видел, как она уходила с Диомедом, я понял, что так и будет.

И он отвернулся от стены.

На следующее утро Троил заболел. Вот уже несколько дней, после того как сражение возобновилось, он лежал в постели и не шевелился.

– Диомед участвовал в бою, – сказал Пандар ему тем вечером.

Троил сразу же приподнялся на постели.

– Крессида улыбалась этому большому, краснолицему грубияну, – зло сказал он, вспомнив. – Женщина, которая обманула отца, может предать и своего возлюбленного.

– Разве солнце уже упало с небес или с Идских гор скатился камнепад?

– Крессида лгала, когда давала мне клятву. Дай мне умереть.

Троил повернулся лицом к стене и ждал, пока Пандар оставит его.

Однако сообщение друга взволновало его. Гнев сжигал его всю ту ночь, и, когда забрезжил день, Троил поднялся на ноги. Он настолько ослабел от голода, что не мог даже вынести вес своей брони. Когда он это понял, то снова опустился на постель и велел подать вина. Слуги принесли еды, он поел и тут же заснул.

Проснулся Троил от громких радостных возгласов.

– Это все Деифоб, – сказал слуга, которого он в нетерпении позвал. – Деифоб ранил Диомеда и захватил его щит. Он несет его в город.

Троил почувствовал сильное разочарование.

– Деифоб захватил красный щит Диомеда? – переспросил он.

Слуга замялся.

– Щит черный, – сказал он наконец, – но он принадлежал Диомеду.

– Диомед носит красный щит с золотым вепрем, – резко возразил Троил.

– Диомед сегодня был с черным щитом, украшенным серебряными звездами, – сказал Пандар от дверей. – Тот самый, что взяла с собой Крессида в греческий лагерь вместе со своими вещами.

Последовала продолжительная пауза.

– Солнце упало с моих небес, Пандар, – печально произнес Троил. – Крессида отдала тот щит Диомеду, не так ли?

– Она тебя бросила, – уныло согласился с ним его друг. – Диомед поправится, и ты сумеешь все-таки ему отомстить.

– Какой толк сражаться с Диомедом, если Крессида выхаживает его? Я разыщу в битве Ахиллеса. От его руки последует верная смерть, и так будет лучше.

Время упадка духа

Шел дождь. Походные костры потухли, и солдаты спрятались в хижинах и палатках. Снаружи их грубых убежищ лошади неспокойно переступали в грязи. Несколько рассеявшихся стражников с наброшенными на спину кожами для защиты от дождя пристально всматривались в темноту. Позади них слабые отблески света говорили о том, что в некоторых хижинах воины не спали, но все звуки разговоров или смеха тонули в глухом шуме дождя.

Война греков с троянцами шла ни шатко ни валко. В поле они превосходили троянцев, хотя те стянули так много союзников с близлежащих городов, что число защитников почти не уменьшалось. Ахиллес возглавлял вылазки против соседних городов и островов, частично чтобы истощить силы троянцев, а главным образом чтобы восполнить запасы продовольствия и фуража для греческого войска, стоявшего лагерем на берегу. Некоторые города платили дань, другие сопротивлялись. Двадцать три из этих непокорных были взяты, в лагере было полным-полно различных трофеев. Каждый военачальник стал богатым.

По всем этим причинам более мудрые герои чувствовали уверенность в завоевании Трои, но все же и они начали сомневаться, стоит ли победа такой цены. Тянулись годы – воины и зимой и летом ютились в грубых жилищах на побережье. Герои ежедневно гибли в сражениях. Время от времени в лагере возникали болезни. Тем не менее до падения Трои оставались еще годы и годы.

И вдобавок ко всем этим трудностям день ото дня росло недовольство Агамемноном, который организовал эту экспедицию и которого винили во всех неудачах.

В лагере возникли группировки, некоторые настаивали на том, чтобы вернуться домой, другие пытались выдвинуть нового главнокомандующего.

Предводитель последней коалиции Паламед был в свое время одним из самых ярых сторонников Агамемнона и одним из самых умных людей в войске. Именно он разоблачил притворное безумие Одиссея и убедил многих других царей откликнуться на призыв Агамемнона. Однако, когда был собран флот, Паламед оказался на вторых ролях, менее влиятельным, чем Аякс, или Диомед, или даже его личный враг Одиссей. Приведенный в бешенство подобным обращением, он замыслил свергнуть Агамемнона и самому стать командующим.

За время длинной, трудной, влажной зимы недовольство достигло своих высот. Воспользовавшись моментом, когда Ахиллес и несколько других полководцев совершали набеги, Паламед собрал собрание, которое единогласно проголосовало за него как за главнокомандующего.

Агамемнон, окруженный своими врагами, прошествовал к своей хижине, не сказав ни слова протеста. Однако, когда Агамемнон оказался среди своих соратников, стало понятно, что командам Паламеда они подчиняться в его присутствии не будут.

Полоса света от хижины Агамемнона на мгновение расширилась – кто-то проскользнул за кожаную занавеску, висящую у входа. Агамемнон поднял глаза, но ничего не сказал. Одиссей снял свой промокший плащ и придвинул стул поближе к царскому сиденью. Единственный факел отбрасывал тень на стену от двух голов, склонившихся друг к другу, в то время как гулко льющаяся с крыши вода оглушала любого подслушивающего.

Одиссей прикрыл рот рукой.

– Я распустил слух, что Паламед продал нас троянцам, – сказал он тихо Агамемнону на ухо. – Даже в такие ночи сплетни распространяются по лагерю со скоростью звука. Завтра ты можешь созвать собрание и предъявить обвинения, потребовав его смерти.

– Они мне не поверят.

– Они, по крайней мере, обыщут его палатку и в ней найдут спрятанное троянское золото.

Агамемнон удивился и сел прямо.

– Откуда ты знаешь? – резко спросил он.

– Я сам его там спрятал. Это убьет его, не опасайся.

Агамемнон презрительно рассмеялся.

– Ты всегда ненавидел Паламеда, – язвительно сказал он, – но нет такой причины, которая может заставить меня совершить его убийство по твоему наущению. Паламед неповинен в предательстве. А что касается его командования армией, оно в любом случае не может продлиться долго, поскольку герои не станут ему повиноваться. Почему я должен унижаться, пытаясь уничтожать его такими негодными средствами?

– Один невиновный человек должен умереть ради пользы всего народа, – убежденно ответил Одиссей. – Если уж на то пошло, то мы стоим на краю катастрофы. Аякс уже поклялся, что не будет сражаться за Паламеда, который ничем не лучше его, а заберет своих людей и отправится домой.

– А что Паламед?

– Паламед – амбициозный безумец. Полководцы передерутся прежде, чем какой-нибудь корабль выйдет в море. А троянцы тем временем не будут сидеть сложа руки, если мы станем воевать друг с другом. Нам повезет, если хоть один корабль доберется до Греции.

Агамемнон беспокойно заерзал на стуле.

– Я осознаю опасность, но мне не нравятся подобные интриги. Паламед не виновен, а к тому же он – твой личный враг.

Одиссей пожал плечами.

– Ты полагаешь, я избрал подобный вид мести своему недругу? – спросил он. – Ладно, не имеет значения, что ты думаешь, и верно, что так или иначе моих врагов ждет печальный конец. Однако я не предполагал, что именно ты обвинишь меня в том, что я приверженец смерти невинных. Паламед, по крайней мере, устроил заговор против своего командующего, в то время как Ифигения…

Царь резко поднял голову, прервав его.

– Я завтра же соберу собрание, – заявил он, – а ты сыграешь свою роль. Мы должны действовать быстро, пока все не передрались. Если это пойдет на пользу общему делу – пусть он умрет.

Часть вторая

Гнев Ахиллеса

Ссора

Аполлон в гневе бросился вниз с пиков Олимпа, а смертоносные стрелы, несущие мор, стучали у него в колчане. Спустившись к подножию Идских гор, он осмотрел лагерь греков, и его серебряный лук глухо зазвенел, когда стрелы полетели к своей цели. Сначала пали мулы и собаки. Потом бог нацелился на людей, и девять дней без перерыва горели погребальные костры. И вновь поднялся ропот против Агамемнона, потому что он ничего не предпринял, чтобы успокоить гнев бога, но, по правде говоря, царь и сам подозревал, что он был причиной всему этому.

На десятый день Ахиллес призвал народ на собрание, потому что Агамемнон не отважился сделать этого. В первый раз после смерти Паламеда меньший по чину военачальник осмелился разослать глашатаев по лагерю, поэтому страх и гнев переполняли сердце Агамемнона.

Место общего сбора гудело, словно пчелиный улей. Долгое время крики глашатаев не могли ни призвать народ к молчанию, ни заставить возбужденных людей соблюдать спокойствие. Когда наконец Ахиллес встал, подняв жезл держащего речь, воцарилась неожиданная тишина – все были поражены его смелостью и горели нетерпением услышать, что он скажет.

Ахиллес немедленно вызвал Калхаса, предсказателя, чтобы тот сообщил народу причину мора, но старик боялся открыть рот.

– Обещай защитить меня, если я скажу правду, – потребовал он. – Боюсь навлечь гнев того, кому повинуются многие цари.

– Ни один смертный не может обещать тебе смерть или жизнь, – заверил его Ахиллес. – Даже Агамемнон, если его гнева ты боишься.

Ропот пробежал по рядам людей при таком неприкрытом вызове, но прорицатель, видя, что Агамемнон промолчал, приободрился и решился высказаться.

– Аполлон сердит за своего слугу, старого Хриса, жреца, который недавно приходил с огромными дарами, чтобы выкупить свою дочь у царя Агамемнона, чьей пленницей она стала. Царь отказался отпустить девушку и оскорбил ее отца, за это в наказание Аполлон и наслал на нас мор. Только после того, как мы вернем деву Хрисеиду ее отцу, мор прекратится.

Бесчисленные осуждающие взгляды гневно обратились на царя Агамемнона, который, поняв, что поступил неправильно, взорвался и принялся бушевать.

– Лжепророк! Это ты навлекаешь на нас беды! – кричал он на Калхаса. – Кто подкупил тебя, чтобы ты сваливал все неудачи греков на меня? Я охотно отпущу Хрисеиду ради блага людей, хотя она – награда, которой полководцы почтили меня. Однако я – ваш главнокомандующий и требую возмещения за мою ущемленную гордость. Пусть полководцы дадут мне другую награду из лагерных трофеев.

– Тебе нечего дать, корыстный царь! – парировал Ахиллес, вскочив на ноги. – Вся добыча уже поделена.

Жди, пока мы не возьмем еще один город, и тогда ты получишь заслуженную награду.

– Ты забываешь, кто тут командует! – закричал Агамемнон, став алым от гнева. – Кто дал тебе разрешение трубить общий сбор, защищать своих любимчиков и требовать у меня мои трофеи? И если полководцы отказываются по доброй воле дать мне компенсацию, я, как главнокомандующий, могу забрать добычу у Аякса, или у Одиссея, или даже у тебя!

– Ты не посмеешь отобрать у меня светловолосую Брисеиду, мою добычу! – закричал Ахиллес, вне себя от такого заявления.

– Еще как посмею! – отвечал Агамемнон. – И сделаю это!

Гул голосов, который пробегал по собранию, затих, когда Ахиллес схватился за свой меч и огляделся, ища сторонников. Другие полководцы не желали ссориться с самым могущественным из царей. Вены на лбу Ахиллеса набухли от гнева, и его лицо стало красным, как огонь. Он хотел было уже наброситься на своего противника, когда богиня Афина, которая внезапно возникла за его спиной, схватила его за золотые волосы. Люди наблюдали за тем, как он боролся со своей яростью, но богиню они не видели.

– Годами я воевал здесь из-за этой твой ссоры, – наконец сказал Ахиллес, опустив свой меч. – Троя мне не причинила никакого вреда! Сражайся дальше без моей помощи, а я в это время посмеюсь, глядя на твое унижение. Ты потерпишь страшное поражение из-за того, что пренебрег моей доблестью, и это так же верно, как то, что этот жезл в моей руке никогда не пустит зеленые побеги. Ожесточенное раскаяние не отведет катастрофы, которую ты навлек на себя и на свое войско.

Ахиллес в ярости бросил жезл на землю и занял свое место.

Поднялся старик Нестор и призывал обоих полководцев к спокойствию, но никто его не слушал. Агамемнон поклялся, что отберет светловолосую Брисеиду. Ахиллес стоял на своем – он больше не станет воевать за царя. Когда собрание разошлось в замешательстве, Агамемнон позвал своих охранников.

Ахиллес пошел на берег и долго сидел, смотря на серые воды, взывая к своей матери, богине, которая возникла, словно туман, из темных глубин моря.

– Сын мой, – сказала она, ласково погладив его, – расскажи мне о своем горе.

– Мама! – воскликнул он. – Если мне предназначена недолгая жизнь, разве я не могу иметь все, что хочу? Ты обещала мне неизмеримую славу, несмотря на которую я теперь беспомощно терплю позор. Если через год-два я должен буду умереть, боги сейчас должны дать мне удачу.

– Мне горько слышать о твоей беде, – отвечала Фетида. – Час твоего рождения был несчастливым. И поскольку твоя жизнь обидно коротка, боги должны предоставить тебе то, чего ты желаешь. Позволь мне пойти на Олимп и просить Зевса дать победу троянцам, пока ты не участвуешь в сражениях. Он любит меня и сделает то, о чем я прошу, не беспокойся. А ты выставишь свои условия Агамемнону.

– Условия? – переспросил в ярости Ахиллес. – Я буду смеяться, когда он сам их попросит.

– Слушай гром, – сказала Фетида. – Он прогремит, когда Зевс кивнет головой, соглашаясь выполнить мою просьбу.

Тень богини растворилась в воздухе, а Ахиллес все сидел и сидел на берегу. Слезы наворачивались у него на глаза из-за потери Брисеиды, ведь он по-своему любил ее. И все же ее потеря задела, в основном, его гордость. В первый раз ему было недоступно то, чего он желал.

Битва

На морском берегу солдаты Ахиллеса соревновались в метании копья или диска. Его кони спокойно стояли в своих стойлах, а колесница хранилась под навесом, хорошо укрытая. Между тем греческие воины отправлялись на сражение из палаток и хижин других царей. Снова врата Трои широко распахнулись. Равнина была полна солдат и лошадей и сияла бронзой. Земля задрожала под ногами армий, когда они сошлись в сражении.

Парис, прекрасный, как сам Аполлон, выскочил перед рядами троянцев. Шкура черной пантеры свисала с его плеч, и его изогнутый лук висел за спиной. Он размахивал копьями с бронзовыми наконечниками в каждой руке и взывал к греческим героям встретиться с ним в бою. Париса не часто видели перед рядами сражающихся, по этой причине многие принцы сетовали, что им приходится биться за труса. Подстрекаемый их оскорблениями, Парис теперь выбежал перед армией, намереваясь швырнуть оба своих копья и благополучно отступить за ряды воинов.

С яростным криком воинственный Менелай спрыгнул со своей колесницы, как лев прыгает на оленя, но Парис узнал его и стал пятиться назад в тревоге, словно наступил на змею. Его румяные щеки побледнели, а сам он сжался за щитами копьеносцев. Менелай неистово вызывал его на бой, а остальные полководцы греков смеялись.

– Эта война развязалась по твоей вине! – кричал Гектор, обращаясь к своему брату. – А тебе даже не стыдно от того, что греки насмехаются над нами из-за твоей трусости. Предупреждаю, троянцы не станут долго этого терпеть. Твоя красота и твое пение не спасут тебя в день, когда ты будешь лежать в пыли.

– Потерпи, брат, – искренне попросил Парис, поскольку, несмотря на то что он боялся Менелая, еще сильнее его пугал гнев троянцев. – Не вини меня за то, что боги дали мне красоту, а тебя одарили мастерством в военном искусстве. Попроси троянцев и греков не вступать в бой, пока мы с Менелаем не разрешим наш спор в битве. Победитель получит Елену, а проигравший заплатит большой выкуп. Это уладит наше противостояние с честью, и греки смогут отправляться домой.

Гектор ничего не ответил, но вышел перед троянцами, взяв свое копье посередине в попытке остановить их наступление. Передние ряды замялись в замешательстве, после чего и копьеносцы греков также умерили ход. Через некоторое время обе армии затихли, чтобы услышать, что будет говорить Гектор. Менелай с радостью принял вызов Париса, и полководцы с каждой стороны попросили своих людей сесть на землю. В Трою поспешил гонец за стариком Приамом, чтобы он и Агамемнон могли бы дать торжественную присягу от имени своего народа.

Приам находился на стенах города среди стариков и женщин. Даже Елена услышала, что происходит нечто странное, и была вынуждена выйти и посмотреть на равнину. Когда она проходила мимо рядов стариков, те вспоминали сыновей, которые проливали свою кровь и умирали из-за нее. Они молча смотрели на нее, не скрывая ненависти, пока ветер не сдул вуали с ее лица. Старики вздыхали, их потухшие глаза с любопытством смотрели на прекраснейшую из женщин, а когда та прошла мимо, они тихо заговорили меж собой.

– Неудивительно, – говорили они, – что и троянцы и греки так долго страдают из-за нее.

Пока Парис и Менелай облачались в броню, цари с каждой из сторон подготавливали жертвы. От имени своего народа каждый поклялся соблюдать перемирие, призывая Зевса, чтобы тот наказал виновного, если оно будет нарушено. Два воина измеряли поросшее травой место, где Парис с Менелаем сойдутся лицом к лицу.

Парис, которому выпал жребий начинать первым, поднял свое копье и метнул его изо всей силы. Копье угодило в выпуклый орнамент в центре щита Менелая, в самое крепкое место, и отскочило рикошетом в траву. Менелай в свою очередь поднял руку. С устрашающим треском его копье пробило щит Париса и ударилось о его нагрудную пластину. Парис увернулся, чтобы избежать всей силы удара, но даже при этом он пошатнулся и сделал несколько неуверенных шагов к своим.

Менелай бросился вперед, выхватив меч, и ударил прежде, чем его враг смог вновь обрести равновесие. Парис отклонил голову, удар пришелся на гребень его шлема, меч Менелая раскололся на три части, и в руке владельца меча осталась лишь рукоятка.

Менелай снова набросился на своего противника, решив добить его голыми руками. Он схватил своего полуоглушенного врага за украшение из конского хвоста на шлеме и резко рванул. Парис упал вперед, наполовину задушенный ремнем под подбородком. Менелай с воплем принялся тащить его по земле к грекам.

Парис задыхался от усиливающегося давления ремня. Его лицо стало красным, потом алым, а ноги в это время дергались в конвульсиях. Внезапно ремень лопнул. Растерянный Менелай сделал несколько шагов назад, шлем остался у него в руке. На Париса опустилось облако, а когда оно рассеялось, он исчез. Невидимая богиня Афродита подхватила своего любимца и перенесла в Трою.

Менелай бросил шлем своим товарищам и в бешенстве повернулся к троянцам, подозревая, что это они укрыли своего защитника, чтобы спасти себя от поражения.

– Не важно, где вы его спрятали, победа за нами! – кричал Агамемнон. – Верните нам Елену и выплатите выкуп за ваш город, как договорились.

Троянцы стояли в замешательстве, когда Менелай вышел вперед. Каждый думал, что другой прячет Париса, но, так как он все еще был жив, никто не желал признавать свое поражение и платить огромный выкуп. Последовали многочисленные выкрики отказа, а разъяренный Менелай вышагивал туда-сюда, словно собака, ищущая след.

«Вот стоит Менелай, – думал Пандар. – Война закончится, если я осмелюсь нанести единственный удар ради нашего города».

С этой мыслью он спрятался за ряды копьеносцев и нацелил свой лук. И пробил бы теперь последний час Менелая, если бы предательская стрела не ударилась в застежку пояса, который он носил поверх панциря. Хотя его защищало два слоя, стрела пронзила их оба и слегка его ранила. Обе армии видели, как пролилась кровь.

Греки подняли ужасный гвалт и ринулись в бой, призывая Зевса наказать их врагов за нарушение клятвы. Они захлестнули войско троянцев, словно непреодолимый морской вал.

Гектор и Андромаха

Греки с криками бросились вперед. Если бы не Гектор, троянцев отогнали бы в беспорядке к самим вратам Трои. Гектор стоял подобно скале, и скоро его солдаты сплотились вокруг него, хотя их пришедшие в ярость враги сильно на них нажимали. Некоторое время волна греков то наступала, то откатывалась назад, пока разъяренный силач Диомед не обратил троянцев в бегство. При этом Гелен, троянский принц, который был их главным прорицателем, подошел к Гектору.

– Брат! – воскликнул он. – Нам нужно больше чем доблесть, чтобы победить греков, которых поддерживают боги. Вернись в Трою и попроси свою мать повести женщин в храмы с дарами. Их молитвы помогут нам больше в этот момент, чем твоя мощь, хотя она и велика. Я предвижу, что Зевс готов дать нам силу отогнать греков назад по равнине и поджечь их суда.

– Я пойду, – ответил Гектор, – но вы с Деифобом помогите троянцам продержаться до моего возвращения.

У ворот собралась огромная толпа, когда Гектор вошел в город, но дальше улицы были пустынны, ведь все люди были на городских стенах. Однако Гекуба не имела привычки сидеть, наблюдая сражение, поэтому Гектор направил свои стопы к верхнему городу, где на солнце ослепительно сияли огромные колонны дворца Приама. Хотя теперь Гекуба постарела и поседела, а веки ее водянистых глаз были красны от горя, она никогда не пребывала в праздности. Гектор нашел ее распоряжающейся работой женщин по дому. По его просьбе она послала их по городу позвать всех женщин прийти к храмам с дарами. Она сама подошла к своему резному сундуку и вынула плотно расшитое серебром и золотом платье для Афины, сияющее, словно звезда.

Гектор ушел, оставив мать распоряжаться процессией. На него накатила меланхолия и принесла предчувствия, которые заставили его пойди к себе домой. Ему показалось, что боги не дадут ему больше возможности увидеться с женой.

Слуги сказали, что Андромаха на стенах, и Гектор молча повернулся и пошел пустынными улицами к воротам. Не успел он до них дойти, как увидел Андромаху, бегущую ему навстречу в развевающихся на ветру одеждах. За ней торопилась нянька с младенцем на руках.

Гектор пристально посмотрел на сына, печально улыбаясь, но ничего не сказал. Его жена, под впечатлением от созерцания битвы, не смогла справиться с собой, вцепилась ему в руку и обратилась к нему со слезами на глазах.

– Гектор, – умоляла она, – побудь немного дома. Неужели ты должен участвовать в сражениях каждый день? Мой отец и братья уже убиты, а моя мать, которую освободил Ахиллес, вскоре умерла от горя. Теперь у меня остался только ты, пойми, ты должен заменить мне и отца и братьев. Имей ко мне жалость, ведь я не знаю, как мне жить без тебя!

– Я помню о тебе, Андромаха, – отвечал Гектор, ласково глядя на нее сверху вниз. – Однако, если я стану уклоняться от сражения, все женщины Трои заклеймят меня позором. Я рожден быть воином и должен воевать, как заложено природой. Все же, дорогая жена, не думай, что я настолько глуп, чтобы не осознавать – Троя будет взята. И когда я думаю об этом дне, мне больно не за троянцев, не за мою мать, не за Приама, не за моих братьев, а за тебя. Ты должна будешь влачить свою жизнь рабыней где-нибудь в Греции и слушать насмешки, потому что когда-то любила меня. Пусть меня захоронят глубоко, глубоко в земле, где я не смогу услышать твой плач!

Гектор отвернулся от нее и протянул руки к младенцу. Мальчик, однако, не признал своего отца в шлеме и расплакался. Андромаха смеялась сквозь слезы, когда Гектор, сняв шлем, взял на руки сына и благословил его.

– Будь утешением своей матери, – сказал он, – пусть ты будешь более удачливым воином, нежели я.

Он отдал мальчика жене, которая улыбнулась ему со слезами на глазах, и горько винил себя в том, что поделился с ней своими грустными мыслями, что были в его сердце.

– Помни, – сказал он, – никто не может убить меня до того, пока не придет время моей смерти, которое назначила мне судьба в час, когда я был рожден. Даже если бы я стал прятаться за спины товарищей, этот день не может быть изменен. Иди домой и сядь к своему ткацкому станку. Работа лучше, чем безделье, она отвлекает от грустных мыслей.

Гектор наклонился, подобрал свой шлем и направился к воротам. Андромаха пошла домой, безуспешно стараясь сдержать слезы.

Ночь приключений

Была ночь, и троянцы не возвратились домой, а встали лагерем на открытой равнине. Побежденные греки, расположившиеся в своем лагере, слышали трубы и пение своих торжествующих врагов, которые пили за Гектора и быстрое окончание войны.

Зевс исполнил свое обещание Фетиде и дал победу троянцам. Агамемнон был вынужден умолять Ахиллеса о помощи и предлагал ему часть своего царства в придачу к Брисеиде. Однако просьбы Агамемнона не тронули Ахиллеса.

– Он в своем гневе не хочет считаться ни с какими доводами, – сказал Одиссей, назначенный царским послом на переговорах. – То, что ты отобрал у него Брисеиду, – лишь одна из причин его горячего негодования. Он сетует, что, хотя всеми своими победами мы обязаны ему, им всегда пренебрегали, но не берет в расчет того, что есть цари старше и мудрее, чем он.

– Я обидел его, – признал Агамемнон, – но, лелея свои обиды, в то время как мы стоим перед лицом великого поражения, он поступает неверно. Что мы будем делать, когда забрезжит день и воодушевленные победой троянцы вновь нападут на наш лагерь?

– Мы не можем ждать в бездействии до начала дня, – ответил Одиссей. – Мы должны предпринять отчаянную вылазку, которая воодушевит наших воинов. Позволь мне взять Диомеда и проникнуть в ряды троянцев. Два человека могут проскользнуть через их караулы и устроить неразбериху или, по крайней мере, добыть какие-нибудь важные сведения.

Агамемнон согласно кивнул:

– Если кто и может нам помочь, так это ты. Я не забыл засаду, которую ты устроил у троянских ворот прошлой зимой, ползая в полночь с несколькими добровольцами по снегу и болоту у берега реки. Удивляюсь, как ты тогда не умер от холода?

Одиссей рассмеялся.

– Чуть было не умер, – признался он, – ведь остальные надели теплые плащи, а я, доверившись своей стойкости, накинул лишь кожаную куртку, которую носил вместо брони для лучшей маскировки. В отчаянии я в конце концов составил сообщение, которое нужно было отправить в лагерь, и попросил гонца доставить его. Он, конечно, оставил свой плащ, чтобы бежать быстрее, и, таким образом, спас мне жизнь, хотя и неожиданным способом.

– Полагаю, вы благополучно вернетесь, побывав за вратами Трои, – сказал Агамемнон с улыбкой.

– Мы с Диомедом вернемся сегодня ночью, не беспокойся. Видишь, костры потухли в троянском лагере, но справа горят факелы и слышно какое-то передвижение. Происходит нечто, о чем мы узнаем до восхода солнца.

Как только суматоха в троянском лагере сменилась тишиной, две фигуры тихо выскользнули из рядов хижин греков, миновали часовых и исчезли в темноте.

Когда наступила ночь, победившие троянцы стали лагерем там, где были – на краю равнины. Гектор бушевал подобно льву, от которого сбежала добыча.

– Пусть солдаты разводят костры, – скомандовал он, – пока из города доставят продовольствие. Когда воины наедятся, напьются и отдохнут, мы нападем на лагерь греков, несмотря на темноту.

– Гектор, в поражении ты тверд как скала, но в победе ты слишком поспешен, – заявил молодой Эней, его двоюродный брат, который был мудрее, несмотря на молодость. – Вокруг кораблей греков есть палисад и траншея, и мы не знаем подходов. Кроме того, Ахиллес никогда не позволит нам сжечь корабли, а нападет на нас со своими отдохнувшими воинами, когда мы окажемся внутри частокола, и заманит нас в ловушку в темноте.

– Если мы не рискнем, – парировал Гектор, – мы не воспользуемся таким удобным случаем. Посмотри на огни и суматоху в греческом лагере, что раскинулся перед нами. Полагаю, они сядут на корабли и уплывут безнаказанными, пока мы здесь будем ждать прихода нового дня.

– Пошли разведчика и удостоверься, прежде чем рисковать всей армией.

– Очень хорошо, – неохотно согласился Гектор. – Если кто-нибудь отважится пойти один, пошлю. Кто желает рискнуть своей жизнью ради своей страны в час ее нужды?

– Я желаю! – выкрикнул худой, темноволосый человек из задних рядов. – Я пойду, если ты предложишь награду.

– Долон, Волк! – воскликнул Гектор. – Ты носишь верное имя для того, кто делает смелые дела в ночное время. Какую награду ты хочешь? Золото? Жизнь врага? Какого-нибудь греческого царя себе в рабы?

– Из царей получаются плохие рабы, – кисло ответил Долон, – а какая прибыль от мертвеца? И золота мне не надо, ведь мой отец богат, а я – его единственный сын.

– Выбирай, что пожелаешь.

– Дайте мне коней Ахиллеса, – ответил он с готовностью, – бессмертных коней, которых морской царь подарил Пелею на свадьбу. Они белые, как пена на воде, и бегут стремительно, со скоростью ветра. Чтобы обладать ими, я готов рисковать жизнью.

– Ты просишь большую награду, – рассудительно заметил Гектор, – но, если сумеешь принести важные известия, ты их заработаешь.

– Меня не зря называют Волком, – похвалялся Долон. – Я завернусь в волчью шкуру, наброшу его голову на свою и проползу мимо часовых, которые примут меня за волка или беспризорную собаку. Не бойтесь за меня. Я вернусь с головой Одиссея на поясе, а может быть, даже Диомеда.

– Такие головы легко не достаются, – возразил Гектор с улыбкой и неожиданно повысил голос. – Кто прерывает наш совет? – требовательно спросил он. – Что это за человек здесь?

– Это – пастух с предгорий Иды! – прокричал голос. – Он принес весть о могущественной армии, идущей к нам на помощь.

– Пусть выйдет вперед, – потребовал Гектор. – А теперь, человек, что ты можешь нам рассказать?

– В чащобах возник большой шум, – запинаясь, начал он, – и мы подумали, что это греки, но нет. Они говорят по-фракийски.

– Ты их видел?

– Я видел высокого человека, который сиял, словно бог, в золотой колеснице. Его кони были белы как снег, а на лбах у них была голова Горгоны Медузы из золота со звенящими колокольцами вокруг. За ним двигалась длинная линия колесниц, копьеносцев, лучников и пращников. Это было нескончаемое войско.

– Это – Рес, фракиец! – воскликнул Гектор. – Он пришел вовремя, с его помощью победа нам обеспечена. Он – великий герой, а его матерью была богиня. Он далеко отсюда?

– Совсем близко, – ответил пастух. – Я пришел с холмов, где его люди не смогли бы пройти, но они передвигаются быстро и скоро будут здесь.

– Я должен встретить их и привести сюда! – закричал Гектор. – Они разобьют лагерь справа от нашего войска и присоединятся к нам в атаке на рассвете. Прощай, Долон! Желаю тебе удачно выполнить поручение. Нам теперь больше, чем прежде, нужны сведения о том, что происходит в стане врага.

Равнина между двумя армиями лежала темная и безмолвная. То здесь, то там глубокие пятна черноты отмечали кустарники, в тенях которых неосторожный ходок мог бы наступить на мертвые тела, поскольку павшие в последней битве так и остались лежать по всей равнине. Одиссей с Диомедом услышали, как кто-то впереди тяжело споткнулся и, споткнувшись, в сердцах ругнулся. Долон не очень-то старался соблюдать предосторожность и производить как можно меньше шума, ведь греческие посты были вне пределов слышимости.

– Ложись и дай человеку пройти, – прошептал Одиссей. – Тогда мы сможем пригнать его к нашим часовым, если он окажется слишком проворным для нас.

Оба бросились на землю в стороне от тропинки, широко раскинув руки и приняв позу мертвых тел, которые они видели. Долон прошел мимо, не посмотрев на них, тихонько насвистывая сквозь зубы для храбрости. Греки проследили, как он прошел мимо, потом вскочили на ноги и припустили за ним.

Долон остановился и оглянулся, так как предположил, что его преследователи – скорее всего, гонцы из лагеря троянцев, а, несмотря на свое хвастовство, он был не прочь, чтобы его отозвали. Только когда те оказались почти рядом, он увидел блеск их оружия. Неожиданно издав крик, Долон бросился со всех ног бежать, пытаясь обогнуть их и попасть в ряды своих.

К несчастью Долона, оба его преследователя оказались известными бегунами. И как ни старался, он оказался у греческих сторожевых постов. Вот уже копье царапнуло его по плечу, врезалось в землю перед ним и задрожало. Долон в страхе остановился, и двое набросились на него, грубо схватив за руки.

Колени Долона подогнулись, и он упал на руки своих преследователей.

– Возьмите меня в плен живым, – жалобно выдохнул он. – Мой отец богат и заплатит любой выкуп.

– Сначала разговор, – серьезно сказал Одиссей, – а сделка потом. Кто тебя послал и зачем?

Долон задрожал с головы до пят, и слова полились из него слишком быстро, чтобы его могли понять.

– Я скажу вам все, что вы хотите знать, а мой отец заплатит выкуп. Гектор послал меня разведать, не затевают ли греки побега под покровом ночи. Я не хотел идти, но он обещал мне белых коней Ахиллеса, если принесу нужные сведения.

Одиссей коротко рассмеялся.

– Ты вряд ли годишься для таких коней, – сказал он. – Сам Ахиллес с трудом справляется с ними, а ему страх незнаком. А теперь скажи мне, где спит Гектор и охраняют ли его часовые?

– Часовые имеются, – запинаясь, отвечал он. – Но я не могу сказать, где спит Гектор. Я не знаю, правда.

– Для тебя было бы лучше, если бы ты знал, – угрожающе сказал Диомед, поднимая свой меч.

Долон согнулся, изо всех сил дернулся, чтобы высвободиться, и упал на колени на траву.

– Пощадите! Пощадите меня! – умолял он. – Гектор ушел, чтобы встретить фракийца Реса и расположить его рать в нашем лагере справа.

– А кто такой этот Рес?

– Он – великий царь с белоснежными конями, с золотой колесницей и панцирем тоже из золота. Я видел, как он шел, пока готовился. Он – настоящий великан, сияющий, словно золотой Аполлон. Все его воины были грязными и усталыми от долгого путешествия, а он был похож на бога.

– Справа, говоришь? – размышлял Одиссей. – Если его люди утомлены, они не могут выставить надежных часовых. Было бы здорово убить этого Реса и увести его коней, ведь без командира его солдаты разбредутся по домам.

– Я скажу вам пароль, – с готовностью затараторил Долон. – Пароль – «Феб». Вы можете связать меня здесь до своего возвращения. Я не буду поднимать шума.

– Действительно не будешь, – мрачно подтвердил Диомед, поднимая свой меч.

Долон со вздохом умоляюще поднял руки, но было слишком поздно. Меч пришелся по тому месту, где шея соединяется с плечом, и Долон повалился в пыль. Диомед наклонился, чтобы поднять волчью шкуру.

– Мы вернем это Гектору, – сказал он. – Вероятно, она ему потребуется для следующего разведчика.

Фракийские воины, доверившись уверениям Гектора в победе, и вовсе не стали выставлять часовых. Они легли на землю ровными рядами – каждый солдат со своим конем. В середине спал Рес, сложив золотой панцирь в ногах. Его сверкающая колесница стояла чуть сбоку. Его кони были без упряжи, но привязаны крепкими кожаными поводьями к колеснице.

– Они – близнецы коней Ахиллеса, – благоговейно прошептал Одиссей. – Не знал, что еще один герой на земле владеет такими красавцами.

– Сегодня они станут нашими, – ответил Диомед. – Я нападу на царя и подниму суматоху, а ты в это время отвяжешь коней и выведешь их из толпы.

Диомед вынул меч и легко побежал между рядами спящих. Размахнувшись мечом, он нанес царю удар. Послышался стон, и возница, который спал рядом со своим хозяином, вскочил и закричал. Все воины повскакали на ноги в темноте, схватились за оружие и принялись разить вслепую. Вокруг тела убитого царя поднялась ужасная суматоха.

Тем временем Одиссей пытался разобраться с поводьями, которыми были привязаны испуганные кони, он не осмелился их перерезать, иначе справиться с горячими скакунами не будет никакой возможности. К счастью для него, воины решили, что он возница, который лежал в предсмертных муках рядом со своим хозяином. Кони брыкались и вырывались, пока Одиссей распутывал узлы, которые в темноте не мог как следует разглядеть.

Чей-то факел осветил эту сцену и выхватил из темноты фигуру Одиссея. С устрашающими воплями к нему кинулась толпа, но поводья развязались от последнего отчаянного рывка. Не было времени, чтобы дотянуться до кнута, воткнутого в паз колесницы. Одиссей вскочил на спину ближайшего коня, достал свой лук из-за спины и ударил им по крупу животного.

Конь дико заржал и метнулся в толпу, таща за собой своего товарища. Воины бросились врассыпную, и Диомед, поспешно освободившись от врагов, ухватился за конскую гриву. Одиссей рывком поднял его и усадил перед собой. Вдвоем на одном коне, ведя другого в поводу, они поскакали в темноту.

На следующее утро опечаленные фракийцы уныло побрели домой. Другие лошади тянули блестящую золотую колесницу, но тела Реса на ней не было. Его мать-богиня унесла его и уложила в гроте, где он мог спать вечным сном, великолепный, как в жизни. Над его телом нимфы пели погребальную песнь, воспевая горе бессмертной матери, родившей ребенка, который должен был умереть.

Смерть Патрокла

Когда богиня Рассвета проснулась и возвестила начало нового дня, Зевс отправил жестокую Дискордию стоять у кораблей и громко кричать жутким голосом, чтобы сердца воинов ожесточились перед битвой. Агамемнон собрал свое войско, а на высоком холме в центре равнины троянцы строились вокруг Гектора, который сиял в бронзе, как звезда. Словно стая волков, греки бросились из своих хижин, чтобы столкнуться вместе со своими врагами на краю равнины.

В центре сражения жестокий Агамемнон убил Иса и Антифоса, двух сыновей Приама, которых Ахиллес однажды взял в плен на Идских склонах, но освободил за выкуп. Агамемнон сбросил их с колесницы и снял с них броню, поскольку знал, кем они были, и желал одержать победу еще и над их отцом. В это мгновение Ифидамий, сын Антенора, замахнулся на царя копьем, но Агамемнон схватил конец копья рукой и резко дернул на себя. Ифидамий, не удержавшись, сделал несколько шагов вперед, не выпуская копья из руки, и тогда Агамемнон ударил его по шее мечом.

Брат Ифидамия, обезумев от ярости и горя, упорно протискивался к Агамемнону через толпу и пронзил ему руку. Когда троянец наклонился, чтобы поднять тело брата, Агамемнон нанес жестокий удар ему под щит, так что тот замертво упал на труп Ифидамия.

У Агамемнона кровь ручьем лила из раны, и он позвал на помощь своего возницу, который находился на краю битвы. Когда Гектор увидел, что царь отбыл к кораблям в своей колеснице, то громко закричал, чтобы подбодрить своих воинов, и бросился на Диомеда, который прикрывал отступление царя. Копье ударило троянца в шлем, тот упал на спину, почти лишившись сознания. Прежде чем тот сумел прийти в себя, точно пущенная стрела ранила Диомеда, вынуждая и его покинуть поле брани.

Теперь Одиссей остался один в центральной шеренге, окруженный врагами, словно дикий вепрь, которого охотники травят собаками. Пятерых он убил, но копье шестого пронзило его щит и блестящую нагрудную пластину и впилось ему в бок. Одиссей ужасно закричал во гневе, а троянец тем временем бросился прочь, испугавшись содеянного. Со всей силы Одиссей метнул копье вслед сопернику, которое вонзилось ему меж лопатками, пригвоздив к земле.

Когда троянцы увидели, что Одиссей истекает кровью, они яростно сгрудились вокруг него, и герою пришлось повысить голос, отчаянно призывая на помощь. Услышав его крик, Менелай с Аяксом бросились вперед. Аякс сдерживал толпу своей гигантской силой, а Менелай, умело работая мечом, помогал Одиссею отступить из гущи сражения.

Тем временем Гектор очнулся и отошел из центра, сея панику среди врагов далеко слева на берегах Скамандра, где Нестор и его юный сын Антилох возглавляли греческих воинов. Здесь был ранен Махаон, герой, чья жизнь была очень всем дорога, так как он был самым искусным врачевателем в войске. Нестор сам посадил Махаона в свою колесницу и повез его назад к кораблям.

Ахиллес стоял на корме своего черного корабля, прислушиваясь к звукам битвы. В сердце он уже раскаивался о своем гневе, сожалея, что отказал Одиссею, который предложил ему почетные условия перемирия от имени царя Агамемнона. Однако даже теперь, когда сражение неотвратимо приближалось к кораблям, его удерживала гордость. Он не делал попытки прийти на помощь, но обратился к Патроклу, своему самому близкому другу, который приехал с ним из Греции и которого он любил сильнее жизни.

– Пойди и спроси старого Нестора, кто ранен, – попросил Ахиллес с тревогой. – Похоже, это Махаон, хотя я не могу разглядеть лица.

Патрокла не нужно было уговаривать, он стрелой промчался мимо кораблей в поисках старого Нестора.

Ахиллес перегнулся через борт, всматриваясь в своих воинов. Сегодня они не соревновались в метании копий или дисков, а сидели у дверей своих хижин, притихшие и облаченные в полную броню. Сражение достигло палисада и траншеи. Троянцы переливались через ворота и по оборонительному валу, словно море. Впереди мчался Гектор, крича своим людям, чтобы те не задерживались у хижин и не гнались за добычей, а направлялись к кораблям.

За ним следовали Гелен, Деифоб, Эней и Сарпедон, предводитель троянских союзников.

Греки в отчаянии сооружали стену из своих щитов перед кораблями, позади которой метко и часто стреляли в толпу троянцев пращники Аякса. Однако те надвигались, словно все сметающая волна, гонимая ветром, и ворвались в ряды защитников, сражаясь один на один, и многие герои сложили головы. В конце концов греки отступили от парусных судов, все, кроме великана Аякса. Гектор указал рукой на нос ближайшего корабля, принадлежавшего Протесилаю, который был убит еще при высадке на троянскую землю.

– Несите факелы! – закричал он. – Поджигайте его!

Воины бросились вперед с горящими палками, несмотря на то, что Аякс запрыгнул на палубу с огромной пикой в руках и наносил отчаянные удары нападавшим. Греки снова сплотились. Некоторые поспешили к Аяксу с топорами и большими заостренными с обеих сторон копьями. И все же троянские пращники и копьеметатели повергли воинов, находящихся на палубах кораблей, в панику. Тогда Аякс занял оборону на скамьях гребцов в середине судна, которые были защищены фальшбортом. Он все еще продолжал неистово отбиваться от нападавших с этой позиции, но с неохраняемого носа корабля неожиданно повалил дым.

С дальнего конца берега Ахиллес с растущим беспокойством наблюдал за распространением пожара. От хижин прибежал Патрокл и взволнованно обратился к нему.

– Диомед, Одиссей и Агамемнон ранены! – кричал он. – Аякс с трудом держит оборону. Один корабль уже горит, и за ним последуют остальные. А без кораблей никто из выживших не доберется до Греции!

Ответом ему было угрюмое молчание.

– Серое, холодное море было твоей матерью, а не Фетида, – укоризненно сказал Патрокл. – Неужели в тебе столько же жалости, сколько в камне?

– Никто не может сердиться вечно, – выдавил из себя Ахиллес. – Хотя я лично поклялся защищать только свои собственные суда, ты можешь вести моих людей в бой, чтобы свежие силы опрокинули противника. Я дам тебе свою броню, ведь если троянцы подумают, что я с тобой, они отступят от страха. Выгони врага из лагеря, но сразу же возвращайся и не преследуй их по равнине. Из-за моей ссоры с Агамемноном я не хочу, чтобы троянцы потерпели полное поражение.

Бой за корабли решился мгновенно, когда вопящее войско мирмидонян внезапно ударило по троянским тылам. Впереди ехал Патрокл на белых конях Ахиллеса, в панцире, украшенном звездами, и в шлеме самого героя. Троянцы разбежались с испуганными криками, многие были отрезаны оборонительным валом и канавой, через которую им пришлось в спешке прыгать. Патрокл неистово преследовал их среди хижин, а остальные греки в это время лили воду на полусожженный корабль Протесилая.

Троянцы скоро сплотились вокруг Гектора и Сарпедона, но Патрокл во главе греков набросился на них, словно ревущее пламя. Теперь сердце самого Зевса высоко в небесах встревожилось, ведь Сарпедон был его собственным сыном, рожденным смертной принцессой. Однако даже Зевс не мог вмешиваться в законы судеб, и Сарпедон пал от копья Патрокла, как дуб на холмах падает под топорами корабельных плотников. После смерти своего командира союзники троянцев в страхе обратились в бегство, и войска Гектора тоже безрассудно последовали за ними по равнине.

Сражение за корабли было выиграно, и лагерь был в безопасности, но Патрокл, не повиновавшись приказу Ахиллеса, ринулся в погоню за троянцами по равнине, нанося удары и убивая отстающих. Вся дорога от лагеря до города была усеяна трупами, потому что Гектор смог собрать своих людей лишь тогда, когда они оказались перед вратами Трои.

Пришедшие в себя троянцы стойко держали оборону, остановили своих преследователей и даже немного отогнали их назад. Гектор попросил своего возницу хлестать коней и прорвался через ряды сражающихся прямо к колеснице Патрокла. Тот соскочил на землю с копьем в левой руке, схватил острый камень и запустил в возницу Гектора, который упал замертво. Гектор закричал, спрыгнул на землю, стараясь не наступить на тело своего друга, но Патрокл также бросился вперед, надеясь снять с убитого броню и носить ее с триумфом. Гектор схватил своего товарища за голову, Патрокл за ноги, а греки и троянцы в это время, словно обезумев, сражались за мертвое тело.

У троянцев вырвался крик, похожий на звуки бушующего моря. Патрокл уступил, а Гектор, перепрыгнув через тело своего друга, изо всей силы нанес ему удар. Патрокл с грохотом рухнул на землю. Гектор смотрел на него сверху вниз и кричал:

– Патрокл, глупец, неужели ты думал, что сумеешь принести мою окровавленную броню к палаткам Ахиллеса! Ты уже никогда не вернешься к кораблям и не расскажешь ему, кто из нас лучший воин.

– Можешь хвастать теперь, – слабым голосом отвечал Патрокл. – Когда Ахиллес услышит, что ты меня убил, тебе не долго останется жить.

– Кто знает? – ликовал Гектор. – Эти дни – дни моей славы, возможно, и сам Ахиллес падет от моего копья.

Душа Патрокла оставила его тело и отлетела с воплями, когда Гектор нагнулся, чтобы снять с него доспехи, а вокруг продолжался бой еще более отчаянный, чем прежде.

Смерть Гектора

Из зеленых пещер под морем поднялась Фетида, чтобы успокоить своего сына, но напрасно, ведь даже ее волшебство не могло бы оживить Патрокла.

– В гневе на царя Агамемнона, – стонал Ахиллес, – я отправил своего друга на смерть. Что такое Брисеида по сравнению с Патроклом, чье тело я даже не могу теперь отбить, так как отдал ему свое оружие?

– Увы, сын мой, – сказала богиня, сжимая его в объятиях, – не убивай себя печалью о смертном, чей конец был предначертан судьбой еще при его рождении.

– Мне все равно, жив я или мертв, если мой гнев и гордыня стали причиной смерти моего самого дорогого друга. Единственная моя надежда – месть.

Слезы полились из глаз богини, переживавшей за сына, который был ей и радостью и горем.

– По крайней мере, не вступай в бой сегодня, пока я не схожу на Олимп и не попрошу самого Гефеста, хромого кузнеца, сковать тебе новую броню вместо той, что Гектор снял с Патрокла. А завтра ты уже сможешь вновь воевать.

– Я должен посмотреть! – воскликнул он, внезапно задрожав. – Возможно, в этот самый момент Гектор тащит тело Патрокла в триумфе.

Он бросился к воротам в оборонительном валу, а богиня поспешила через облака на Олимп, где сиял кованный серебром и золотом дом Гефеста.

Ахиллес встал у края рва, безоружный, но огромный, как великан, и смотрел на сражение на равнине. Трижды кричал он громко в печали и гневе, а лучи садящегося позади него солнца в это время очертили его фигуру пламенем. Таким ужасным он показался троянцам, что они, сжавшись от страха, оставили тело Патрокла, который теперь был погребен под трупами и сломанными копьями.

Когда солнце село за горизонт, сражение приостановилось. Сбитые с толку троянцы отступили к своим старым позициям, где они были предыдущей ночью, и собрали совет.

– Мы должны вернуться в город, – кричал Полидамант, – пока у нас есть такая возможность. Завтра разгневанный Ахиллес набросится на нас и разметает, словно листья.

– Вернуться? – кричал Гектор. – Никогда! Сегодня мы ворвались в лагерь, спалили корабль и убили или ранили большую часть вражеских командиров. Неужели вы все боитесь одного человека? Если так, я выйду к нему один на один, поскольку я стою на такой высоте славы, откуда меня никто не сбросит вниз.

– Очень хорошо, – ответил уныло Полидамант, – но вина за кровь тех, кто умрет завтра от руки Ахиллеса, падет на твою голову.

Пока мужчины сооружали погребальную колесницу для тела Патрокла, женщины омыли и умастили его тело благовониями и положили его на катафалк столь же красивым, как он был при жизни. Потом остальные герои разошлись по своим палаткам на отдых, но Ахиллес горевал всю ночь, не сомкнув глаз от печали и гнева.

В ту же ночь в своем дворце на Олимпе Гефест ковал из бронзы броню, украшенную серебром и золотом. Он сделал сначала большой щит, покрытый картинами. На них был изображен город во время войны и мирная жизнь горожан. Мужчины пахали землю плугом, а в конце стерни их ждали мальчики с чашами вина, чтобы дать им освежиться. Жнецы срезали пшеницу острыми серпами, а мальчики, идущие позади них, тем временем собирали ее и передавали вязальщикам снопов. Мужчины и женщины несли домой виноград в плетеных корзинах. Юноши и девушки танцевали, взявшись за руки. Все эти и другие сценки из жизни были изображены на щите Ахиллеса, вместе с которым бог выковал и нагрудную пластину, горящую ярче пламени. Затем он изготовил наголенники из мягкого металла и массивный шлем с золотым гребнем. С приближением рассвета Гефест передал блестящую броню Фетиде, которая бросилась вниз с пиков Олимпа, подобно падающей звезде.

Воины проснулись и были созваны на собрание, где Агамемнон снова предлагал Ахиллесу Брисеиду и огромные сокровища, лишь бы он оставил свой гнев.

– Можешь оставить девушку себе, мне все равно, – безразлично сказал Ахиллес, смотря на него покрасневшими от бессонницы и слез глазами на ужасно бледном лице. – Кто она такая, чтобы два царя ссорились из-за нее, пленницы и рабыни? Забудь о ней и давай вооружаться для нового сражения. Я жажду мести.

– Я скверно поступил с тобой, я верну тебе девушку и щедро вознагражу, – решительно ответил Агамемнон. – Мы накормим солдат и сразу же выступим.

– Пусть едят, но только быстро. Лично я не нуждаюсь в пище.

Скоро греки в блестящей броне высыпали из своих хижин, густо, как снежинки, парящие в зимнем воздухе. Высоко над их головами громко воодушевляла воинов Афина, а напротив нее Арес, ужасный, как надвигающаяся гроза, потрясал своим огромным копьем. Зевс метал с небес громы и молнии, пока не задрожали горы, а глубоко под землей от ударов не содрогнулись темные залы мертвых. Ахиллес устремился в бой подобно раненому льву, движимый своей болью и гневом, чтобы убивать или самому быть убитым.

Сначала он набросился на Энея, чей последний час настал бы, если бы боги под прикрытием тумана не унесли его с поля битвы, поскольку ему было предназначено судьбой пережить гибель родного города и основать новую расу троянцев, которая должна будет править всем миром. Потерпев таким образом неудачу, Ахиллес снова бросился вперед, и сражающиеся расступались перед ним, так как очутиться у него на пути было смертельно опасно.

Перед ним случайно оказался бегущий юноша, почти мальчик. Это был самый юный и самый любимый сын Приама, которому старик запретил участвовать в битве. Мальчик, однако, был смел и обычно бежал позади воинов, чтобы метнуть легкую пику, доверяя своей проворности и надеясь убежать прежде, чем его могли бы схватить. Поскольку воины теперь расступились под напором Ахиллеса, этот юный смельчак на мгновение оказался прямо на пути убийцы. Прежде Ахиллес оставлял в живых многих юношей и отпускал их за выкуп, но теперь у него не осталось никакой жалости. Он с силой швырнул свое тяжелое копье, услышал пронзительный крик мальчика, когда тот упал, и помчался дальше, словно лесной пожар, сметая все на своем пути.

Ахиллес отогнал троянцев назад на берега желтого Скамандра, где часть их была отрезана изгибом реки и бросилась в воду в поисках спасения. Прыгнув вниз с крутого берега с мечом в руке, он убивал, пока окрасившийся в красный цвет поток не был забит мертвыми телами. Какой-то юноша выбрался на берег, но слишком поздно, потому что истребитель троянцев заметил его. Молодой человек бросил оружие и упал в ноги своему врагу.

– Не губи меня! – взмолился он. – Я – Ликаон, которого ты уже однажды захватил на склоне Идских гор и продал в рабство за море. Меня в конце концов нашел и выкупил за большую цену мой отец. Двенадцать дней назад я добрался до Трои. Только двенадцать дней! Имей ко мне жалость!

– Глупец! – мрачно сказал Ахиллес, поднимая свой разящий меч. – Думаешь, в моем сердце осталось сострадание к брату Гектора?

Он опустил меч, молодой человек упал на спину на берег, и его подхватил набежавший поток.

В конце концов воды реки были забиты трупами, и сам речной бог подал голос из глубин, взывая к Ахиллесу, чтобы он прекратил резню. Тот, однако, продолжал убивать, пока река в гневе не вышла из берегов и с ревом не устремилась на него, стараясь смыть безжалостного губителя. Ахиллес схватился за дерево и с трудом выбрался из потока. Он повернул к Трое, чтобы броситься в погоню за основной массой троянцев, которые бежали по равнине.

Старый Приам с башни приказал стражам широко распахнуть ворота и держать их открытыми по возможности дольше. Вскоре вход в город был загроможден колесницами и бегущими в панике в поисках спасения людьми, а Ахиллес в это время преследовал отставших далеко по равнине. В замешательстве никто не заметил, как один человек спрыгнул со своей колесницы и снова бросился к воротам. Первым заметил его Приам, когда снова вернулся на стену и посмотрел вниз. На равнине стоял в одиночестве Гектор с копьем в руке и поджидал Ахиллеса.

Приам перегнулся через стену и окликнул сына:

– Возвратись, Гектор! Если ты погибнешь, на что останется надеяться мне и Трое? Вспомни мой возраст и мое горе и избавь меня от этого ужаснейшего удара.

Ветер, пронесшийся по зубчатой стене, унес далеко крик старика. Если сын и слышал его, то не ответил, поскольку чуть было не сошел с ума от позора и горя, оттого что его поспешность ввергла троянцев в беду. Он вспомнил, как обещал встретиться с Ахиллесом один на один, и слова Полидаманта все еще стояли у него в ушах: «Вина за кровь тех, кто умрет от руки Ахиллеса, падет на твою голову».

Огромная и великолепная фигура Ахиллеса неслась навстречу своему врагу. Поражение сокрушило приподнятое настроение троянского героя, поскольку Гектор снова ясно увидел и понял, что за ним пришла его смерть. Легче было смотреть смерти в лицо в бою, чем спокойно поджидать ее.

«Предположим, я положу свой щит и шлем, встречу Ахиллеса безоружным и брошусь к его ногам. Я могу пообещать ему Елену и все богатство нашего города в качестве выкупа, ведь старшие выполнят то, что я им велю».

Такие мысли мгновенно пронеслись у него в голове, но Гектор быстро принял иное решение.

«Ахиллес убьет меня, безоружного, как женщину, и в смерти я буду опозорен».

Поскольку подобная мысль раздражала его, он повернулся, чтобы убежать назад, в безопасность, где троянские стрелки могли бы прикрыть его со стены. Ахиллес, однако, который теперь был близко от него, свернул в сторону и отогнал Гектора от ворот.

Теперь Гектор бежал вокруг стены, огибающей Трою, а Ахиллес гнался за ним. Они неслись мимо сторожевой башни, по следам фургонов, мимо большого фигового дерева и заводей порывистого Скамандра, где женщины обычно стирали белье. Никто не осмелился выйти из города на помощь Гектору, и ни один грек не бросился на помощь к Ахиллесу, тот знаком велел всем оставаться на местах. Гектор, спасая себе жизнь, три раза обежал вокруг города. Силен был убегающий, но его преследователь был гораздо сильнее.

Наконец, поняв, что спастись ему не удастся, Гектор повернулся лицом к своему врагу. Ахиллес тоже приостановился, и, воспользовавшись заминкой, троянец заговорил:

– Ахиллес, если мне судьба убить тебя, я отдам твое тело грекам для похорон, а ты поступишь точно так же.

– Да ты с ума сошел, вздумав торговаться со мной! – вскипел Ахиллес, поедая его взглядом. – Разве овца ставит условия волку?

Он поднял руку и метнул свое огромное копье. Гектор присел, и оно пролетело, не задев его плеча. Гектор в свою очередь метнул копье и попал в щит Ахиллеса, но смертоносное оружие рикошетом отскочило от щита, выкованного самим Гефестом. Гектор выхватил меч и отчаянно бросился вперед, чтобы вступить с Ахиллесом в ближний бой, но Ахиллес встретил его жестоким ударом в шею между нагрудной пластиной и шлемом. Гектор с грохотом рухнул в пыль.

– Гектор, – ликовал Ахиллес, – когда ты убивал Патрокла, то считал себя в безопасности, потому что меня там не было. Теперь тело твое будет брошено на съедение собакам и птицам, а Патрокл уже похоронен.

– Верни мое тело отцу, – тихо и невнятно сказал Гектор. – Прошу тебя, дай похоронить меня, чтобы моя душа могла попасть в благословенную землю мертвых.

– Собака! – воскликнул Ахиллес, торжествуя в своей мести, – Приам не выкупит твое тело, даже если предложит столько золота, сколько оно весит. Тебя, незахороненного, бросят на съедение зверям, и душа твоя будет блуждать целую вечность, не обретя покоя.

– Ты – дикарь! – задыхался Гектор. – Остерегайся гнева богов! Тебе не долго осталось. Парис и Феб Аполлон должны убить тебя на пороге Скайских Врат.

После этого пророчества члены Гектора обмякли, когда тень смерти опустилась на него. Его душа покинула тело, стеная об утраченной силе и молодости.

Ахиллес посмотрел на труп. Месть была коротка, теперь она свершилась, но она не вернула ему Патрокла. Ему требовалось продолжение. Ахиллес поспешно снял с убитого Гектора доспехи и привязал его ноги к своей колеснице. Он объехал вокруг Трои, волоча тело Гектора в пыли на глазах родителей и жены погибшего, которые стояли на стенах.

Но даже смерть Гектора не принесла ему утешения. В зеленых пещерах под водой Фетида проплакала всю ночь напролет, слыша стоны своего сына и призывы к душе его друга. Брисеида была ему возвращена, но Патрокл, которого он любил гораздо больше, был потерян для него навсегда. И с этим он не мог никак смириться, но в конце концов он сказал себе:

– Я, по крайней мере, устрою Патроклу такие похороны, каких до настоящего времени не было ни у одного героя.

Эта мысль принесла ему некоторое облегчение.

– Я не успокоюсь, пока этого не сделаю, – поклялся он.

Погребальные игры

Два дня греки хоронили Патрокла. Сначала они сложили большие бревна для сожжения, и процессия принесла тело, чтобы положить наверх. Каждый мужчина положил свой локон волос на катафалк умершего на память, а Ахиллес сложил ему в ноги драгоценности, чтобы он взял их с собой в страну умерших. Весь день до самого вечера греки были заняты принесением жертв и молитвами богам, в то время как Ахиллес, освещенный красным пламенем огня, черпал вино из золотой чаши и лил его на землю, снова и снова взывая к духу Патрокла.

Когда все наконец обратилось в серый пепел, мирмидоняне воздвигли огромную насыпь в качестве памятника своему товарищу, и Ахиллес послал по лагерю глашатаев объявить игры в честь Патрокла.

Воины вышли из своих хижин и собрались вокруг призов, что Ахиллес приготовил для гонок колесниц. Пятеро героев приняли в ней участие, и Ахиллес каждому намеревался вручить приз, чтобы никто не ушел без памятного подарка. Воины обозначили трассу гонки к засохшему пню двумя белыми камнями у его основания, вокруг которого колесницы должны были объехать и вернуться на место старта.

Пятеро героев взмахнули кнутами и помчались вперед рядом друг с другом в вихре пыли. Легкие колесницы, не имеющие пружин, раскачивались, тряслись или подпрыгивали, в то время как возницы с кнутом в одной руке и вожжами в другой старались изо всех сил, балансируя, широко расставив ноги. Если бы дно колесниц не было сделано из тканых полос, которые несколько прогибались под весом наездников, то кто-нибудь из героев непременно бы выпал, сломав себе шею. Как бы то ни было, колесницы гремели и грохотали, а возницы тряслись как сумасшедшие, громко крича и подхлестывая коней.

Эвмел вырвался вперед, но Диомед оказался так близко позади него, что передние копыта его лошадей, казалось, вот-вот наступят на колесницу Эвмела. Вдруг колесница Эвмела наехала на камень, подскочила и опустилась на землю с такой силой и грохотом, что оглобли обломились. Кони помчались вперед, перебросили Эвмела, в руках которого запутались поводья, через сломанную колесницу и потащили по каменистой почве. Через некоторое время он сумел подняться на ноги и остановил своих коней. Тем временем Диомед, управляющий своей колесницей с отточенным мастерством, избежал столкновения и уже объезжал конечный пост далеко впереди других. Следующей парой были царь Менелай и Антилох, юный сын Нестора. Менелай слегка вырвался вперед, и Антилох сомневался, достаточно ли быстры его кони, чтобы обогнать царя. Поэтому он выжидал, пока не увидел, что проложенная трасса гонок вошла в глубокую колею с крутыми краями с обеих сторон. Как только Менелай приблизился к нему, Антилох принялся подхлестывать лошадей, пока две колесницы не покатились параллельно друг другу, а кони не пошли грудь в грудь.

– Придержи коней! – неистово закричал Менелай. – Колея недостаточно широка для двоих.

Антилох, который был моложе и опрометчивее, в ответ лишь еще сильнее принялся нахлестывать своих скакунов. Менелай придержал поводья, и Антилох пронесся мимо. Прежде чем приведенный в бешенство царь сумел восстановить свою скорость, его ловкий молодой конкурент обогнал его уже на несколько стонов.

– Победил Диомед, – объявил Ахиллес, выходя приветствовать удачливого победителя. – Эвмел получит специальный приз за риск и потому, что его лошади действительно были быстрее. Никто сегодня не должен чувствовать, что не получил то, что заслужил. Антилоху присуждается второй приз, а Менелаю третий.

– Это нечестно! – вспыхнул Менелай, выходя вперед. – Мои кони быстрее, а Антилох пришел первым лишь благодаря своему безрассудству. Он вынудил меня придержать поводья, и это помогло спасти его жизнь и мою тоже.

Антилох посмотрел на рассерженного царя, смекнув, что было бы не слишком благоразумно оскорблять брата Агамемнона. Он слегка улыбнулся, внутренне торжествуя, потому что фактически он пришел вторым. Однако сказал с готовностью:

– Бери второй приз, царь Менелай. Я молод и нетерпелив, но знаю, что мне не стоит препираться со старшими.

– И возьму, – ответил Менелай, все еще оскорбленный. – В другой раз не будешь хитрить с теми, кто лучше тебя.

Антилох с изяществом принял третий приз, а Мерион, который пришел последним, был награжден четвертым.

Ахиллес взял пятый приз – вазу с двумя ручками, которая осталась невостребованной, и обратился к Нестору.

– Старик, – сказал он, – миновали те дни, когда ты мог участвовать в подобных спортивных состязаниях, хотя когда-то ты был знаменит. Однако я не хочу, чтобы ты уходил без памятного подарка о похоронах Патрокла.

– Хорошо сказал, – ответил довольный старик, одобрительно качая бородой. – Я действительно был знаменит в давно прошедшие времена, когда никто не мог равняться со мной в борьбе или в беге. Теперь я благодарю тебя за этот справедливый дар в память о Патрокле. Если бы я был помоложе, я вызвал бы на соревнование всех вас, ведь в мои дни люди были не такие, как теперь.

Ахиллес уважительно воспринял безобидное тщеславие старика, не многие в его возрасте отважились бы участвовать в войне. Однако в этот момент внесли призы за соревнования в боксе. Ахиллес объявил, что даст мула победителю, а его противнику – вазу с двумя ручками.

Ни один из великих героев не вызвался участвовать в боксе, который был жестоким видом спорта, потому что руки соперников обвязывались ремнями, кованными металлом. Вышли двое, но, когда схватка закончилась, лишь один из них потребовал свой приз. Другого вынесли с поля боя, и за вазой подошли его друзья.

Теперь Одиссей готовился встретиться в бою с Аяксом, который на первый взгляд казался гораздо сильнее, поскольку был выше Одиссея более чем на голову. Одиссей, однако, был шире в плечах, и руки у него заметно мощнее, хотя ноги казались коротковатыми. Некоторое время оба героя топтались на месте, в то время как их спины скрипели от напряжения, а пот лился с них ручьями. Наконец Аякс собрался с силами и поднял своего врага, надеясь грохнуть его о землю. Одиссей стремительно ударил его сзади под колено и перевернулся, чтобы упасть ему на грудь, когда тот рухнул на землю.

Таким образом, первое очко отнесли на счет Одиссея, который теперь в свою очередь попытался поднять Аякса, но не сумел. Великан слегка пошатнулся, потеряв на мгновение равновесие. Одиссей проворно обвил его ногу своей и, толкнув, снова повалил его на землю.

– Это – победа умения над силой, – сказали герои, когда Одиссей вышел вперед, чтобы взять заслуженный приз, а Аякс в это время, нахмурившись, стоял рядом.

– Кто будет соревноваться в беге? – быстро спросил Ахиллес, потому что заметил, насколько Аякс был задет, – он едва мог скрыть свое негодование.

При этом предложении Ахиллеса возникла заминка, ведь он-то был самым быстрым бегуном в войске. И все же вскоре вышел другой Аякс, сын Оилея. За ним вызвались бороться за приз Одиссей и юный Антилох. Из них всех быстрее бежал Аякс, но Одиссея он обогнал не намного, потому что тот бежал за ним, наступая на его следы прежде, чем успеет осесть на землю поднятая им пыль. Только перед финишем Аякс поскользнулся и упал головой вперед, потому что Афина хотела, чтобы награду получил Одиссей, которому она всегда благоволила.

– Не трудно понять, что боги всегда предпочитают старших, – прокомментировал Антилох, улыбаясь и принимая третий приз. – Аякс, сын Оилея, старше меня, а Одиссей вообще из другого поколения, хотя не многие, кроме Ахиллеса, могут конкурировать с ним в скорости.

Тогда вышел Агамемнон бросать копье, а против него вызвался выступить Мерион, храбрый возница колесницы. Когда Ахиллес увидел, насколько неравным было искусство соперников, он вмешался, не желая, чтобы в такой день возникла неловкость.

– Царь Агамемнон, – сказал он, – все мы знаем, что ты превосходишь остальных в этом виде спорта.

Бери первый приз без соревнования, и позволь мне дать Мериону второй, если он того пожелает.

Оба воина с радостью согласились отказаться от испытания своих умений, в то время как рядом стоящие хвалили Ахиллеса за его такт, который пришелся как раз ко времени.

Поскольку игры прервались, герои заговорили о благородных похоронах, которые Ахиллес устроил своему товарищу. Все, кроме Ахиллеса, довольные разошлись по своим хижинам. Горькая печаль все еще грызла его сердце, потому что ни месть, ни почести, которые он отдал своему другу, не примирили его с потерей. Дважды вставал он с постели и отправлялся бродить бесцельно по морскому берегу и слушать стенание волн. Когда наступил рассвет, он впряг своих коней в колесницу и в ожесточении снова и снова тащил тело Гектора вокруг могилы Патрокла. Но даже это не принесло ему никакого облегчения. Он бросил Гектора лежать в пыли и устало пошел назад к своей хижине.

Выкуп

Быстрая Ирида устремилась вниз с Олимпа, словно луч света, и предстала перед Приамом, который сидел во дворе перед своим дворцом, горюя о своем сыне.

– Поднимайся, царь Приам, и соберись с храбростью, – сказала она, – ибо меня послал Зевс. Отправляйся в лагерь греков и выкупи тело Гектора. Жестокий Ахиллес не причинит тебе вреда, потому что боги будут опекать тебя.

Старик отбросил черный плащ, в который кутался, и обратился к своим удивленным сыновьям, сидевшим в кругу, тихо сочувствуя его печали.

– Привяжите плетеную корзину к остову телеги, впрягите мулов и попросите моего слугу Идаса ею управлять. Приготовьте также и мою колесницу. Я своими собственными ушами сейчас услыхал приказ Зевса.

Приам вошел из солнечного света в свой прохладный, темный дом, полный рыдающих женщин, оплакивающих Гектора.

Вдоль стен его комнаты стояли большие сундуки, в которых лежали красивые одежды, драгоценные камни, кубки, слитки золота и множество других ценных вещей.

– Зачем ты забираешь свои сокровища? – устало спросила его жена, найдя его там. – Неужели они тебе понадобились в момент такого горя?

– Я собираюсь выкупить тело нашего сына у Ахиллеса, – заявил он.

– Ты что, в уме повредился? – пронзительно воскликнула она.

– Боги обещали защитить меня, – ответил он и ушел, оставив ее, заламывающую руки.

Стемнело прежде, чем старик и его слуга успели приготовиться выехать из города и нагрузить повозку. Обеспокоенные наблюдатели на городской стене потеряли их из виду в темноте, но Зевс, который все видел с Олимпа, наблюдал, как они мчались по равнине.

– Спустись и проведи их, – приказал он Гермесу. – Доставь их через стан врага к Ахиллесу в целости и сохранности.

Гермес завязал свои золотые крылатые сандалии, которые понесли его словно ветер, и стремительно спустился с Олимпа в Трою, легко перелетев через море. Тут он принял образ юного принца с первыми признаками мужественности на подбородке.

– Куда путь держишь, старик? – любезно осведомился он, выходя навстречу Приаму из-за высокой скалы, которая возвышалась на равнине. – Ты находишься близко от вражеского лагеря и скоро столкнешься с опасностью, несмотря на темную ночь. Я – один из мирмидонян, оруженосец Ахиллеса, но я проведу тебя в память о моем отце, который тоже стар и похож на тебя.

– О, юный оруженосец, – в отчаянии вопрошал старик, поощренный дружеским тоном бога, – скажи мне правду. Тело Гектора все еще лежит в грязи у палаток мирмидонян?

– Оно лежит у могилы Патрокла, вокруг которой Ахиллес ежедневно волочит его, безуспешно надеясь найти утешение из-за потери своего друга.

Приам взял дорогой кубок и протянул его Гермесу.

– Прими это в подарок, – сказал он, – если ты проводишь меня к хижине Ахиллеса.

Притворный оруженосец поспешно отступил назад.

– Меня не нужно подкупать, – надменно отказался он. – Я пойду с тобой, потому что ты стар и из любезности.

Бог прыгнул в колесницу и поехал к рву, перед которым сидели греческие часовые, готовя себе ужин. Приам сжался позади своего молодого проводника, когда они приблизились к костру, но, к его удивлению, хотя горшок кипел на огне, солдаты лежали около него и крепко спали. Гермес, который усыпил их своими чарами, ласково улыбнулся и беспрепятственно проехал через лагерь, поскольку он заколдовал даже собак, погрузив их в сон.

Хижина Ахиллеса имела большой внутренний двор вокруг, огороженный высоким палисадом. Гермес открыл большие ворота и спокойно въехал во двор. Приам неловко сошел с колесницы и направился к двери хижины. Ахиллес сидел спиной к двери один за небольшим столом с двумя оруженосцами, прислуживающими ему. Приам мгновенно пересек комнату и упал на пол у ног Ахиллеса, целуя ужасные руки, которые убили так много его сыновей.

– Ахиллес, – взмолился он, – подумай о своем отце, который столь же стар и одинок, как я. Однако, пока он отчаянно борется в своем далеком неуправляемом царстве, он все-таки имеет надежду, что его великий сын вернется ему на помощь. Когда-то у меня было пятьдесят сыновей, но большая часть их мертва, а теперь и Гектор, лучший из всех, никогда не вернется ко мне или в мою страну в дни нужды. Имей жалость и позволь мне хотя бы выкупить его тело для захоронения. Я, должно быть, первый человек на земле, который дошел до того, что целовал руки убийцы своих многочисленных сыновей.

Печаль снова наполнила сердце Ахиллеса, но при виде жалкого старого Приама вся горечь наконец оставила его. Он мягко отстранил старика и закрыл свое лицо. Оба заплакали, Приам о своем сыне, а Ахиллес о своем одиноком старом отце и о погибшем Патрокле.

– Встань, старик, – наконец ласково сказал Ахиллес. – Наши печали, в конце концов, лишь обычный удел людей. Мой отец Пелей когда-то был героем и самым богатым и самым счастливым из царей. Зачем ему богатство, если он родил единственного сына, который обречен умереть молодым? Даже пока я жив, я не служу утешением и не помогаю своему отцу, а сражаюсь вдалеке от своей страны, принося горе тебе и твоим детям. Ты тоже был когда-то счастлив и могуществен, но теперь сражения и смерть унесли у тебя удачу.

Старик смотрел на него не двигаясь.

– Встань, – снова сказал Ахиллес. – Что толку в наших сетованиях? – добавил он, тяжело вздохнув. – Мы не можем оживить тех, кого любим.

– Гектор лежит на голой земле, – упорствовал Приам. – Почему я не на его месте?

– Я доставлю тебе твоего сына, – сказал Ахиллес, вставая, чтобы выйти и позвать своих людей.

Когда он доставил тело Гектора, чтобы его слуги омыли и одели его в богатые одежды прежде, чем положить его на телегу Приама, Ахиллес обратился к могиле Патрокла и переговорил с душой умершего.

– Патрокл, – кричал он, – не сердись, если я отдам тело Гектора его отцу! Мы ему отомстили, но нам от этого легче не стало. Ради твоей памяти, я возьму соответствующий выкуп у Приама.

Темная могила не дала ответа, но Ахиллес сердцем почувствовал согласие своего друга.

Приам сидел на стуле у очага, дрожа с головы до ног, растеряв свою былую храбрость, порожденную отчаянием. Ахиллес посмотрел на старое, морщинистое лицо и следы слез из уголков глаз.

– Давай спокойно посидим вместе, перекусим и выпьем вина, – любезно предложил он, увидев, что старик был не в состоянии встать со стула. – Потом ты должен немного поспать, прежде чем везти Гектора домой. Я сам не сомкнул глаз со дня смерти Патрокла, но теперь наконец мое сердце успокоилось.

Часть третья

Конец войны

Царица амазонок

Мужчины бежали, чтобы взять свое оружие со стен, и поспешно облачались в броню. Снова грохот колесниц и ржание лошадей заполнили улицы Трои. Миновало несколько дней после смерти Гектора, и военачальники троянцев потеряли надежду на то, что греки когда-нибудь выйдут в море. Деифоба и Гелена, теперь самых великих из принцев, не связывала дружба, хотя оба противостояли Энею, так как тот не был сыном Приама. Делегация сторонников заключения мира, возглавляемая Полидамантом и Антенором, открыто искала поддержку народа, несмотря на то что никто не смог бы предложить таких условий побеждающим грекам, которые те наверняка бы приняли. Впавшие в уныние и напуганные троянцы прятались за стенами своего города, и греки скоро могли бы устроить им осаду, если бы Ахиллес не сдерживал их, чтобы дать Приаму передышку для похорон Гектора.

Двенадцать дней траура миновали, и, вопреки всем ожиданиям, троянцы снова вступили в войну. В это время сомнений и отчаяния им на помощь подоспела Пенфесилея, царица амазонок, нации женщин-воительниц. Теперь она скакала верхом через большую площадь от дворца Приама к Скайским Вратам среди приветствующих ее мужчин и женщин, которые высыпали на улицы. Только истерзанная горем Андромаха смотрела на нее с сомнением, полуспрятавшись за колоннадой дома Гектора.

– Гектор был воином, – сказала она тихо, – а это – молодая девушка, почти такого же сложения, как и я. Разве она под стать Ахиллесу, как она хвастает? Боюсь, она и в самом деле ничего не понимает в войне.

На мгновение горожане позабыли о Гекторе, поглощенные этим новым чудом, которое появилось, чтобы их спасти. Пенфесилея гарцевала на горячем белоснежном коне и от развевающегося гребня шлема до сандалий на ногах сверкала золотом. Хотя она была по-девичьи стройной, царица без усилий несла круглый щит с двумя пиками, закрепленными позади него, а правой рукой сжимала огромное копье. С широкого ремня поперек ее плеч свисал меч в ножнах из слоновой кости и серебра. Казалось, она носила свою тяжелую броню и управляла конем с легкостью и изяществом охотницы Артемиды. Позади ехала ее охрана – две пары амазонок. Все они были молоды, но ни одна не могла сравниться с царицей, чей шлем был небрежно откинут назад, открывая ее милое лицо, заливавшееся краской смущения, когда она приподнимала свое копье в ответ на приветствия троянцев.

Большие ворота распахнулись настежь, и скоро толпа орущих троянцев ринулась к позициям противника. Пенфесилея пустила своего коня в галоп и с боевыми криками поскакала в сопровождении своей охраны по равнине, за ней неслись колесницы принцев и бежали отряды легковооруженных пехотинцев.

Разведчики помчались в лагерь изумленных греков, чья армия оказалась совершенно неподготовленной к немедленной схватке.

– Они не посмеют на нас напасть, – сказал Ахиллес Аяксу, стоящему с ним у могилы Патрокла, где они приносили жертвы духу умершего. – После такого разгромного поражения они вряд ли представляют для нас опасность. Нет никакой надобности прерывать наш обряд.

Повсюду в лагере воины бросились к оружию и по мере готовности, не отличаясь согласованностью действий, выбегали на равнину. Пенфесилея со своими воительницами набросилась на них подобно богине войны.

Первыми вступили в бой с амазонками воины Протесилая, во главе с Подарком, братом погибшего героя. Шестеро из них пали от копья королевы и были растоптаны копытами ее кровожадного коня. Тем временем Клония, амазонка, находящаяся справа от царицы, сразила Мениппа, самого близкого друга Подарка. При этом сам Подарк с громким воплем нацелил свое копье в Клонию и, проткнув ее насквозь, стянул с коня. Пенфесилея, словно фурия, повернулась к нему и нанесла разящий удар поверх плеча. Кровь брызнула фонтаном, и Подарк умер на руках своих друзей, вынесших его с поля боя.

Потеряв своего военачальника, воины, противостоящие амазонкам, отчаянно голося, обратились в бегство. Однако они были зажаты между амазонками и подходящими к месту сражения греческими силами, и поэтому многие из них погибали от ударов в спину или вынуждены были встречать врага лицом к лицу незащищенными, так как в панике побросали свои щиты. Напрасно Диомед устремился вперед и отнял жизнь у какой-то воительницы, когда группа амазонок пронеслась мимо него. Напрасно свежие воины спешили на подмогу. К этому времени основные силы троянцев уже соединились с амазонками, и их натиск было невозможно остановить. Греков оттеснили назад к их лагерю, большой белый конь Пенфесилеи скакал во главе преследующих.

Как только звуки сражения докатились до греческого лагеря, Ахиллес и Аякс, взволнованные шумом, выскочили из ворот, словно два разъяренных льва, и выступили против наступающего противника. Греки воодушевились и набросились на амазонок, вскоре смешавшихся с массой воинов, на которых их отчаянная доблесть наводила испуг. Ахиллес и Аякс прокладывали себе дорогу через толпу к Пенфесилее, убивая всех, кто попадался им по пути. Она, выхватив одну пику, метнула ее в Ахиллеса, но увидела, как она сломалась на кусочки о щит, который был выкован богом. С быстротой молнии царица выхватила вторую и направила ее в Аякса, но второпях плохо прицелилась. Оружие отскочило от его серебряного наголенника, а великан злорадно рассмеялся, когда она, разогнавшись, проскакала во весь опор мимо него, чуть не растоптав троянцев, которые оказались сзади.

Ахиллес метнул копье и поразил Пенфесилею прямо в грудь. Она качнулась в седле, ощупью ища свой меч. Однако не успела его выхватить, герой нанес удар взвившейся на дыбы лошади с такой силой, что копье прошило животное насквозь и вошло в наездницу. И конь и всадница с грохотом рухнули на землю.

Троянцы развернулись и в отчаянии обратились в бегство, их недолгая храбрость полностью покинула их. Ахиллес, однако, не стал их преследовать.

– Глупая женщина, – сказал он, переступив через тело умирающей царицы. – Кто убедил тебя, что ты достаточно сильна, чтобы бороться с мужчинами?

Он грубо сорвал с нее шлем, а потом в изумлении замер, держа его в руке. Царица лежала, прекрасная и свежая, словно дикая роза, на залитом кровью поле брани. Ее красивые губы слегка приоткрылись, как если бы она все еще дышала, а мягкие волосы разметались по плечам, засверкав на солнце. Ахиллес медленно распрямился, не сводя с нее глаз.

– Жаль, что такая красавица должна была умереть такой молодой, – сказал он. – Если бы мне было предназначено судьбой вернуться домой с мирмидонянами и стать царем вместо моего отца, разве есть девушка лучше этой, с храбростью воина и красотой нимфы, которую я мог бы посадить рядом с собой на трон? Я мог бы полюбить ее, но вместо этого я ее убил. Цена славы действительно высока, ведь слава всегда покупается смертью.

Последний бой Ахиллеса

Яркая богиня Рассвета, дочь туманов Ночи, широко распахнула небесные врата для колесницы Солнца. Ее розовый свет бледно сиял в это серое утро, когда ее сын, Мнемнон, царь Эфиопии, отправлялся на войну. Давным-давно, когда Приам был еще юношей, его брата, Тифона, полюбила богиня Рассвета, которая унесла его далеко, чтобы он поселился навсегда в ее многоцветном доме. Мнемнон, их дитя, теперь правил всеми чернокожими народами Дальнего Востока на самом краю мира. Так далеко было его царство от Трои, что только на десятом году войны он мог прийти на помощь своему дяде. Теперь наконец он прибыл с могущественной армией, чтобы подбодрить приунывших троянцев мыслью, что и у них тоже есть герой, рожденный богиней.

В глубине угрюмого моря тихо сидела Фетида посреди морских дев. Мудрость, которую она унаследовала от отца, подсказывала ей, что за спиной Ахиллеса стоит смерть, и она боялась гигантского сына богини Рассвета.

Пыль клубилась по Троянской равнине, когда темные войска Эфиопии ураганом ринулись в бой. Звуки их диких воплей эхом разносились по горным хребтам Иды, а далекие залы Олимпа в это время слышали лязг и грохот, когда ряд воинов встречался с рядом своих противников.

Смуглый Мнемнон был гигантом, под стать которому был только Аякс, но соперничал в скорости и в гневе с Ахиллесом. Большое копье, которым он вооружен, было настолько огромно, что одно его острие было в половину человеческого роста, однако Мнемнон размахивал им одной рукой, словно тростинкой. Он набросился на людей Нестора, которые оказались у него на пути, как лев на стадо овец.

Враги падали направо и налево от воина, пока он не пошел по трупам, а выжженная земля не намокла от крови. Юный Антилох, разъярившись при виде позорного поражения своих воинов, смело выступил наперерез великану, чтобы метнуть копье. Мнемнон не стал дожидаться момента, когда сможет отразить копье щитом, а сам бросился вперед, одним прыжком преодолев расстояние, равное двум человеческим ростам, и нанес удар. Он приземлился с такой ужасающей силой, что его копье проткнуло щит и нагрудную пластину и вышло на ладонь из спины юноши. Антилох упал замертво, даже не вскрикнув.

Старый Нестор, потеряв голову от отчаяния, вызванного гибелью своего старшего и самого любимого сына, выхватил кнут из колесницы и принялся стегать коней, правя в гущу сражения.

– Держись подальше, старый дурак! – крикнул ему Мнемнон. – Тебе не по силам бороться со мной!

Старик резко наклонился вперед в своей колеснице и бросил копье дрожащей рукой. Мнемнон рассмеялся, поскольку оно упало далеко в стороне, и отвернулся, направляясь в гущу сражения. Нестор мгновение колебался, чуть не плача о своем мертвом ребенке и от своей собственной слабости.

– Пусть Ахиллес отомстит за моего сына, – сказал он наконец, отворачиваясь, – ведь он всегда его любил.

Теперь бледная богиня Рассвета тяжело вздохнула, и легкие ветры, которые сопровождали ее колесницу, задрожали от страха. Фетида закрыла лицо, чтобы ее усталые глаза не видели смерти сына. Ряд за рядом бессмертные боги наблюдали со своих тронов на облаках, как сыновья двух богинь встретились, подобно двойному удару молнии, на равнине Трои.

Мечи героев вспыхивали, словно молнии, когда они осыпали друг друга таким градом ударов, что глаз не мог уследить. Дважды они сходились щитом к щиту, и их развевающиеся гребни из конских волос переплелись, пока они старались перерезать друг другу горло. Ахиллес выхватил глубоко вросший в землю пограничный камень, который в далекие счастливые времена отмечал границу пахотной земли. Ни один другой грек, даже Аякс, не мог бы поднять такой вес и бросить его в своего противника со скоростью камня, выпущенного из пращи. Заколдованный щит Мнемнона отразил камень, а сам великан устоял и даже не шелохнулся. На мгновение Ахиллес застыл в удивлении. И вновь с ревом герои набросились друг на друга, и искры полетели от их столкнувшихся шлемов.

Пыль поднялась и осела на сражавшихся. От пота она запеклась на их лицах. Темные брызги крови от шедшего вокруг сражения обагрили их члены. Рядом бой бушевал подобно шторму в море, а взбесившиеся кони топтали тела убитых. Однако вокруг этих двух сражающихся гигантов образовалась пустота, несмотря на близость сражения, потому что никто не смел вмешиваться в поединок между героями, рожденными богиней Рассвета и сереброногой морской нимфой.

Ветер отнес пыль сражения в сторону, и бессмертные боги с небесной высоты громко кричали, и крики их были подобны громовым раскатам, поскольку за Мнемноном стояла черная богиня Судьбы, а за Ахиллесом – богоподобная Слава. Мощным ударом меч Ахиллеса проткнул насквозь тело Мнемнона, и гигант рухнул, словно огромное дерево, его броня звякнула в пыли.

Богиня Рассвета закрыла свой светлый лик облаком, а блистательный Ахиллес нагнулся, чтобы снять броню с павшего. Легкие ветерки с тихими вздохами мягко слетели на землю в серебряном тумане и, подняв мертвое тело Мнемнона, унесли его прочь.

Ахиллес с победным кличем бросился на эфиопов и рассеял их завывающие ряды, которые смели силы троянцев, доверившихся их мощи. Воины в панике побросали щиты или вскочили на свои колесницы и обратились в бегство. Но хотя они бежали в отчаянии, Ахиллес, одетый в полную броню, был гораздо проворней их. Скоро врата Трои распахнулись настежь, но натиск ищущих спасения был столь силен, что ни один человек был не в силах снова их закрыть. Со стен раздался громкий крик, потому что в гуще троянцев бежал Ахиллес, а теперь он стоял в открытых воротах и рубил мечом всех, кто попадал ему под руку.

– Троя взята! – кричали женщины со стен, дети, стоящие рядом с ними пронзительно визжали от страха, а старики напрасно взывали к беспомощным стражам ворот.

Троя действительно была бы взята, если бы не Аполлон, который любил и следил за этим городом с момента его основания.

Быстро, словно солнечный луч, Аполлон оставил свое место в облаках и, спустившись во внутренний двор, предстал перед Парисом, приняв образ молодого человека.

– Разве ты не выстрелишь ради Трои? – спросил он, давая ему стрелу.

Парис стоял на ступенях дворца далеко от толпы, поскольку был в первых рядах бежавших с поля битвы. Он трясущимися руками вставил стрелу в свой лук и со свистом пустил ее поверх голов своих воинов в сверкающую фигуру в воротах.

Стрела была нацелена поспешно и скоро потеряла свою силу. Она падала в ноги Ахиллесу и безо всякого вреда воткнулась бы в землю, если бы герой вдруг не повернулся, чтобы отразить удар, нацеленный ему в спину. Пока он поворачивался, стрела труса вонзилась ему в пятку, за которую держала его Фетида, когда ребенком окунала в воды Стикса.

Ахиллес зашатался на мгновение, когда яд бога огнем побежал по его венам. Вонзись стрела в любое другое место, волшебные воды Стикса защитили бы его от яда. Ахиллес восстановил равновесие, нанес врагу еще один удар, затем уронил свой меч и рухнул в пыль.

С громкими торжествующими криками троянцы сплотили свои ряды, в то время как греки бросились вперед, чтобы спасти тело героя и унести его от ворот врага. Их снова распахнули настежь, воины с трудом развернулись и, воодушевленные, бросились в бой. Скоро пространство у ворот было растоптано и потемнело от крови. А тело Ахиллеса лежало вниз лицом на земле под ногами сражающихся.

Броня Ахиллеса

Ужасный стон поднялся из морских глубин, словно волны пригнали звук к побережью Трои. Воды прилива расступились, приоткрыв группку женщин, в середине которой Фетида ехала на гребне волны, обратившейся в пену у ее посеребренных ног. Мелкая световая рябь танцевала вокруг нее и мерцала на воде, по которой она прошла. Фетида была столь прекрасна, несмотря на свое горе, что люди на берегу смотрели на нее в благоговейном страхе, когда она бросилась на катафалк, куда положили ее сына.

Фетида приподняла светлую голову Ахиллеса и прислонила ее к плечу.

– Сын мой, дорогой мой, почему ты был рожден для такой смерти? – стенала она. – Зачем Зевс принудил меня выйти замуж за смертного и родить ему ребенка, хотя я – дочь древнего моря? Даже когда он резвился еще младенцем, я не могла радоваться его играм, потому что он не мог жить со мной в зеленых гротах моего отца. Когда он стал самым великим из героев и моей гордостью, я даже не могла успокоить его печаль. А теперь он, который победил сына богини Рассвета, лежит, убитый трусом. Бедная богиня Рассвета! Она тоже знает, что такое для бессмертного быть матерью человека, который должен умереть.

Богиня упала на тело своего сына и стала целовать его, а ее нимфы в это время принялись петь погребальную песнь. Греки молча стояли в благоговейном страхе перед богинями и наслаждались прекрасным пением. Солнце село, взошла луна, но всю ночь люди были зачарованы музыкой бессмертных, всю ночь они оплакивали смерть человека, жизнь которого была красива и непродолжительна, как весна. Они не отдавали себе отчета, как долго они простояли так, но потом им казалось, что прошли многие ночи и дни.

Наконец погребальный обряд был завершен, и Фетида попросила людей зажечь костер, чтобы предать огню тело Ахиллеса, как было сожжено и тело Патрокла. Все было сделано, и пепел двух товарищей был положен вместе.

Затем Фетида попросила принести из хижины Ахиллеса его вещи, чтобы раздать в качестве призов на погребальных играх в его честь. Среди них находился золотой кубок, который был самым большим сокровищем отца Андромахи в Фивах до того, как Ахиллес взял этот город. Две серебряные чаши были ценой за Ликаона, когда Ахиллес продал его на остров Лемнос за море. Там было оружие Гектора, Мнемнона и Троила, которого Ахиллес убил во цвете его юности, скотина от набегов на Идские горы и рабы из бесчисленных взятых городов вместе с многими талантами золота. Все эти вещи были розданы в память о павшем герое, но Фетида не отдала последнее, самое ценное сокровище из всех.

– Это броня Ахиллеса, которую сковал ему бессмертный Гефест, – сказала она. – На земле нет ничего подобного, и ее должен носить человек, которого греки считают теперь, когда мой сын мертв, самым великим героем.

– Она должна принадлежать мне, – надменно заявил Аякс. – Вы все знаете, что я – самый сильный воин в войске. Это я защищал корабли, когда Ахиллес сидел в своей палатке, а остальная часть воинов была ранена или обратилась в бегство. За такой подвиг я заслуживаю броню, даже если бы я не доказал свою доблесть тысячу раз за те годы, что мы осаждаем Трою.

– Достоинства Аякса велики, но мои все же больше, – возразил Одиссей.

Аякс повернулся к нему с надменным видом, но царь спокойно продолжал:

– Я не столь силен, как Аякс, но мои заслуги для войска больше его. Благодаря мне вы отправились в Авлиду. Мои советы хранили вас в беде. Я был вашим послом в Трое. Более того, я тоже воин, не такой великий, как Аякс в схватке, но гораздо более опасный, потому что хитрее. Именно я устроил засаду у врат Трои, и я пошел с Диомедом ночью, чтобы убить Реса, прежде чем он объединил силы со своими союзниками.

– Такие уловки не пройдут! – неистово воспротивился Аякс. – Как смеет этот сладкоречивый посол утверждать, что он выше меня? Я убью его за такое оскорбление!

Греки, оцепенев от страха, смотрели друг на друга. Старый Нестор положил руку на плечо Агамемнона и что-то прошептал ему на ухо.

– Нелегко сделать выбор между двумя такими героями, – сказал Агамемнон, обращаясь к толпе, – но Нестор напомнил мне, что у нас имеются непредвзятые судьи, которым ничего не остается, как судить по справедливости. Давайте позовем наших троянских пленников и спросим их, кого из вас двоих они боятся больше.

– Вопрос того не стоит, – настаивал на своем Аякс. – Всем известно, что я могу разрубить этого умеющего внушать доверие обманщика надвое.

Одиссей улыбнулся и промолчал, в то время как другие полководцы с большим облегчением встретили слова Агамемнона, поскольку боялись, что в войске возникнет жуткая ссора. Троянских пленников быстро собрали и задали им вопрос. Те отвечали с готовностью.

– Наши люди страшатся Аякса в бою, – сказали они, – но весь город боится Одиссея, как самого духа смерти. Он – злой гений Трои.

– Вы еще пожалеете о своем суждении! – запальчиво воскликнул Аякс. – Все признают, что я – великий воин, и я должен быть вознагражден по заслугам.

– Награда присуждена справедливо, – сказал Агамемнон.

Аякс не решился возразить, а развернулся и зашагал к своей хижине.

Одиссей, возрадовавшись, принял доспехи и оружие Ахиллеса, хотя он не сможет их носить, ведь Ахиллес был гораздо выше его ростом. Тем не менее он сложил их в своей хижине и был признан самым великим героем в войске, а Аякс в это время вынашивал план мести.

Маленькая Текмесса, которая была пленницей Аякса и которую он обещал сделать своей женой, сидела и смотрела на своего господина широко раскрытыми испуганными глазами, когда тот схватился за меч и что-то бормотал себе под нос. Несколько раз она робко пыталась спросить его, но не получала никакого ответа. Тесей, который всегда был добр к ней, отправился совершать набег, взяв большую часть солдат Аякса. Текмесса, испугавшись, отдала своего младенца няньке и шепнула женщине, чтобы та спрятала мальчика. Она зажгла светильник и села рядом со своим господином, желая, чтобы ночь поскорее закончилась.

Аяксу, размышляющему о своей неудаче, казалось невозможным вернуться домой и предстать перед отцом после такого позора. Старый Теламон был жестоким, честолюбивым человеком, чья гордость за сына была больше, чем его любовь. Если Аякс вернется домой без брони Ахиллеса, Теламон сочтет его трусом, не пожелавшим отстаивать свои права. Одна только мысль об этом была невыносима для героя. Он встал и с мечом в руке тяжелой поступью вышел в темноту.

Целью Аякса было напасть на Одиссея и Агамемнона в их палатках и убить их вместе с теми из их людей, которые бросятся им на помощь. Что будет потом, его не заботило. Той ночью в лагере греков случилась бы большая резня, если бы не Афина Паллада, которая беспокоилась об Одиссее. Теперь она наслала на Аякса безумие, чтобы его горящие гневом глаза не заметили бы хижины его врагов, а остановились на большом, огороженном забором загоне, где находились коровы и овцы, которыми кормилось войско.

Пастухи мирно спали, когда огромная фигура потерявшего рассудок Аякса набросилась на них с мечом в руке. Те, что проснулись вовремя, с криками разбежались, безумно испугавшись гиганта, набросившегося на них при свете луны, блестящая броня которого была покрыта темными пятнами крови. Аякс не преследовал их, но накинулся на беспомощных овец и стал их убивать, пока загон не заполнился их мертвыми телами. Схватив двух огромных баранов, которых принял за Агамемнона и Одиссея, он крепко связал их, взвалил себе на плечи и понес с триумфом прежде, чем пастухи успели вернуться с подмогой.

Текмесса, поджидающая Аякса в хижине, была потрясена, увидев, что не только его руки по локоть в крови, но и весь он с головы до ног залит кровью. Он бормотал что-то невнятное себе под нос и, не заметив ее, бросил двух баранов в угол хижины.

– Мой господин, – тихо позвала она.

Аякс ничего не ответил. Он упер руки в бока и раскачивался взад и вперед перед двумя баранами, злорадствуя.

– Кто из нас теперь самый великий герой? – вопрошал он, разражаясь приступами хохота, такого громкого и бессмысленного, что испуганная девушка не могла не понять – он совсем потерял рассудок.

Текмесса забилась в угол, пока Аякс произносил разгневанные тирады своим пленникам, обвиняя их и угрожая им всевозможными видами ужасной смерти. Скоро ей стало ясно, что должно произойти, но толку от этого не было никакого, ведь она не осмеливалась позвать на помощь, иначе ее безумный господин набросится на своих собственных слуг или помчится разъяренный через лагерь.

Наконец через открытую дверь показался серый свет утра, и она услышала, что Аякс стал запинаться, а затем и вовсе остановился на середине фразы. Она быстро посмотрела. Аякс таращился на связанных баранов, словно не мог поверить своим глазам.

«Он видит все, как есть на самом деле, – с тревогой подумала она. – Через минуту он поймет, что он наделал».

Аякс нетвердым шагом отошел прочь и сел, схватившись руками за голову, издав глубокий, протяжный стон, которого прежде Текмесса никогда не слышала.

Она тихонько пробралась к двери и выскользнула, чтобы позвать на помощь слуг, поскольку видела, что Аякс был вне себя от позора и гнева, и боялась, чтобы он не сделал что-нибудь с собой. Она знала, что его гордый характер не потерпит насмешек, которые повлекут за собой его деяния той ночью.

Снаружи весь лагерь всполошился. Аякса узнал в лунном свете один из пастухов, который теперь рассказывал о случившемся. Дикие слухи ползли по лагерю, заговорили и о том, что Аякс опасен и его нужно убить, как бешеную собаку. Тесея, возвращавшегося со своими людьми с вылазки, окружила толпа, кричащая, что его брат сошел с ума и что он пытался убить военачальников. Агамемнон вызвал вооруженную охрану, приказав окружить Аякса в его хижине.

Текмесса поспешила к Тесею и рассказала ему все, что знала.

– Ты должен немедленно туда пойти, – взволнованно говорила она, – или он убьет себя. Я знаю, он не сможет вынести позора от содеянного.

Тесей побежал к хижине вместе с Текмессой и своими людьми, толпящимися позади. Он знаком приказал им отойти в сторону, а сам тем временем откинул занавеску и вошел. Через секунду он вновь появился в дверях.

– Аякс ушел! – сказал он.

– Рассейтесь и ищите его, – умоляла Текмесса.

– Внизу, на побережье, – добавил Тесей. – Он не пойдет через палатки.

Текмесса побежала изо всех сил и была уже на полпути к берегу моря. Ее видели, когда она взобралась на гребень песчаных дюн и бросилась вниз с другой стороны с отчаянным криком. Они нашли ее лежащей на теле Аякса, который вытянулся в лощине с мечом в сердце.

– Как ты мог оставить меня, мой господин? – рыдала Текмесса. – Я была твоей женой, и мой мальчик – твой наследник. Теперь, когда ты умер, твой гордый отец никогда не признает меня, потому что я была рабыней. Я буду ему лишь служанкой, а твой сын вырастет в рабстве со своей матерью.

– Я позабочусь о тебе, Текмесса, – великодушно пообещал Тесей, положив руку ей на плечо. – Я тоже был сыном пленницы, хотя моя мать была по рождению принцессой. Я знаю, какова твоя судьба, и я признаю твоего сына наследником моего брата. Для своего отца я – всего лишь верный слуга Аякса. Возможно, он даже не захочет принять меня, если я вернусь домой живым и сообщу ему, что мой брат мертв. Если все так и случится, многие последуют за мной в изгнание, потому что воины Аякса любят меня. Тогда и ты с сыном отправишься с нами, и мы где-нибудь обоснуемся.

Он ласково приподнял девушку от тела и повел ее домой, а его люди тем временем подняли великого героя и медленно последовали за ними.

– Аякс пытался поднять руку на своего повелителя, которому он поклялся служить верой и правдой, – негодовал Агамемнон, когда выслушал рассказ о случившемся. – Такой человек проклят и заслуживает не похорон вовсе, а того, чтобы его одинокая душа блуждала по грязным берегам Стикса, низверженная с небес и изгнанная с земли.

– Я честно победил Аякса, – сказал Одиссей, – а он в ответ попытался отнять у меня жизнь. Однако смерть оплатит все счета. Он был великим героем, и мы больше никогда не увидим на земле другого такого же доблестного воина.

Пирр

После смерти Ахиллеса и Аякса троянцы воспряли духом, особенно когда узнали, что еще один герой прибыл, чтобы их спасти. Это был Эврипил, внук Геракла и племянник Приама по матери. Этот герой убил Махаона, его отряд остался без командира, так как его брат, который был намного его моложе и относился к нему как к отцу, был сломлен горем.

– Так горевать не пристало мужчине, – заявил Нестор на совете героев. – Я также в трауре по погибшему сыну, Антилоху, однако я в состоянии вести своих людей в бой, туда, где они необходимы ради общего дела.

– Аякс был бы под стать внуку Геракла, – вставил злобно язвительный Менелай. – Одиссею отдали предпочтение перед Аяксом, но как этот великий герой может нам сейчас помочь?

Агамемнон с тревогой посмотрел на Одиссея, но герой не показал виду, что обижен.

– Я никогда не был таким же сильным, как Аякс, – с готовностью подтвердил он, – но я могу дать вам совет, который может перевернуть ход событий. Сам Эврипил не был бы такой угрозой, если бы наши воины сражались в более приподнятом настроении. Дело в том, что, хотя люди Аякса следуют за Тесеем, мирмидоняне после смерти Ахиллеса остаются без военачальника и помогали нам совсем немного, несмотря на то что они являются самым сильным отрядом в войске. Вы когда-либо слышали, что у Ахиллеса был сын?

– Сын?

– Он был тайно женат, когда я нашел его на Скиросе переодетым среди принцесс, и он имел ребенка, довольно развитого для своего возраста, который сейчас, должно быть, уже почти мужчина.

– Конечно, его мать никогда не позволит мальчику оставить ее прежде, чем он совсем вырастет, – засомневался Агамемнон.

– Разве позволит сын Ахиллеса, чтобы им командовала женщина? Кроме того, старый царь, его дед, поймет, что мальчик должен приехать, чтобы возглавить отряд мирмидонян или потерять все свое наследство. Позвольте мне поехать на Скирос, где меня знают и прислушиваются к моим словам. Я предложу мальчику броню Ахиллеса в доказательство, что я признаю его как сына героя.

– Я отдам ему в жены Гермиону, мою единственную дочь, если он приедет! – воскликнул Менелай. – Она – невеста такого высокого положения, что он сразу должен понять, что мы действительно считаем его наследником Ахиллеса.

– Тогда отправляйся с благословения богов, – сказал старый прорицатель Калхас. – Как раз сегодня ночью мне было видение, что мы не сможем взять Трою, пока с нами не будет сына Ахиллеса.

Самый быстрый корабль из черных судов на берегу приволокли к кромке воды, и двадцать выбранных гребцов заняли свои места на борту. Люди установили крепкую мачту и подняли парус. Скоро они вышли из залива и погребли по морю к далекому острову Скиросу, который служил местом привала на долгом пути в Грецию.

На Скиросе имелась неплохая гавань, и на побережье прямо против города был сколочен грубый причал. Одиссей, однако, попросил своих людей подплыть к песчаному пляжу, который казался пустынным, потому что он считал, что лучше причалить незамеченным и узнать новости.

На небольшом лугу за стеной какой-то молодой человек упражнялся в метании копья. Как только оно взвилось в воздух, он побежал за ним со скоростью оленя и схватил его за рукоятку, когда оно все еще дрожало, войдя в землю.

– Это он, – уверенно сказал Одиссей. – Ахиллес мог схватить копье прежде, чем его наконечник коснется земли, а этот юноша почти мастерски исполняет этот трюк. В любом случае в одном городе едва ли могут быть два таких умельца.

Юноша, развернувшись с копьем в руке, увидел незнакомцев и приостановился.

– Кто вы? – весело окликнул их он. – И что привело вас сюда?

– Мы – друзья Ахиллеса, твоего отца, – ответил Одиссей. – Как тебя зовут?

– Меня зовут Пирр, – ответил он, – и я действительно сын Ахиллеса, хотя я предполагал, что о моем рождении мало кому известно.

– Только не мне, – ответил герой, улыбаясь, – ведь я – Одиссей и приехал сюда, чтобы забрать тебя на войну, как приезжал за твоим отцом. Ты очень на него похож и, я думаю, сумеешь доказать, что ты столь же велик, как и он.

Действительно, молодой человек был почти одного роста с его отцом, хотя не таким красивым. Его волосы были бледно-желтые, глаза – ярко-синие, а черты лица были более точеные и более резкие, чем у Ахиллеса.

«Он выглядит холоднее, нежели его отец, – подумал Одиссей, – и он может оказаться более жестоким в сражении».

Он подошел к молодому человеку и направился с ним в город, отвечая на всевозможные вопросы о славе Ахиллеса и войне в Трое.

Деидамия, как и предсказывал Агамемнон, утонула в слезах, заявляя, что ее ребенок слишком молод, чтобы возглавить армию или сражаться с героическими воинами Трои.

– Разве вам мало того, что вы забрали у меня мужа? – рыдала она.

– Я – сын героя, и я пойду, – отрезал Пирр.

– Он обязан идти, – сказал старый царь, – ведь он должен быть известен как сын Ахиллеса и унаследовать царство Пелея. Будь мудра, дочь моя, и осуши свои слезы, чему быть, того не миновать.

Деидамия бросилась на грудь своего сына, заламывая руки. Он поцеловал ее, хотя и без большой нежности, и отстранился.

– Моя мать иногда совершает глупости, хотя знает, что мое сердце отдано войне, – сказал он, становясь рядом с Одиссеем на носу судна, в то время как его слуги толпились на шкафуте.

– Ты должен носить броню своего отца, когда вступишь в бой со внуком Геракла, – сказал Одиссей. – Я отдаю ее тебе без сожаления, потому что, по всему видно, она сделана как будто на тебя, в отличие от меня.

Молодой человек счастливо улыбнулся Одиссею, очаровавшему его щедрыми словами, а гребцы удивленно переглянулись, поскольку слышали, что по этому поводу говорил Одиссей раньше.

– Твой юный хозяин горит желанием вступить в бой, – сказал один тихим голосом ближайшему слуге Пирра. – Он едва попрощался со своей матерью и даже ни разу не оглянулся на землю, которая была его домом.

– Он горд и дерзок, – ответил слуга. – Однако он – уже такой воин, каких мы на Скиросе никогда не видели.

Лук Геракла

Прибытие Пирра, возглавившего мирмидонян, очень обеспокоило троянцев. Они снова были отброшены назад, когда их герой, внук Геракла, был убит сыном Ахиллеса. Однако греки все еще не могли взять Трою ни штурмом, ни осадой и отрезать ей поставки продовольствия. В отчаянии Агамемнон попросил Калхаса о предзнаменовании, чтобы выяснить, почему боги до сих пор не дают грекам взять Трою.

– Троя не будет взята, пока греки не воспользуются луком Геракла в борьбе против троянцев, – сообщил тот.

– Луком Геракла! – повторили военачальники, переглянувшись в смятении.

Лук Геракла и колчан, полный стрел, отравленных кровью наводящей ужас Гидры. Они были оставлены героем его товарищу Филоктету, который выступил со своим отрядом из Авлиды в Трою.

Совершенно случайно флот греков бросил якорь на небольшом острове, где имелась священная роща и алтарь. Там Калхас открыл им, что войско необходимо подвергнуть священному обряду очищения. Филоктет, однако, опрометчиво приблизился к алтарю без должного почтения и был укушен в ногу змеей, выползшей из-под алтаря.

Рана оказалась совершенно неизлечимой, и болезненные крики укушенного не давали покоя всему флоту. Везти его дальше казалось невозможным, так как суда оказались настолько тесны, что необходимо было сходить на берег, дабы приготовить еду и выспаться. Между тем обряд очищения совершать нужно было лишь в полной тишине. Снова некоторые военачальники начали роптать, им казалось, что боги против них и поэтому будет лучше вернуться домой.

Наконец по совету Одиссея Агамемнон решил оставить Филоктета на ближайшем необитаемом острове. Когда больной заснул беспокойным сном, воины переправили его на остров и положили перед входом в пещеру с несколькими тряпками, чтобы перевязывать рану, мешком с провизией и со знаменитым луком и стрелами под рукой. Там они и оставили его, потом выполнили свои обряды и отбыли в Трою, не сомневаясь, что через несколько дней его настигнет смерть.

Если совесть Агамемнона и тревожилась из-за того, что он оставил несчастного в беде, амбиции с готовностью успокаивали его. Одиссей был слишком мудр, чтобы участвовать в поступке, о котором он будет впоследствии сожалеть. Со своей стороны он был убежден, что смерть одного человека предпочтительнее, нежели несчастья, которые случатся, если экспедиция потерпит неудачу и власть Агамемнона ослабнет по всей Греции. Однако даже Одиссей слегка удивился словам Калхаса.

– Лук Геракла! – удивленно повторил он. – Так, значит, Филоктет не умер!

– Если он живет теперь на том пустынном острове, он скорее сожжет лук и погибнет сам, чем придет нам на помощь, – уныло сказал Агамемнон, нахмурясь.

Молчание остальных военачальников означало согласие.

– Что приказали боги, то они и выполнят, – уверенно заявил Одиссей. – Дайте мне корабль, и я привезу лук в Трою.

Герои изумленно смотрели на находчивого человека, которому любая задача была по плечу. Агамемнон в сомнении теребил бороду.

– Филоктет вооружен стрелами Геракла, от которых любая царапина смертельна, – напомнил он.

– Не бойся, – с улыбкой сказал Одиссей. – Мне суждено, по словам прорицателей, быть убитым членом моей собственной семьи. Позволь мне взять с собой Пирра, поскольку его не было среди нас, когда мы оставили Филоктета, поэтому теперь у героя не может быть на него обиды.

Пирр с удовольствием согласился поехать с Одиссеем, поскольку он был целиком покорен мудрым царем, который прибыл забрать его со Скироса, признал в нем сына его отца и с готовностью отдал ему броню Ахиллеса. Разве царь не признал великодушно, что Пирр превосходит его в военном искусстве? Молодой человек был польщен и очарован, и все же даже он начал сомневаться, когда Одиссей объяснил ему свой план.

– Ты должен пойти к пещере один, – сказал Одиссей, – и назвать Филоктету свое имя. Скажешь, что возвращаешься домой из Трои, потому что поссорился со мной, так как я отказал тебе в оружии твоего отца, которое было даровано мне войском. Предложишь взять его с собой назад в Грецию и поможешь спуститься к своему кораблю. Потом возьмешь в руки лук Геракла, сделав вид, что хочешь помочь ему. Как только лук окажется у тебя, Филоктет в твоей власти.

– Неужели мы должны говорить неправду? – неуверенно осведомился Пирр, не желая отличаться от своего вызывающего восхищение друга. – Я плохо умею лгать, – добавил он, слегка покраснев.

Несмотря на гордыню, в сердце он был честен и невинен.

– Должны – или предадим наших товарищей, – твердо ответил Одиссей. – Иначе мы не сможем к нему приблизиться, ведь он – лучник, который ни разу не промахнулся.

Пирр неохотно согласился, но был совершенно подавлен, когда, стоя перед пещерой, к которой Одиссей направил его, увидел жалкое логовище, в котором Филоктет просуществовал все эти годы.

Некоторое время пещера была пуста, но следы присутствия Филоктета были повсюду. В одном углу лежала маленькая кучка дров. В другом была его постель – несколько веток, прикрытых перьями бесчисленных птиц. Около нее стояла грубая деревянная бадья, в которой настаивались травы. Какие-то грязные тряпки валялись рядом, и, если не считать кострища, там больше ничего не было.

Глаза Пирра увлажнились от жалости при мысли о десяти годах, проведенных в таком убожестве. Обернувшись, он увидел, как Филоктет, приволакивая больную ногу, тащится к пещере. У него за спиной был огромный лук, а в одной руке он сжимал тушку птицы, которую он, очевидно, убил стрелой. Пирр побежал, чтобы помочь ему, и увидел, что Филоктет был черен от измождения и грязи и превратился в живой скелет. Его нагота была прикрыта лохмотьями и длинными волосами, растрепавшимися по его плечам. Его обувь была изношена и разбита, а одна нога неуклюже перевязана полосами ткани. Радость и благодарность Филоктета были столь ошеломляющи, что Пирр едва сумел выпалить историю, которую приготовил для него Одиссей.

Филоктет был слишком возбужден, чтобы заметить нерешительность своего собеседника. Он завалил его вопросами, поохал о гибели Аякса, который был его другом, и с готовностью посочувствовал вымышленной несправедливости, от которой Пирр якобы пострадал по милости Одиссея.

– Этот человек слишком зол, он не достоин смерти, – возмущенно сказал он. – Пусть бы пожил лет десять на пустынном острове, далеко от дома, как я из-за его козней!

Он взял свою бадью с травами, которые, по его словам, несколько умеряли его боль, и вложил лук в руки Пирра, прося его понести до корабля.

Пирр замешкался с луком в руках, нетерпеливая благодарность Филоктета стала для него последней каплей. Он повернул обратно по тропе и нерешительно протянул оружие владельцу.

– Остановись на минутку. Я хочу тебе кое-что сказать, – начал он.

– Дай мне лук!

Одиссей выступил из-за скалы, откуда он наблюдал за тем, как Пирр выполняет поручение.

– Одиссей! – воскликнул Филоктет. – Мой лук!

Он тоже сделал попытку схватить оружие, в то время как Пирр поспешно отступил назад, держа лук вне пределов досягаемости обоих.

– Дай мне лук, – властно потребовал Одиссей. – Троя не может быть взята без него, поэтому ради всего греческого войска мы должны привезти его назад. Вспомни о чести, которая была тебе оказана, и о славе, которой ты добьешься, если мы победим в войне.

Пирр нерешительно направился к Филоктету.

– Ты не поедешь с нами в Трою? – спросил он. – Калхас сказал, что если поедешь, то твоя рана излечится. По этой причине и ради многих других героев, которые не желали тебе зла, поезжай с нами и забудь прошлое.

– Никогда! – заявил Филоктет. – Разве я могу забыть холод, голод, боль, одиночество и отчаяние? Разве я могу простить ловкача, чьи хитроумные советы приговорили меня к такой судьбе? Отдай мне мой лук!

– Иди за мной и оставь его, – скомандовал Одиссей, разворачиваясь на пятках. – Боги требуют лук, а не его владельца. Пусть поживет здесь еще лет десять!

Молодой человек неохотно повиновался, оглядываясь на одичавшего несчастного, прислонившегося к скале.

– Будьте вы прокляты! – хрипло крикнул Филоктет. – Что я сделал тебе, сын Ахиллеса, что ты приехал ко мне с ложью и украл мой лук, пообещав взять меня с собой домой в Грецию?!

– Бери свой лук назад! – неожиданно закричал Пирр и побежал назад к нему. – Я не вор и свое слово держу. И я отвезу тебя домой в Грецию, если ты того хочешь. Но неужели ты не поедешь в Трою, где тебя ждет исцеление?

– Как я могу доверять царям, которые уже однажды предали меня?

– Они теперь помудрели, и они отчаянно нуждаются в тебе, ведь без тебя они не смогут взять Трою.

– Как я могу забыть?.. – начал было Филоктет и вдруг замолчал, глядя на странную тень, возникшую между ним и солнцем.

На склоне над пещерой стоял гигант, опирающийся на огромную и корявую булаву. Пирр разинул рот, потому что, хотя он сам был не маленьким, незнакомец был выше его на целую голову. Юноша никогда прежде не видел таких плечей, таких рук и таких ладоней, как те, что легко касались огромной булавы. Филоктет тоже удивленно пялился на фигуру человека, который давно умер.

– Геракл! – выдохнул он.

– Отправляйся в Трою, мой друг, и обрети себе славу, – неспешно сказал призрак глубоким басом. – Тебя ждет исцеление, богатство и радостное возвращение к родной земле, если ты забудешь свой гнев на военачальников, ибо такова воля богов.

Фигура медленно исчезла в тумане и скрылась из виду, в то время как оба героя молча наблюдали за ней. Филоктет убрал руки от скалы, за которую держался, и распрямился.

– Подойди сюда и подставь мне плечо, – сказал он. – Ты должен отнести мой лук на корабль, ведь Одиссей нас ждет.

Прихрамывая и опираясь на плечо своего молодого товарища, он медленно побрел вниз к берегу.

Энона

Грубые носилки, которые тащили четверо слуг, миновали врата Трои и направились к склонам Идских гор. Светлые кудри человека, который лежал на них, слиплись от пота, а его лицо казалось бледным под загаром. Он время от времени ворочался и стонал, когда носилки тряслись по ухабистым тропам, где никто, кроме пастухов, не ходил. Однако он ни разу не попросил, чтобы они остановились, даже когда они переходили ручей по щиколотку в воде. Носильщики упарились и раскраснелись на солнце, несметное число мух сводило их с ума, но все же они не остановились у ручья, а с трудом взбирались, задыхаясь, на поросшие травой склоны через жаркий лес или же переходили на трускую рысцу всякий раз, когда тропа вела их вниз.

Однажды, когда они взбирались вверх по крутым камням, словно по гигантской лестнице, они на мгновение остановились, тяжело дыша. Голова беспокойного страдальца приподнялась, и сухие губы приоткрылись и прошептали:

– Поспешите!

Люди снова взялись за свою ношу и начали с трудом подниматься по горячим камням к поясу деревьев выше.

Теперь они ушли далеко в Идские леса, и если глядеть вниз со склона, то можно было видеть белый храм Аполлона, возвышающийся из цитадели Трои. Здесь наверху не было слышно ни единого звука сражения и не видно никакой борьбы на большой равнине перед городом, спускающейся к морю. Это была дикая, мирная местность, где пастухи со своими стадами коз жили на ягодах и сыре из козьего молока. Даже Ахиллес не проникал так далеко, потому что эти люди не были подданными Приама и держались вне войны.

Между холмами небольшой ручеек образовывал озерцо, окруженное грубой дамбой из камней. Всего несколькими ярдами ниже он широкой брызжущей дугой прыгал вниз со скалы и бежал с холмов в Скамандр, который нес его к морю. Скамандр был желтый от песка, смытого многими такими же потоками, но здесь наверху озерцо было кристально-прозрачным и бегущий ручеек пел, словно звонкий колокольчик. Полоса деревьев затеняла его берега, а на противоположной стороне ручья был небольшой грот с зеленым кустарником около него и входом, устланным ковром из желтых цветов.

– Здесь! – сказал страдалец. – Теперь кладите меня на землю и принесите воды.

Один поспешил принести больному напиться воды в ладонях, остальные погрузили свои горящие лица прямо в ледяное озерцо.

– Позовите ее, – сказал раненый чуть громче и повысил голос до крика: – Энона!

– Энона! – повторили четверо хором, сначала робко, а затем, когда не последовало никакого ответа, кроме эха, более громко, пока по холмам не зазвенело:

– Энона!

Внезапно она появилась из грота и посмотрела на них с противоположного берега. На ней было блестящее платье, которое он помнил, ее изящные руки и ноги покрылись легким загаром, волосы – роскошного каштанового цвета. На ее губах, обычно улыбающихся, улыбки не было.

– Парис! – сказала она резко. – Было время, когда ты был пастухом и полагал, что нимфа достаточно хороша для тебя, чтобы быть твоей невестой. Теперь ты – сын великого царя и тебе ровня лишь самая красивая женщина в мире. Где Елена и почему ты здесь?

– Энона, – умоляюще прохрипел Парис, – Филоктет привез лук Геракла в Трою и ранил меня стрелой, как и было предначертано богинями Судьбы.

– Где Елена? – повторила Энона с горечью. – Разве ее бело-розовая красота столь нежна, что не может перенести вид человеческих страданий?

– Она не может излечить меня, – сказал Парис. – Прорицатели говорят, никто не может спасти мне жизнь, кроме Эноны, которая любила меня когда-то.

– Никто не властен над ядом Геракла, кроме меня, но почему я должна спасать тебя?

– Имей сострадание, – сказал он, с трудом пытаясь приподняться. – Я умираю в мучениях, а ты ведь любила меня когда-то.

Зеленый с золотом свет падал сквозь ветки на его прекрасные волосы и гладкие щеки, румяные от лихорадки. Парис умоляюще улыбался ей и выглядел столь же прекрасным, каким был в расцвете своей юности. Энона сделала шаг вперед и вышла из грота на солнечный свет.

– Посмотри на меня, – нетерпеливо потребовала она. – Разве я не такая красивая, как Елена, в конце концов?

Парис открыл было губы, чтобы согласиться с нею, но не смог.

– Елена, – сказал он мечтательно, смакуя каждый звук ее имени. – Красота Елены ослепительнее самого солнца.

– Тогда пусть она тебя и лечит! – закричала нимфа. – А я не буду!

Она закрыла лицо руками и, рыдая, побежала в грот.

– Поднимите меня и идите домой, – сказал Парис своим носильщикам. – Если мне суждено умереть, то я хотел бы увидеть Елену еще хотя бы раз.

Они повернули и стали спускаться вниз со склона теперь гораздо медленнее. Хозяин больше не торопил их, он втягивал в себя дыхание уже менее резко, когда кто-то из них спотыкался о камень. Теперь его синие глаза закрылись, хотя дыхание было напряженным и хриплым.

Пока они спускались с Идских гор, солнце село уже совсем низко, а когда они окликнули стражу у ворот, стало совсем темно. Охранники принесли факелы, чтобы осветить их путь через ворота.

– Что-то ваш хозяин затих, – сказал один. – Наверное, Энона наложила какую-нибудь траву на рану, чтобы оттянуть яд, похоже, что он заснул.

– Он умер! – резко воскликнул один из носильщиков. – Он, должно быть, умер еще за воротами, в темноте.

Маленькая процессия вошла в город, а охрана вернулась к воротам.

– Итак, он мертв, – сказал тот, что говорил прежде. – Это положит конец длинной войне.

– Не совсем, – возразил другой. – Елена-то все еще у нас.

– Ах, Елена, – сказал его товарищ с благоговейным трепетом. – Кто не умер бы ради такой женщины, как она?

– Только не Парис! Он вернулся к Эноне, чтобы та его исцелила, но, похоже, она его выгнала.

– Лучше бы ему не родиться!

Кто-то постучал в ворота снаружи.

– Впустите меня! – сказал женский голос. – Я – нимфа Энона. Я принесла травы для лечения ран Париса.

– Парису не нужно никаких трав, – грубо ответил охранник, – и без пароля я не могу открыть ворота.

– Я спасу ему жизнь, – умоляла она. – Пойдите и скажите царю Приаму, что я здесь, чтобы спасти его сына, которого я любила когда-то.

– Парис мертв! – закричал страж. – Лишь несколько минут назад носильщики пронесли его тело через ворота.

На мгновение установилась тишина, а затем послышалось рыдание. Охранник, вглядываясь со стены, не мог ничего разглядеть, несмотря на то что взошла луна и место перед воротами было освещено.

– Убирайся домой, лесной дух! – закричал он в ужасе и метнул копье в направлении звука.

Рыдания резко прекратились, и тишина окутала Трою. Далеко, где-то на склонах Идских гор, у покинутого грота завыл волк.

Взятие Палладия

Лук Геракла выполнил задачу, ради которой боги принесли его в Трою, убив Париса, но война все же продолжалась, поскольку Деифоб и Гелен, соперничая за власть над троянцами, оба стремились взять Елену в жены. Деифоб, который был более опытным воином, в конце концов победил, после чего Гелен сбежал в Идские горы в страхе за свою жизнь.

Греки, которые надеялись, что смерть Париса положит конец длинной войне, впали в уныние. И снова Одиссей придал им храбрости, возглавив отряд на Идские горы, чтобы захватить Гелена.

– Гелен, как и его сестра-близнец Кассандра, обладает даром пророчества, – заметил он. – Из зависти к Деифобу или из опасения за свою жизнь он скажет нам, как взять Трою.

– Я знаю только одно – Троя не может быть взята, пока в цитадели находится Палладий, – объявил Гелен с легкой улыбкой, ведь он думал, что грекам вряд ли удастся заполучить Палладий без того, чтобы сперва не захватить город.

Палладий представлял собой небольшой деревянный образ, грубо вырезанный в форме женщины с копьем в руке из ствола дерева. Он был очень стар, и говорили, будто он упал от неба еще в дни Ила, деда Приама, как символ особой благосклонности богов к Трое. Палладий стоял в небольшом деревянном храме Афины в самой середине цитадели, а жрицы, которые служили ему, были из самых благородных семей Трои.

Греческие вожди безучастно переглянулись в замешательстве от слов Гелена. Одиссей ничего не сказал, чтобы их подбодрить, и некоторое время вообще не появлялся в лагере. Когда на следующее утро врата Трои открылись, чтобы пастухи загнали туда скот для принесения в жертву, старый нищий грек прихромал к воротам.

Старик был крепким на вид, но хромым и в жалких лохмотьях. Он был ужасно избит, если судить по синякам на его полуобнаженных плечах и руках, а глаза его были красны, словно огонь, от слез. Однако он был быстр на язык и скоро уже показывал следы от побоев наполовину любопытствующей, наполовину сочувствующей толпе, выпрашивая милостыню и рассказывая свою историю.

Он поведал, что был одним из воинов Паламеда и поэтому навлек на себя особый гнев лукавого Одиссея. Некоторое время после смерти Паламеда Аякс защищал его. Теперь, однако, его враги выгнали его из хижины и довели до нищеты, так как он слишком стар и увечен, чтобы защитить то, что принадлежало ему по справедливости. Он шатался по лагерю греков, помогая то слугам, то пастухам в обмен на еду, и не пренебрегал кражей еды у других солдат, когда больше не мог терпеть голода. Это его и сгубило, поскольку он был пойман итакцами и Одиссей в наказание прогнал его из лагеря.

– Пожалейте бедного старика, – жалобно скулил он, – который когда-то сражался вместе с героями. Мой отец был другом царя Тиндарея, который доверил мне обучение его юных сыновей Кастора и Поллукса. Тогда я убил человека в ссоре, потому что в те дни у меня в жилах текла горячая кровь, и сбежал, спасая жизнь, к Паламеду, который сделал меня капитаном среди его воинов.

– Если ты знал Кастора и Поллукса, – сказал кто-то из толпы, – их сестра, Елена, с удовольствием подаст тебе милостыню. Слухи об их смерти добрались до нее, но она не знает, как и когда они умерли.

– Спасибо, любезный горожанин, – раболепно отвечал старик. – Ты не дашь что-нибудь бедному человеку, чтобы Елена могла видеть, что ее друзей хорошо принимают в Трое?

– Елена живет в доме Деифоба, – сказал горожанин спокойно. – Это у цитадели, самый близкий дом к дому Гектора, и любой покажет тебе туда дорогу. А что касается милостыни, Елена сама может вознаградить тебя по заслугам.

Старик похромал по улице, обиженно бормоча что-то себе под нос, а в это время небольшая группа бездельников потащилась за ним, сгорая от любопытства увидеть, как Елена встретит грека после всех этих насыщенных событиями лет.

Елена поспешно вышла во внутренний двор в сопровождении двух служанок, а старик приподнял лицо и уставился на нее ясными серыми глазами. Елена остановилась, и ее щеки стали бледными, как мрамор. Губы ее судорожно открывались, но она не могла издать ни звука.

– Пожалей бедного старика, – поспешно завел свою песню нищий. – Я принес тебе вести о твоих братьях, которые живы, хотя и не на земле. Они то пируют с богами, то покоятся в смертном сне. Поскольку каждый из них наполовину бессмертен и разделяет удовольствия благословенных.

– Входи и расскажи поподробнее, – тихо попросила Елена. – Прости меня, старик. Полагаю, вид друга моей юности отнял у меня разум.

Она повернулась и пошла в дом вместе с нищим, хромающим вслед за ней. Разочарованные зеваки разошлись, а Елена в это время принимала грека наедине в своей комнате позади большого зала.

– Одиссей! – воскликнула она. – Как ты посмел войти в Трою? Я узнала тебя, несмотря на маскарад.

– Я добивался тебя, – сказал он, – и довольно долго пробыл у твоего отца, но немногие здесь видели меня без шлема, закрывающего мое лицо. Когда-то я был направлен сюда с посольством, но это было так давно.

– Все равно ты в большой опасности. Зачем ты здесь?

– Возможно, чтобы увидеть Елену, ради красоты которой многие рисковали жизнью.

– Я теперь троянка, – сказала она, – а ты – шпион. Почему бы мне не выкрикнуть твое имя на улицах города?

– Елена, – искренне сказал он, наклоняясь вперед, – ты гордилась богатством Менелая и его властью. Ты любила Париса. А что связывает тебя с Деифобом?

– И что по-твоему? – горько отвечала она. – Неужели ты думаешь, что троянцы любят меня после всех этих тяжелых лет войны? Я должна иметь защитника, который обладает реальной властью в Трое.

– Все великие троянские герои мертвы, а война идет к концу. Что, если греки возьмут Трою? Кто защитит тебя тогда?

Широко расставленные синие глаза Елены пристально смотрели на него, она сидела молча.

– Помоги мне сейчас, – сказал он настойчиво, – а я скажу Менелаю, что сердце твое рвется к нему, хотя тебя держат в Трое вопреки твоей воле. Кто знает, возможно, ты сможешь снова прясть свою тонкую алую шерсть в Спарте и снова видеть свою дочь Гермиону.

– Чего ты хочешь?

– Кто жрица в храме Афины?

– Феано.

– Жена Антенора? Он всегда был сторонником мира и, думаю, был бы рад остаться в живых вместе с сыновьями и всем его домом, когда Троя будет взята.

– Он не питает никаких надежд на Трою. В этом я уверена.

– Ты должна помочь мне переговорить с Феано, но сначала скажи, сколько стражников охраняет цитадель и сколько охраняет Скайские Врата ночью?

– Только по двое и здесь и там, ведь на стену не взберешься, а ворота никогда не открывают с наступлением темноты.

– Очень хорошо. А теперь дай мне милостыню и еды, как подала бы ты нищему, и пошли записку Феано, чтобы я мог с ней переговорить. Думай о Менелае с нежностью, если можешь, я знаю, он тебя все еще любит.

Той же ночью у Скайских Врат поднялся шум, когда какой-то человек зарубил двух стражей, открыл засовы и сгинул в темноте. Прибежавшие заявили, что их врагом был Одиссей, поскольку один из них ясно видел его при свете факела, который горел у ворот, но было слишком поздно. Вспомнив нищего, люди поняли, что произошло в действительности, но не заподозрили Елену, так как Одиссей целый день просил милостыню во всех основных дворцах города. Троянцы были поражены его смелостью, но никто не мог и предположить, что было тому причиной.

– На будущее мы удвоим охрану в воротах, – сказал Деифоб, – и прикажем, чтобы они более тщательно проверяли людей, которых впускают в Трою.

Это был сделано, но больше никакие незнакомцы не просили позволения войти в город, и некоторое время ночи были столь же спокойными, как и прежде. Одиссей выжидал, когда пройдет полнолуние.

В первую же столь темную, что хоть глаз выколи, ночь со времени нашумевшего приключения Одиссея двое крались по равнине к месту, где троянская стена была самая высокая, поскольку в этом месте она была выстроена на каменном утесе, где скалы на краю цитадели снижались в равнину.

– Вдоль этой стены ходят лишь два стража, – прошептал Одиссей. – Если бы не полнолуние, я мог бы унести Палладий, когда ходил в Трою. Они считают, что в этом месте стена слишком крутая и на нее не залезть, но мы с тобой, Диомед, заберемся на нее с помощью веревки. Вставай мне на плечи и держись за скалу, где она не слишком гладкая. Там уступ, на котором стоит стена, и ты можешь на него встать, а потом бросишь мне вниз веревку. Когда я поднимусь, ты снова встанешь мне на плечи и, если подпрыгнешь, дотянешься руками до края стены. Он расставил ноги и ждал. Его товарищ забрался ему на плечи, подтянулся и исчез в темноте. С уступа скатился камень и с грохотом полетел на землю. Оба замерли на месте. После нескончаемой минуты тишины Одиссей снова услышал осторожный шорох – Диомед ощупью лез на скалистый уступ над его головой. Вот из темноты спускается веревка, и через минуту Одиссей уже стоит рядом со своим другом.

– Как залезешь на стену, ложись на живот, – прошептал он Диомеду на ухо. – Хоть и темно, вдруг кто-нибудь заметит нас на фоне неба.

– Куда мы идем?

– Храм Афины находится около большого белого храма Аполлона. Феано, жрица, пообещала мне, что сегодня ночью его охранять не будут.

– Ей можно доверять?

– Я поклялся защитить Антенора и всех его домашних при взятии Трои. Он в отчаянии от грядущего и готов спасти что сможет.

– Понятно.

Диомед снова забрался на плечи Одиссея, присел и прыгнул на стену. Одиссей пошарил рукой в поисках веревки, но ее там не оказалось. Он услышал шорох на стене и протяжный, задыхающийся стон. Кто-то резко охнул. С грохотом упало оружие и стукнулось о стену, чуть не задев Одиссея, стоящего на утесе.

– Диомед! – тихонько позвал он, понимая, что без веревки он простоит на утесе до рассвета.

– Я спрыгнул между стражниками, – прошептал Диомед сверху. – Слышал, как я их убил? Один спал на посту, представь себе!

– Тогда поторопись и спусти мне веревку. Через час рассветет.

Диомед тихо рассмеялся в темноте.

– Разве эта задача для двоих? – вкрадчиво сказал он. – Я украду Палладий, а ты пока стой где стоишь. Будешь его ловить, когда я спущу его на веревке.

– Я ведь все это придумал, – возразил Одиссей так громко, как только осмелился.

– Эта часть работы моя, – ответил, хихикая, Диомед. – Я моложе и бегаю быстрее. Кроме того, я – наверху, на стене.

Одиссей, кипя от ярости, что его перехитрили, ждал, казалось, целую вечность, пока не услышал шорох наверху, и веревка с привязанным к ней образом рывками опустилась в пределы досягаемости. Через минуту Диомед тяжело приземлился рядом с Одиссеем и спустил веревку вниз.

Одиссей повернулся к своему товарищу, но Диомед мгновенно развернулся, и тот увидел меч, сверкнувший в его руке.

– Говорят, что над Одиссеем никто не может взять верх, – мрачно заявил он. – Не знаю, насколько это высказывание верно, но я первым спущусь вниз по веревке. Я подожду тебя внизу, и, пока я буду нести Палладий, ты можешь идти впереди.

Серым предрассветным утром Одиссей возвратился в лагерь, а Диомед с привязанным веревкой к его спине Палладием и острым мечом в руке на изготовку триумфально шествовал позади.

Часть четвертая

Падение Трои

Троянский конь

Хотя греки и захватили Палладий, они все еще никак не могли взять Трою штурмом, но распространили слухи, что решили снять осаду и возвратиться домой. А пока они азартно занялись постройкой огромного деревянного коня, в животе которого дюжина людей могла бы спрятаться лежа. Когда там заняли места самые смелые герои, флот действительно вышел в море и поднял паруса. В море напротив Трои лежал небольшой островок, когда-то процветавший, но за время продолжительной войны ставший пустынным. Там-то с противоположной от Трои стороны и причалили греческие суда и тут же выслали людей на самое высокое место острова, чтобы наблюдать за световым сигналом, который тайно должен вызвать их назад в Трою.

А тем временем ворота города распахнулись настежь, и жители Трои с радостными криками побежали по песчаной равнине посмотреть на опустевший вражеский лагерь. Дети висели на палисаде, где Аякс и Гектор когда-то встретились в жестокой схватке, или играли в прятки в аллеях, по которым Приам вез ночью выкуп за своего убитого сына. Это был первый беззаботный день на памяти мальчишек, они со смехом бегали по берегам Скамандра, в поток которого Ахиллес бросил Ликаона.

Толпа взрослых держалась более серьезно, они собрались вокруг диковинного коня, раздумывая над тем, построили ли греки его в честь какого-то бога или чтобы навлечь на Трою какую-нибудь беду напоследок.

– Такой образ должен быть священным, – высказал предположение кто-то. – Было бы разумно построить алтарь около него и приносить жертвы богам, которые доставили этого коня в наш город.

– Сожгите его! – закричал Лаокоон, жрец Посейдона. – Я не знаю, что это такое, но я научился опасаться даже подарков, когда они исходят от греков. Кто знает, может, там люди внутри?

Он поднял свое копье и изо всей силы метнул его в бок коню. Оружие вонзилось в крепкие доски и задрожало, а удар железным лязгом отозвался из полого нутра.

– Слышали лязг оружия?! – воскликнул жрец.

– Возьми свои слова назад! – закричал другой. – Образ – святой, а этот лязг свидетельствует о гневе богов.

Люди заколебались, смотря на Приама в ожидании указаний, но тут послышались с берегов Скамандра крики юношей, которые обнаружили человека, прятавшегося в камышах. Благодаря численному превосходству они легко заломили ему назад руки и тащили его к толпе.

При виде незнакомца подавляемая все эти десять лет истерия внезапно выплеснулась наружу. Стая разъяренных женщин бросилась к нему, царапая ногтями и осыпая тумаками, а он в это время пригнул голову, съежился в окружении схвативших его юношей и закричал что было мочи:

– Убейте меня! Убейте меня тогда! Вы ничем не отличаетесь от греков!

Несколько мужчин бросились его спасать, оттаскивая женщин и отталкивая их в сторону.

– Приведите этого человека сюда, – велел Приам. – Давайте узнаем хотя бы, что он может нам сказать.

Незнакомец бросился Приаму в ноги, волосы его были дико всклокочены, а его бледное лицо стало полосатым от царапин и кровавых отметок, оставленных острыми женскими ногтями.

– Дайте мне умереть, – безумно повторял он. – Как я могу жить, когда и греки и троянцы отвергают меня?

– Поведай нам свою историю, – холодно приказал Приам. – Почему тебя оставили на наше милосердие, зная, что мы не питаем особой любви к грекам?

– Меня зовут Синон, – сказал шпион, пристально рассматривая Приама своими бледными, холодными глазами. – Я был другом Паламеда, после смерти которого я, глупец, похвалялся, что отомщу Одиссею. В последнее время, с тех пор как Диомед проник в храм Афины и коснулся своими грязными руками ее самого священного образа, Палладия, греки совершенно потеряли покровительство богов. Правду говорят их прорицатели – им повезет, если они хотя бы вернутся домой опозоренными, спасая себе жизнь. Все согласились, что их дело безнадежно, но в течение многих дней даже ветер не давал им возможности отплыть.

Он закашлялся и на мгновение замолчал.

– Последнее – чистая правда, – глубокомысленно заметил Приам, – но продолжай.

– Люди стали вспоминать те дни в Авлиде, и по войску поползли слухи, что боги снова потребуют жертв. В это время я увидел Одиссея, разговаривающего с Калхасом, взгляд обоих упал на меня. Я был предупрежден, но не думал, что эти двое устроили заговор против меня. Солдаты вынуждали Калхаса назвать жертву, и после долгих наигранных отказов он сделал вид, что его насильно заставили говорить. С притворной неохотой он указал на меня.

– Однако ты жив.

– Меня связали, чтобы отнести к алтарю, где уже поджидал жрец с ножом, но я разорвал путы и сбежал. Два дня я просидел в тростниках, пока лагерь был погружен в суматоху отъезда. Теперь наконец мои враги ушли, но они оставили меня троянцам, которые не отличаются особым милосердием. Убейте меня, если хотите, ведь я до отчаяния голоден и, похоже, ненавидим и богами и людьми.

Синон с тревогой посмотрел Приаму в лицо, зная, что его судьба и жизни тех, кто находится внутри коня, зависят от успеха его лживого рассказа. Старый Приам отнесся к нему с жалостью, потому что у Синона, дрожащего и покрытого грязью болота, где он скрывался, был вид отчаявшегося человека.

– Сегодня – счастливый день для Трои, – сказал царь, – удачный день, чтобы проявить милосердие. Однако расскажи нам, что это за конь и почему греки оставили его здесь, на равнине?

У Синона на языке уже вертелась готовая история, которую он должен был поведать, чтобы убедить троянцев взять коня в город.

– Боги повелели нам сделать священный образ, – выпалил он, – и Калхас объявил, что, если троянцы разрушат его, на них обрушатся несчастья. Если же они поставят его в цитадель, он защитит их, как в свое время отводил от них беды Палладий. Кроме того, пока конь стоит в Трое, город умножит свое могущество и в конце концов станет властвовать даже над Грецией. По этой причине Одиссей приказал своим товарищам сделать коня таким огромным. «Троянцы никогда не смогут забрать его в цитадель, поскольку для этого им придется снести часть своей стены», – говорил он.

Пока люди раздумывали над словами Синона, установилась тишина.

– Этот человек лжет, – резко заявил Лаокоон. – Разве вы так и не поняли, что грекам доверять нельзя?

– Может быть, и врет, – с сомнением сказал Приам, – но если нет, мы можем нанести значительный ущерб нашему городу, если проголосуем против того, чтобы коня втащить в город. Давайте принесем жертву богам, которые принесли нам избавление, а во время наших молитв они могут послать нам знак.

Веским словам Приама повиновались, и вот уже радостные энтузиасты несут дерн, чтобы на морском берегу воздвигнуть алтарь, слуги пригнали быка для жертвы, а Лаокоон, жрец Посейдона, надел священные шерстяные ленты, полагающиеся ему по сану, чтобы воздеть руки в молитве.

Внезапно какая-то женщина вскрикнула и указала на море. Две змеи извивались в воде, с невероятной скоростью приближаясь к берегу. Парализованная моментальным страхом толпа рассматривала плоские головы, возвышающиеся над поверхностью воды, а высовывающиеся раздвоенные языки жадно лизали воздух. Черный яд капал с их челюстей, их громкое шипение было слышно издалека, несмотря на шум волн прилива, разбивающихся о берег.

Обе змеи вскоре уже оказались на мелководье, и, как только коснулись земли, толпа с криками разбежалась. Монстры не обращали внимания ни на кого, кроме тех, против кого были посланы. Они набросились на двух юношей, сыновей Лаокоона, которые замешкались на берегу, и кольцами обернулись вокруг них.

С громким криком сам Лаокоон помчался спасать своих детей, но через мгновение и он, беспомощный, также был оплетен змеями, а ядовитые клыки монстров впивались ему в лицо. Тщетно призывая на помощь, он вырывался из извивающихся змеиных колец, терпеливо стремясь освободить своих сыновей, жертвуя собой. Но было слишком поздно. Юноши уже обмякли в удушающем захвате змей и ничего не могли сделать, чтобы освободиться. Вскоре вся сила жестоких монстров была обращена на жреца, который с громким криком упал в середине корчащейся кучи. Через мгновение змеи отпустили свои жертвы и поспешили назад в море, оставив изуродованные тела на морском берегу.

Люди молча смотрели на ужасное зрелище, отрезвев в самый разгар праздника от ужаса произошедшего.

– Вполне понятно, что образ является священным, – в конце концов объявил Приам, – так как ужасная месть настигла человека, который ударил коня копьем. Давайте закончим наши молитвы богам, а затем привяжем веревки к нему и оттащим до цитадели, даже если нам придется разрушить стену, чтобы конь прошел в город.

Все согласились с мудрым решением Приама, кроме Кассандры, безумной дочери царя, в чьи пророчества уже давно никто не верил. Поддавшись лживым рассказам Синона и деяниям змей, посланных Посейдоном, чтобы обеспечить взятие Трои, восторженные люди дружно волокли коня и рушили стену, не догадываясь, что тащат на длинных веревках погибель своему городу.

Разграбление Трои

В последний из несчетных раз луна безмолвно освещала стены Трои. Даже вещая Кассандра, утомленная странными видениями, спала без снов, стража тем временем дремала на скамьях у ворот, а люди, утомленные празднованием, забылись глубоким сном в своих дворцах или хижинах. На наблюдательных башнях часовые не были выставлены, поэтому никто не видел белых парусов возвращающегося греческого флота, раскинувшегося по сверкающим водам залива.

В темной тени, которую отбрасывал храм Аполлона, Синон возился с потайными задвижками деревянного коня. Вот уже со слабым скрипом открылась дверца. Вовнутрь была брошена веревка. Слышалось приглушенное звяканье бронзовых доспехов, по мере того как герои в полном вооружении быстро соскальзывали на землю.

– Ты зажег сигнал, Синон? – шепотом спросил кто-то.

– Я держал факел, стоя на стене, пока не увидел, как зажегся ответный сигнал на острове. Залив уже весь покрыт нашими кораблями, и через полчаса воины будут у ворот Трои.

– Ты – храбрец, Синон, – буркнул Одиссей. – Ты совершил геройский поступок.

– Такая ложь необходима, – кратко заметил Пирр, – но лучше все же завоевать славу в честной борьбе. Теперь к воротам! Убейте всех стражников и откройте путь в Трою для нашей армии.

Держась в тени стен, герои, никем не замеченные, торопились пустынными улицами к воротам крепости. Корабли в это время причаливали к берегу, и воины спрыгивали на землю, горя нетерпением приступить к разграблению Трои.

Дворец Энея, сына Анхиса, располагался в конце переулка позади основной группы дворцов, от которых он был отделен рощей темных деревьев. Эней, как и все остальные, пировал допоздна той роковой ночью, а теперь крепко спал без сновидений. Когда наконец слабые вскрики и отдаленные выкрики разбудили его, он открыл глаза и увидел такой яркий красный свет, что подумал сначала, что уже наступил день. В тревоге вскочив с постели, он выглянул на улицу и увидел, что дом Деифоба напротив полыхал в море огня. Менелай, горя желанием отомстить, ринулся прямо в хоромы нового мужа Елены, разрубил Деифоба на куски и поджег его дворец. И когда Эней заметил пожар, крыша с грохотом обрушилась.

Троянский герой выбежал в свой внутренний двор, через который уже потянулись перепуганные беглецы из других частей города. Из их спутанных рассказов было не ясно, что все уже потеряно, и самые храбрые решили по крайней мере продать свои жизни дорого. С Энеем во главе небольшая группа быстро продвинулась в тень деревьев.

– Поспешите, солдаты! – крикнул чей-то голос на греческом. – Нам предстоит большое сражение, сейчас не время задерживаться на кораблях!

Говорящий, продвигаясь к троянцам в темноте во главе отряда греков, слишком поздно понял, что оказался среди врагов. Троянцы набросились, словно волки, и уничтожили своих противников прежде, чем те оправились от неожиданности.

– Заберите их щиты и шлемы, – приказал Кореб из отряда троянцев. – Если мы их наденем, нас опять могут принять за греков, и мы сможем устроить неразбериху в темноте.

Надеть боевое облачение греков – минутное дело, и под его защитой они произвели опустошение в рядах противника, дважды превосходящего их по числу, когда прокладывали себе путь к центру города. Как только они высыпали на большую площадь перед цитаделью, вокруг которой все дворцы принцев пылали яркими факелами, они услышали крик и, обернувшись, увидели Кассандру с растрепавшимися на ветру волосами, которую грубо тащили из храма Аполлона.

Кореб, который хотел жениться на Кассандре, издал громкий крик и ринулся на площадь за ней, убивая врагов по пути. Воины Энея бросились за ним, но в том месте на площади было светло от пожаров, как днем, и греки легко узнали их, в то время как отдельные отчаянные троянцы на крышах приняли их за врагов и забросали камнями. Атакованные и друзьями и врагами, они вскоре были разбиты. Эней и двое других в конце концов пробились в темный переулок, оставив своих товарищей мертвыми посреди горы убитых греков.

Тем временем дом Приама напротив площади отчаянно осаждался. Мужчины и женщины отрывали огромные балки с крыши, чтобы забрасывать ими нападавших. В тени колонн группу несдающихся троянцев атакующие предали смерти перед входом во дворец. Наконец огромный Пирр бегом взобрался по ступеням с обоюдоострым топором в руке, чтобы разрубить дверь в большой зал. Под градом его мощных ударов кованные бронзой двери были разнесены в щепки. Пирр ворвался во дворец, его товарищи следом за ним, и воздух огласили дикие вопли невесток Приама и плач их маленьких детей.

Сама царица Гекуба вместе с некоторыми из ее дочерей искала убежища на ступенях домашнего алтаря. Приам застегивал дрожащими пальцами застежки панциря, который не надевал лет двадцать.

– Какой толк от твоего сопротивления? – резко вопрошала его обеспокоенная Гекуба. – Ты едва можешь поднять меч, не говоря уже о том, чтобы ударить им врага. Оставь это другим, иди сюда и сядь подле меня.

Старик позволил втянуть себя на алтарь, полагая, возможно, что его присутствие будет защитой его дочерям. Крики из внешних комнат становились громче, и какой-то перепуганный затравленный юноша вбежал через дверь, спасаясь от запятнанного кровью Пирра, который его нагонял.

Это был Полит, один из самых юных детей Приама и самый любимый из оставшихся в живых. Стон сорвался с губ старика, и он медленно привстал. В этот самый момент Пирр нанес удар, и юноша упал к ногам своего отца, жизнь вытекала из него вместе с потоком крови.

– Боги накажут тебя за такое зло! – воскликнул старик, хватаясь за копье. – Позор на твою голову! Твой отец Ахиллес знал, что такое милосердие, но у тебя каменное сердце.

Он бросил копье в Пирра изо всех своих слабых сил, но оно легко отскочило от щита воина, не оставив даже царапины.

Бледные глаза Пирра налились яростью, а его руки были по локоть обагрены кровью троянцев.

– Иди, пожалуйся на меня моему отцу в стране мертвых! – выкрикнул он, протягивая огромную руку, чтобы схватить Приама за длинные седые волосы.

Быстрым рывком он стащил старика со ступеней алтаря и вонзил меч в его грудь. Приам упал на спину у ног царицы и скатился на пол, а его кровь смешалась с кровью убитого юного сына.

Задержавшись из-за осады дворца Приама, греки оставили более отдаленный дворец Энея пока нетронутым. Герой поспешил назад от печальной сцены на площади, убедившись теперь, что сопротивление безнадежно, и беспокоился лишь о том, чтобы спасти свою жену, Креусу, маленького сына и пожилого отца. Он нашел их собравшимися в зале вместе со слугами своего двора и беглецами, которые все еще прибывали из других частей города. Терять нельзя было ни минуты. Взвалив отца на плечи и подхватив сына свободной рукой, Эней приказал остальным следовать за ним и направился к воротам, выходящим на Идские горы, надеясь выскользнуть из города в темноте.

Они быстро миновали темные переулки и вскоре оказались в тени ворот, которые греки, зная эту часть города несколько хуже, еще не успели занять.

– Быстрее, сын! Быстрее! – подгонял старый Анхис, глядя поверх голов других со своего более выгодного места на плечах Энея. – Греки бегут с площади в нашем направлении. Я вижу, как блестят их щиты.

– Быстрее! – повторил Эней. – Через ворота! Разбегайтесь и спасайте себе жизнь! Я буду встречать вас у насыпи Деметры.

Услышав крики сзади, он понесся со всех ног, крепко прижимая ноги отца к своей груди и взяв маленького мальчика за руку, чтобы тот бежал сам.

После первого безумного рывка Эней посмотрел назад и понял, что остался один. Даже его жены не было позади. Он почувствовал укол беспокойства за нее, но предположил, что она находится с одним из слуг и торопится к назначенному месту встречи.

Скоро и впрямь все собрались, но Креусы не было среди них. В отчаянии герой вернулся к воротам, но их уже захватили греки, и он не нашел там свою жену. В конце концов, Эней вернулся назад, поскольку вот-вот наступит день, а он знал, что от него зависят жизни других людей.

Усталая и унылая группка людей медленно направлялась в холмы, время от времени оглядываясь на красное марево, которым освещал небо их горящий город.

Эней шел рядом со своим сыном, и присутствие мальчика придавало ему мужества, так как напоминало ему слова его матери, богини Афродиты.

– Ты должен жить, чтобы основать большой город, – говорила она, – и сыновья твоих сыновей будут править Азией, Грецией и всем миром.

Троянки

На дымящихся руинах Трои светало. Группа женщин благородного происхождения, отделенных от другой добычи и предназначенных в награду вождям, столпились вместе под разрушенной стеной и ждали, чтобы узнать о своей будущей участи. Поседевшие волосы Гекубы разметались на ветру, а ее морщинистое лицо, которое, казалось, только вчера носило отпечаток непреклонной гордости, теперь лишилось былого величия и осунулось от безнадежного отчаяния. Из всех ее детей в живых осталось только трое. Поликсена, ее самая красивая дочь, прижималась к ней, ошеломленная перспективой долгих лет страданий.

Кассандра, странная прорицательница, чьи безумные видения беспокоили троянцев все годы войны, расчесывала волосы и тихо что-то напевала себе под нос. Царь Агамемнон, пораженный ее дикой, неземной красотой, выбрал ее себе из всех пленниц, поклявшись, что сделает своей невестой, несмотря на Клитемнестру, его гордячку жену, которая ждала его в Микенах. Кассандра, у которой одно имя Агамемнона годами вызывало неосознанные приступы безумия и ужаса, теперь готовилась к своей участи с улыбкой и спокойно прихорашивалась для своего жениха. Она едва осознавала отчаяние своей матери и нездоровый страх сестры, поскольку размышляла о том, что, как ей виделось, принесет их свадьба Агамемнону.

Гекубе оставалась только одна надежда. Ее самый младший сын был еще ребенком, когда вспыхнула война. В то время Приам, опасающийся за судьбу своего города, тайно поручил мальчика своему другу, царю Фракии. С ним он послал немалые сокровища, надеясь, если Троя падет, что его выживший ребенок будет иметь достаточно средств, дабы собрать разгромленных воинов и, возможно, восстановить город.

Этот мальчик, теперь уже молодой юноша, и был единственным утешением царицы. Тогда она еще не знала, хотя очень скоро узнает, что при вести о разрушении Трои царь Фракии убьет юношу ради его сокровищ. Он считал, что никто не посмеет обвинить его в предательстве, но тут он сильно ошибался. Когда греческий флот остановится на отдых во Фракии по пути домой, Гекуба, сделав вид, что не знает о смерти своего сына, заманит царя в лагерь, обещая раскрыть ему тайну о несметных сокровищах, захороненных в Трое. Корыстолюбивый царь охотно придет, и пленницы, превосходящие его числом, осуществят ужасную месть.

Но все это было еще впереди. Теперь же мысль о ее единственном сыне придавала Гекубе храбрости, когда она смотрела, как Талфибий, самый старый из греческих глашатаев, неспешно шествует по коричневой траве в сопровождении группы слуг, следовавших по пятам. Это был высокий мужчина с широким, располагающим к себе лицом, сейчас искаженным неестественной серьезностью от неприятной задачи, которая ему предстояла. Он остановился перед неподвижной царицей и прочистил горло.

– Жребий брошен, Гекуба, – сказал он смущенно. – Ты должна стать рабыней Одиссея.

– Кого угодно, только не Одиссея! – Гекуба собралась было рвать на себе волосы, а голос ее неестественно охрип. – Неужели мне придется научиться склоняться и отвешивать поклоны перед этим ужасным человеком, которого мы в Трое ненавидим больше всех остальных греков?

– Его жена Пенелопа добрая госпожа, – ласково пояснил Талфибий, – да и сам Одиссей милосерден к тем, кто повинуется.

– Никогда не думала, что буду нуждаться в милосердии этого человека! Однако, какие бы несчастья меня ни ждали, они продлятся недолго. А что будет с моими дочерьми? Они, бедняжки, так молоды!

В нерешительности глашатай потянулся рукой к бороде и посмотрел на своих слуг, ища поддержки.

– Кассандра предназначается Агамемнону, – быстро сказал он. – За нее не бойся. Царь любит ее и сделает своей невестой, несмотря на Клитемнестру, его жену.

– Ах, я знаю. – Старая царица бросила взгляд на свою ничего не замечающую дочь, которая сидела в одиночестве, серебристые волосы покрывали ее, словно плащ. – Берите ее. Она не в себе от ночных ужасов и, полагаю, не понимает, насколько тяжко ее положение или наше.

– Нет, мама, я все понимаю, – тихо сказала прорицательница, не сделав ни одного движения. – Я готова. Вы считали меня слишком нежной для войны, но скажу вам, что ни одной из нас не придется принять смерть более кровавую и встретить ее храбрее, чем мне.

– Я доволен, что ты, по крайней мере, не делаешь этого против своей воли, – сказал глашатай, глядя с жалостью на странную девушку. – Ты и твоя сестра должны встать и пойти со мной.

– Поликсена? Что вы для нее приготовили? – с болью воскликнула мать, а девушка в это время вся задрожала и сжалась на земле.

– По крайней мере, ее не ожидает жизнь, полная несчастий, – поспешно ответил глашатай.

– Задумано какое-то зло, я в этом уверена! – воскликнула царица, испуганная замешательством глашатая.

Талфибий мгновение колебался, словно не решаясь, как сообщить эту весть.

– Она должна быть принесена в жертву у могилы Ахиллеса, – выпалил он наконец.

Гекуба громко зарыдала и судорожно вцепилась в свою дочь, но девушка спокойно встала, оттолкнув мать.

– Это хорошая весть, мама, – серьезно сказала она. – Я боялась жизни, полной горя и позора. Умереть лучше. – Она обратилась к глашатаю: – Давай уйдем, пока моя мать не опомнилась от этих вестей.

Талфибий не сделал попытки увести ее, а продолжал мяться в нерешительности.

– Имеется также Андромаха, – произнес он наконец.

Гекуба, повисшая на шее своей дочери, не обратила на это замечание внимания, но сама Андромаха, которая сидела на земле с ребенком, спящим на коленях, стала белой, словно смерть.

– Что меня ждет? – спокойно спросила она.

– Тебя берет Пирр. Не бойся, он слышал, что ты благородна и имеешь хорошую репутацию, так что он уже тебя полюбил.

– Боги прокляли меня, – ответила она с горечью, – если все мои достоинства уготовили мне самую плохую участь из всех. Быть любимой дикарем Пирром, чей отец убил моего мужа и всю мою семью?

– Успокойся, – ласково сказала Поликсена. – У тебя же есть ребенок Гектора.

– Относительно ребенка… – замялся Талфибий.

– Да? – спросила мать, с тревогой прижимая мальчика к себе. – Конечно, он идет со мной! Он ведь еще так мал!

– Сейчас он мал, – задумчиво сказал глашатай, – но его отец был великим героем, которого греки сильно боялись. Они не осмелятся позволить сыну такого человека вырасти, чтобы потом иметь от него неприятности. Ребенок должен умереть.

– Нет! – закричала Андромаха в отчаянии, еще сильнее прижимая сына к себе.

– Вынужден сообщить это, – бормотал Талфибий. – Если ты отдашь его без протеста, то сможешь похоронить его с честью и отправить жить счастливо в Аиде. Если же ты станешь сопротивляться, его труп будет брошен незахороненным в чистом поле.

– Отпусти его, – мрачно сказала Гекуба. – Они возьмут его в любом случае, а мы сможем, по крайней мере, послать сына моего великого сына в страну мертвых, как подобает принцу.

Андромаха тихо прижимала ребенка к себе, слезы катились по ее бледному лицу, но она встала, когда к ней подошли солдаты, и последовала за ними, не сопротивляясь. Гекуба снова опустилась на землю и в отчаянии закрыла глаза, слушая шаркающий звук сандалий, удаляющихся от нее по траве.

Греки сбросили ребенка Гектора с самой высокой башни Трои. После этого мрачного злодеяния Пирр взял Андромаху к себе домой и был столь добр и ласков, насколько позволял его характер, поскольку он нежно ее полюбил. Однако он не женился на Андромахе, потому что она была лишь рабыней, а предпочел дочь Менелая и Елены, которую ему обещали в жены еще до того, как он прибыл в Трою. Когда принцесса узнала, что ее муж, Пирр, любит рабыню, ее гордость была уязвлена, и она со своим двоюродным братом вступила в заговор, чтобы лишить Пирра жизни.

Пирр был убит, но Андромаха спаслась от преследователей и вышла замуж за Гелена, которого греки пощадили, потому что это он надоумил их захватить Палладий. Гелен и Андромаха так и не вернулись в Трою, но жили и умерли в мире, если не в счастье.

Гекуба поехала с Одиссеем, но она не долго прожила после того, как отомстила царю Фракии. Некоторые говорят, что боги превратили ее в собаку, чей унылый вой можно было слышать в северных лесах. Другие утверждают, что от неприятностей она потеряла рассудок и утонула, бросившись за борт.

Троя была снесена до основания, и ни один из тех немногих, кто спасся бегством, не возвратился, чтобы ее восстановить. Антенор и его сыновья, которых оставили в живых взамен за предательство Феано и помощь в похищении Палладия, удалились в соседние города. Эней и его последователи отправились в Италию, и их долгие странствия закончились основанием Рима.

Часть пятая

Возвращение героев

Смерть Агамемнона

Когда глашатай Талфибий отправился в путь, чтобы сообщить дочерям Гекубы их судьбу, мужчины уже рубили утесник для маяка на вершине Иды. Вот он вспыхнул, и его увидели на острове, где дозорные тут же подожгли кучу хвороста, около которой ждали сигнала. Пламя поднялось до небес, и далеко на горизонте в ответ замигал свет следующего маяка. Остров за островом зажигали костры, и быстро, как ветры, раздувающие их, весть о падении Трои распространилась за море. Скоро сигнальные огни зажглись по всей греческой земле, пока царица Клитемнестра в своем дворце в Микенах не узнала, что время отмщения скоро наступит.

Миновало уже десять лет, но царица так и не забыла убийство Ифигении, ее старшей дочери, которую она любила больше всех. Вскоре после отплытия флота горожане начали сплетничать, что царица стала проявлять благосклонность к Эгисфу, который доводился двоюродным братом Агамемнону и был его непримиримым врагом. Некоторые смельчаки открыто заявляли, что когда царь вернется домой, его жена на себе прочувствует его гнев. Недовольные были убиты, заключены в тюрьму или отправлены в изгнание. Эгисф имел охрану из вооруженных бандитов, терроризировавших честных людей, и, наняв за деньги информаторов, выслеживал врагов царицы. Люди поняли, что осмотрительнее было бы не выступать открыто, а воздавать безмолвную молитву богам о скорейшем возвращении их царя.

Вскоре все Микены удивленно заговорили о том, что многие видели, как Клитемнестра возлагала богатые приношения на алтари в благодарность за победу своего мужа.

– Неужели царица действительно задумала обмануть Агамемнона? – вопрошали они. – Неужели она полагает, что царь не спросит о своих друзьях, которые были убиты, или что мы не посмеем поведать ему, что тут творилось за время его отсутствия?

Торговцы с маленьких торговых кораблей, прибывших в страну, первыми принесли весть о приближении Агамемнона.

– Корабли царя попали в шторм, – сообщили они, – но он уцелел и везет с собой богатую добычу. При нем троянская прорицательница Кассандра, в которую царь, как ни странно, влюблен.

– Как же теперь поведет себя Клитемнестра? – удивлялись люди. – Ее гордость не перенесет такого оскорбления.

– Никто не может любить моего мужа так, как я, – заявила Клитемнестра. – Весь город знает, как я тосковала, пока он был далеко от родного дома.

Это заявление было встречено недружелюбным молчанием, но Клитемнестра не обратила на это никакого внимания и продолжала возлагать новые приношения на алтари богов.

Вот как обстояли дела, когда величавая процессия завоевателя вошла в Микены. Агамемнон ехал в колеснице в алых с золотом одеждах. Позади в разукрашенной колеснице с впряженными в нее белыми конями стояла бледная Кассандра в белых одеждах, шитых золотом, и с волосами, завязанными сзади шерстяной лентой. Люди перешептывались друг с другом, но скоро позабыли о девушке, когда увидели сокровища, которые несли воины в полной броне и рабы. Там были большие резные сундуки Гекубы и Приама, откуда старик забрал выкуп за тело своего сына Гектора. Там были кубки для вина из чистого золота, бронзовые сосуды и латы, колесницы, расписанные странными узорами, богатые одежды и перепуганные рабы.

Но еще интересней народу Микен был вид уставших от сражений ветеранов, которые следовали за своим царем домой. Слышались радостные возгласы, взволнованные расспросы, смех и горькие слезы. Старики радовались возврату мудрого правления и справедливости. Женщины восторженно приветствовали своих мужей и сыновей. Дети кричали и радостно визжали при виде огромной процессии, прокладывающей путь через город ко дворцу, на ступенях которого стояла Клитемнестра, чтобы встретить своего мужа и господина.

Клитемнестра была высокой, изможденной женщиной, чья внешность с годами заметно поблекла, годы не оставили ей ничего, кроме выражения жестокой, неукротимой властности. Предмет ее особой гордости – блестящие волосы, не тронутые сединой, поддерживал золотой обруч, а ее длинные алые одежды были оторочены широкой золотой каймой.

Царь и царица смотрели друг на друга, Агамемнон со своей колесницы, его жена – с дворцовой лестницы. Процессия, следовавшая за царем, приостановилась, и возгласы замерли. Клитемнестра медленно сошла по ступеням вниз к мужу и посмотрела на него спокойно, властно положив руку на перекладину колесницы.

– Приветствую тебя, великий царь и завоеватель, – громко и отчетливо произнесла она. – Добро пожаловать, муж мой, предводитель тысячи кораблей и самый великий герой на земле! Только мои домашние могут сказать, как сильно я тосковала по тебе, пока пыталась своими слабыми женскими силами справедливо править твоим царством. Часто задача была настолько мне непосильной, что я была готова в отчаянии и одиночестве наложить на себя руки, если бы мои слуги не остановили меня. Спроси своих людей! – обратилась она к толпе, протянув руку в великолепном жесте. – В один голос они скажут тебе, как я извелась в твое отсутствие и не держала в уме ни одной мысли, которая была бы тебе неугодна в этот счастливый день твоего возвращения.

Горожане встретили эти излияния недоуменным молчанием, в то время как Агамемнон, который слышал сплетни о поведении свей жены, поскольку они ходили по всему побережью, смотрел на ее преувеличенные старания с заметным сомнением, не желая осыпать ее упреками, пока не выяснит всю правду.

– Такое поведение, по твоим словам, достаточно правдоподобно, – сказал он, немного поколебавшись, – но теперь не время для подобных разговоров. Мы устали и вернулись домой, чтобы отдохнуть, непринужденно посидеть со старыми друзьями. Еще будет время поговорить о том, как обстояли дела, и тогда каждый получит по заслугам.

– Несите алую ткань! – приказала царица, обращаясь к своим слугам. – Несите самые расписные и самые дорогие ковры, чтобы устлать путь самому великому завоевателю на земле!

– Это глупость, – возразил Агамемнон, изумленный страстностью царицы. – Я – не бог, чтобы ходить по алому, а обычный человек, который вернулся домой.

– Ты – царь среди царей, – настаивала она, – и в этот день грязь не должна пристать к твоим стопам.

– Ладно, – проворчал он нелюбезно, стараясь сократить неловкую сцену. – Я пойду по твоим коврам, хотя всех призываю в свидетели, что равнодушен к подобному великолепию.

– Слуги! – позвала она. – Приготовьте купель для царя, он утомлен долгой дорогой. Несите вышитые одежды, которые мы изготовили специально к его возвращению!

Агамемнон спрыгнул со своей колесницы и сердито пошел по сверкающим коврам, его триумф был испорчен неуместным чрезмерным почтением со стороны его жены. Клитемнестра следовала за ним, раздавая распоряжения рабам.

Горожане нетерпеливо разошлись, чтобы поприветствовать возвратившихся воинов, а большая толпа в это время отправилась поглазеть на богатые трофеи, которые несли в сокровищницу Агамемнона. Лишь немногие любопытные остались на жаркой, освещенной солнцем площади, привлеченные разукрашенной колесницей, в которой стояла в одиночестве Кассандра. Воины не смели отправить ее в толпу рабов, а Агамемнон в замешательстве и спешке совершенно позабыл о ней. Клитемнестра, идя за мужем, не особенно любезно пригласила свою соперницу войти, но девушка стояла, глядя в пустое небо, и не обратила на приглашение внимания.

– Аполлон! – позвала она тихо, не видя и не слыша группы любопытствующих, которая собралась вокруг нее, чтобы поглазеть на безумную прорицательницу, в которую, по слухам, был влюблен их царь.

– Аполлон! – закричала Кассандра громче. – Что это за дом смерти, где пахнет кровью безжалостно убитых детей?

В толпе возникло оживление, потому что давным-давно, хотя никто об этом не вспоминал, отец Агамемнона предал здесь детей своего брата ужасной смерти.

Кассандра неожиданно вскрикнула и указала на крышу дома с ужасом, застывшим во взгляде:

– Видите, как корова бодает быка, а жена убивает своего мужа. Увы! Сеть и окровавленный топор ждут в доме!

– Что ты имеешь в виду? – спросил из толпы какой-то человек со внезапным беспокойством.

– Аполлон! – снова позвала Кассандра, подняв лицо к ослепительно яркому солнцу. – Я не умру, как твоя жрица. Возьми назад твой проклятый дар, который сделал меня всеми презираемой сумасшедшей. Если кому-либо и была суждена удача в жизни, я никогда не предрекала ее, зато все мои видения были ужасными, вплоть до последнего. Я должна выйти из солнечного света навстречу своей смерти, но сначала сорву с головы белую повязку, символ того, что я твоя жрица, и умру свободной.

Она сбросила повязку и намеренно растоптала ее. Сойдя с колесницы, Кассандра медленно стала подниматься по лестнице к двери. Там она на мгновение остановилась, в первый раз обратив внимание на толпу позади нее.

– Ужасная судьба ждет предводителя тысячи судов, – сказала она отчетливо, – его незахороненное тело будет брошено под дождем.

Прежде чем кто-нибудь успел обратиться к ней с расспросами, она скрылась в тени темной двери.

Агамемнон с хмурым видом вошел в свой дом в сопровождении жены. Клитемнестра заявила, что рабы недостаточно хороши, чтобы угождать ему. Она сама, царица, будет прислуживать ему при купании. Она приняла от него меч, когда он отстегнул его с перевязи, с почтительностью к военным подвигам, которой владелец был обязан ему.

– Позволь мне повесить твой меч на крючок на противоположной стене, – сказала она, – чтобы влажный пар не лишил его блеска, ведь это – меч великого царя.

Полководец вступил в теплую воду и непринужденно улегся в купели на спину.

– Позволь мне собрать твое платье, ведь ты должен надеть все свежее и новое для пира, – сказала она, обходя купель, и наклонилась, будто хотела подобрать запыленную одежду.

Неожиданно она распрямилась, зайдя мужу за спину с большой сетью в руках, что приготовила заранее, и быстрым движением окутала его ею с головы до ног.

Агамемнон вскрикнул от неожиданности и попытался выбраться, но он был мокрый, а руки запутались в сети. Прежде чем он успел высвободиться, царица схватила топор и повернулась к нему. Подняв топор над головой двумя руками, она сжала зубы и рубанула мужа изо всех сил.

Удар пришелся между шеей и плечом, и топор вошел довольно глубоко. Царь громко вскрикнул, соскальзывая в воду, которая сразу стала красной от крови. Он схватился одной рукой за край купели и пытался встать, отчаянно зовя на помощь. Обезумев от ненависти и ужаса, женщина снова и снова наносила удары топором.

– Ты намеревался меня выгнать ради этой сумасшедшей? – задыхалась от ненависти она. – Ты, убийца моей дочери!

Наконец царь затих. Клитемнестра подняла окровавленный топор и вышла через дверь. В зале перепуганные слуги отпрянули при ее приближении.

– Где эта женщина? – угрожающе спросила она. – Где эта троянская рабыня, ради которой мой муж забыл меня?

Все глаза обратились на дверной проем, где, прислонившись к косяку, виднелась фигурка сжавшейся от страха девушки. Клитемнестра направилась к ней, и Кассандра с трудом распрямилась, гордо ожидая свою погибель.

Приключения Менелая

Царь Менелай пошел с мечом в руке искать Елену, свою добычу после десятилетней войны. Он нашел ее среди плененных женщин – солнце в окружении бледных звезд. Волосы Елены были такими же золотыми, как и всегда, а ее белая кожа не покрылась морщинами с возрастом. Действительно, она оказалась гораздо прекрасней, чем его смутные воспоминания о ней, поэтому, несмотря на гнев, он не смог убить ее, когда она улыбнулась ему.

– Убей ее! – зло подстрекала его Гекуба. – Такая женщина не достойна того, чтобы жить!

Менелай дрогнул:

– Позволь мне, по крайней мере, услышать то, что она скажет.

– Муж, – сказала Елена, поворачиваясь к нему с бесконечным изяществом. – Ты не должен винить меня в злых замыслах Афродиты. Разве моя вина, что богиня выбрала именно меня изо всех остальных женщин в невесты своему любимцу Парису? Разве могла я сопротивляться ее чарам? Когда Парис умер и чары спали, ты не можешь представить, как я тосковала по дому. Одиссей расскажет тебе, что я помогла ему выбраться из Трои целым и невредимым, но никто не опишет, как часто я пыталась убежать и как часто меня возвращали.

– Все это ложь! – отчаянно кричала Гекуба. – Убей ее, пока она хитростью не выпросила у тебя прощения.

Менелай закусил губу и нахмурился, чтобы справиться со своим гневом, и беспомощно смотрел на обнаженный меч в своей руке. Внезапно он решительно вложил его в ножны.

– Я возьму ее домой в Спарту на суд, – сказал он резко, отвернувшись. – Она должна плыть на отдельном корабле, чтобы я не слышал ее мольбы.

Таково было решение Менелая, но ему не было суждено добраться до дома так быстро, как он надеялся. Боги, которые оставили Трою грекам, были теперь оскорблены разрушением их храмов и разграблением их образов. В отместку они подняли ужасный шторм, чтобы рассеять суда возвращающегося флота. Менелая отнесло с курса далеко на восток, и он с потерей многочисленных кораблей прибыл в Египет, где прожил несколько лет, прежде чем правитель той земли позволил ему возвратиться домой. В таких обстоятельствах он не мог не видеться с Еленой, которая через некоторое время снова завоевала его сердце.

Другие авторы сообщают, что Менелай обнаружил Елену, живущую в Египте, и узнал, что она в действительности вообще никогда не была в Трое. Они говорят, что боги, желая падения Трои, создали образ Елены, который и разрешили взять с собой Парису. А настоящая Елена тем временем была отправлена в Египет, где тщетно тосковала по мужу, пока он не нашел ее там на пути домой. Когда ложная Елена растворилась в воздухе, Менелай воссоединился со своей верной женой.

Но как бы то ни было, все согласны в том, что Менелай помирился со своей женой именно в Египте, где и задержался надолго. Когда же он наконец собрался выступить из Египта, его флот долгое время стоял в безнадежном ожидании попутного ветра у небольшого острова в устье Нила.

Здесь спартанцы чуть было не погибли от голода, поскольку остров был необитаем, но Менелаю в конце концов помогла морская нимфа, которая встретила его, когда он в отчаянии блуждал по берегу.

– Попроси совета у морского бога Протея, мудреца глубин, – предложила она. – Он знает, как помочь тебе, если, конечно, ты сможешь заставить его говорить.

– Разве человек может заставить бога? – в отчаянии вопрошал герой.

– Если сумеешь поймать и удержать его, когда он приходит сюда со своей стаей тюленей, чтобы поспать на солнышке, он скажет тебе все, о чем ты спросишь. Приходи сюда завтра на рассвете, и я научу тебя, как поднять руку на бога.

На следующее утро, пока небо еще серело перед рассветом, Менелай и три выбранных им товарища сошли на берег. Богиня дала каждому по шкуре тюленя, велев им вырыть в песке углубление и спрятаться там под шкурами. Они ждали долго в нетерпении, наполовину задохнувшись от запаха рыбы и морских водорослей, когда взошло горячее солнце и принялось жарить влажные шкуры.

Ближе к полудню тюлени из стаи Протея начали появляться из бурунов и с ревом медленно передвигаться к лежбищу на берегу. Они расположились беспорядочным табором, почти касаясь четырех шкур, которые лежали и сохли под лучами солнца. После долгого шумного толкания и сопения наконец установилась тишина, если не считать громких звуков хриплого храпа.

Зловоние от теплых морских существ стало теперь невыносимым, и Менелай осторожно приподнял угол шкуры. Медленная, высокая волна приближалась к берегу. Он наблюдал, как она с глухим рокотом выплеснулась на песок и из нее, тяжело пыхтя, вразвалку вышел странный старик. Морские водоросли свисали с его бороды и с краев одежды. Он нетвердой походкой шел по берегу, кряхтя и охая, когда взбирался на невысокие песчаные холмы. Он встал рядом с тюленями и принялся пересчитывать свое стадо, начав с четырех с края, чьи шкуры были украдены богиней. Наконец он удовлетворенно кивнул и тяжело опустился на землю, вокруг него тут же образовалась лужа от воды, стекающей с него, посреди которой сидел он, и под лучами горячего солнца от него шел пар.

Менелай сбросил шкуру тюленя и схватил его, призывая на помощь своих друзей. Бог от неожиданности открыл глаза, передернулся и мгновенно превратился в рычащего льва. Менелай с товарищами схватился за его гриву, ничуть не испугавшись, когда он внезапно превратился в гладкую змею, выскользнувшую у них из рук. Они поспешно сжали гада, но теперь у них в руках уже был леопард, а затем огромный боров, который потащил схвативших его беспомощных людей по земле. И все-таки они крепко держали бога, пока тот не превратился в воду, которая пролилась сквозь их пальцы. Менелай смело бросился к маленькой лужице, быстро впитывающейся в землю. Но как только он собрал немного воды в ладони, почувствовал, что поднимается в воздух, и оказался висящим на одной руке, зацепившись за ветку высокого цветущего дерева. Ветка сломалась, но Менелай схватился за другую и, отдуваясь от напряжения, взобрался на нее. Тогда бог прекратил сопротивление и снова принял свой изначальный облик.

– Наверняка тебя научил кто-нибудь из бессмертных, спартанский царь, – сказал он, – а с ними бороться бесполезно. Спрашивай меня о чем хочешь, но быстро, потому что я тоскую по прохладной воде.

– Как я попаду домой в Спарту? – нетерпеливо спросил Менелай. – Я уже давно в Египте, а до этого десять лет провел в Трое. А теперь я жду попутного ветра на этом острове, в то время как мои люди голодают. Неужели моим скитаниям не будет конца?

– Возвращайся в Египет, – сказал бог, – и принеси жертву попутному ветру. Трудно тебе будет в туманной пучине, когда до дома так далеко, но, если ты этого не сделаешь, ты никогда больше не увидишь ни Спарту, ни Микены.

– Тогда я должен идти, – сказал, вздохнув, Менелай, – хотя путь будет утомительный. Неужели я должен вернуться домой последним из Трои? И неужели я – единственный, кто не правит счастливо в своем царстве, радуясь своей бессмертной славе?

– Троим не повезло. Один жив, а двое мертвы.

– Кто они? – нетерпеливо спросил Менелай. – Давно я не имел известий о царях, которые сражались в Трое.

– Не торопись сразу узнать их имена. Они тебе станут известны достаточно скоро.

Менелай еще сильнее сжал бога.

– Расскажи мне их истории, – приказал он.

Протей беспокойно заерзал под жарким солнцем и вздохнул.

– Аякс, сын Оилея, умер первым. Это был тот самый Аякс, который разграбил храм Афины в Трое, поэтому-то богиня упросила Посейдона, чтобы тот поднял большой шторм, который рассеял флот.

– Я хорошо запомнил этот шторм, – кивнул Менелай. – Много храбрых людей утонуло. Полагаю, сын Оилея был среди них.

– Он утонул, хотя не сразу. Когда его корабль шел ко дну, он прыгнул в море и схватился за деревянный обломок. Плывя по течению или самостоятельно, он оказался у берега, но тут огромная волна подхватила его и ударила о камни. Хотя его сильно покалечило, он сумел найти трещину в скале и зацепиться за нее пальцами, чтобы, когда волна отступит, она не унесла его в море. Когда нахлынул следующий вал, он с трудом подтянул ноги и удержался. Так, в крови и ранах, Аякс все-таки взобрался на вершину скалы, куда не доставала ревущая вода.

Казалось, он спасен, и так оно и было бы, если бы он не подал голос и не бросил вызов ветрам и водам.

– Я спас себя сам, своими собственными усилиями, – кричал он, – и я буду жить вопреки воле богов!

Тогда Посейдон взбаламутил море своим трезубцем, и громадная волна, размером с гору, с ревом обрушилась на скалу. С невероятным грохотом скала раскололась на части, и Аякс, все еще пытаясь безуспешно удержаться за нее, упал в кипящую пену и исчез.

– Мне жаль слышать, что он мертв, – сказал Менелай, – потому что он был храбрым человеком и замечательным бегуном. Никто не мог перегнать его, кроме одного раза – Ахиллес обогнал его, когда он поскользнулся. А теперь скажи мне, кто еще из героев мертв?

– Твой брат Агамемнон, – неохотно отвечал бог. – Его убила собственная жена Клитемнестра в день его триумфа и теперь управляет Микенами с Эгисфом, врагом ее мужа и твоим. Однако возмездие рядом, оно настигнет ее от сына Ореста, который горит желанием убить ее в отместку за своего отца.

– Мой брат, мой брат! – сказал Менелай, выпуская бога, чтобы прикрыть глаза рукой. – Подумать только, предводитель тысячи кораблей – и так закончил свою жизнь!

– Одному страннику не повезло еще больше, – сказал бог, смотря на Менелая с сочувствием. – Все корабли Одиссея погибли, и он сам томится на далеком острове у морской нимфы Калипсо. Целыми днями сидит он на берегу и смотрит через серый океан в направлении своего дома. Крупные слезы тоски катятся по его щекам, но напрасно, еще должны пройти годы, прежде чем снова ступит его нога на землю Итаки.

Бог развернулся и вперевалку побрел по песку к воде с удивительной прытью. Как только волна приподняла свой гребень, чтобы встретить его, он вошел в воду и исчез.

Менелай обратился к своим друзьям.

– Пойдемте, – сказал он. – Прикажите людям оттащить наши корабли к воде и установить мачты и паруса. Давайте приготовимся к походу, ведь это долгий и утомительный путь.

Менелай выступил в поход и довольно надолго задержался в Египте, потому что ревнивые боги требовали от него жертв и молитв. В конечном счете он возвратился в Спарту, где жил мирно в течение долгого времени, и все было как прежде. Каждый вечер Елена входила в его зал и сидела, прядя яркую разноцветную шерсть из своей блестящей серебряной корзины. Если песни старого певца становились утомительными, она не подавала виду, поскольку была ласковее к своему мужу, чем прежде. Она все так же любила рассказы путешественников о далеких странах, но, когда замечала, что Менелай следит за ней с ревностью, вставала с присущим ей изумительным изяществом и удалялась в свои покои. Ее приключения были закончены, и она больше всего желала прожить свою жизнь в мире.

Нестор дома

Старый Нестор в своем царстве Пилос в девятый раз с тех пор, как вернулся, приносил ежегодную жертву Посейдону, владыке моря. Для этого у него еще хватало сил, но после того, как церемония была закончена, он был рад присесть в тени от скалы на мягкие овечьи шкуры, которые его слуги постелили для него. Здесь он, прислонившись спиной к теплому камню, ждал, пока приготовят все к пиру, и закрыл глаза, едва слыша болтовню его друзей и сыновей о корабле, огибающем мыс и гребущем к берегу.

Мачты исчезли из виду в устье небольшой речки, но мгновение спустя какой-то старик и юноша направились к ним по дюнам от того места, куда причалил корабль. Старший, хотя и опирался на посох, шел вперед быстрыми шагами, его отличала прямая и уверенная осанка. Молодой спутник, который следовал за ним, был одет в обычную белую тунику, но передвигался с удивительным изяществом, а его меч был украшен серебром, словно оружие принца.

Писистрат, младший сын Нестора, вскочил и побежал, чтобы поздороваться с чужеземцами. Он улыбнулся молодому гостю и с радостью пожал его руку, когда приветствовал их обоих, ведь Нестор предпочитал компанию стариков, и его юный сын часто чувствовал себя одиноким. Приличия пока не позволяли осведомиться у приезжих, зачем они пожаловали, и он предложил им место на мягких ковриках рядом с его отцом и принес мяса и вина, угостив сначала старика, а затем и его младшего спутника.

Нестор, который придерживался старомодных правил вежливости, ни о чем не спрашивал странников, пока те не утолили голод и жажду. Только когда трапеза была закончена, он отложил свою порцию мяса и спросил их имена.

– Вы, наверное, купцы? – осведомился он. – А может быть, путешественники, которые отправились по ту сторону моря за славой и богатством?

Старший ничего не ответил, хотя Нестор в основном адресовал свой вопрос ему. Вместо этого он, улыбаясь, повернулся к своему товарищу, и юноша, поняв, что обращаются именно к нему, вспыхнул от смущения. Однако через мгновение он взял себя в руки и ответил вежливо:

– Мы прибыли с маленького острова, о царь, годного лишь для того, чтобы пасти там коз да разводить пчел. Тем не менее ты слышал его название – Итака, а его царем был Одиссей, мой отец, которого считали самым великим из героев после смерти Ахиллеса.

– Значит, ты, должно быть, Телемах, – сказал старый Нестор, улыбаясь. – Твой голос проливает мне бальзам на сердце, поскольку напоминает голос твоего отца. Ах, Одиссей был человеком исключительного ума! Все те годы, что мы провели с ним в Трое, наши мнения всегда совпадали!

Он смолк на минуту, собираясь с мыслями, и уже готов был поведать какие-нибудь другие подробности, ведь безобидное тщеславие было его основной слабостью и он любил поболтать о себе. Однако Телемах нетерпеливо подался вперед, словно человек, который больше не может ждать и хочет снять с души камень.

– Ты не можешь рассказать мне о судьбе моего отца? – спросил он нетерпеливо. – Ни один корабль, ни один человек из тех, что поплыли в Трою с Одиссеем, так и не вернулись домой. Никакие вести, ни хорошие ни плохие, не дошли до нас вообще.

– Вот уже почти десять лет, так Троя взята, – сказал Нестор, торжественно качая головой. – Если он до сих пор не возвратился, он наверняка мертв.

– Так было бы гораздо лучше для моей матери, да и для меня, – уныло отозвался Телемах. – Все неуправляемые благородные женихи страны вот уже долгое время стремятся заполучить руку моей матери и завладеть ее имуществом. Выбери она одного из них, страна, возможно, и получит тирана, а сейчас их у нас много. Просители руки моей матери завладели нашим домом, где незаконно живут в бесчинстве. Старый Ментор говорит, что я теперь мужчина и должен постараться разузнать все о моем отце, а они между тем даже плетут заговор, чтобы лишить меня жизни.

– Увы! – печально сказал Нестор. – Новости редко прибывают из Итаки, которая находится от нас так далеко. Как эти наглецы смеют вынуждать твою мать выйти замуж против ее воли?

– Она ничего не может поделать. Сначала она притворялась, что не имеет права выйти замуж, пока не закончит саван для моего деда, Лаэрта. Поэтому женихи оставили ее в покое на некоторое время, когда она поставила ткацкий станок в своей комнате и начала ткать сложный узор, на который мог бы уйти целый год. Каждый день по многу часов она трудилась над ним, но ночью, когда все засыпали, украдкой пробиралась в комнату и распускала все, что соткала за день, чтобы работа продвигалась не слишком быстро, если вообще продвигалась. Это было задолго до того, как женихи заподозрили неладное, но в конце концов они поймали ее с поличным и заставили закончить саван и выбрать нового мужа. Мой отец, если он все еще жив, должен возвратиться, или будет слишком поздно.

– Я расскажу тебе все, что знаю о возвращении греков, – отвечал Нестор, – хотя я мало что могу сообщить об Одиссее. Царь Агамемнон пожелал, чтобы войско осталось на несколько дней после взятия Трои, надеясь умерить жертвами гнев богов, чьи храмы были разграблены. Большинство из нас, однако, отчаянно стремились домой и думали, что лучше опередить шторм, который жители Олимпа угрожали поднять против нас. Пирр отбыл первым, так как до него дошли плохие вести о войне в королевстве его дедушки, Пелея. За ним отправился я, и Одиссей поплыл со мной, думая, что мы вынудим Агамемнона последовать нашему примеру, если все выйдем в море. Когда, однако, Агамемнон все-таки остался, чтобы принести жертвы, Одиссей расстался со мной и вернулся на берег. Это – все, что мне известно о его судьбе.

Ментор поднял голову и нарушил молчание.

– Агамемнон благополучно добрался домой, несмотря на гнев богов, – заметил он.

– Для Агамемнона было бы лучше, если бы шторм, который разразился в море, поглотил его. Сохранив ему жизнь и позволив добраться домой, боги приготовили ему месть еще ужаснее.

– Тогда и Одиссей, должно быть, попал в шторм, – задумчиво сказал Телемах. – Неужели он и все его люди утонули?

– Это маловероятно, ведь хотя море разбросало корабли, оно не поглотило ни одного из героев, кроме Аякса, сына Оилея, который разгневал Афину. Большинство тех, кто погибли, заманил на скалы отец Паламеда, Навплий, который зажег сигнальные огни, чтобы обмануть суда, ищущие защиты от шторма. Навплий делал это в отместку за смерть своего сына, которая, как все мы знаем, не обошлась без участия Одиссея. Поэтому, если итакцы потерпели крушение у того берега, Навплий конечно же похвалялся бы открыто, что его враг мертв.

– Кого еще застал тот шторм?

– Говорят, что седовласого Менелая течением занесло в Египет и он не мог добраться до дома целых семь лет. Он долго скитался по далеким странам и, наверное, имеет какие-то сведения о твоем отце, о котором ни один другой герой, вероятно, не может знать. Филоктет плыл перед нами с Пирром. Диомед держался близко позади меня и также избежал шторма. Даже Тесей благополучно достиг Саламина, хотя его отец не принял, несправедливо обвинив в том, что он посмел вернуться живым, в то время как Аякс, его брат, погиб.

– Тогда мне лучше всего поехать к Менелаю, – заявил, поразмыслив, Телемах. – Однако, прежде чем я пущусь в путь, ты должен сообщить мне, как обстоят дела в Микенах и Спарте. Отомстил ли Менелай за убийство своего брата и хозяин ли он в своей стране?

– Клитемнестра! – глубокомысленно произнес старый Нестор, качая при этом имени своей седой головой. – Она никогда бы не правила в Микенах, если бы Менелай вернулся домой. Как бы то ни было, она была убита на седьмом году правления Орестом, ее с Агамемноном сыном, который, говорят, лишился рассудка от ужаса содеянного. Менелай живет в мире с Еленой в Спарте. Интересно, она сейчас такая же прекрасная, как и прежде?

Телемах недоверчиво улыбнулся.

– Мой отец добивался ее однажды, – заметил он, – но это было почти двадцать лет назад.

Ментор заерзал и потуже запахнулся в плащ.

– Солнце садится, – сказал он. – Давайте выльем наш последний кубок вина в песок в честь Посейдона, прежде чем мы с Телемахом вернемся к нашему кораблю.

– Боги не позволят вам спать на палубе, словно вы приплыли навестить человека, у которого нет ни кровати, ни одеяла! – поспешно воскликнул Нестор. – Никогда, пока я жив или живы мои дети, сын Одиссея не отвернется от моего дома. Завтра я дам вам колесницу и лошадей, а Писистрат с удовольствием проводит вас ко дворцу Менелая, который находится в глубине страны.

– Я слишком стар для тряской колесницы, – согласился Ментор. – Пусть Писистрат поедет с тобой, а я вернусь на корабль и успокою матросов. Не удивляйся, если я исчезну до твоего возвращения, ведь я наставил тебя на путь поисков твоего отца, а у меня еще полно других дел.

Он встал, и закатное солнце упало на его белую голову, превратив ее в ослепительное серебряное сияние. Собеседники зажмурились от слепящего света, а когда открыли глаза снова, Ментор исчез. Лишь вдалеке огромный черный орел парил, раскинув крылья на ветру.

– Какой-то бог сопровождал тебя в этом путешествии, – сказал Нестор Телемаху в благоговейном страхе. – Соберись с храбростью, потому что теперь я знаю наверняка, что ты найдешь своего отца, поскольку сами бессмертные направляют тебя.

В доме свинопаса

Эвмей, царский свинопас, сидел в дверном проеме своего дома, деловито вырезая себе новые сандалии из куска хорошей, крепкой воловьей шкуры, наслаждаясь одиночеством и тихим полуднем. Трое его пастухов выгнали свиней на желуди под дубами Коракса, а четвертый в это время гнал в город жирных свиней для женихов Пенелопы, которые каждый день требовали новых поставок из стад Одиссея.

Вдруг одна из собак с воем бросилась через двор к калитке в сопровождении всей остальной рычащей своры. Эвмей оставил работу и вовремя подбежал, когда собаки набросились на седого нищего, который медленно подходил к воротам.

Оказалось, что странник знал повадки собак. Вместо того чтобы сопротивляться, он уронил свой посох и спокойно уселся на небольшой камень на обочине. Озадаченные собаки на мгновение замерли в нерешительности, и прежде, чем они приняли решение броситься на человека, Эвмей разогнал их, визжащих, градом камней.

– Входи, старик, – позвал он, отдуваясь. – Мои собаки обучены бросаться на незнакомцев, поэтому хорошо, что ты не бил их, иначе ты легко бы мог расстаться со своей жизнью. Скажи мне, как ты забрел на этот маленький остров, где я знаю всех и каждого в лицо?

Нищий проследовал за хозяином в хижину и сел на толстый ковер из козьих шкур, который свинопас расстелил для него.

– Я всегда странствовал, – сказал он глубоким, музыкальным голосом, при звуке которого свинопас вздрогнул и посмотрел на него с любопытством. – Я присутствовал при осаде Трои, но, когда остальные отправились по домам, мне одному суждены были дальнейшие приключения. Я миновал волшебные острова в странных, синих морях, где люди жили в своих воспоминаниях или превращались в ползающих свиней. Я пересек большой водоворот, Харибду, который засасывает целые суда в свою воронку, и добрался до стран бесконечных сумерек, которые находятся на краю земли. Я даже обедал на далеком острове с Эолом, повелителем ветров, который запер все ветры, кроме тех, что дули в сторону моего дома, и вручил их мне, завязанных в мешке. Мое последнее приключение привело меня на ваш остров, через который я бреду в город, чтобы просить милостыню.

– Если ты так долго странствовал, то наверняка слышал о нашем пропавшем царе, Одиссее, – нетерпеливо осведомился свинопас. – Я совершенно уверен, что его кости давным-давно отмыты добела на дне океана, а теперь покрыты песком. Одиссей, определенно, мертв, и для Пенелопы было бы гораздо лучше знать об этом, чем доводить страну до безнадежного упадка, пока она ждет, когда наш господин вернется домой.

– Одиссей не умер, – уверенно заявил старик. – Совсем недавно я гостил в одной стране, через которую он не так давно проделал свой долгий путь домой. Я, возможно, добрался до Итаки прежде него, но не успеет старая луна убыть еще раз, как он возвратится, чтобы отомстить тем, кто опозорил его дом.

– Как похоже на нищего! – презрительно заметил Эвмей. – Ну, ты, конечно, знаешь, что царица Пенелопа богато вознаградит человека, который принесет ей подобные россказни! Одиссей мертв, я уверен, а ты лучше всего держи свою сказку при себе, а то еще навлечешь на себя беду, потому что женихи Пенелопы не много питают уважения к седым волосам.

Нищий слегка пожал плечами.

– Хорошо, думаю, я пойду в город, – объявил он. – Я слишком стар, чтобы зарабатывать себе хлеб, ты не можешь дать мне одежду, а эта, как видишь, вот-вот расползется у меня на спине.

Эвмей в свою очередь пожал плечами и, меняя тему разговора, начал жаловаться на женихов и на то, что стада свиней и овец Одиссея уменьшились наполовину.

– Своими собственными руками я обнес забором этот двор и построил свой дом и эти свинарники, – поведал он. – Я даже купил слуг себе в помощь, так как Пенелопа не может следить за такими делами. Мой хозяин позаботился бы сам об этом, а не оставил бы меня бороться без помощи. Неудивительно, что люди, такие, как Мелантий, козопас, делают себе состояние, обслуживая женихов во дворце и пренебрегая своими обязанностями пасти стада.

Эвмей все еще перечислял бесконечный список своих бед, когда они оба услышали визг стада свиней, загоняемого в свинарник на ночь. Эвмей вышел, чтобы запереть их и приказать слугам приготовить мясо к вечерней трапезе. Когда ужин закончился, было еще рано, но они начали стелить постели из свежих веток ближе к огню.

– Ложись здесь, – сказал Эвмей старику. – Я сплю на улице, рядом со своим стадом.

– Одиссею действительно повезло иметь такого слугу! – заметил старый нищий, завернувшись в плащ и отворачивая лицо от пламени.

Следующим утром пастухи, которые поднялись с рассветом, ушли со своими свиньями до того, как нищий и Эвмей на досуге принялись готовить себе завтрак. Эвмей, словно ночь и не прерывала его, изливал непрерывный поток своих бед, на сей раз связанных с Телемахом, которого он, видно было, любил.

– …Итак, он взял корабль и тайно отправился искать своего отца, – рассказывал он, – а женихи выслали корабль, чтобы устроить ему засаду на обратном пути, и теперь все мы опасаемся за его жизнь.

– Кто-то идет, – прервал его нищий. – Собаки побежали его встречать, но не лают, поэтому, как я полагаю, они знают его хорошо.

Эвмей, держа в руках большой сосуд, полный вином, которое он смешивал с водой, поднял голову и увидел светловолосого юношу, входящего в ворота внутреннего двора.

– Это – Телемах, мой хозяин! – объявил он, выронив из рук сосуд, который разбился об пол, и выбежал из двери, где принялся целовать руки молодого человека и гладить его по волосам.

– Лучше поблагодари богов, которые спасли меня, – нетерпеливо сказал Телемах. – Это они предупредили меня о засаде, когда я торопился домой, получив известия от царя Менелая о том, что мой отец, конечно же, жив. Боги заставили меня причалить на этой стороне острова и прийти в твою хижину, вместо того чтобы прямиком направиться в город, где женихи могут все еще угрожать моей жизни.

– Очень хорошо, – ответил Эвмей, – так случилось, что в моей хижине гостит старик, бедный нищий, который может отнести Пенелопе весточку, не вызывая никаких подозрений.

– Лучше, если пойдет сам Эвмей, – сказал старик, появляясь в дверном проеме, – ведь Пенелопа его знает. Кроме того, он может предупредить твоих лучших друзей среди горожан, которые согласятся защитить тебя, чтобы завтра ты мог идти домой открыто.

– Ты – мудрый человек, как я вижу, – воскликнул свинопас, – и твой совет неплох! Входи, мой дорогой хозяин, и посиди здесь, а я тем временем надену свои сандалии и побегу в город. Если я пойду сейчас же, то вернусь сюда к вечеру с новостями.

Так рассуждая, он вышел во внутренний двор со старым нищим, следующим за ним по пятам. Вскоре нищий вернулся один и встал молча в дверном проеме, заполнив его шириной своих плеч. Телемах бросил на него небрежный взгляд и вздрогнул от удивления и неожиданности.

– Прости меня, – медленно произнес он, поднимаясь на ноги, – мои глаза снова обманули меня. Я думал, что ты грязный старый нищий, а смотри-ка, оказывается, ты – бог. Еще мгновение назад ты был согнутым и весь в морщинах, а твоя борода поредела от старости. Теперь ты более величествен, чем смертные, царь в расцвете сил. Боги любят такие перемены внешности.

– Эта внешность – моя собственная, – сказал незнакомец спокойно. – Другая была маскировкой – богиня Афина преобразила меня так. Ты не догадываешься, кто я такой?

Телемах безмолвно покачал головой, заметив, что слезы наворачиваются на большие серые глаза незнакомца.

– Я – твой отец, Одиссей, – сказал тот сдавленным голосом, – и я дома, в Итаке, после долгих двадцати лет отсутствия.

Одиссей протянул руки к своему сыну, а Телемах упал ему на грудь и обнял его. В темной хижине установилось продолжительное молчание, потому что сердца обоих были настолько переполнены чувствами, что ни один из них не мог говорить. Однако Одиссей в конце концов повел своего сына к сиденью у стены, где свинопас положил толстые козьи шкуры на грубо сколоченную деревянную скамью.

– Садись, сын, – сказал он, – и оставь все свои вопросы на потом. Мы с тобой должны обсудить план, как нам отомстить женихам, которые принесли столько бед в наш дом.

Лук натянут

Царица Пенелопа широко распахнула дверь своей сокровищницы, где стояли сундуки с красивой одеждой вместе с трофеями из бронзы, золота или железа, которые завоевал Одиссей. Слезы навернулись у нее на глазах, когда она протянула руку к луку, вложенному в яркий кожаный чехол, свисающему с крючка в стене. Она опустилась на сундук и некоторое время сидела с луком на коленях, размышляя о своем овеянном славой муже и о двадцати годах, проведенных в одиночестве. Она понимала, что настало время положить конец ее бедам, поэтому твердой рукой вынула лук из чехла, взяла колчан и позвала служанок, чтобы те проводили ее в большой зал.

В тот полдень женихи, как обычно, сидели за столами, каждый с чашей вина перед ним, которые постоянно пополнял козопас Мелантий. Все были в отвратительном настроении, потому что Телемах благополучно возвратился и, казалось, стал вовсе взрослым мужчиной после морского путешествия в дальние страны. Когда они вознамерились было сделать предметом своих насмешек какого-то старика нищего, забредшего в зал, Телемах их резко осадил. В конце концов им пришлось оставить старика в покое, не столько из-за приказа Телемаха, сколько потому, что и сам попрошайка неожиданно оказался крепким противником и так врезал насмешнику, который надоедал ему, что бедолагу выволокли из зала мертвым. Они удовлетворились несколькими громкими шутками о том, каких гостей ублажает Телемах, но небольшие группки по углам зала живо обсуждали способы убийства молодого принца, который, оказывается, осмелился бросить им вызов.

Все в удивлении подняли головы, когда Пенелопа собственной персоной показалась в дверях. Каждый принялся звать царицу присесть рядом с ним, хотя та не часто появлялась, когда они пировали, и до настоящего времени не выказывала благосклонности никому.

Волосы Пенелопы были все еще темны и столь же густы – такими, какими их запомнил Одиссей. Однако ее лицо было бледно, а фигура несколько отяжелела за эти годы и обрела гордую стать. Когда шум несколько поумерился, она заговорила глубоким четким голосом, который Одиссей так хорошо помнил:

– Саван, который я ткала, наконец закончен, и надежда, которую я так долго лелеяла, оставила меня. Слушайте меня, о мои женихи! Я пришла наконец к мысли, что лучше выбрать одного господина из вас, чем ежедневно сносить бесчинства всех. Я отдам свою руку тому, кто сможет натянуть лук Одиссея и пустить стрелу через отверстия двенадцати осей, установленных в ряд. Сам Одиссей мог исполнять этот подвиг, а я не желаю выходить замуж за мужчину, который уступает ему.

Она отдала лук свинопасу, который пришел в зал ранним утром и случайно оказался ближе всего к двери. Они с Телемахом вместе принялись устанавливать оси и затем отошли в сторону, когда первый из женихов встал, чтобы пробовать натянуть лук. Имя его было Леидес, он был предсказателем, хорошим человеком в душе, но все же не желал отставать от других. Теперь он сгибал лук, пока его нежные, тонкие руки, никогда не знавшие тяжелой работы, не покрылись синяками, и все же, несмотря на все его усилия, он не сумел покорить грозное оружие героя.

– Я не могу его согнуть, – признался он наконец. – Тяжело, конечно, упускать такую награду, но я должен быть доволен, что хотя бы старался. Не думаю, что кто-то из нас сможет легко управиться с таким оружием.

– Ты – глупец, – парировал Антиной, самый красивый и самый надменный из женихов. – Неужели ты думаешь, что никто не в состоянии натянуть лук, только потому, что у тебя слабые руки? Разведи огонь, Мелантий, и принеси немного сала. Мы нагреем лук и смажем его салом, прежде чем станем измерять свою силу.

Мелантий сделал то, что ему велели, и молодые люди натерли лук салом и держали его над огнем, но усилия их были напрасны. Даже Эвримах, их предводитель, не сумел согнуть лук.

– Оставим на сегодня, – в конце концов сказал Антиной. – Завтра мы принесем жертву богам и вознесем им молитву, чтобы они дали нам силы, прежде чем попробуем снова.

Все с облегчением согласились и снова уселись за столы, а служанки в это время поспешили принести воды для омовения и принялись сливать им на руки. Женихи набросились на еду и вино, беззаботно балагурили и смеялись, пока сквозь шум Антиной не услышал голос нищего, просящего, чтобы ему дали лук.

– Не то чтобы я искал богатую жену в моем-то возрасте, – говорил он. – С меня хватит нового плаща и туники. В свое время я умело обращался с луком, когда был помоложе, просто мне любопытно, не оставили ли меня силы.

– Наглый мошенник! – воскликнул Антиной. – Попридержи язык и оставь оружие принцам – тем, кому оно принадлежит по праву.

– Лук мой, – веско сказала Пенелопа со своего места у двери, – и я разрешаю нищему испробовать его, если он хочет, хотя он и не может получить меня в жены.

– Нет, мама, – спокойно возразил Телемах, – лук когда-то принадлежал моему отцу, а теперь он – мой. Иди к себе, на сегодня испытания закончены, и позволь мне самому распоряжаться тем, что принадлежит мне.

Пенелопа, которая никогда прежде не слышала, чтобы ее сын говорил как хозяин дома, воззрилась на него в изумлении. Она встала, не сказав ни слова, поднялась по крутой лестнице в свою опочивальню и в который раз горестно оплакивала своего давно пропавшего мужа, пока Афина не сомкнула ей глаза сном.

Тем временем в большом зале Эвмей поднес лук нищему, который принял его в руки и стал тщательно осматривать каждый дюйм.

– Значит, ты заодно с Телемахом, свинопас? – крикнул один из женихов. – Ты еще пожалеешь, что повиновался его приказам, когда настанет день и у власти встанет человек лучше его.

Те, что сидели по углам, мрачно рассмеялись, не сводя глаз с Телемаха. Ко всеобщей неожиданности, старый нищий, собравшись с силой, быстро согнул лук и легко натянул тетиву. Взяв ближайшую стрелу, даже не встав со своего места, он пустил ее точно через отверстия двенадцати осей, после чего она вонзилась в стену.

Несколько женихов вскочило с изумленными криками, но нищий сбросил свой изодранный плащ и бросился к порогу.

– А теперь цель получше! – громоподобным голосом выкрикнул он и послал острую стрелу прямо в горло Антиною, который, закинув назад голову, опустошал кубок вина с двумя ручками.

Антиной с грохотом упал, выронив кубок, и опрокинул стол, за которым сидел, ногами. Женихи повскакали с мест, и многие инстинктивно обратили взгляды на стены, где обычно висели броня и оружие домашних Одиссея. Но все крючки были пусты, так как тем же утром Телемах унес оружие под предлогом, что оно загрязнилось от дыма и его необходимо хорошенько вычистить.

– Собаки! – раздавались громовые раскаты голоса нищего из дверного проема. – Вы думали, что я никогда не вернусь домой из земли троянской и что вы можете благополучно транжирить мое добро и принуждать мою жену выйти замуж против ее желания? Теперь я здесь, и настал день расплаты!

Женихи настороженно смолкли, тревожно переглядываясь друг с другом, ни один из них не знал, что ответить. После неловкой паузы Эвримах сказал:

– Если ты действительно Одиссей Итакский, что ж, надо признать, что ты и впрямь понес убытки, но виноват во всем Антиной, который всех нас подстрекал. Теперь, когда он мертв, мы возместим тебе все, что мы израсходовали, и даже больше, если пожелаешь.

Одиссей посмотрел на него грозно нахмурившись, держа свой огромный лук на изготовку.

– Эвримах, – сказал он с угрозой, – ты не выкупишь свою жизнь у меня за все, что ты имеешь, и даже за все, что надеешься получить.

– На него с мечами! – в отчаянии скомандовал Эвримах женихам. – Прикроемся столами, как щитами, и набросимся на него прежде, чем он поубивает нас всех!

Не успел он взяться за свой меч, как стрела сразила его и он со стоном упал, другие же в это время в ярости либо бросились вперед, либо попрятались под столами, тщетно ища спасения.

Тем временем свинопас и другой преданный старый слуга поспешили закрыть ворота внутреннего двора, чтобы женихам не подоспела помощь из города. Телемах побежал в оружейный склад, поняв, что стрелы у отца скоро будут на исходе.

– Берите щит и копье, – приказал он двум слугам, – и встаньте рядом с отцом, иначе женихи обрушатся на него, пока он надевает броню.

Женихи, немного опомнившись, сплотили силы и свирепо набросились на четверых мужчин в дверном проеме, стараясь сокрушить их числом, пока Одиссей облачался в доспехи. Один из самых ретивых, смело бросившийся вперед, рухнул с грохотом, пронзенный насквозь копьем Телемаха. Стоящий рядом с ним тоже упал на пол, а хладнокровный Телемах, не тратя времени на то, чтобы вытащить свое копье из трупа, схватил другого и нанизал его на острие, которое торчало между лопатками убитого.

– Мы не можем сражаться без брони и оружия! – крикнул Мелантий, обращаясь к стоящим рядом женихам. – Помогите мне подняться вверх к окнам, и я смогу пробраться по крыше к складу, где хранится оружие. Только сдерживайте их всех у дверного проема, чтобы они не послали кого-нибудь поймать меня там.

Один из женихов пододвинул стол к стене и вспрыгнул на него, в то время как двое других подняли козопаса ему на плечи. Мелантий вылез через окно и исчез. Эти двое с нетерпением ждали его возвращения, другие же не спешили идти на верную смерть и стояли гурьбой напротив Одиссея, ожидая, пока Мелантий принесет им щиты и копья. Он просунул то, что сумел прихватить, через окно в руки тем двоим и поспешно побежал назад, чтобы принести еще. Тем временем, однако, Одиссей увидел, что происходит.

– Кто-то приносит им оружие из оружейного склада, – сказал он резко. – Пусть пастухи подкрадутся и задвинут засов. Мы с Телемахом сумеем удержать двери, ведь эти негодяи ждут еще оружия, прежде чем напасть на нас.

Мелантий находился еще внутри оружейной, когда подоспели пастухи. Телемах заранее спрятал большую часть брони и оружия, и Мелантий нашел пока лишь только еще один шлем и старый ржавый щит, который Лаэрт, отец Одиссея, носил, когда был молод. Как только Мелантий подошел к двери со своей скромной добычей, двое набросились на него, свалили, несмотря на сопротивление, на пол и быстро связали.

– Оружейная теперь заперта, – кратко доложил свинопас, когда вернулся, чтобы занять свой пост у двери.

– Это хорошо, – ответил Одиссей. – Твое возвращение как нельзя кстати, поскольку эти собаки, отчаянно желая получить еще больше оружия и брони, стали выстраивать своих копьеносцев к атаке. Пусть они первыми метнут копья и лишатся оружия. Потом бросайся в бой изо всех сил, потому что они толпятся настолько густо, что тебе вряд ли удастся промахнуться мимо цели.

Шесть копьеносцев побежали через зал к двери, а женихи, вооруженные мечами, держались сразу позади них, чтобы обрушиться на врагов, когда те будут ранены копьями. Однако в замешательстве и спешке все шестеро промахнулись, в то время как каждый из четырех воинов в дверном проеме, целясь в набегающую толпу, убил по одному противнику.

Женихи в беспорядке отступили, унося с собой тела убитых ради их оружия. Сгруппировавшись, они снова ринулись в атаку через зал, и снова четверо из них упали замертво.

Ряды женихов теперь рассеялись в дикой неразберихе, каждый хватал копье, как только оно попадало ему под руку, и метал его над головами своих товарищей, стараясь изо всех сил. Телемах и Эвмей были слегка ранены, но сражались, подобно волкам, а Одиссей между ними дрался как разъяренный лев. Бросаясь с порога в самую гущу врагов, он рубил, колол, хлестал мечом с такой яростной силой, что ни один человек в пределах его досягаемости не мог спастись. Женихи в конце концов отступили и с криками обратились в бегство, а он в гневе преследовал их, с его окровавленного меча капала кровь.

– Пощадите меня! – молил Леидес, предсказатель, упав на колени. – Я никогда не оскорблял Пенелопу и не чинил урона в твоих залах, наоборот, часто говорил, чтобы другие вели себя сдержаннее. Не убивай в своем гневе невиновных вместе с виновными!

– Если ты не виновен, – строго сказал Одиссей, – почему ты не ушел домой? Ты разделял пиры женихов и даже участвовал в испытании луком. А теперь разделишь и их смерть.

Несчастный в мольбе воздел руки и съежился, надеясь на чудо, но тщетно. Удар меча пришелся ему в то место, где шея присоединяется к плечам, и он упал распростертым в пыль.

Фемий, кифаред, положил свою кифару у высокого трона, инкрустированного серебром, где обычно восседал Одиссей.

– Сжалься надо мной, – умолял он с дрожью, выходя вперед. – Я не искал руки Пенелопы, а был вынужден петь на пирах женихов вопреки своему желанию.

– Он говорит правду, – поспешно вмешался Телемах. – Пощади его и пощади слугу Медона, который приглядывал за мной, когда я был ребенком.

– Где Медон?

– Здесь! – с готовностью откликнулся слуга, вылезая из-под высокого трона, где он прятался, завернувшись в шкуру вместо доспехов. – Я здесь! Я ничего плохого не сделал! Сохраните мне жизнь!

Одиссей рассмеялся и огляделся вокруг. Весь зал был забрызган кровью и вином, завален разгромленными столами и трупами.

– Телемах, – сказал он, – позови слуг, чтобы помогли нам вынести эти тела и очистить зал.

Поздно той же ночью старая нянька поднялась в опочивальню Пенелопы и коснулась ее плеча, говоря прерывающимся от радости и слез голосом:

– Пробуждайся, милое дитя. Одиссей пожаловал! Твой муж здесь, и женихи, которые тебе доставили столько неприятностей, все убиты.

Пенелопа слегка повернула голову и недоверчиво посмотрела на няньку.

– Что за вздорные сказки! – сказала она сонно. – Не говори глупостей, няня.

– Это правда, – настаивала нянька. – Ты думаешь, мне привиделась смерть всех твоих женихов? Спустись и посмотри сама. Одиссей изменился, но я узнала его по шраму на ноге, который давным-давно оставил ему кабан.

– Это, наверное, какой-нибудь бог, – сказала царица, поспешив встать с постели. – Сам Одиссей давно погиб в океане и никогда не вернется.

Пенелопа медленно вышла в зал и посмотрела на Одиссея, который сидел у колонны в свете очага. На мгновение при виде его широких плеч сердце забилось у нее в груди, но когда она увидела его лицо, то подумала: «Это не он».

Пенелопа, не сказав ни слова, села напротив него, заметив вьющиеся волосы и глубокие серые глаза.

«Он очень похож на Одиссея, – сказала она про себя, – и все же это не мой муж, а какой-то бог. Такое величие и мудрость свойственны только тому, кто видел все в этом огромном мире».

– Что за странная женщина, – сказал мужчина с тем пылом в глубоком голосе, который она так хорошо помнила. – Неужели у тебя не найдется словечка привета для мужа, которого ты так долго ждала?

«Не может быть, это не он!» – думала Пенелопа, нервно стискивая руки на коленях.

– Нянька! – громко позвала она. – Мой муж пришел домой усталый. Вели принести наше брачное ложе из моих покоев и постелить на него одеяла и шкуры.

– Как можно? – осведомился Одиссей, улыбаясь. – Когда я строил наши брачные покои и мастерил кровать, которая находится там, я взял ствол живого дерева, корни которого были в земле, и вырубил из него ложе. Это был тайный знак нашей неразрывной любви, и об этом не знал никто, кроме нас с тобой.

Пенелопа подбежала к Одиссею и обняла его, плача от радости.

– Прости, что не узнала тебя, – сказала она, – но я всегда боялась, как бы какой-нибудь самозванец не выдал себя за тебя. Я сказала о кровати, чтобы удостовериться, что это ты, потому что я не осмеливалась верить своим глазам. За двадцать лет люди меняются!

Одиссей обнял ее и прижал к себе. Они вместе тихо проливали слезы о долгих прошедших годах, полных невзгод, но их сердца пели от радости при мысли о новой жизни впереди.

Словарь мифологических имен и географических названий

Авлида — место, где собрался греческий флот и где Агамемнон принес в жертву богам свою дочь.

Агамемнон — микенский царь и властитель Греции.

Аид — царство мертвых.

Амазонки — мифический народ женщин-воительниц.

Андромаха — жена Гектора.

Антенор — старейший вождь и глава сторонников заключения мира.

Антилох — старший сын Нестора.

Антиной — самый красивый из женихов Пенелопы.

Антифос — сын Приама, убитый Агамемноном.

Анхис — отец Энея и двоюродный брат Приама.

Аполлон — бог солнца, сторонник троянцев.

Аргос — царство Диомеда.

Арес — бог войны и сторонник троянцев.

Артемида — богиня луны и сторонница троянцев.

Афина — богиня мудрости и сторонница греков.

Афродита — богиня красоты, главная сторонница троянцев.

Ахиллес — сын Пелея и Фетиды, величайший из греческих героев.

Аякс — сын Оилея, Аякс Малый, быстроногий.

Аякс — сын Теламона, Аякс Большой, обладатель невероятной силы, уступающий лишь Ахиллесу, но не слишком умный герой.

Богиня Рассвета — мать Мнемнона, жена Тифона.

Брисеида — пленница Ахиллеса, которую отнял у него Агамемнон.

Геба — богиня юности.

Гектор — сын Приама и главный троянский герой.

Гекуба — жена Приама и царица Трои.

Гелен — сын Приама и троянский прорицатель.

Гера — царица богов и сторонница греков.

Геракл — самый сильный из героев.

Геркулесовы столпы (столбы Геракла) – древнее название двух скал на противоположных берегах Гибралтарского пролива (ныне Гибралтар и Сеута).

Гермес — посланец Зевса.

Гермиона — единственная дочь Менелая и Елены.

Гефест — бог огня.

Гидра — ядовитая змея, убитая Гераклом.

Даодамия — жена Протесилая, умершая от горя после его смерти.

Деидамия — жена Ахиллеса, мать Пирра.

Деифоб — сын Приама и третий муж Елены.

Деметра — богиня плодородия и земледелия.

Диомед — греческий герой, возлюбленный Крессиды и товарищ Одиссея в его приключениях.

Дискордия — богиня раздора, которая бросила золотое яблоко.

Долон по кличке Волк — разведчик, посланный Гектором разузнать расположение греческого лагеря.

Елена — жена Менелая, убежавшая с Парисом.

Зевс — властелин всех богов и людей.

Идас — слуга Приама.

Идские горы — горы за Троей.

Ил — дед Приама, в память которого Трою часто называли Илионом.

Ирида — богиня радуги.

Ис — сын Приама, убитый Агамемноном.

Итака — остров, где правил Одиссей.

Ифигения — дочь Агамемнона, принесенная им в жертву, чтобы греки могли плыть с попутным ветром.

Ифидамий — сын Антенора, убитый Агамемноном.

Калипсо — нимфа, которая много лет удерживала Одиссея на своем острове.

Калхас — греческий прорицатель. В легенде о Троиле и Крессиде Калхас – это троянец, который дезертировал к грекам.

Кассандра — дочь Приама. Троянская прорицательница, пророчествам которой никто не верил.

Кастор — брат Елены.

Кикн — союзник троянцев, убитый Ахиллесом.

Клитемнестра — жена Агамемнона и его убийца.

Клония — амазонка.

Коракс — место, где пастухи Одиссея кормили его свиней.

Кореб — союзник троянцев, помолвленный с Кассандрой.

Крессида — дочь Калхаса.

Креуса — супруга Энея, таинственно исчезнувшая во время взятия Трои.

Лаокоон — троянский жрец Посейдона, который был убит за попытку помешать втащить в Трою оставленного греками деревянного коня.

Лаэрт — отец Одиссея.

Леидес — один из женихов Пенелопы.

Лето — мать Аполлона и Артемиды.

Ликаон — сын Приама, которого дважды ловил Ахиллес.

Махаон — греческий герой, искусный во врачевании.

Медонт — преданный слуга Телемаха.

Мелантий — козопас, раб, предавший Одиссея.

Менелай — брат Агамемнона и муж Елены.

Менипп — греческий герой, убитый амазонками.

Ментор — старый воспитатель Телемаха, чей образ принимала Афина.

Мерион — греческий возничий.

Микены — царство Агамемнона.

Мирмидоняне — племя, которым правили Пелей и Ахиллес.

Мнемнон — царь Эфиопии и сын богини Рассвета. Союзник троянцев.

Навплий — отец Паламеда, который погубил возвращение греков в отместку за смерть своего сына.

Нестор — старейший из героев.

Одиссей Итакский — мудрейший из героев.

Оилей — отец Аякса Малого.

Олимп — жилище богов.

Орест — сын Агамемнона, который отомстил за убийство отца, убив свою мать.

Паламед — изобретательный, амбициозный герой, который был предан смерти по ложному обвинению в предательстве.

Палладий — священный образ Афины, который стоял в цитадели Трои.

Пандар — дядя Крессиды.

Парис (или Александр) – сын Приама и соблазнитель Елены.

Патрокл — любимый друг Ахилла, убитый Гектором.

Пелей — муж Фетиды и отец Ахиллеса.

Пенелопа — верная жена Одиссея.

Пенфесилея — царица амазонок, пришедшая на помощь троянцам, которую убил Ахиллес.

Пилос — столица владений Нестора.

Пирр — сын Ахиллеса.

Писистрат — младший сын Нестора.

Подарк — брат Протесилая.

Полит — один из младших сыновей Приама.

Полидамант — троянец из мирной делегации, противостоял Гектору.

Поликсена — дочь Приама, принесенная в жертву на могиле Ахилла.

Поллукс — брат Елены.

Посейдон — бог морей и друг греков.

Приам — царь Трои.

Протей — мудрое морское божество.

Протесилай — первый герой, ступивший на берег Трои.

Рес — фракийский царь и союзник троянцев, убитый Одиссеем и Диомедом.

Саламин — остров, где правил Теламон, отец Аякса Большого.

Сарпедон — сын Зевса, союзник троянцев.

Синон — обманщик, который убедил троянцев принять коня.

Скайские Врата — ворота Трои, выходящие на равнину.

Скамандр — река, протекающая под Троей.

Скирос — остров, где мать прятала Ахиллеса.

Спарта — царство Менелая.

Стикс — река, отделяющая царство живых от царства мертвых.

Таврида — страна, куда Артемида унесла Ифигению.

Талфибий — глашатай греков.

Тевкр — единокровный брат Аякса Большого и сын троянской принцессы, захваченной в плен Теламоном.

Текмесса — пленница Аякса Большого и мать его сына.

Теламон — отец Аякса Большого и Тевкра.

Телемах — сын Одиссея.

Тесей — брат Аякса Большого, лучник.

Тиндарей — отец Елены.

Тифон — брат Приама, женившийся на богине Рассвета.

Троил — сын Приама и возлюбленный Крессиды.

Феано — жена Антенора и жрица Афины.

Фемий — певец во дворце Одиссея.

Фетида — морская царевна и мать Ахиллеса.

Фивы — родной город Андромахи.

Филоктет — владелец лука Геракла, который был оставлен греками на острове.

Фракия — царство Реса.

Харибда — водоворот, который должен был миновать Одиссей в своих странствиях.

Хирон — старый кентавр, который был учителем Ахиллеса и других героев.

Хрис — жрец Аполлона.

Хрисеида — дочь Хриса и пленница Агамемнона.

Эвмей — преданный свинопас Одиссея.

Эвмел — греческий герой, почти выигравший в гонке колесниц.

Эвримах — предводитель женихов Пенелопы.

Эврипил — внук Геракла и союзник троянцев.

Эгисф — кузен Агамемнона и любовник Клитемнестры.

Элизиум — поля блаженных, куда по окончании земной жизни попадают любимые богами герои.

Эней — сын Афродиты и Анхиса. Ему было предначертано пережить падение Трои и основать новую нацию.

Энона — нимфа, возлюбленная Париса до встречи с Еленой.

Эол — царь ветров, которого посетил Одиссей во время своих странствий.

Эфиопия — царство Мнемнона, расположенное на восточном крае земли.

Content

Оливия Кулидж
Троянская война

Введение

Пролог

Золотое яблоко

Елена

Безумие Одиссея

Обнаружение Ахиллеса

Ифигения

Часть первая Начало

Троянские принцы

Самый первый

Общий сбор

Троил и Крессида

Время упадка духа

Часть вторая Гнев Ахиллеса

Ссора

Битва

Гектор и Андромаха

Ночь приключений

Смерть Патрокла

Смерть Гектора

Погребальные игры

Выкуп

Часть третья Конец войны

Царица амазонок

Последний бой Ахиллеса

Броня Ахиллеса

Пирр

Лук Геракла

Энона

Взятие Палладия

Часть четвертая Падение Трои

Троянский конь

Разграбление Трои

Троянки

Часть пятая Возвращение героев

Смерть Агамемнона

Приключения Менелая

Нестор дома

В доме свинопаса

Лук натянут

Словарь мифологических имен и географических названий