Бен Ааронович

Луна над Сохо

Ben Aaronovitch

Moon Over Soho

Copyright © 2011 by Ben Aaronovitch

© Трубецкая Е.Г., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Дизайн и иллюстрация Елены Куликовой

* * *

Посвящается Карифе,

ибо каждый отец мечтает стать для своего сына героем.

Люди умирали за эту музыку. Куда уж тут серьезнее.

– Диззи Гиллеспи

1. Тело и душа

Если долго ехать в одну сторону, то рано или поздно Лондон останется у вас за спиной. Такова печальная особенность современной жизни. А если вы направитесь на северо-восток по трассе А12, то неминуемо окажетесь в Колчестере. Этот город стал первой столицей Римской империи на территории Британии, и его же первым сожгла рыжая оторва из Норфолка по имени Боудика[1]. Я знаю все это из «Анналов» Тацита, входящих в мой курс латыни. Тацит выказывал странное сочувствие к восставшим бриттам и иронизировал над плохой подготовкой римских военачальников, которые ставили удобство выше пользы. Блестяще образованные оболтусы, командующие британской армией, очевидно, приняли этот упрек к сведению: теперь в Колчестере базируется самое крутое подразделение британских войск – воздушный десант. Во время стажировки я не один субботний вечер провел на Лестер-сквер, разнимая дерущихся десантников, и теперь старательно объехал этот прекрасный город по трассе.

Потом повернул на юг и с помощью GPS-навигатора нашел съезд на шоссе B1029, что тянется по узкому перешейку между рекой Кольн и водоотводным каналом. Оно ведет в городок Брайтлинси. Лесли любит говорить, что он разбросан по побережью, словно мусор, вынесенный на берег приливом. Но у меня сложилось более приятное впечатление. В Лондоне шел дождь, но после Колчестера небо прояснилось, и теперь проглянувшее солнце озаряло спускающиеся к морю ряды чистеньких, ухоженных коттеджей в викторианском стиле.

Найти коттедж семейства Мэй было легко. Построенный где-то в семидесятых в стиле Эдвардианской эпохи, он был полностью покрыт каменной штукатуркой и весь увешан светильниками. С одной стороны от входной двери на крюке висело кашпо с голубыми цветами. С другой – виднелась керамическая табличка с номером дома, украшенная изображением яхты на волнах. Задержавшись у крыльца, я оглядел сад: возле декоративной купальни для птиц тусовалась компания садовых гномов. Глубоко вздохнув, я нажал кнопку дверного звонка.

Изнутри немедленно послышался разноголосый девичий визг. Сквозь витражное стекло в двери мне было видно только размытые силуэты, мечущиеся туда-сюда по коридору. «Там твой парень пришел!» – завопил кто-то, в ответ послышалось сердитое «шшш», кто-то что-то сказал вполголоса. Потом в конце коридора появилось светлое неясное пятно, оно приближалось, пока не заполнило собой весь витраж. Я отшагнул назад, и дверь открылась. На пороге стоял Генри Мэй, отец Лесли.

Он и так-то был крупный, а по долгу службы ему приходилось водить грузовики и перетаскивать тяжести, что добавило ширины его плечам и объема бицепсам. Однако завтраки в придорожных кафе и вечера в пабах обеспечили ему изрядное брюшко. Лицо у него было квадратное, а залысина надо лбом начинала потихоньку расти. Но он, похоже, боролся с этим просто – стригся под ноль, и сейчас волосы топорщились коротким темным ежиком. Взгляд голубых глаз был ясным и умным. Лесли, похоже, глазами пошла в отца.

Будучи отцом четырех дочерей, он, конечно, в совершенстве владел техникой внушения трепета одним своим видом. Я едва не спросил, выйдет ли Лесли поиграть.

– Добрый день, Питер, – сказал он.

– Мистер Мэй, – учтиво кивнул я.

Он не шелохнулся в дверях, все так же загораживая собой проем; приглашать меня в дом тоже не спешил.

– Лесли выйдет через пару минут.

– С ней все в порядке? – спросил я. Глупый, конечно, вопрос, и отец Лесли даже не стал утруждать себя ответом. Тут на лестнице послышались шаги, и я глубоко вздохнул, готовясь к худшему.

По словам доктора Валида, серьезно пострадали верхняя и нижняя челюсть, носовая и прилегающие к ней кости. Большая часть мышц и сосудов осталась нетронутой, однако сохранить кожный покров хирургам Университетского госпиталя не удалось. Поэтому они временно установили каркас, позволяющий дышать и принимать пищу, и шансы на то, что частичная трансплантация лицевых тканей пройдет успешно, были по-прежнему велики. Если удастся найти подходящего донора. Говорить Лесли, естественно, не могла – ведь то, что осталось от ее челюстей, соединял сейчас тончайший каркас из гипоаллергенного металла. Доктор Валид сказал, когда кости немного срастутся, можно будет попробовать восстановить и речевые функции челюсти. Как по мне, слишком уж много «если» и «когда». «Что бы ни предстало вашему взгляду, – наставлял меня доктор, – смотрите на это, пока не привыкнете. И ведите себя так, словно она осталась прежней».

– Да вот она, – сказал Генри Мэй и посторонился. Тонкая фигурка Лесли скользнула между ним и дверным косяком. На ней была синяя в белую полоску толстовка с капюшоном. Капюшон она накинула на голову, так что он полностью скрывал и лоб, и подбородок, и туго затянула тесемку. Нижнюю часть лица скрывал сине-белый шарф в тон. Глаза Лесли спрятала за огромными старомодными очками, которые наверняка откопала в мамином шкафу со всяким старьем. Я пялился на нее в упор, но все равно не мог ничего разглядеть.

– Ты бы хоть предупредила, что мы идем грабить банк, – сказал я, – я б маску захватил.

Она бросила на меня возмущенный взгляд – я понял это по тому, как она наклонила голову и передернула плечами. В груди что-то сжалось, я глубоко вздохнул.

– Тогда, может, прогуляемся?

Она уверенно взяла меня за руку и повела прочь от дома, кивнув отцу. Мы шли, и я все время чувствовал спиной его взгляд.

Брайтлинси и летом-то не назовешь шумным городом, небольшое лодочное производство и пара мелких заводиков не в счет. А уж сейчас, спустя две недели после окончания школьных каникул, здесь царила почти полная тишина. Только кричали чайки да изредка проезжали машины.

Я молчал, пока мы не вышли на главную улицу. Там Лесли вытащила из сумочки свой полицейский блокнот, открыла на последней странице и протянула мне.

Чем занимался? – вопрошала надпись черной ручкой поперек страницы.

– Лучше тебе не знать, – ответил я.

Она жестами показала, что нет, ни фига не лучше.

И я рассказал о парне, которому откусила член женщина с зубастой вагиной. А еще сообщил, что старшего инспектора Сивелла после его действий во время погрома в Ковент-Гардене вроде бы вызвали в Комиссию по жалобам на полицию. Первый случай позабавил Лесли, а вот второй не очень. Я решил вовсе умолчать о том, что Теренс Потсли, второй, кто выжил после всплеска магии, изуродовавшего лицо Лесли, покончил с собой, едва ему представилась такая возможность.

Сразу на берег мы не пошли. Вместо этого Лесли повела меня обратно по Ойстер-Тенк-роуд, через тенистую парковку, где рядами стояли в прицепах вытащенные из воды шлюпки. С моря дул холодный, резкий ветер, завывал в снастях, звенел, словно колокольчиками, металлическими частями такелажа. Держась за руки, мы пробирались между лодок, пока не оказались на бетонной набережной, продуваемой всеми ветрами. С одной ее стороны были ступеньки, которые вели вниз, к берегу, разделенному на ровные отрезки старыми полусгнившими волноломами. С другой стороны в ряд выстроились небольшие сарайчики, выкрашенные в яркие краски. Большинство были заперты, но какая-то семья явно решила продлить себе каникулы, пока не похолодало, – родители пили чай, расположившись на крыльце, а дети гоняли по пляжу футбольный мяч.

Между последним сарайчиком и открытым бассейном была узкая полоска зеленой травы, на которой стоял еще один маленький домик. Там-то мы и решили передохнуть. Этот домик построили еще в тридцатые годы, когда люди не питали никаких иллюзий относительно британского климата. У него были такие мощные кирпичные стены, что при случае он мог послужить противотанковым укреплением. Мы устроились внутри, на скамейке в нише, куда не задувал ветер. Стены были разрисованы морскими пейзажами: голубое небо, белые облака, алые паруса. Какой-то конченый дебил написал через все небо «БиЭмЭкс» черным аэрозолем для граффити. Сбоку на стене были неряшливо намалеваны имена: БРУК Т., ЭМИЛИ Б. и ЛЕСЛИ М. Они находились именно в том месте, где их могла вывести рука подростка, сидящего на краю скамейки и не знающего, чем себя занять. Не надо быть копом, чтобы понять: именно сюда приходит потусить молодое поколение жителей Брайтлинси в трудный период своей жизни, когда возраст уголовной ответственности уже наступил, а легального употребления алкоголя – еще нет.

Лесли достала из сумочки клон АйПада и включила его. Перевела в клавиатурный режим, и АйПад заговорил. Кто-то из ее родных, очевидно, установил синтезатор речи. Модель была базовая, в речи слышался американский акцент, поэтому Лесли говорила как туповатый красавчик-серфер. Но все равно это было почти похоже на нормальную беседу.

Она спросила сразу, без всяких предисловий:

– Магией можно лечить?

– Но доктор Валид, наверное, уже обсудил это с тобой?

Я ждал, что она об этом спросит. Ждал и боялся.

– Ты скажи.

– Что сказать?

Лесли склонилась над АйПадом и стала методично тыкать пальцем в монитор. Набрав несколько строк, она нажала ввод.

– Хочу услышать это от тебя.

– Но почему?

– Потому что доверяю тебе.

Я глубоко вздохнул. Пара пенсионеров на инвалидных электроскутерах пронеслась мимо нашего домика.

– Насколько мне известно, магия подчиняется тем же самым законам физики, что и все вокруг, – сказал я.

– Что вызвано магией, – ответил АйПад, – можно магией же и исправить.

– Если обжечь руку огнем или электричеством, будет ожог. Его мажут мазью, бинтуют и все такое – но не лечат ни огнем, ни электричеством. Ты…

… лишилась лица, его кожа и мышцы распались по воле проклятого злобного духа. Твоя нижняя челюсть полностью разрушилась и сохраняла свою форму только благодаря магии, а когда она перестала действовать, твое лицо развалилось. Твое милое, прекрасное лицо. Я был там и видел это своими глазами. А помочь не мог.

…понимаешь, что по щелчку пальцев он не пройдет.

– Все на свете знаешь, да? – спросил АйПад.

– Нет, – сказал я. – Все на свете даже Найтингейл не знает.

Некоторое время Лесли сидела молча и неподвижно. Я хотел обнять ее за плечи, но не знал, как она себя поведет. И уже почти решился, когда она кивнула, будто сама себе, и снова застучала по монитору.

– Покажи, – сказал АйПад.

– Лесли…

– Покажи, – она кликнула на повтор, потом еще несколько раз. – Покажи, покажи, покажи.

– Подожди-ка, – сказал я, протягивая руку за АйПадом, но она поспешно убрала его из пределов моей досягаемости.

– Я должен вытащить аккумулятор, – объяснил я, – иначе магия сожжет чип.

Лесли раскрыла АйПад и извлекла оттуда аккумулятор. Убив пять телефонов подряд, я в конце концов обезопасил свой «Самсунг» последней модели отключающим устройством. Правда, половинки корпуса скреплялись теперь двумя эластичными ремешками. При виде этой конструкции Лесли вздрогнула и издала странный фыркающий звук – очевидно, засмеялась.

Я мысленно воспроизвел нужную форму, потом раскрыл ладонь, выпуская шар-светлячок. Не слишком большой, но его неяркий отсвет все же отразился в стеклах очков Лесли. Она перестала смеяться. Я сложил пальцы, и шар погас.

Несколько секунд Лесли таращилась на мою ладонь. Потом дважды, медленно и методично, повторила мой жест. Не увидев никакого эффекта, она подняла голову и посмотрела на меня. Сквозь шарф и очки ничего не было видно, но я знал, что она хмурится.

– Это труднее, чем кажется, – пояснил я. – Я целых полтора месяца тренировался каждое утро по несколько часов. А ведь это далеко не все, что надо освоить. Я говорил, что одновременно нужно учить латынь и греческий?

Некоторое время мы молчали. Потом она пихнула меня в плечо. Вздохнув, я засветил еще один «светлячок». К этому моменту я уже, наверно, даже во сне мог их лепить. Лесли повторила мое движение – ничего не произошло. Нет, кроме шуток, этому и правда надо учиться очень долго.

Пенсионеры на скутерах наперегонки катили обратно по набережной. Я погасил шар, но Лесли продолжала воспроизводить мое движение, с каждым разом все более резко и нетерпеливо. Я смотрел на это, пока мог, потом мягко накрыл ее ладонь своей.

Скоро мы двинулись обратно к ее дому. Когда дошли, она похлопала меня по руке, шагнула через порог и захлопнула дверь прямо у меня перед носом. Сквозь витраж я видел только неясный силуэт: она быстро прошла по коридору и совсем пропала с глаз.

Я развернулся и уже собрался уходить, как вдруг дверь открылась снова, и отец Лесли вышел на крыльцо.

Людям, подобным Генри Мэю, нелегко дается смущение, поэтому они не умеют его скрывать.

– Питер, – сказал он, – я тут подумал, может быть, выпьете со мной чайку? В центре есть кафе.

– Спасибо, – ответил я. – Но мне надо возвращаться в Лондон.

– А, – сказал он и шагнул ближе. – Она не хочет, чтобы вы видели ее без маски. – Он махнул рукой в сторону двери: – Ну, если вы зайдете, ей ведь придется снять маску – вот она и не хочет, чтобы вы ее видели. Надеюсь, вы ее понимаете, а?

Я кивнул.

– Она не хочет, чтобы вы увидели, насколько все плохо.

– А насколько?

– Хуже не бывает, – ответил Генри.

– Мне жаль.

Генри пожал плечами.

– Я просто хотел, чтобы вы поняли: вас никто не выгоняет, – сказал он. – И никто на вас не в обиде.

И тем не менее меня выгоняли, хоть и ненавязчиво. Поэтому я попрощался, сел в «Ягуар» и покатил в Лондон.

Когда мне удалось наконец найти выезд обратно на трассу А12, позвонил доктор Валид. Он сообщил, что в госпитале есть труп, на который мне обязательно нужно взглянуть. Я прибавил скорость. Впереди ждала работа, и я был этому рад.

Во всех больницах, где мне доводилось бывать, пахло одинаково – едва уловимой смесью дезинфицирующего раствора, рвоты и смертности. Университетский госпиталь построили совсем недавно, меньше десяти лет назад, но характерный запах уже начал скапливаться в углах по всему зданию. По странной иронии, его не было только в цокольном этаже, где находился морг. Краска на стенах здесь выглядела еще совсем свежей, и новый бледно-голубой линолеум поскрипывал под ногами.

Вход в покойницкую находился посередине длинного коридора, увешанного картинами, изображавшими Госпиталь Миддлсекса тех времен, когда мытье рук после приема каждого пациента было последним словом медицинской науки. Туда вели двойные огнеупорные двери с электронным замком и надписью: ВХОДА НЕТ! ДОСТУП ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА МОРГА. Еще был знак, призывающий нажать кнопку домофона. Что я и сделал. Динамик издал пронзительный писк, и я, на случай если это был вопрос, сказал, что я констебль Питер Грант и что меня ждет доктор Валид. Домофон пискнул еще раз. Я стал ждать, и вскоре доктор Абдул Хак Валид, всемирно известный шотландский гастроэнтеролог, а по совместительству криптопатолог и практикующий маг, открыл мне дверь.

– Питер, – кивнул он. – Как там Лесли?

– Да вроде в порядке, – ответил я.

Внутри морг почти ничем не отличался от остальной части госпиталя – разве только пациенты не ругали Государственную службу здравоохранения. Мы миновали ресепшен и охрану, и доктор привел меня к покойнику, о котором шла речь.

– Кто такой? – спросил я.

– Сайрес Уилкинсон, – ответил доктор. – Позавчера в пабе на Кембридж-Серкус потерял сознание, его привезли сюда. Констатировали смерть до прибытия бригады «Скорой» и, как полагается, отправили тело в морг для проведения вскрытия.

Бедняга Сайрес Уилкинсон на вид был вполне цел и невредим – не считая, разумеется, Y-образного разреза, тянущегося от грудной клетки до промежности. Доктор Валид, к счастью, успел покопаться в его внутренностях и зашить разрез до моего приезда. Сайрес был белый, на вид сорока с небольшим лет, и для своего возраста в превосходной форме, правда, пивное брюшко уже наметилось. Зато руки и ноги были вполне мускулистые – он наверняка любил бегать по утрам.

– И вследствие чего он оказался здесь?

– Что ж, я обнаружил признаки гастрита, панкреатита и цирроза печени, – ответил доктор. Последнее мне было знакомо.

– Он много пил?

– В том числе. Налицо сильнейшая анемия, что может быть связано с больной печенью, но, на мой взгляд, она скорее вызвана нехваткой витамина B_12.

Несколько секунд я молча смотрел на труп.

– А на вид вполне крепкий.

– Он занимался спортом, – сказал доктор Валид, – но в последнее время как-то запустил себя.

– Наркотики?

– Я сделал все общие анализы, – ответил доктор, – наркотики нигде не обнаружены. Через пару дней придут результаты по образцам волос, тогда можно будет сказать точнее.

– Но какова причина смерти?

– Остановка сердца. Я обнаружил следы обширной кардиомиопатии. Это когда сердце расширяется и не может работать как положено – но думаю, его погубил острый инфаркт миокарда, который случился ночью в клубе.

Термин «инфаркт миокарда» я выучил еще в Хендоне, отрабатывая ситуацию «Подозреваемый теряет сознание в камере предварительного заключения, ваши действия?». Проще говоря, у него случился сердечный приступ.

– Естественная смерть, хотите сказать?

– На первый взгляд да. Но на самом деле он отнюдь не был настолько болен, чтобы вот так в одночасье умереть. Хотя, конечно, и такое иногда бывает.

– А почему вы решили, что это наш случай?

Доктор Валид похлопал труп по плечу и подмигнул мне:

– Подойдите ближе, и сами все поймете.

Я очень не люблю вплотную приближаться к покойникам, даже к таким благообразным, как Сайрес Уилкинсон. Поэтому попросил у доктора Валида респиратор и защитные очки. Удостоверившись, что теперь даже случайно не коснусь трупа, я стал осторожно наклоняться, пока не оказался с ним нос к носу.

Магия оставляет на физических телах невидимый отпечаток – вестигий. Это такая форма чувственного восприятия, словно вспоминаешь знакомый запах или звук, который слышал когда-то раньше. Подобные ощущения могут возникать по многу раз на дню, но они перемешиваются с воспоминаниями и фантазиями и даже с реальными запахами и звуками. Некоторые физические объекты – например, камни – впитывают все, что происходит вокруг, если в этом есть хоть малая крупица магии. Вот почему каждый старый каменный дом имеет свой характер. Другие объекты, вроде человеческих тел, ужасно плохо держат вестигии: необходим импульс, сравнимый по силе со взрывом гранаты, чтобы на трупе хоть что-то отпечаталось.

Именно поэтому я был несколько удивлен, услышав соло на саксофоне, исходящее от тела Сайреса Уилкинсона. Мелодия словно выплывала из той эпохи, когда радиоприемники делали с использованием бакелита и стекла. Одновременно с ней нахлынули запахи стройки: опилки и бетонная пыль. Я стоял неподвижно, пока не узнал мелодию, потом шагнул назад.

– Как вы узнали? – спросил я.

– Я проверяю все внезапные смерти, – ответил доктор. – Просто так, на всякий случай. От него слышится что-то вроде джаза.

– Вы узнали мелодию?

– О нет, это не ко мне. Я поклонник прогрессив-рока и романсов девятнадцатого века. А вы?

– Это «Тело и душа», – ответил я, – написана в тридцатые годы.

– Кто ее играл?

– Ой, да кто только не играл, – сказал я. – Это же классика джаза, известнейшая вещь.

– Но от джаза ведь нельзя умереть, – заметил доктор, – верно?

Я вспомнил Фэтса Наварро, Билли Холидея и Чарли Паркера – последнего, когда нашли мертвым, посчитали вдвое старше, чем он был на самом деле.

– Знаете что, – сказал я, – может статься, что и можно.

Во всяком случае, отец мой дошел до такой жизни именно из-за джаза.

Вестигий не может так мощно отпечататься на теле без сильного магического импульса. Соответственно, либо что-то магически воздействовало на Сайреса Уилкинсона, либо он сам колдовал. Граждан, занимающихся магией, Найтингейл называл адептами и утверждал, что дома у них всегда есть следы магии, даже если адепт абсолютный новичок. И вот я отправился на ту сторону Темзы, по адресу, указанному в водительском удостоверении мистера Уилкинсона, чтобы проверить, нет ли там кого-то, кто так его любил, что мог убить.

Жил он, как оказалось, в двухэтажном коттедже в эдвардианском стиле, на «правильной» стороне Тутинг-Бек-роуд. Это было царство «Фольксвагенов Гольф», и лишь немногочисленные «Ауди» и «БМВ» придавали пафоса. Оставив машину за желтой линией, я направился пешком вверх по улице. В глаза сразу бросилась ярко-оранжевая «Хонда Сивик». У нее был слабенький двигатель на 1,4 литра, а за рулем сидела женщина. Она не сводила глаз с нужного мне дома. Как следует запомнив номер машины, я открыл кованые ворота, прошел по недлинной дорожке к дому и позвонил в звонок у двери. На несколько мгновений я ощутил запахи пиленого дерева и бетонной пыли, но затем дверь открылась, и я утратил всяческий интерес к окружающему миру.

У нее были старомодно пышные формы, влекущие изгибы которых не скрывал даже мешковатый голубой свитер ручной вязки. Прелестное лицо было несколько бледноватым, а каштановые волосы, если бы не были стянуты на затылке в неряшливый узел, наверняка укрыли бы спину до середины. Глаза были темно-карие, рот крупный, уголки полных губ слегка опускались вниз. Она спросила, кто я, и я представился.

– Чем могу помочь вам, констебль? – спросила она. У нее был чистейший, почти пародийный лондонский выговор. Когда она заговорила, мне показалось, что над нами вот-вот пронесется истребитель «Спитфайр»[2].

– Это дом Сайреса Уилкинсона? – спросил я.

– Боюсь, что это был его дом, констебль, – ответила женщина.

Я очень вежливо поинтересовался, кто она.

– Симона Фитцуильям, – назвалась она и протянула руку. Я машинально пожал – ладонь была мягкой и теплой. Я почувствовал запах цветущей жимолости. Спросил, можно ли войти в дом, и она посторонилась в дверях, пропуская меня.

Дом явно был построен для амбициозных «низов» среднего класса. Коридор был узкий, но при этом соразмерный. Черно-белую плитку на полу не меняли со времен постройки, и потертый антикварный буфет из мореного дуба явно с тех же пор здесь стоял. Симона провела меня в гостиную. Я зацепился взглядом за ее крепкие, но стройные ноги, обтянутые черными легинсами.

Этот коттедж, подобно многим другим, пережил стандартную реновацию: стену между гостиной и прихожей снесли, дубовые половицы отшлифовали, покрыли лаком и застелили паласом. Мебель, похоже, была от Джона Льюиса – дорогая, удобная и очень унылая. Плазменный телевизор, как и положено, гигантский, был подключен к спутниковой сети «Скай» и укомплектован Блюрэй-плеером. На ближайших полках вместо книг стояли DVD-диски. Над камином – то есть над тем местом, где он был бы, если бы его за прошедшие десятилетия не заложили – висела репродукция Моне.

– В каких отношениях вы были с мистером Уилкинсоном? – спросил я.

– Он был моим любовником, – ответила она.

Стереосистема марки «Хитачи» была премиальная, навороченная, но бестолковая: никакой вертушки для винила, только CD-проигрыватель. Рядом стояла пара стеллажей с дисками: Уэс Монтгомери, Дэви Редмен, Стэн Гетс. Другие диски содержали популярную музыку девяностых.

– Сочувствую вашему горю, – сказал я. – Но, если можно, задам вам несколько вопросов.

– Констебль, а нельзя без этого обойтись?

– Когда обстоятельства и причина смерти неясны, – пояснил я, – мы обычно начинаем расследование и стараемся все выяснить.

На самом деле, мы, то есть полиция, начинаем его, только если любому дураку ясно, что произошло умышленное убийство. Либо когда Министерство внутренних дел дает установку срочно заняться тем или иным преступлением, потому что оно засветилось в сегодняшних новостях.

– А разве они неясны? – удивилась Симона. – Я так поняла, у бедного Сайреса случился сердечный приступ.

Она села на пастельно-голубой диван и жестом пригласила меня сесть в такое же кресло напротив.

– Разве не это называют естественной смертью?

Ее глаза блестели от слез, и она вытерла их тыльной стороной ладони.

– Простите, констебль.

Я сказал, что меня можно звать по имени – а этого ни в коем случае не следует делать на данной стадии расследования. Я прямо-таки слышал, как Лесли на побережье Уэссекса кроет меня на все корки. Но Симона, впрочем, не предложила мне чаю – что ж, не повезло.

– Спасибо, Питер, – грустно улыбнулась она. – Можете спрашивать.

– Сайрес был музыкантом?

– Он играл на альт-саксофоне.

– Джаз?

Снова слабая улыбка.

– А что, бывает какая-то другая музыка?

– Ладовый, бибоп или мейнстрим? – уточнил я, решив щегольнуть своими познаниями.

– Кул Западного побережья, – ответила она, – но, впрочем, по обстоятельствам мог поиграть и хард-боп.

– А вы тоже играете?

– О господи, конечно же нет, – сказала она. – Я ни за что не стану мучить публику своей абсолютной бездарностью. Надо же понимать, что ты можешь, а что не можешь. Но я хороший слушатель, Сайрес это очень ценил.

– А в тот вечер вы были на концерте?

– Разумеется, – ответила она. – Сидела в первом ряду. В таком маленьком клубе, как «Соль жизни», совсем нетрудно найти место рядом со сценой. Они играли «Полуночное солнце», Сайрес закончил свое соло и вдруг уселся на монитор. Я подумала, ему стало жарко, но потом он стал заваливаться набок, и мы поняли, что что-то с ним не так.

Она умолкла и отвела взгляд. Сжала ладони в кулаки. Я немного подождал, потом, чтобы помочь ей сконцентрироваться, стал задавать занудные формальные вопросы: помнит ли она, когда точно Сайрес потерял сознание, кто вызвал «Скорую» и была ли она с ним рядом все это время.

Ответы записывал в блокнот.

– Я хотела поехать с ним на «Скорой». Правда хотела, но его унесли так быстро, что я даже опомниться не успела. Потом Джимми подбросил меня до больницы, но, когда мы приехали, было уже слишком поздно.

– Джимми? – переспросил я.

– Это их барабанщик, он такой славный. По-моему, шотландец.

– Можете назвать его полное имя?

– Представляете, я его даже не знаю, – сказала Симона, – какой кошмар. Для меня он всегда был просто Джимми-барабанщик.

Я спросил про остальных музыкантов, и она смогла припомнить только, что бас-гитариста зовут Макс, а пианиста – Дэнни.

– Вы, наверно, считаете меня ужасно черствой, – сказала она. – Конечно же, я должна знать их имена. Но сейчас попросту не могу вспомнить. Наверное, я просто не в себе из-за того, что Сайреса не стало так внезапно.

Я спросил, не страдал ли он в последнее время от каких-либо заболеваний, не испытывал ли недомогания. Симона сказала, ничего такого не было. Имени его лечащего врача она тоже не знала, но сказала, что, если нужно, покопается в его документах и найдет. Я сделал пометку спросить у доктора Валида.

На этом я решил, что задал достаточно вопросов, чтобы скрыть истинную причину своего визита. И самым непринужденным тоном попросил разрешения осмотреть остальную часть дома.

Обычно, если в доме полиция, то и самый законопослушный гражданин начинает смутно чувствовать себя виновным непонятно в чем. И соответственно, не очень хочет, чтобы вы громыхали своими ботинками сорок третьего размера по всему дому. Поэтому я малость удивился, когда Симона махнула рукой в сторону коридора и сказала, чтобы я не стеснялся.

Второй этаж выглядел, примерно как я и ожидал: сначала хозяйская спальня, затем гостевая. Ее, судя по стеллажам с дисками вдоль стен и совершенно свободному полу, использовали для репетиций. Кабинетом пожертвовали, чтобы расширить ванную комнату и вместить туда ванну, душевую кабину и туалет с биде. Стены здесь были облицованы бледно-голубой плиткой с узором из цветущих лилий. Содержимое шкафчика под раковиной традиционно состояло на четверть из мужских и на три четверти из женских средств по уходу за телом. Он предпочитал одноразовые станки с двумя лезвиями и пользовался гелем после бритья; она часто делала эпиляцию и покупала кремы и лосьоны в сети «Супердраг». Но не было ни одного признака, что кто-то из них баловался с тайным искусством. Дверцы двух встроенных шкафов в основной спальне были распахнуты настежь. Дорожки из наспех сложенных вещей вели от шкафов к кровати, где лежали два раскрытых чемодана. Горе, подобно раковой опухоли, пожирает людей с разной скоростью, и все же мне показалось, что она слегка рановато собралась избавиться от вещей своего дорогого Сайреса.

Но тут я увидел среди вещей джинсы с низкой посадкой, какие уважающий себя джазмен в жизни не наденет. И понял: Симона собирала свои чемоданы. Однако это казалось не менее подозрительным. Я замер и прислушался. Убедившись, что она не поднимается по лестнице, я по-быстрому заглянул в оба ящика с нижним бельем. Результатом было лишь ощущение собственного крайнего непрофессионализма.

Музыкальная комната могла сказать мне больше. На стенах здесь висели в рамках портреты Майлза Дэвиса и Арта Пеппера, полки были заставлены партитурами. Эту комнату я оставил напоследок. Ибо надеялся ощутить в доме то, что Найтингейл называл sensis illic, а я – фоновым вестигием, до того, как войду сюда, в домашнее святилище Сайреса Уилкинсона. Я услышал отзвук мелодии «Тело и душа», снова почувствовал запахи бетонной пыли и пиленого дерева, но они перемешивались с ароматом духов Симоны, делаясь почти неуловимыми.

В отличие от остальных комнат, книжные полки здесь содержали кое-что еще помимо фотографий и необоснованно дорогих сувениров, привезенных из отпуска. Я успел понять: всякому, кто задумает научиться колдовству неофициально, придется перечитать кучу оккультной дребедени, прежде чем наткнуться на руководство по «истинной магии», если такое понятие вообще существует. Уж что-то подобное наверняка должно было найтись – но не нашлось. У Сайреса в доме не было даже «Книги лжи» Алистера Кроули[3], которую, на худой конец, можно полистать ради забавы. Вообще подборка была почти как у моего папы: биографии Арта Пеппера, Чарли Паркера и других джазменов перемежались ранними романами Дика Фрэнсиса.

– Нашли что-нибудь важное?

Я обернулся. Симона стояла на пороге.

– Пока нет, – ответил я. Сосредоточившись на поисках, я даже не заметил ее шагов по лестнице. Лесли, помнится, заметила, что неспособность услышать, как у тебя за спиной отплясывает голландский фолк-ансамбль, – не то качество, которое поможет выжить в сложной, быстро меняющейся среде современной полиции. Хочу отметить: во-первых, я в тот момент показывал дорогу одному туристу, который был малость глуховат. А во-вторых, ансамбль был шведский.

– Не хочу торопить вас, – сказала Симона, – но перед вашим приходом я заказала такси, а вы же знаете, как таксисты ненавидят ждать.

– Куда вы направляетесь? – спросил я.

– К сестрам, – ответила она, – на первое время, пока не приду в себя.

Я попросил дать мне адрес, она продиктовала, я записал. И удивился: Сохо, Бервик-стрит.

– Да, я понимаю, – сказала она, увидев выражение моего лица, – они тоже девушки богемные.

– У Сайреса есть какая-то еще недвижимость? Дом, быть может, или сад?

– Мне он ни о чем таком не говорил, – сказала она. И рассмеялась: – Сайрес-садовод – просто немыслимо!

Я поблагодарил Симону за уделенное время, и она проводила меня до двери.

– Спасибо вам, Питер, – сказала она. – Вы были очень добры.

Отражение в боковом стекле давало хороший обзор, и я заметил, что «Хонда Сивик» все так же стоит напротив дома. Женщина за рулем не отрываясь смотрела прямо на нас. Я вышел и, закрыв за собой дверь, повернулся к машине лицом. Женщина тут же отвернулась и сделала вид, что разглядывает наклейки на заднем стекле соседнего авто. Потом все-таки оглянулась назад, и вовремя: я решительно направился в ее сторону. Я прямо-таки видел, как ее замешательство перерастает в панику и она колеблется, не зная, то ли включить мотор, то ли выйти из машины. Когда я постучал в стекло, ее прямо подбросило. Я показал служебное удостоверение, и она растерянно уставилась на него. Так бывает в половине случаев: большинство граждан попросту не знает, как выглядит полицейское удостоверение, и не понимает, что за фигню им суют. Но она, похоже, поняла и опустила стекло.

– Не могли бы вы выйти из машины, мадам? – попросил я.

Женщина кивнула и вышла. Она была невысокая и худощавая, в дорогом, хоть и не шитом на заказ, костюме с юбкой цвета морской волны. Риелтор, подумал я, или менеджер по работе с клиентами, вроде пиар-агента или специалиста по продажам в дорогом сегменте. Разговаривая с полицейскими, люди обычно прислоняются спиной к своим автомобилям, это дает им ощущение моральной поддержки. Незнакомка не стала этого делать, зато принялась теребить кольцо на левой руке и периодически заправлять волосы за уши.

– Я просто ждала в машине, – сказала она. – Что-то случилось?

Я попросил ее предъявить водительские права. Она покорно достала карточку и протянула мне. Если потребовать у первого встречного назвать свое имя и адрес, он не только с большой вероятностью скажет неправду, но и вообще имеет полное право отказаться предоставлять такие сведения, если только вы его ни в чем не обвиняете. Мало того, вы должны написать расписку, что не преследуете незаконно риелторов-блондинок. Но если вы просто остановите автомобиль с целью проверки документов, то водитель охотно покажет вам права, содержащие его полное имя вместе с дурацким вторым, адрес и дату рождения. Я записал в свой блокнот: Мелинда Эббот, 1980 года рождения, проживает там, откуда я только что вышел.

– Это ваш фактический адрес? – спросил я, возвращая ей карточку.

– Вроде того, – ответила она. – Был – и вот я как раз жду, когда смогу туда вернуться. А почему вы спрашиваете?

– Я веду расследование, – ответил я. – Вам знаком человек по имени Сайрес Уилкинсон?

– Он мой жених, – сказала она, устремив на меня жесткий взгляд. – С ним что-то случилось?

Существует официальная инструкция по информированию родственников погибшего, одобренная Ассоциацией руководителей полицейских служб. Так вот, пункта «вывалить все как есть, стоя посреди улицы» там нет. Я предложил ей побеседовать в машине, но этот номер не прошел.

– Лучше скажите сразу.

– Боюсь, у меня для вас плохие новости.

Каждый, кто хоть раз смотрел «Закон» или «Реанимацию», знает, что это значит.

Мелинда отшатнулась, с трудом удержав равновесие. Казалось, еще миг, и она потеряет самообладание, но нет – справилась, спрятала эмоции под прежнюю бесстрастную маску.

– Когда?

– Позавчера вечером, – ответил я, – у него случился сердечный приступ.

Она непонимающе уставилась на меня:

– Сердечный приступ?

– Боюсь, что так.

Она кивнула:

– Так зачем вы здесь?

Мне, к счастью, не пришлось выдумывать очередную ложь: подъехал миникеб, остановился возле дома и просигналил. Мелинда развернулась и уставилась на входную дверь. Вскоре Симона вышла, неся оба чемодана. Водитель проявил нехарактерную для таксиста галантность: вышел из машины, забрал у нее чемоданы и сам положил в багажник. Она тем временем запирала входную дверь – на оба замка, и йелевский, и «Чаб»[4].

– Эй ты, сука! – завопила Мелинда.

Симона шла к машине не оборачиваясь, что произвело на Мелинду вполне предсказуемый эффект.

– Да, ты! – заорала она снова. – Сука, он же умер! А тебе даже впадлу было мне сообщить. И это мой дом, жирная шлюха!

Симона таки обернулась. Сначала я решил, что она вообще не поняла, кто это такая. Но потом она задумчиво кивнула, словно сама себе, и лениво бросила ключи в нашу сторону. Они упали у ног Мелинды.

Я обычно чувствую, когда человек вот-вот слетит с катушек. Поэтому и успел ухватить Мелинду за локоть, не дав ей рвануть на ту сторону улицы и вломить Симоне по полной. Общественный порядок – прежде всего. Мелинда оказалась довольно сильной для своего роста и комплекции, поэтому мне пришлось удерживать ее обеими руками. Она продолжала выкрикивать оскорбления через мое плечо так, что аж в ушах звенело.

– Мне вас что, арестовать? – осведомился я. Это старый полицейский трюк: если просто предупредить человека, он не среагирует, но если задать ему вопрос, тогда он задумается. А как только человек начинает думать о последствиях, то почти всегда успокаивается. Разумеется, если он не пьян, не под кайфом, не тинейджер и не уроженец Глазго.

В случае Мелинды вопрос подействовал как надо. Она умолкла ровно на то время, за которое миникеб успел отъехать. Убедившись, что со злости Мелинда не собирается колотить меня – нам, полицейским, иногда достается в таких случаях, – я наклонился, поднял ключи и протянул ей.

– У вас есть кому позвонить? – спросил я. – Кому-то, кто может приехать и побыть здесь с вами?

Она покачала головой:

– Я лучше подожду в машине. Спасибо вам.

Не стоит благодарности, мадам, ответил я мысленно, я просто выполняю… да кто его знает, что я тут выполняю. Понимая, что сегодня ничего полезного от нее не добьюсь, я решил оставить все как есть.

ИНОГДА, после тяжелого рабочего дня придать сил может только кебаб. По пути через Уоксхолл я заехал в какую-то курдскую забегаловку, взял кебаб и вышел с ним на набережную Альберта, ибо есть кебабы в «Ягуаре» строго запрещено. Одну сторону набережной изуродовал в шестидесятые бум постмодернизма, и я, повернувшись спиной к этим унылым серым фасадам, стал смотреть, как солнце опускается за крыши Миллбанк-Тауэр и Вестминстерского дворца. Было еще достаточно тепло, чтобы ходить без курток, и город цеплялся за уходящее лето, как амбициозная подружка за перспективного центрального форварда.

Официально я числюсь в ОРЭП9 – Отделе по расследованию экономических и профессиональных преступлений № 9, известном также как Безумство. А еще – как отдел, о котором порядочные копы в приличном обществе не говорят. Запоминать аббревиатуру ОРЭП9 бесполезно, ибо структура столичной полиции реорганизуется раз в четыре года и все названия меняются. Вот почему отдел по коммерческим кражам Департамента расследования тяжких и организованных преступлений с момента своего создания в 1920 году именуется Летучим отрядом. Или Суини[5], если желаете прикинуться настоящим кокни[6]. Для справки: на кокни они рифмуются.

В отличие от Суини, вести дела Безумства несложно. Отчасти потому, что мы ведем дела, о которых другие и говорить-то не любят. Но в основном потому, что у нас нет выделенного бюджета. А раз нет бюджета – значит, нет канцелярской волокиты и, как следствие, никакого документооборота. Облегчал управление и тот факт, что до января этого года личный состав отдела исчислялся одним-единственным человеком: старшим инспектором Томасом Найтингейлом. И хотя с моим появлением штат удвоился и была перелопачена гора бумаг, копившаяся минимум лет десять, для Главного управления Лондонской полиции мы по-прежнему малозаметны. И несем нашу службу, загадочным образом сливаясь с толпами обычных копов.

Часть этой службы – отслеживать нелегальных волшебников и прочих граждан, незаконно практикующих занятия магией. Но лично я сомневался, что Сайрес Уилкинсон практиковал что-либо помимо виртуозной игры на саксофоне. В то, что он покончил с собой при помощи обычного для джазменов коктейля из выпивки и наркотиков, тоже не очень-то верилось. Но чтобы знать наверняка, следовало дождаться результатов анализа крови на токсины. С другой стороны, зачем кому-то убивать музыканта с помощью магии прямо посреди концерта? Нет, у меня, конечно, тоже весьма сложное отношение к постмодерну, постпанку и прочим маломелодичным новым веяниям – но я вряд ли стал бы убивать человека, исполняющего подобное. По крайней мере, до тех пор, пока меня не запрут с ним в одной комнате.

От причала Миллбанк отплыл катамаран. Его дизельный мотор ревел. Я скомкал обертку от кебаба и бросил в урну. Потом сел в «Ягуар», завел мотор и выехал в густеющие сумерки.

Хочешь не хочешь, а придется-таки засесть в библиотеку Безумства, искать упоминания подобных случаев в прошлом. Полидори очень много писал о всяких трагических происшествиях, связанных с пьянством и разгулом. Возможно, под влиянием личного опыта, который приобрел, когда куролесил на Женевском озере вместе с Байроном и семьей Шелли. Если кто и разбирался в безвременных и неестественных смертях, так это Полидори. Он написал книгу на соответствующую тему прямо перед тем, как выпить раствор цианистого калия. Книга называется «Исследование неестественных смертей в Лондоне в период с 1768 по 1810 год» и весит больше двух фунтов. Я подумал, как бы и мне не захотелось покончить с собой, когда прочитаю.

Было уже совсем поздно, когда я наконец доехал до Безумства и припарковал «Ягуар» в каретном сарае. Открыл заднюю дверь особняка и тут же услышал лай Тоби. Скользя когтями по мраморному полу, пес подлетел ко мне и стал носиться вокруг, путаясь под ногами. Со стороны кухни беззвучно появилась Молли, изрядно напоминающая победительницу всемирного косплей-конкурса в номинации «готик-лолита». Не обращая внимания на Тоби, я спросил ее, не спит ли еще Найтингейл. Молли чуть качнула головой туда-сюда и вопросительно на меня уставилась.

Молли в Безумстве исполняет обязанности экономки, повара и дератизатора. Она никогда не говорит, у нее необычайно много зубов и странная склонность к употреблению сырого мяса. Я стараюсь никогда не ставить ей в вину эти особенности. И тем более не допускать, чтобы она перекрывала мне выход из замкнутого помещения.

– Я совершенно вымотался и пойду спать.

Молли указала глазами на Тоби, потом вновь уставилась на меня.

– Но я весь день на ногах.

Молли снова качнула головой – это значило «мне-то все равно, но если вы не выгуляете эту вонючую мелюзгу, убирать потом за ним будете сами».

Тоби умолк, но только чтобы устремить на меня полный надежды взгляд.

– Где его поводок? – вздохнул я.

2. Соль жизни

Обыватели часто имеют весьма искаженное представление о скорости, с которой продвигается расследование. Они любят представлять себе напряженные споры в кабинетах с опущенными жалюзи и небритых, но грубовато-красивых следователей, фанатично преданных своему делу и тем самым доводящих себя до стресса, пьянства и развода. А в реальной жизни в конце рабочего дня, если только не приходится срочно прорабатывать какую-нибудь зацепку, вы отправляетесь домой, дабы причаститься простым радостям вроде выпивки и сна. И, если повезет, контакта с представителем интересующего вас пола и сексуальной ориентации. Утром я непременно сделал бы хоть что-то из перечисленного, но увы – я, помимо прочего, последний ученик мага во всей, чтоб ее, Англии. И значит, на досуге должен изучать магию, зубрить мертвые языки и штудировать книги типа «Очерки по метафизике» авторства Джона «даешь-побольше-слогов-в-словах» Картрайта.

Ах да, и еще изучать магию – ради чего, собственно, все и затевалось.

Заклинание звучит так: Люкс иактус скиндере. Можно прочитать его тихо, можно громко, можно встать в эпицентре грозы в эффектную позу и драматично продекламировать, но никакого эффекта не будет. Потому что слова – всего лишь названия форм, возникающих у вас в голове: люкс – чтобы создать свет, скиндере – чтобы зафиксировать его на месте. Если вы все сделаете правильно, то получите неподвижный источник света. А если неправильно – обгорелую дыру в лабораторном столе.

– А знаете, – сказал Найтингейл, – на моей памяти такого еще не случалось.

Я в последний раз брызнул на столешницу из огнетушителя и заглянул под стол, проверить состояние пола. Отметина там осталась, но дырки, слава богу, не было.

– Ничего у меня не получается, – пожаловался я.

Найтингейл поднялся со своего инвалидного кресла, чтобы взглянуть самому. Он двигался осторожно, берег правый бок. Если он и носил еще повязку на плече, то ее отлично скрывала крахмальная сиреневая рубашка, какие были в моде в эпоху Конституционного кризиса[7]. Молли усердно его откармливала, но мне он по-прежнему казался очень худым и бледным. И конечно, он заметил, что я пялюсь.

– Я был бы очень рад, если бы вы с Молли перестали на меня так смотреть, – сказал наставник. – Я уверенно иду на поправку. Ранения такие я уже получал, так что знаю, о чем говорю.

– Мне продолжать заниматься? – спросил я.

– Нет. Совершенно очевидно, что проблема именно со скиндере. Скорее всего, вы поторопились к нему перейти. Завтра начнем заново учить соответствующую форму и, когда я удостоверюсь, что вы ею овладели в достаточной степени, вернемся к самому заклинанию.

– Ура, – вздохнул я.

– Здесь нет ничего странного, – тихо и доверительно сказал Найтингейл. – Вы должны как следует овладеть основами, иначе все, что вы на них построите, будет искажено – и, разумеется, неустойчиво. В магии нет коротких путей, Питер. Если бы были, ею бы пользовался каждый.

Разве что в передаче «Ищем таланты», подумал я. Вслух Найтингейлу такие вещи говорить не стоит – его чувство юмора не распространяется на искусство, а по телевизору он смотрит только регби.

Я сделал мину послушного ученика, но Найтингейл вряд ли повелся.

– Расскажите мне о том погибшем музыканте, – потребовал он.

Я выложил все как есть, сделав акцент на мощности вестигия, который мы с доктором Валидом ощутили возле трупа.

– И что же, доктор ощутил его так же четко, как вы?

Я пожал плечами:

– Босс, от тела исходил звуковой вестигий, настолько сильный, что мы оба даже узнали мелодию. Согласитесь, это подозрительно.

– Соглашусь, – кивнул он, усаживаясь обратно в кресло. – Но почему речь идет именно о преступлении?

– В законодательстве говорится, что вы считаетесь преступником, если незаконно и предумышленно лишили человека жизни. И не важно, каким именно способом вы это сделали.

Я вычитал этот пассаж в блэкстоуновском «Справочнике полицейского», в который предусмотрительно заглянул перед завтраком.

– Было бы интересно послушать, как Уголовная прокуратура оспорила бы это в суде присяжных, – сказал Найтингейл. – Прежде всего вы должны доказать, что он был убит посредством магии. А затем найти того, кто сумел сделать это и сумел придать убийству видимость естественной смерти.

– А вы могли бы это доказать? – спросил я.

Найтингейл задумался.

– Скорее всего, да, – помолчав, ответил он. – Но сначала я должен некоторое время провести в библиотеке. Заклинание должно было быть очень сильным, а мелодия, которую вы услышали, может оказаться сигнаре мага, своего рода непроизвольной личной подписью. Подобно тому, как телеграфисты узнавали друг друга по сигналам, каждый маг творит заклинания в особой, одному ему присущей манере.

– И у меня тоже есть такая подпись?

– Есть, – ответил Найтингейл. – Ваша магия с пугающей частотой поджигает различные предметы.

– Босс, я серьезно.

– В вашем случае для сигнаре еще рановато, – сказал Найтингейл, – но любой другой адепт магии легко опознал бы в вас моего ученика.

– А что, есть и другие?

Найтингейл поерзал в кресле, устраиваясь удобнее.

– После войны их осталось очень мало, – сказал он. – И, кроме них, мы с вами последние маги с классическим образованием. Точнее, вы станете таковым, если будете уделять должное внимание занятиям.

– А это мог сделать… кто-то из переживших войну? – спросил я.

– Если джаз – часть сигнаре, то нет.

Значит, и их ученики, если они есть, тоже отпадают.

– Стало быть, если это не один из ваших…

– Наших, – поправил Найтингейл. – Вы дали клятву и, соответственно, стали одним из нас.

– Если это не один из наших, тогда кто?

Найтингейл улыбнулся:

– Кое-кто из ваших речных друзей обладает такими силами.

Я задумался. Есть бог и богиня реки Темзы, у каждого из них полно вздорных и капризных отпрысков – по одному на каждый приток. И они, несомненно, обладают определенными силами: я своими глазами видел, как Беверли Брук устроила наводнение в Ковент-Гардене, попутно спасая несколько жизней – мою и семейства немецких туристов.

– Но Отец Темза не станет хозяйничать ниже Теддингтонского шлюза, – заметил Найтингейл. – А Матушка Темза не решится нарушить договор с нами. Тайберн, если бы хотела вас уничтожить, действовала бы через официальные инстанции. Флит смешала бы вас с грязью в прессе. А Брент еще слишком мала. И не говоря уже о том, что Сохо находится по другую сторону реки, Эффра, даже если бы хотела прикончить вас с помощью музыки, не выбрала бы для этого джаз.

Еще бы, она же практически богиня-покровительница британского грайма[8], подумал я и спросил:

– Но есть ведь другие люди? И другие силы?

– Возможно. Но на вашем месте я бы сначала выяснил как, а потом уже думал о том, кто.

– Что посоветуете?

– Стоит начать, – сказал Найтингейл, – с визита на место преступления.

Правящая элита всегда хотела, чтобы города были чистыми, аккуратными и безопасными. Но, к ее великой досаде, в Лондоне грандиозные проекты по благоустройству никогда не находили должной реализации. Даже после 1666 года, когда от города почти не осталось камня на камне. Это событие отнюдь не заставило архитекторов оставить свои попытки, и в восьмидесятых годах девятнадцатого века силами Столичного управления по строительству были проложены Черинг-Кросс-роуд и Шефтсбери-авеню, для улучшения транспортного сообщения во все стороны – с севера на юг и с востока на запад. В процессе ликвидировали – разумеется, чисто случайно – пресловутые трущобы возле Ньюпортского рынка, уменьшив тем самым число бедняков, неприглядный вид которых мог оскорбить гуляющих горожан. На пересечении этих двух улиц возник Кембридж-Серкус, на его западной стороне нынче находится театр Палас, в характерном мишурном блеске поздневикторианской архитектуры. А рядом с ним стоит другое здание в том же архитектурном стиле. В прежние времена это была таверна «Георгий и Дракон», теперь же здесь клуб под названием «Соль жизни». Который, если верить его афишам, является главной джазовой площадкой Лондона.

Давным-давно, когда мой старик еще выступал на сцене, клуб «Соль жизни» отнюдь не был джазовой меккой. И существовал, по его словам, сугубо для неудачников в водолазках и с козлиными бородками, слушающих фолк и читающих стихи. В шестидесятые там по паре раз выступили Боб Дилан и Мик Джаггер. Но для моего папы эти имена ничего не значат. Он утверждает, что рок-н-ролл – музыка для тех, кто не умеет самостоятельно держать ритм.

Так вышло, что до сего дня я никогда не бывал в «Соли жизни». Перед тем как стать копом, ни разу не пил здесь пиво, а потом ни разу не приезжал сюда забирать дебоширов.

Я специально дождался второй половины дня, чтобы избежать толкотни обеденного времени, и сейчас по площади бродили только туристы. А внутри клуба было пусто, здесь царили приятный полумрак и тишина. Легкий аромат средств для уборки безуспешно пытался перебить запах разлитого пива, въевшийся за многие годы. Мне захотелось как следует прочувствовать это место, и я решил сделать это самым естественным способом: сесть за стойку и выпить пива. Но, поскольку я был на работе, взял всего полпинты. В отличие от большинства пабов Лондона, «Соль жизни» умудрилась сохранить в интерьере блестящую медь и полированное дерево и не скатиться при этом в безвкусицу. Я встал возле стойки и взял свою кружку. И после первого же глотка на меня нахлынули запах конского пота, стук молотков по наковальне, крики, смех, запах табака и отдаленный женский визг – словом, обычная смесь для любого старого паба в Лондоне.

Сыновья Мусы ибн Шакира[9] были храбры и умны. Не будь они мусульманами, непременно стали бы святыми покровителями задротов-технарей. Они знамениты своим багдадским бестселлером девятого века – справочником хитроумных механических штуковин, который, исполнившись вдохновения, обозвали Китаб-аль-Хайяль, то есть Книга Хитроумных Штуковин. Они описали в ней то, что было, наверное, самым первым прибором для измерения перепада давления. Тут-то все и завертелось. В 1593 году Галилео Галилей, оторвавшись на время от астрономии и несения ереси в массы, изобрел термоскоп для измерения высоких температур. В 1833-м Карл Фридрих Гаусс придумал прибор для измерения силы магнитного поля, и, наконец, Ганс Гейгер создал в 1908 году детектор ионизирующего излучения. С этого момента астрономы получили возможность обнаруживать самые дальние планеты и звезды путем измерения колебания их орбит. А умники, которые сидят в ЦЕРНе[10], расщепляют частицы в надежде, что однажды явится Доктор Кто и прикажет им прекратить. История того, как мы пытаемся измерить окружающий мир, и есть история самой науки.

А что есть у нас с Найтингейлом для измерения вестигиев? Ни черта у нас нет – и если б мы еще понимали, что, собственно, нужно измерять! Неудивительно, что наследники Исаака Ньютона так надежно прятали магию под своими завитыми париками. Я в шутку разработал собственную «шкалу» для измерения вестигиев, где взял за основу количество звуков, которые издает Тоби при встрече с остаточной магией. Единицу измерения я назвал «тявк» – один тявк означает вестигий, достаточно сильный для собачьего восприятия, но незаметный для меня.

Таким образом, согласно Международной системе единиц, фон обычного паба в центре Лондона составляет 0,2 тявка (0,2 Т), или 200 милитявков (200 мТ). Произведя такой подсчет, я удовлетворенно допил пиво и направился вниз по лестнице. Там, на цокольном этаже, собственно, и играли джаз.

Скрипучие ступеньки привели меня в Бар-за-сценой – помещение в форме неровного восьмиугольника, размеченное кургузыми белесыми колоннами. Они, очевидно, выполняли функции опор, потому что элементами дизайна быть уж никак не могли. И вот, стоя на пороге и пытаясь уловить здешнюю фоновую магию, я вдруг ощутил, что в ход расследования вот-вот вмешаются мои же собственные детские воспоминания.

В 1986 году Кортни Пайн выпустил пластинку Journey to the urge within, и джаз снова вошел в моду. Тогда же мой отец в третий и последний раз ощутил дыхание богатства и славы. Я никогда не ходил на его концерты, но во время каникул он частенько брал меня с собой в клубы и студии звукозаписи. Есть вещи, которые запоминаются не сознанием, а чем-то глубже: запахи высохшего пива и табачного дыма, голос трубы, когда трубач «разогревается» перед концертом. Здесь, внизу, запросто можно было отхватить вестигиев на все двести килотявков – и я не был уверен, что отличил бы их от своих собственных воспоминаний.

Жаль Тоби остался дома, от него толку было бы больше. Я подошел ближе к сцене – авось там что-то распознаю.

Папа всегда говорил, что трубач нацеливает свой инструмент прямо на публику, словно ружье. А вот саксофонист любит стоять боком, показывая профиль, причем вырабатывает для этого любимую позу. Папа свято верит: настоящий музыкант ни за что не возьмет в руки саксофон, если сознает, что во время игры выглядит неидеально. И вот я встал на сцене, попытался изобразить из себя настоящего саксофониста с гордым профилем – и вдруг что-то почувствовал справа, ближе к краю. Сперва услышал легкий звон, а затем мотив «Тела и души». Он звучал словно бы издалека – тихий, навязчивый, сладковато-горький.

– Есть, – прошептал я.

Поскольку в моем распоряжении был всего-то магический отголосок конкретной джазовой мелодии, я решил, что пора выяснить, с какой именно из нескольких сотен ее кавер-версий я имею дело. И здесь требовался знаток джаза, настолько увлеченный, настолько преданный этой музыке, что отдал ей свое здоровье, пожертвовал семейной жизнью и любовью собственных детей.

Пришло время навестить моего папашу.

Как бы я ни любил ездить в «Ягуаре», для рутинной полицейской работы он слишком уж шикарный. Поэтому в тот день я сел в старенький «Форд», списанный из полицейского парка. Несмотря на все мои усилия, в этой машине все еще пахло копами и мокрой псиной. Она у меня стояла на Ромилли-стрит, с полицейским пропуском на лобовом стекле – волшебным талисманом, отгоняющим эвакуаторов. Один мой приятель поставил на эту машину двигатель от «Вольво», что ощутимо добавило ей прыти. Сейчас это было очень кстати, ибо пришлось объезжать автобусы-гармошки на Тоттенхэм-Корт-роуд по пути на север, в Кентиш-Таун.

У каждого лондонца есть своя территория – совокупность мест, где он чувствует себя как дома. Это может быть район, где вы живете или ходили в школу, где работаете или занимаетесь спортом. А может быть любимый паб в Вест-Энде, куда вы ходите попить пивка, или же район вокруг вашего участка, если вы работаете в полиции. Но если вы коренной лондонец (а нас таких здесь, вопреки расхожему мнению, большинство), то ваша территория – это прежде всего место, где вы выросли. Улица, по которой вы ходили в школу, на которой первый раз обжимались с девчонкой или напились и вывалили на асфальт съеденную курицу в остром соусе, почему-то всегда дарит особое ощущение надежности и уюта. Я родился и вырос в Кентиш-Тауне – этот район мог бы считаться зеленой окраиной Лондона, будь он позеленее и поближе к окраине. А также если бы тут было поменьше муниципальных домов для малоимущих. Один из таких домов, а именно Пекуотер-Истейт, и есть мое родовое гнездо. При его возведении архитекторы успели смириться с мыслью, что пролетарии, которые тут поселятся, хотели бы иметь в квартирах санузлы и возможность хоть иногда мыться. Но не успели понять, что означенные пролетарии могут родить по нескольку детей вместо одного. Возможно, они посчитали, что три спальни на квартиру как раз и послужат рабочему классу стимулом для размножения.

Одно преимущество у этого дома все же было: внутренний дворик, переделанный в парковку. Я нашел свободный пятачок между «Тойотой Эйго» и стареньким потрепанным «Мерседесом» с боковой панелью капота явно от другой машины. Припарковавшись, я вышел из машины, нажал кнопку, блокируя замок, и спокойно двинулся прочь, понимая, что меня тут знают все, а стало быть, никто и не подумает угонять мою тачку. Вот что значит «своя территория». Хотя, честно говоря, я подозревал, что мою маму здешние хулиганы боятся значительно больше, чем меня. В конце концов, что я могу им сделать? Всего-то навсего арестовать.

Открыв дверь родительской квартиры, я, к своему удивлению, услышал джазовую мелодию The way you look tonight, исполняемую на синтезаторе. Она доносилась из главной спальни. Мама лежала на единственном нормальном диване в гостиной. Как пришла с работы: в джинсах, серой водолазке и головном платке с пестрым набивным рисунком. Глаза у нее были закрыты. Я изумленно осознал, что магнитофон молчит и даже телевизор выключен. В нашем доме телевизор не выключался никогда, даже в дни, когда кого-то хоронили. Особенно в такие дни.

– Мама?

Не открывая глаз, она приложила палец к губам, а потом указала на дверь спальни.

– Там папа? – удивился я.

Мамины губы изогнулись в неторопливой блаженной улыбке, знакомой мне лишь по старым фотографиям. В начале девяностых третье и последнее возвращение моего отца на сцену закончилось тем, что он потерял свой саксофон прямо перед выступлением в студии Би-би-си-2. После этого мама с ним не разговаривала полтора года. Думаю, она приняла это слишком близко к сердцу. В столь же расстроенных чувствах я ее видел только однажды, на похоронах принцессы Дианы, но тогда она скорбела вместе со всеми и находила это менее неприятным.

Музыка все лилась – проникновенная, душевная. Помню, мама, вдохновившись фильмом «Клуб «Буэна Виста»[11], купила отцу синтезатор – но не помню, чтобы он когда-либо учился на нем играть.

Когда музыка стихла, я отправился в крошечную кухню и заварил две чашки чаю. Услышал, как мама завозилась на диване и вздохнула. Вообще я не фанат джаза, но в детстве частенько служил отцу мальчиком на побегушках, ставя в проигрыватель пластинки из его коллекции, когда сам он был не в силах. Поэтому сразу узнаю хорошую музыку.

Папа играл очень хорошую музыку, а именно All blues, но без хитровывернутых импровизаций: просто воспроизводил красивую печальную мелодию, как она есть.

Я вернулся в гостиную и поставил мамину чашку на журнальный столик из искусственного дерева «под каштан». Потом уселся и стал наблюдать, как она слушает папину игру.

К сожалению, он довольно скоро закончил. Последний раз пробежался пальцами по клавишам – и все. Мама вздохнула и села на диване.

– Зачем пожаловал? – спросила она.

– Повидаться с папой, – ответил я.

– Молодец, – кивнула она и глотнула чаю из своей кружки. – Совсем остыл. Налей горячего.

Когда папа вышел в гостиную, я был в кухне. Он поздоровался с мамой, а потом я услышал непонятные влажные звуки, в которых с изумлением узнал поцелуи. И чуть не пролил чай.

– Перестань, – шепнула мама, – Питер приехал.

Папа заглянул в кухню.

– Это не к добру, – заявил он. – А может, и мне заодно чайку нальешь?

Я кивнул на вторую кружку на столе.

– Надо же, – протянул он.

Когда я наконец выдал обоим чаю, папа спросил, зачем же я все-таки приехал. Причина относиться к моим визитам настороженно у них, что ни говори, была: прошлый раз я внезапно явился после того, как спалил рынок в Ковент-Гардене – ну, почти спалил.

– Мне нужна твоя помощь, это связано с джазом, – ответил я.

Папа самодовольно улыбнулся.

– Тогда добро пожаловать в кабинет, – сказал он, – доктор Джаз готов помочь.

Если в гостиной властвовала мама со своей многочисленной родней, то спальня принадлежала папе и его коллекции пластинок. По семейной легенде стены здесь вообще светло-коричневые, но никто не может это подтвердить, ибо стены до последнего дюйма закрывают деревянные, обитые сталью стеллажи. На каждой их полке виниловые пластинки, составленные аккуратными пачками вертикально, чтобы не попадали прямые солнечные лучи. Когда я переехал отсюда, мамин старый разваливающийся шкаф с большей частью ее обуви тут же водворился в моей комнате. И теперь в спальне только-только хватало места для двуспальной кровати, громоздкого синтезатора и стереосистемы.

Я сообщил папе, что именно меня интересует, и мы принялись доставать пластинки с полок. Начали, как я и предполагал, с Коулмена Хоукинса и его знаменитой записи 1938 года на студии «Синяя птица». Напрасная трата времени – Хоукинс слишком уж отклонился от оригинальной мелодии. Но я озвучил эту мысль только после того, как отец дослушал песню до конца.

– Пап, та, что я слышал, была в оригинальной аранжировке. Классическая мелодия и все такое прочее.

Папа кряхтя полез в коробку с десятидюймовыми пластинками. Через некоторое время он извлек оттуда коричневый картонный конверт, с трех сторон проклеенный изолентой. Там находилась шеллаковая пластинка с черно-золотым Викторовским логотипом – запись трио Бенни Гудмена. У папы проигрыватель фирмы «Гаррард», и на нем можно слушать десятидюймовые пластинки, только надо сначала сменить головку звукоснимателя. Я осторожно снял Ортофон и пошел искать Стентон. Он обнаружился на своем обычном месте – на полке, прямо за стереосистемой, и лежал иглой вверх для пущей ее сохранности. Пока я возился с проигрывателем, папа с благоговением извлек из конверта диск и со счастливой улыбкой принялся его рассматривать. Потом протянул мне. Диск оказался неожиданно увесистым, гораздо тяжелее обычных виниловых пластинок – думаю, те, кто вырос на компакт-дисках, даже и поднять-то его не смогли бы. Я аккуратно взял его между ладоней и поставил в проигрыватель.

Игла вошла в дорожку, раздалось шипение и треск, сквозь которые мы услышали кларнетное вступление Гудмена. Потом соло Тедди Уилсона на клавишах, потом снова кларнет Бенни. Партия Крупы на ударных была здесь, к счастью, весьма скромной. Это уже гораздо больше походило на мелодию, которую играл покойный мистер Уилкинсон.

– Нет, мне нужна более поздняя запись, – сказал я.

– Сколько хочешь, – ответил папа, – эту-то записали всего лет через пять после выхода самой песни.

Мы проверили еще пару таких же пластинок, в том числе и запись Билли Холидея сорокового года. Его мы слушали достаточно долго, потому что Леди Дей – одна из немногих вещей, в отношении которых наши с папой вкусы совпадают. Печальная, медленная, она-то и помогла мне понять, чего не хватает.

– Там был затактовый ритм, – сказал я. – Музыкантов было больше, и мелодия была более свинговая.

– Свинговая? – переспросил папа. – Это же «Тело и душа», она никогда не была, да и не должна быть свинговой.

– Да ладно, – сказал я, – кто-нибудь наверняка делал такую аранжировку, хотя бы и специально для белых.

– Но-но, не умничай, – сказал папа. – А вообще я, кажется, понял, что нам нужно.

С этими словами он сунул руку в карман и достал прямоугольный предмет из стекла и пластика.

– Надо же, ты взял себе Айфон, – заметил я.

– Айпод, если быть точным, – отозвался родитель. – У него неплохой динамик.

И этот человек пользуется усилителем «Квад» полувековой давности, потому что он не транзисторный, а ламповый! Протянув мне наушники, он провел пальцем по экрану Айпода так уверенно, словно всю жизнь пользовался сенсорными гаджетами.

– Послушай-ка вот эту.

Это была она. Оцифрованная, конечно, однако все помехи и шумы, способные порадовать ценителя старых записей, полностью сохранились. Четкая оригинальная мелодия «Тела и души» – и при этом достаточно свинговый ритм, чтобы под нее можно было танцевать. Если и не именно эта запись звучала рядом с телом Уилкинсона, то однозначно в исполнении того же коллектива.

– Кто это? – спросил я.

– Кен Джонсон, – ответил папа, – Змеиные Кольца[12] собственной персоной. Это запись с пластинки Blitzkrieg babies and bands, очень неплохо оцифрованная. На обложке указано, что на трубе играет «Болтун» Хатчинсон. Но совершенно очевидно, что это Дейв Уилкинс, стиль совсем другой.

– Когда записана?

– В тридцать девятом в студии «Декка», в Хемпстеде, – сказал папа. И подозрительно сощурился: – Это ведь ты по работе спрашиваешь? В прошлый раз из тебя слова было не вытянуть о том, чем ты занимаешься.

Но на эту удочку я попадаться не собирался и сменил тему:

– А с чего ты вдруг сел за клавиши?

– Хочу вернуться на сцену, – ответил родитель, – и стать новым Оскаром Питерсоном[13].

– Серьезно?

Это было чересчур самонадеянно даже для моего папаши.

– Серьезно, – кивнул он и подвинулся на диване поближе к синтезатору. Пару тактов «Тела и души» сыграл, не слишком импровизируя, а остальное преподнес в совсем другом стиле, который я вряд ли когда-нибудь смогу понять и полюбить. Похоже, моя реакция разочаровала папу: он не перестает надеяться, что однажды я дорасту-таки до настоящей музыки. Но, с другой стороны, все бывает в этой жизни – завел же он себе Айпод.

– А что случилось с Кеном Джонсоном?

– Погиб во время «Лондонского Блица»[14], – ответил отец, – вместе с Элом Боули и Лорной Сэвидж. Тед Хит говорил, иногда им казалось, что Геринг лично за что-то ненавидит джазовых музыкантов. По его словам, во время Североафриканской кампании[15] он чувствовал себя в большей безопасности, чем на своих же концертах в Лондоне.

Я сильно сомневался, что конечная цель моих поисков – мстительный дух рейхсмаршала Германа Геринга, но проверить на всякий случай стоило.

Мама вытурила нас из спальни, чтобы переодеться. Я заварил еще чаю, и мы уселись в гостиной.

– Так вот, – сказал он, – я скоро буду играть с какой-нибудь группой.

– На клавишах? – переспросил я.

– Ритм есть ритм, – отозвался папа, – а инструмент – всего лишь инструмент.

Да, джазмен живет, чтобы играть.

Мама вышла из спальни в желтом открытом сарафане и на сей раз без головного платка. Волосы у нее были разделены на прямой пробор и заплетены в четыре толстые косы, при виде которых папа улыбнулся. Когда я был маленьким, мама выпрямляла волосы строго раз в полтора месяца. Да и каждый выходной я наблюдал, как какая-нибудь тетушка, кузина или просто соседская девчонка сидит в гостиной и мучает свои волосы химией, дабы выпрямить. И если бы я в десятом классе не пошел на дискотеку с Мегги Портер, у которой мама занималась автострахованием, а папа нагонял на меня ужас и чьи кудрявые волосы свободно ниспадали на плечи, то вырос бы с убеждением, что у всех чернокожих девушек волосы по природе своей пахнут гидроксидом калия. Лично мои вкусы в этом вопросе совпадают с папиными: мне нравится, когда волосы распущены или заплетены в косу. Но первое правило насчет волос чернокожей женщины гласит: не говорите о ее прическе. А второе – никогда, ни при каких обстоятельствах не прикасайтесь к ее волосам без письменного разрешения. В том числе после секса, свадьбы или смерти, если уж на то пошло. И правила эти незыблемы.

– Тебе надо постричься, – заметила мама. Ее «постричься» означает побриться наголо и ходить, сверкая лысой макушкой. Я пообещал, и она направилась в кухню готовить обед.

– Я родился во время войны, – сказал отец. – Твою бабушку эвакуировали до того, как я родился, и поэтому в свидетельстве о рождении у меня значится Кардифф. Но, к счастью для тебя, еще до конца войны мы вернулись в Степни.

Иначе стали бы валлийцами, а в папином представлении это еще хуже, чем быть шотландцами.

Он рассказал, каково было жить и расти в послевоенном Лондоне. Тогда в головах у людей война еще продолжалась – из-за руин, оставшихся после бомбежек, из-за продуктов, которые выдавались по карточкам, из-за поучений по Би-би-си.

– Разве что бомбить перестали, – добавил он. – Но в те дни еще не забыли о Боули, погибшем при взрыве на Джермин-стрит, и о Глене Миллере, не вернувшемся из боевого вылета в сорок четвертом. А тебе известно, что он был самым настоящим майором американских ВВС? Он ведь до сих пор числится пропавшим без вести.

Но в пятидесятых быть молодым и талантливым означало стоять на самом пороге новой жизни.

– Впервые я услышал «Тело и душу» в клубе «Фламинго», – вспоминал он дальше, – в исполнении Ронни Скотта, который тогда еще только-только становился Ронни Скоттом. В конце пятидесятых клуб «Фламинго» словно магнит притягивал чернокожих летчиков с Лейкенхита и других американских баз.

Им нужны были наши девушки, – пояснил папа, – а нам их музыка. Им всегда удавалось достать все самые модные пластинки. Идеальный, можно сказать, союз был.

Вошла мама с кастрюлей в руках. В нашей семье на обед всегда готовилось два разных блюда. Одно мама делала для себя, другое, гораздо менее острое – для папы. Папа предпочитал рису белый хлеб с маргарином, что грозило бы проблемами с сердцем, не будь он худым как щепка. А я наворачивал то рис, то хлеб, благодаря чему обрел такую мужественную стать и чеканный профиль.

Себе мама приготовила маниоку, а папе – рагу из баранины. Я выбрал рагу, потому что маниока мне не очень нравится, особенно когда мама доверху заливает ее пальмовым маслом. А еще она сыплет туда столько перца, что жидкость становится красной. Рано или поздно один из ее гостей самовоспламенится прямо за обеденным столом, это я вам точно говорю.

Мы уселись в гостиной за большой стеклянный стол. В центре его стояла пластиковая бутылка минералки «Хайленд Спринг», вокруг лежали розовые салфетки и хлебные палочки в целлофановой упаковке. Все это мама умыкнула из офиса, где трудилась уборщицей. Я намазал папе бутерброд.

Поглощая еду, я заметил, что мама пристально на меня смотрит.

– Что такое? – спросил я.

– Жаль, что ты не умеешь играть, как отец.

– Зато я пою, как мама, – ухмыльнулся я, – а готовлю, к счастью, как Джейми Оливер.

Она шлепнула меня по ляжке:

– Думаешь, раз ты вырос, я не могу тебя поколотить?

Даже и не помню, когда мы последний раз вот так сидели за обеденным столом – только втроем, без десятка дальних и близких родственников. Более того, в моем детстве такого тоже особо не было: всегда в доме гостила какая-нибудь тетушка, или дядюшка, или кузина, гнусная похитительница конструктора Лего (не подумайте, я вовсе не жадный!).

Кузину я вспомнил вслух, и мама тут же заявила, что она как раз недавно получила в Сассексе диплом инженера. Ну и отлично, подумал я, вот там пусть и тырит у народа конструкторы. И заметил в ответ, что вообще-то служу констеблем в криминальной полиции, в особо секретном отделе.

– И в чем заключается твоя работа? – спросила мама.

– Мам, это тайна, – ответил я, – и, если я ее раскрою, мне придется тебя убить.

– Он там волшебствует, – вставил папа.

– У тебя не должно быть секретов от родной матери, – не сдавалась мама.

– Мам, ты веришь в магию?

– Не шути так, – фыркнула она. – Сам знаешь, наука ведь не все может объяснить.

– Да, зато оставляет много вопросов.

– Но ты ведь не колдуешь по-настоящему, а? – спросила она, вдруг посерьезнев. – Я и без того за тебя волнуюсь!

– Я клянусь, что не вожусь ни с какими злыми духами или другими сверхъестественными созданиями, – заявил я.

Это, кстати, правда – и не в последнюю очередь потому, что сверхъестественное создание, с которым я бы не прочь водиться, пребывает нынче в изгнании, при дворе Батюшки Темзы. Печальный сюжет: я полицейский в низшем чине, она богиня небольшой речушки на юге Лондона. У нас все равно бы ничего не получилось.

Когда мы поели, я вызвался помыть посуду. Пытаясь с помощью полбутылки «Сейнзбери» отмыть от пальмового масла сковородку, я слушал, как за стенкой разговаривают родители. Телевизор все еще молчал, и мама целых три часа подряд ни с кем не болтала по телефону. Это уже было, мягко говоря, слегка необычно. Когда я домыл посуду и вышел в гостиную, родители сидели на диване, держась за руки. Я спросил, хотят ли они еще чаю, но они отказались и улыбнулись странно одинаковыми, слегка отстраненными улыбками. И до меня дошло: они ждут не дождутся, когда я свалю, чтобы немедленно отправиться в постель. Поспешно прихватив куртку, я поцеловал маму и пулей вылетел за дверь. Есть вещи, о которых даже взрослые дети думать не хотят.

Я ехал в лифте, когда позвонил доктор Валид.

– Вы видели мое письмо? – спросил он.

Я ответил, что гостил у родителей и еще не проверял почту.

– Я проанализировал статистику смертности джазовых музыкантов на территории Лондона, – сказал доктор. – Вы обязательно должны увидеть ее как можно скорее. Завтра, как только посмотрите, сразу позвоните мне.

– Есть ли там что-то, что мне надо знать прямо сейчас?

Двери лифта открылись, я вышел в подъезд. Вечер был довольно теплый, и снаружи у выхода тусовалась пара подростков. Один из них вылупился на меня, но я ответил не менее наглым взглядом, и он отвернулся. А я говорил: это моя территория. И да, я отлично помню себя на его месте.

– Судя по моим цифрам, можно утверждать, что за прошедший год от двух до трех джазовых музыкантов гибли меньше чем через сутки после своего выступления в пределах Большого Лондона.

– Я так понимаю, это значимая статистика?

– Вы все узнаете из письма, – ответил доктор. Я подошел к машине, как раз когда он положил трубку.

Пора в техкаморку, решил я.

Если верить Найтингейлу, Безумство защищено многоступенчатым магическим охранным комплексом. Обновлялся он в последний раз в 1940 году, чтобы монтеры с телеграфа могли протянуть в здание коаксиальный телефонный кабель (по тем временам – последнее слово науки и техники) и установить современный коммутатор. Его я обнаружил в нише в фойе у главного входа, под чехлом из плотной ткани. Это был изящный шкафчик из стекла и красного дерева, с медными рычажками, которые ярко блестели благодаря навязчивому стремлению Молли все полировать.

Найтингейл утверждает, что эта магическая защита жизненно необходима – правда, никак это не аргументирует. И добавляет еще, что лично он не имеет права снимать ее по собственной инициативе. Таким образом, о проведении широкополосного кабеля не шло и речи, и некоторое время казалось, что скоро я неминуемо погрязну в средневековой дремучести.

Однако особняк Безумство, к счастью, выстроен в стиле английского ампира – в то время модно было строить конюшни позади господского дома, так, чтобы лошади и не менее духовитые конюхи находились с подветренной стороны от своих хозяев. А стало быть, и каретный сарай, перестроенный теперь в гараж, тоже располагался за домом. На втором его этаже была мансарда, где жила прислуга. В более поздние времена здесь устраивали вечеринки молодые раздолбаи, которых тогда в особняке было больше одного. Средства магической защиты – Найтингейлу почему-то не нравится, когда я называю их «силовыми полями», – пугали лошадей и поэтому на каретный сарай не распространялись. Это значило, что сюда я могу свободно провести широкополосный кабель, и тогда хоть в одном уголке Безумства воцарится наконец двадцать первый век.

Над каретным сараем был чердак с огромным окном в крыше. Здесь стояли кушетка, шезлонг, плазменный телевизор и кухонный стол из «Икеи», который мы с Молли собирали три распроклятых часа. Воспользовавшись тем, что Безумство является отдельной частью оперативного командования, я выпросил у информационного отдела с полдюжины гарнитур Эйрвейв с док-станцией и выходом в ХОЛМС2. А еще притащил сюда свой рабочий ноутбук, запасной ноутбук и приставку «Плейстейшн» – правда, ее пока не успел даже распаковать. Вот почему на двери снаружи теперь висит большой плакат с надписью «Не колдовать, а то будет больно!». Это и есть моя техкаморка.

Включив компьютер, я первым делом увидел письмо от Лесли с темой «Мне скучно!» и отправил ей отчет доктора Валида о вскрытии Уилкинсона, чтобы было чем заняться. А потом зашел в Национальную сеть полиции, чтобы проверить водительские права Мелинды Эббот. Данные в ее документах полностью совпадали с анкетой в базе. Я решил заодно пробить информацию по Симоне Фитцуильям, но выяснил только, что она никогда не покупала машину и не сдавала экзамен на водительские права. А также никогда не совершала преступлений и не становилась их жертвой на территории Великобритании. Либо же данные об этом были утеряны или неправильно загружены в базу. Или, например, она могла недавно сменить фамилию. На большее информационные технологии, к сожалению, не способны, поэтому полицейские до сих пор лично допрашивают свидетелей и записывают данные в маленькие черные блокнотики. На всякий случай я поочередно загуглил имена обеих дам. У Мелинды Эббот обнаружилась страничка на «Фейсбуке» – вообще пользователей с таким именем и фамилией там оказалось аж три. А вот Симона Фитцуильям, похоже, вообще жила вне интернета.

Потом я таким же образом проверил всех погибших джазменов из списка доктора, обратив внимание, что там нет ни одной женщины. По телику любят показывать заумные расследования, где сопоставляется множество данных из разных источников. Выглядит очень реалистично, вот только никогда не показывают, как чертовски долго собираются эти данные. Ближе к полуночи я добрался наконец до последней строчки списка, но по-прежнему не понимал, в чем же тут дело.

Достав из холодильника банку «Ред Страйп», я открыл ее и сделал хороший глоток.

Итак, фактический факт номер раз: за последние пять лет два-три джазмена в год умирают в течение суток после своих концертов в черте Большого Лондона. Судмедэксперты каждый раз констатируют смерть в результате передозировки запрещенных веществ либо по «естественным причинам»: в основном сердечные приступы, ну и несколько аневризм аорты для разнообразия.

Доктор прислал еще один список: все, кто называл себя музыкантами и при этом умер в указанный период. Фактический факт номер два: прочие музыканты, конечно, с удручающей частотой умирали «естественной смертью» – но не гибли от раза к разу непосредственно после концерта. В отличие от джазменов.

И фактический факт номер три: Сайрес Уилкинсон нигде не значился как музыкант; он был финансистом. Но ведь никто не пишет в графе «профессия», что он артист или фрилансер, иначе рейтинг кредитоспособности будет ниже, чем у Исландского банка. Что и приводит нас к фактическому факту номер четыре: мой нынешний статистический анализ был чуть менее чем полностью бесполезен.

И все же по три джазмена в год… таких совпадений не бывает.

Но для Найтингейла, конечно, это слишком хлипкий довод. И потом, он ждет, что с завтрашнего утра я начну оттачивать свое скиндере. Я закрыл все файлы, выключил компьютер, выдернул вилку из розетки. Это полезно для окружающей среды и, главное, не дает моим дорогостоящим гаджетам случайно поджариться под воздействием магии.

В особняк я вернулся через кухонную дверь. Убывающая луна ярко освещала атриум через окно в крыше, и я погасил свет перед тем, как подняться в свою комнату. На противоположной стороне кругового балкона я заметил светлую фигуру, она беззвучно скользила среди размытых теней, протянувшихся со стороны библиотеки. Это, конечно, была Молли, занятая чем-то, чем обычно занимается по ночам. Достигнув наконец своих владений, я почувствовал запах плесневелого коврика. Он означал, что Тоби в очередной раз улегся спать у меня под дверью. Песик лежал на спине, его тонкие ребра под жестким мехом мерно вздымались и опадали. Фыркнув, он дернулся, задние лапы лягнули воздух – это соответствовало, по крайней мере, пятистам миллитявкам остаточной магии. Я тихонько, чтобы не разбудить его, вошел в спальню и аккуратно прикрыл дверь.

Забравшись в кровать, написал Лесли: «И ЧЕ ТЕПЕРЬ ДЕЛАТЬ?». Потом погасил ночник.

Наутро я прочитал ответ: «БАЛДА, ПОГОВОРИ С ГРУППОЙ!»

3. Полный стакан печали[16]

Найти группу Сайреса оказалось довольно просто: в клубе «Соль жизни» мне дали контакты музыкантов, и вскоре мы договорились встретиться все вместе в пабе «Френч-хаус» на Дин-стрит. Встречу назначили вечером – днем все они работали. Меня это вполне устраивало, ибо латынь еще предстояло зубрить и зубрить. Я направился в Сохо сразу после шести. Когда пришел, они уже ждали меня, подпирая стену, увешанную портретами людей, чья слава гремела как раз тогда, когда мой папа уже ушел со сцены.

В афише «Соли жизни» мои музыканты значились как «Квартет Получше», но мне они показались совсем непохожими на джаз-бэнд. Басисты – это почти всегда солидные дядечки, но Макс (настоящее имя Дерек) Харвуд оказался невзрачным белым парнем лет тридцати с небольшим. Под пиджаком у него был простецкий джемпер в ромбик марки «Маркс и Спенсер».

– Когда я пришел, в группе уже был один Дерек, – пояснил Макс, – вот я и стал Максом, чтобы не было путаницы.

Сказав это, он вяло отхлебнул пива. По первой кружке всем поставил я и теперь ощущал некоторое разочарование. Макс работал в Лондонском метро специалистом по каким-то комплексным системам – вроде бы оповещения.

Пианист, Дениэл Хоссэк, получил высшее педагогическое образование и теперь преподавал музыку в Вестминстере, в школе для неизлечимо богатых. У него были редеющие светлые волосы и круглые очки в темной оправе. В колледже его природная доброта и тактичность наверняка давали повод острякам нижней шестерки[17] (то есть, по новой системе, двенадцатого класса) всласть поиздеваться над ним.

– А как так получилось, что вы собрались вместе? – спросил я.

– Да как-то само собой, – ответил Джеймс Локрейн, барабанщик. Этот низенький воинственный шотландец преподавал французскую историю в Университете Королевы Марии. – Правильнее было бы сказать, что мы объединились примерно два года назад…

– Скорее уж три, – возразил Макс. – В пабе Селкирк, у них джаз по воскресеньям. Сай как раз живет неподалеку, так что он там завсегдатай.

Дениэл нервно перебрал пальцами по стеклу своей кружки.

– На сцену вышли какие-то дилетанты, они мучили… я уже даже не помню что.

– Может быть, «Тело и душу»? – спросил я.

– Да нет, – ответил Джеймс, – это был «Святой Томас».

– Которого они просто убили на фиг, – добавил Дениэл. – Ну, Сай и заявил вполне себе громко, чтобы и на сцене услышали: спорим, мол, что любой из нас сыграет лучше?

– А это, как ты понимаешь, не совсем этично, – вставил Макс. Все трое обменялись ехидными ухмылками. – Не успел я оглянуться, как мы уже сидели за одним столом, заказывали выпивку и говорили о джазе.

– То есть объединились, как я и сказал, – добавил Джеймс.

– Да, отсюда и пошло наше название – «Квартет Получше», – сказал Дениэл.

– И как, вы вправду были лучше тех?

– Не сильно, – ответил Макс.

– Честно говоря, даже хуже, – признался Дениэл.

– Но потом немного исправились, – рассмеялся Макс. – А репетировали у Сая дома.

– Причем много репетировали, – добавил Макс и осушил свою кружку. – Ну, парни, кому чего?

Во «Френч-хаусе» пиво не подается в пинтах, поэтому Макс взял на всех бутылку крафтового красного. Я заказал полпинты светлого – день выдался длинный, и к тому же ничто не вызывает такую жажду, как латинские склонения.

– Два или три раза в неделю, – уточнил Макс.

– Так у вас, стало быть, появились амбиции? – спросил я.

– Да нет, никто из нас не относился к этому особо серьезно, – сказал Джеймс. – Мы были вовсе не похожи на юнцов, которые стремятся высоко взлететь.

– Но репетировали все равно много, – заметил я.

– Ну, мы просто хотели научиться лучше играть, – ответил Джеймс.

– Мы же любители, – улыбнулся Макс. – Музыку играют ради самой музыки – понимаешь, о чем я?

Я кивнул.

– Он на тот берег за выпивкой пошел? – возмутился Джеймс.

Выворачивая шеи, мы оглядели пространство бара. Дениэл с трудом проталкивался через толпу к стойке, подняв вверх руку с крепко зажатой двадцатифунтовой бумажкой. Субботним вечером сходить на другой берег Темзы было бы, пожалуй, быстрее.

– А Сайрес? Он серьезно относился к музыке? – спросил я.

– Да так же, как мы, – ответил Джеймс.

– Но играл отлично, – сказал Макс. И добавил, прищелкнув пальцами: – Был саксофонистом от Бога.

– Оттого и женщины на него вешались, – добавил Джеймс.

Макс вздохнул.

– Мелинда Эббот? – спросил я.

– Да если б только она, – хихикнул Макс.

– Мелинда у него была для дома, – пояснил Джеймс.

– А еще были Салли, Вив, Толинн, – сказал Макс.

– И Дария, – добавил Джеймс, – помните Дарию?

– Я же говорю, – подытожил Макс, – его саксофон их так и манил.

Я заметил, что Дениэл с напитками пробирается к нашему столику, и встал, чтобы помочь ему. Поймав его оценивающий взгляд, я сразу понял, что он отнюдь не разделяет зависти Макса и Джеймса к любовным победам Сайреса. Я вежливо улыбнулся в ответ и расставил стаканы на столе. Макс и Джеймс сказали «Будем!», и мы чокнулись.

Они почти забыли, что я из полиции. Это было очень кстати, и я, как следует подумав, задал следующий вопрос:

– А что, Мелинда не возражала?

– Еще как возражала, – ответил Джеймс, – но поделать ничего не могла. Она же никогда не ходила на наши концерты.

– Ну, не нравился ей джаз, – сказал Дениэл.

– Ты же знаешь этих женщин, – улыбнулся Джеймс, – они против любого занятия, которое не связано с ними.

– Она увлекалась всякой эзотерикой, – сказал Макс, – ну, знаете, кристаллы, гомеопатия и все такое.

– Но с нами всегда была очень любезна, – вставил Дениэл, – и варила нам кофе во время репетиций.

– И пекла печенье, – грустно вздохнул Макс.

– С остальными девушками у него все было далеко не так серьезно, – сказал Джеймс.

– Если уж на то пошло, я даже не уверен, что он изменял Мелинде с ними. По крайней мере, пока не появилась Симона. Проблема с большой буквы «Пэ».

Симона первая из всех женщин Сайреса стала приходить к нему на репетиции.

– И сидела так тихо, что мы скоро о ней забывали, – сказал Дениэл.

Но Мелинда Эббот о присутствии Симоны Фитцуильям забывать не желала, и я ее понимал. Попытался вообразить, что было бы, если бы папа привел домой какую-нибудь женщину послушать его игру. Гарантирую, все кончилось бы плохо. Причем слезы были бы первым этапом.

Но Мелинда явно придерживалась иных правил хорошего тона, нежели моя мама. И поэтому она по крайней мере дождалась, пока посторонние уйдут, и только потом, фигурально выражаясь, закатала рукава и взялась за скалку.

– После этого мы перебрались в гараж, который Макс выбил для нас у Лондонской транспортной службы, – сказал Джеймс. – Там все время дуло, но зато обстановка была не такая напряженная.

– Только холод был собачий, – вставил Дениэл.

– А потом мы почему-то опять стали собираться у Сая дома, – продолжал Джеймс, – только кофе теперь не Мелинда носила, а очаровательная Симона.

– И давно? – уточнил я.

– Где-то в апреле-мае, – сказал Макс. – Весной, короче.

– И как Мелинда к этому отнеслась?

– А мы не знаем, – ответил Джеймс, – мы ее с тех пор особо и не видели, даже если она была дома.

– Я встречался с ней пару раз, – сказал Дениэл.

Все изумленно уставились на него.

– Ты не рассказывал, – сказал Джеймс.

– Она звонила мне, была очень расстроена, ей хотелось поговорить.

– Что именно она говорила? – спросил Макс.

– Не могу, ребят, – покачал головой Дениэл, – это очень личное.

Мы не стали настаивать. Мне удалось незаметно для музыкантов перевести разговор обратно к «мистическим» хобби Мелинды Эббот. «Френч-хаус» был уже забит под завязку и, хотя музыку для фона здесь не включали, теперь приходилось кричать, чтобы тебя услышали. И я предложил перебраться куда-нибудь поесть.

– Ого, Скотленд-Ярд нас сегодня кормит? – улыбнулся Джеймс.

– Думаю, небольшие представительские расходы я могу себе позволить, – ответил я. – Но в разумных пределах.

Джазмены согласно закивали. Еще бы, для любого музыканта слово «бесплатно» – волшебное.

Мы выбрали «Вонг Кей», что на Вордор-стрит. Кухня здесь сносная, правда персонал хамит, но зато столик можно найти даже в субботу в полдвенадцатого вечера – если, конечно, вы не против, что он общий. Я молча показал парню у входной двери четыре пальца, и он махнул рукой – мол, поднимайтесь на второй этаж. Там угрюмая девица в красной футболке указала нам на один из больших круглых столов.

Двое бледных американских студентов явно струхнули, когда мы расположились рядом. Кроме них, за столом никого не было.

– Добрый вечер, – улыбнулся Дениэл, – не волнуйтесь, мы абсолютно безобидные.

На обоих американцах были опрятные красные футболки с надписью «Пионеры МНУ[18]», вышитой на груди. Они нервно кивнули в ответ.

– Привет, – сказал один, – мы из Канзаса.

Мы вежливо помолчали, ожидая продолжения, но ни один, ни второй так больше ничего и не сказали. В течение следующих десяти минут они доели, расплатились и устремились к выходу.

– Что такое МНУ? – спросил Макс.

– А кто его знает, – отозвался Джеймс.

Подошла официантка, шваркнула перед нами тарелки с едой. Я выбрал рваную утку с жареной рисовой лапшой, Дениэл и Макс взяли на двоих рис с яйцом, курицу с орехами кешью и свинину в кисло-сладком соусе. Джеймс заказал лапшу с говядиной. Все трое вдобавок решили выпить еще по пиву Циньтао, а я ограничился бесплатным зеленым чаем, который подавался в простом белом фаянсовом чайнике. Я спросил ребят, часто ли они выступали в «Соли жизни», и они почему-то рассмеялись.

– Всего-то пару раз, – ответил Макс, – и то по понедельникам, в обеденное время.

– И как, собрали толпу?

– Ну, вообще мы к этому стремимся, – сказал Джеймс. – Мы играли уже в «Бычьей голове», в фойе Национального театра, и в «Мерлиновой Пещере» в Чалфонт-Сент-Джайлз.

– В прошлую пятницу даже денег заработали, первый раз за все время, – добавил Макс.

– Что же дальше было в планах? – спросил я. – Контракт на запись альбома?

– А дальше Сайрес бросил бы группу, – сказал Дениэл.

Пару секунд все молча смотрели на него.

– Да ладно вам, парни, вы же понимаете, к этому и шло, – усмехнулся он. – Еще пара концертов, и его кто-нибудь бы заприметил. И тогда все: «с вами было прикольно, ребята, счастливо, не теряйтесь».

– Он что, настолько хорошо играл? – спросил я.

Джеймс мрачно глядел на лапшу у себя в тарелке. Потом несколько раз с бессильной злостью ткнул ее палочками.

– Настолько, – криво усмехнулся он, – и с каждым разом все лучше и лучше.

Джеймс поднял руку с бутылкой пива.

– За Сайреса и его саксофон, – сказал он, – ибо талант бессмертен.

Мы чокнулись.

– Ну, что, – сказал Джеймс, – если все уже наелись, не пойти ли нам куда-нибудь послушать джаз?

ТЕПЛЫМ летним вечером Сохо полнится табачным дымом и нескончаемыми разговорами. Из пабов толпы выплескиваются на свежий воздух, все кафе выставляют свои столики на узенькие тротуары, изначально призванные уберечь ноги пешеходов от лошадиного дерьма на мостовой. На Олд-Комптон-стрит подкачанные молодые люди в обтягивающих белых футболках и узких джинсах любуются друг другом и своими отражениями в витринах магазинов. Я заметил, что Дениэл призывно посматривает на пару сладких мальчиков, крутящихся у зеркальной витрины «Адмирала Дункана», но они не обращали на него никакого внимания. Был вечер пятницы, и эти ребята явно не для того ишачили в спортзалах, чтобы сегодня лечь с кем-то в постель меньше чем за десятку.

Мимо прошла группа молодых женщин в желтовато-коричневой униформе, с одинаковыми армейскими стрижками и не местным выговором – это военнослужащие дамы отправились кутить в Чайнатаун или в один из клубов на Лестер-сквер.

Мы с ребятами медленно брели по Олд-Комптон-стрит, глазея то на одну, то на другую компанию девушек. Джеймс чуть не упал, когда мимо продефилировала парочка белых девчонок в туфлях на шпильках и розовых ультракоротких трикотажных платьях.

– Е…ть, – выдохнул он, с трудом удержав равновесие.

– Размечтался, – беззлобно ответила, обернувшись, одна из девушек.

Джеймс сказал, что знает одно местечко на Бейтмен-стрит – маленький клуб в цокольном этаже, в лучших традициях знаменитого «Фламинго».

– Или клуба Ронни Скотта, – добавил он, – до того как он стал клубом Ронни Скотта.

Я еще не забыл, как патрулировал в униформе эти улицы, и с ужасом понял, куда именно он нас ведет. Мой папа частенько предавался воспоминаниям о юности, бессмысленно потраченной в прокуренных подвальных клубах, где воняло потом, гремела музыка и тусовались девчонки в обтягивающих майках. Он говорил, что во «Фламинго» место надо было занимать сразу на весь вечер: как только начинался концерт, там было просто не протолкнуться. Так вот, в «Мистериозо» намеренно и весьма успешно воссоздали атмосферу тех времен, благодаря усилиям двух успешных парней, которые были бы просто хрестоматийными дельцами-пройдохами из низов, если бы не родились в Гилфорде[19]. Звали их Дон Блэквуд и Стэнли Гиббс, но сами они величали себя Дирекцией. И почти каждый раз, когда наше с Лесли дежурство приходилось на выходные, нам приходилось скручивать кого-нибудь на улице возле этого клуба.

Но только на улице – внутри самого клуба никогда не возникало никаких конфликтов. Ибо Дирекция подыскала для своего клуба самых суровых вышибал, одела их в крутые костюмы и дала полную свободу действий в части доступа посетителей в клуб. Эти вышибалы абсолютно безнаказанно демонстрировали свою силу направо и налево, и очередь на вход не рассасывалась даже к полуночи.

В прежние времена британские джазмены традиционно играли музыку с каменными лицами, а типичные фанаты-интеллектуалы носили водолазки и с заумным видом пялились на сцену, потирая подбородки. Мои нынешние спутники были ярким примером такой публики. Но, судя по сегодняшней толпе у входа, Дирекция наплевала на традиции и сделала ставку на совсем другую целевую аудиторию: шик и блеск, костюмы от Армани, множество побрякушек и выкидухи в карманах. Мы с ребятами точно не соответствовали этим стандартам.

Уж ребята-то по крайней мере. Честно сказать, это меня устраивало: хотя они нравились мне все больше и больше, перспектива слушать остаток вечера любительский джаз не сильно меня радовала. В противном случае мой папа был бы самым счастливым человеком на земле.

Но Джеймс, как истинный шотландец, унаследовал от предков упертую воинственность и сдаваться без боя не собирался. Не обращая внимания на очередь, он двинулся прямо на противника.

– Мы тоже играем джаз, – сообщил он вышибале. – Это что, не дает привилегий?

Вышибала, здоровенный бугай, отсидевший, насколько я понимал, в Уондстворте за несколько преступлений, объединенных эпитетом «тяжкое», тщательно обдумал вопрос.

– Первый раз вас вижу, – ответил он.

– Не исключено, – сказал Джеймс, – но ведь джазмены все едины духом, разве нет? Музыка – это братство.

Дениэл и Макс за его спиной обменялись тревожными взглядами и отступили на пару шагов.

А я вышел вперед, дабы пресечь неизбежный мордобой, и в этот самый момент уловил отголосок «Тела и души». Вестигий был очень слабый и все равно прорезал гул Сохо, словно прохладный ветерок ночную духоту. И шел он, несомненно, из клуба.

– Ты его приятель? – спросил вышибала.

Я бы мог, конечно, показать удостоверение, но стоит его достать, и потенциальные свидетели тут же испаряются, чтобы придумать потом железные алиби.

– Скажи Стэну и Дону, что пришел сын Чертенка Гранта.

Вышибала вгляделся мне в лицо.

– Я тебя знаю? – спросил он.

Нет, ответил я про себя, но, возможно, помнишь по таким хитовым фразам субботних вечеров, как «придержи-ка этого хлыща, я должен его арестовать», «хватит его бить, “Скорая” уже здесь» и, конечно, классике жанра – «убери руки, а то и тебя упеку».

– Я сын Чертенка Гранта, – повторил я.

– Что он несет? – прошептал Джеймс у меня за спиной.

Когда моему папе было двенадцать, учитель музыки подарил ему подержанную трубу и из собственного кармана оплачивал уроки. К пятнадцати годам папа успел бросить школу, устроился курьером где-то в Сохо, а в свободное время искал, где можно поиграть джаз. Когда ему исполнилось восемнадцать, Рэй Чарльз случайно услышал его во «Фламинго» и сказал во всеуслышание, то есть достаточно громко, чтобы услышали нужные люди:

– Да этот чертенок Грант действительно умеет играть!

Табби Хейз в шутку прозвал его потом Чертенком Грантом, и эта кличка так к нему и приклеилась.

Охранник включил «блютус», набрал Стэна и повторил ему мои слова. Услышав ответ, он с поистине впечатляющей невозмутимостью посторонился и впустил нас.

– Ты не говорил, что твой отец – Чертенок Грант, – сказал Джеймс.

– Да как-то к слову не приходилось.

– Ну, даешь, – покачал головой Джеймс. – Если бы у меня отец был легендой джаза, я бы уж где-нибудь это да ввернул.

– Мы, наверно, просто недостойны, – усмехнулся Макс, спускаясь по лестнице в клуб.

– Я тебе это припомню, – отозвался я.

Если в «Соли жизни» царствовало старое дерево и сияла полированная медь, то здесь, в «Мистериозо», были бетонные полы, а на стенах флизелиновые обои, какие в конце девяностых частенько можно было увидеть в индийских забегаловках. Как я и ожидал, здесь было темно, людно и ужасно накурено. Дирекция, в погоне за аутентичностью, явно закрывала глаза на курение табака, в нарушение Закона о здоровье от 2006 года. И не только табака, судя по легкому сладковатому аромату, плавающему над головами посетителей. Моему папе в любом случае понравилось бы это место, даже если звук тут не ахти. Если бы еще где-нибудь в уголке сидел и ширялся радиоуправляемый Чарли Паркер, это был бы прямо-таки тематический парк развлечений.

Отдавая дань традиции, священной для музыкантов всего мира, Джеймс с парнями первым делом устремились в бар. Предоставив их самим себе, я решил поближе рассмотреть группу, которая, судя по надписи на барабанной установке, называлась «Фанк Механикс». И они полностью оправдывали свое название, исполняя джаз-фанк на сцене, которая почти не возвышалась над полом. В группе было двое белых парней, черный басист и рыжеволосая барабанщица, у которой в разные части лица было вставлено не меньше фунта серебра в общей сложности. Пробираясь к сцене, я узнал мелодию – они играли фанковую версию «Уезжай из города», в совершенно неуместном латинском ритме. Меня это просто взбесило, и я сразу задумался: а почему?

Вдоль стен тянулись ниши, обтянутые потертым красным бархатом. Столы там были уставлены бутылками, и посетители, в основном белые, глазели на танцпол и кивали в такт «Фанк Механикс», насилующим классическую мелодию. В самой дальней нише обнималась белая парочка. Мужчина держал руку на груди женщины, похабно лапая ее сквозь платье. Я ощутил отвращение и злость и вдруг понял, что на самом деле эти эмоции ко мне никакого отношения не имеют.

Мне за время работы доводилось наблюдать и менее приличные сцены, да и к джаз-фанку я нормально отношусь. Должно быть, я только что прошел через лакуну, очаг остаточной магии. Значит, я правильно догадался: что-то здесь происходило.

Лесли вечно ворчала, что для настоящего копа я слишком рассеян. Так вот, она на моем месте прошла бы мимо этой лакуны, ничего не заметив.

Джеймс и остальные протолкались наконец через толпу и внезапно выдали мне бутылку пива. Я отхлебнул, было вкусно. Глянул на этикетку – «Шнайдер Вайсс», недешевое. Я перевел взгляд на музыкантов, и те торжествующе подняли свои бутылки.

– За счет заведения! – воскликнул Макс, как-то уж чересчур воодушевленно.

Я чувствовал, что Джеймс жаждет поговорить о моем отце, но для этого здесь, к счастью, было слишком шумно и тесно.

– Современная аранжировка! – прокричал Дениэл.

– Вроде того, – отозвался Джеймс.

И тут я услышал. Вестигий, отдаленный и тихий, глотком прохлады вливался в духоту танцпола. Я сразу понял, что он отличается от магического отголоска, исходившего от тела Сайреса Уилкинсона: звучит чище, ярче и помимо самой мелодии в нем слышится женский голос. «Мое сердце болит от одиночества», – разобрал я слова. Снова пахнуло дымом, ломаным деревом и пылью.

Но было еще одно отличие: вестигий Сайреса проявлялся как соло на саксофоне, а сейчас я, несомненно, слышал тромбон. Папа всегда на тромбонистов поглядывал свысока: мол, кто угодно сыграет на тромбоне в составе духовой секции, а вот хороших соло-тромбонистов можно сосчитать по пальцам одной руки. Этот инструмент сложно воспринимать всерьез, но даже папа признавал: надо быть очень незаурядным человеком, чтобы хорошо играть соло на кулисном тромбоне. Он приводил в пример Кая Уиндинга или Джей Джей Джонсона. Однако сейчас на сцене были труба, бас-гитара и ударная установка. А тромбона не было.

Возникло мерзкое ощущение, как будто мне вот буквально двух купонов не хватило, чтобы выиграть тостер.

Я сосредоточился на вестигии, позволив ему вести меня сквозь толпу. Слева от сцены за динамиком оказалась черная дверь, на ней было криво намалевано желтой краской «Вход только для персонала». Я взялся было за ручку и тут обнаружил, что музыканты последовали за мной, словно стадо овец за пастухом. Попросил их подождать снаружи – и конечно же, они пошли со мной.

Сразу же за дверью была гримерка, она же раздевалка, она же склад – длинное узкое помещение, больше всего напоминающее бывший угольный бункер. Стены сплошь покрывали старые пожелтевшие афиши. Старомодный театральный туалетный столик с круглыми лампочками по периметру овального зеркала был втиснут между гигантским холодильником и разборным столом, накрытым одноразовой скатертью в рождественских красно-зеленых тонах. На кофейном столике громоздились пустые пивные бутылки, а на одном из двух кожаных диванов, занимающих остальную часть помещения, спала белая женщина лет двадцати с небольшим.

– Вот она, жизнь подруги музыканта, – сказал Дениэл, глядя на нее.

– В такие моменты кажется, что все эти годы репетиций чего-то да стоят, – добавил Макс.

Женщина на диване проснулась, села и уставилась на нас. На ней были великоватые в талии рабочие брюки и желтая футболка с надписью поперек груди «Я СКАЗАЛА НЕТ, ОТВАЛИ».

– Чем могу помочь? – спросила она. Темно-лиловая помада размазалась у нее по щеке.

– Мне нужны музыканты, – сказал я.

– Они всем нужны, – ответила она, протягивая руку. – Меня зовут Пегги.

– Где музыканты? – повторил я, игнорируя ее руку.

Пегги вздохнула и откинула волосы за плечи, явив взорам грудь, которая приковала всеобщее внимание – кроме Дениэла, конечно.

– А разве не на сцене? – спросила она.

– Нет, я про предыдущую группу, – пояснил я.

– А что, они уже ушли? Вот сучка, обещала же, что разбудит меня после их сета. Ну, все, с меня хватит.

– Как они называются? – спросил я.

Пегги поднялась с дивана и оглядывала пол в поисках своей обуви.

– Честно, не помню, – сказала она. – С ними Черри работает.

– У них есть хороший тромбонист? – допытывался я.

Макс тем временем обнаружил ее туфли за другим диваном – открытые босоножки на высокой шпильке. На мой взгляд, они не слишком сочетались с рабочими штанами.

– Вообще да, есть, – сказала она. – Это Микки. Он звезда, второго такого не найдешь.

– Не знаете, куда они обычно ходят после выступления?

– Не-а, – пожала она плечами, – я всегда просто ловила кайф от их музыки и ни о чем больше не думала.

На каблуках она была почти с меня ростом. Штаны немного сползали, открывая полоску белой кожи и кружевной край шелковых красных трусиков. Я отвернулся – в этой комнате я потерял вестигий, а разглядывание Пегги отнюдь не помогало сосредоточиться. Но зато вдруг нахлынули новые ощущения: запах лаванды, нагретого солнцем капота и ощущение тишины, какая обычно наступает сразу после очень громкого звука. Нахлынули и пропали.

– Кто вы такие? – спросила Пегги.

– Джазовая полиция, – ответил Джеймс.

– Это он – инспектор джазовой полиции, – уточнил Макс, имея в виду меня. – А мы просто добровольцы с Олд-Комптон-стрит.

Мне стало смешно, и я понял, что еще далеко не трезв.

– А что, у Микки проблемы? – спросила Пегги.

– Ну, если он опрокинул свой сливной клапан кому-нибудь на плечо, то да, – ухмыльнулся Макс.

У меня больше не было времени на болтовню. В конце комнаты я увидел другую дверь, с единственной надписью «Аварийный выход». Туда я и направился. За ней был недлинный темный коридор с голыми кирпичными стенами. Вопреки всем нормам гигиены и безопасности, он был завален старой мебелью, пустыми ящиками и черными полиэтиленовыми пакетами. Еще одна пожарная дверь с нажимной планкой вела к лестнице наверх, на улицу. Дверь наверху лестницы тоже была с нажимной планкой, которую в нарушение всяких правил стягивал велосипедный замок.

Найтингейл знает заклинание, с помощью которого можно аккуратно вынуть защелку замка прямо из двери. Но, поскольку мне в ближайший год не светит этому научиться, пришлось импровизировать. Я отошел на безопасное расстояние и запустил в замок одним из своих кривоватых световых зарядов. Но нехватку точности они у меня компенсируют мощностью. Отступив назад, чтобы не обжечься, я прищурился и увидел, что замок завис в центре небольшой пульсирующей сферы. Убедившись, что замок нагрелся как следует, я «отпустил» заклинание. Сфера лопнула как мыльный пузырь. Я тут же мысленно воспроизвел стандартное импелло. Это вторая по счету форма, которую я освоил, поэтому использую вполне уверенно. Импелло двигает предметы – в данном случае двойные двери. Замок полетел прочь, створки с силой распахнулись, и одна из них даже сорвалась с петель.

Выглядело впечатляюще, даже я проникся. Что уж говорить о добровольцах, столпившихся сзади на лестнице.

– Что это было, мать его? – прошептал Джеймс.

– Может, жвачка с зажигательной смесью? – невинно предположил я.

Сработала пожарная сигнализация, пора было валить отсюда. Мы с добровольцами, сделав вид «мы не при делах», прошли пятьдесят ярдов до угла Фрит-стрит со скоростью, достойной олимпийских чемпионов по спортивной ходьбе. Время было позднее, туристы разошлись по отелям, только шумные компании молодежи остались тусоваться на улице.

Джеймс забежал вперед меня, заставив остановиться.

– Это как-то связано со смертью Сая, верно ведь? – спросил он.

Спорить я не мог, слишком вымотался.

– Может быть, – ответил я. – Пока не знаю.

– Он что, не сам умер? С ним кто-то что-то сделал? – продолжал Джеймс.

– Не знаю, – повторил я. – Вот ты куда бы направился, отыграв сет?

– В смысле? – не понял Джеймс.

– Помоги мне, Джеймс. Я хочу найти того тромбониста. Так куда бы ты пошел после концерта?

– Ну, «Потемкин», например, работает допоздна.

Хорошая мысль, подумал я. Там еду и, что важнее, алкоголь можно заказывать до пяти утра. Я направился вниз по Фрит-стрит, добровольцы не отставали. Они очень хотели понять, что происходит, как и я, собственно. Особенно Джеймс упорствовал, и это настораживало.

– Ты боишься, что тромбонисту грозит то же самое? – допытывался он.

– Возможно, – уклончиво ответил я. – Не знаю.

Мы свернули на Олд-Комптон-стрит, и, увидев голубую мигалку «Скорой», я понял, что опоздал. «Скорая» стояла у входа в клуб, ее задняя дверь была открыта, и, судя по неторопливости, с которой врачи расхаживали вокруг потерпевшего, тот либо почти не пострадал, либо был давно мертв. И я бы не поставил на первый вариант. Разнородная толпа зевак уже собралась вокруг, за ними пристально наблюдала пара добровольцев из Общественной поддержки[20] и знакомый констебль, которого я помнил по Черинг-Кроссу.

– Эй, Парди! – окликнул я его. – Что тут делается?

Парди грузно повернулся. Трудно двигаться иначе, когда на вас бронежилет, поясной ремень под снарягу, остроконечный шлем и портупея, а при себе телескопическая дубинка, рация, наручники, перцовый газовый баллончик, блокнот и сухой паек в виде батончика «Марс». У Филлипа Парди была репутация «вешалки для формы», то есть копа, который ни к каким делам особо не пригоден. Но это как раз радовало – толковый коп мне был сейчас не нужен. Толковые копы задают слишком много вопросов.

– Вызов «Скорой», – ответил Парди, – какой-то парень прямо посреди дороги отдал концы.

– Пойдем глянем? – сказал я, скорее вопросительно, чем утвердительно. Вежливость – полезная вещь.

– Это по вашей части?

– Пока не посмотрю, не узнаю.

Парди хмыкнул и пропустил меня вперед.

Врачи «Скорой» уже укладывали погибшего на каталку. Он был младше меня, темнокожий, с характерным африканским лицом. Либо сам был из Нигерии или Ганы, либо, что вероятнее, из тех краев приехали его родители. Одет он был неплохо: узкие чиносы цвета хаки, шитый на заказ пиджак. Чтобы поставить электроды дефибриллятора, врачи разорвали у него на груди белую хлопковую рубашку, явно дорогую. Его темно-карие глаза были широко раскрыты и абсолютно пусты. Мне не было нужды подходить ближе: если бы мелодия «Тела и души», исходившая от тела, звучала хоть на пару децибелов громче, можно было бы обтянуть его лентой и продавать билеты.

Я спросил у врачей «Скорой» о причине смерти. Они только пожали плечами: внезапная остановка сердца.

– Он что, умер? – спросил Макс у меня за спиной.

– Нет, блин, отдохнуть прилег, – отозвался Джеймс.

Я спросил у Парди, были ли у погибшего при себе документы. Парди в ответ протянул мне бумажник в прозрачном пластиковом конверте.

– Так это ваш случай? – спросил он.

Я кивнул, взял у него конверт и тщательно заполнил документы о передаче ответственности, на случай дальнейшего судебного разбирательства. И только после этого сунул конверт с бумажником в карман.

– Он был один, когда это случилось? – спросил я.

– Я никого не видел, – покачал головой Парди.

– А кто вызвал «Скорую»?

– Не знаю, – ответил он, – может, кто-то с мобильного позвонил.

Вот из-за таких, как Парди, лондонская полиция и славится своим первоклассным сервисом, благодаря чему нам завидует весь цивилизованный мир.

Пока носилки грузили в микроавтобус, Макс позади меня шумно извергал съеденный ужин.

Парди приглядывался к Максу с особым интересом копа, которому предстоит дежурство в ночь на субботу и который жаждет упечь какого-нибудь нетрезвого нарушителя в кутузку на пару часов. А сам бы в этом случае сел в столовой и принялся заполнять соответствующие документы под сэндвич с чайком. Черт бы побрал эту сигнальную ленту, из-за которой доблестный офицер полиции вынужден бездействовать! Я разочаровал Парди, сказав, что позабочусь обо всем сам.

Врачи «Скорой» хотели уже ехать, но я попросил немного подождать. Рисковать я не мог: труп могли перехватить криминалисты до того, как его посмотрит доктор Валид, но нужно было выяснить, играл ли этот парень в «Мистериозо». Из троих добровольцев Дениэл тверже всех держался на ногах.

– Дениэл, – спросил я, – ты как, трезвый?

– Да, – ответил он, – и с каждой секундой все трезвее.

– Я должен сопровождать «Скорую». Можешь смотаться обратно в клуб и достать сегодняшний плей-лист? – Сунул ему свою визитку: – Вот, найдешь – позвонишь на мобильный.

– Думаешь, и он так же? – тихо спросил он. – Как Сайрес?

– Не знаю, – ответил я. – Но как только выясню что-нибудь, сразу дам знать.

– Вы едете или как? – окликнул меня кто-то из врачей.

– Справишься? – спросил я Дениэла.

– Ну, я ж джазмен, – ухмыльнулся он. Я поднял кулак, и Дениэл после секундного замешательства стукнулся со мной костяшками.

Я сел в «Скорую», врач захлопнул за мной дверцу.

– Мы едем в Университетский госпиталь? – спросил я.

– Вроде того.

Сирену и мигалки мы включать не стали.

НЕЛЬЗЯ просто так сдать труп в морг. Сперва его должен осмотреть квалифицированный врач. Не важно, в каком он виде и на сколько частей расчленен: пока действительный член Британской медицинской ассоциации не подтвердит, что это мертвое тело, оно формально имеет неопределенный статус вроде электрона или кота Шредингера. Или моих полномочий по расследованию этого почти несомненного убийства.

Ночь с субботы на воскресенье в приемном покое – это просто праздник какой-то. Пьяный кураж проходит, уступая место боли, и начинаются крики, стоны, взаимные нападки. Любой офицер полиции, настолько движимый заботой об обществе, что не побоится сюда сунуться, рискует непроизвольно поучаствовать, по крайней мере в полудюжине стычек местных Кенов и Ронов[21]. И как всегда, это будет «нет-нет, констебль, мы не виноваты, оно само так вышло».

Я не вдохновился такой перспективой, а потому заперся в палате наедине с тихим и спокойным трупом. В ящике стола нашлись стерильные резиновые перчатки. Позаимствовав пару, я извлек из пакета бумажник.

В водительском удостоверении было полное имя Микки Костяшки: Майкл Аджайи. Значит, все-таки нигериец. Я посмотрел дату рождения: только-только исполнилось девятнадцать.

Ох и разозлится твоя мама, с горечью подумал я.

Помимо документов в бумажнике обнаружилось несколько карточек: кредитки Виза и МастерКард, еще одна банковская карта, а также удостоверение члена Союза музыкантов. Была пара визиток, одна из них от агента. Я списал контакты с визиток в свой блокнот, после чего аккуратно сложил все обратно в пакет.

Было уже без пятнадцати три, когда наконец явился дежурный ординатор и подтвердил, что Майкл Аджайи действительно мертв. Еще два часа ушло на то, чтобы оформить погибшего как жертву преступления, взять контакты этого врача, собрать копии всех нужных документов, включая его заключение и отчет бригады «Скорой», и отправить тело вниз, в морг, дожидаться заботливых рук доктора Валида.

Теперь оставалось еще одно, самое «приятное»: связаться с родными погибшего и сообщить им страшную новость. В наше время это проще простого: берете мобильник жертвы и просматриваете список звонков. У Микки, естественно, был Айфон, он лежал в кармане пиджака. Включить не удалось, и мне не было нужды разбирать устройство – я и так понимал, что микропроцессор, скорее всего, сгорел. Я положил Айфон в отдельный пакет для улик, но бирку приклеивать не стал, так как собирался сразу взять его с собой в Безумство. Удостоверившись, что тело никто не тронет, я позвонил доктору Валиду. Будить его в такое время не стоило, так что я просто набрал его рабочий номер и оставил голосовое сообщение.

Если Микки действительно стал второй жертвой, значит, маг-убийца, охотящийся на джазменов (надо, кстати, придумать ему какое-то нормальное название), за четыре дня совершил уже два нападения.

Интересно, подумал я, а в списке доктора Валида есть похожие случаи? Доберусь до техкаморки, надо будет проверить. Я пытался решить, ехать ли сейчас или вздремнуть здесь, в ординаторской, и тут в кармане зажужжал телефон.

Номер был незнакомый.

– Алло, – сказал я.

– Стефанопулис говорит, – представилась сержант Стефанопулис. – Нам требуются ваши особые навыки.

– Где вы?

– На Дин-стрит, – ответила она.

Снова Сохо. А почему бы и нет, собственно?

– Могу я узнать, что случилось?

– Зверское убийство, – ответила сержант. – Прихватите сменную обувь.

После превышения определенной дозы кофе просто перестает действовать. И если бы не мерзкий запах освежителя воздуха, который хмурый таксист-латвиец зачем-то повесил у себя в миникебе, я бы прямо там и выключился.

Дин-стрит была перетянута сигнальной лентой от пересечения с Олд-Комптон до самого угла Мирд-стрит. Я с ходу заметил по крайней мере два минивена «Мерседес Спринтер» без маркировки и целый косяк серебристых «Воксхолл Астра». Последнее говорило о том, что группа по расследованию тяжких преступлений уже здесь.

Знакомый констебль из отдела убийств Белгравии ждал меня у ленты. Чуть выше по Дин-стрит криминалисты уже развернули тент над входом в клуб «Граучо». Это зрелище наводило на мысль об учениях по биологическому оружию. Заходить не тянуло совершенно.

Внутри меня ждала Стефанопулис. Это была низкорослая свирепая тетка, чья широко известная мстительность снискала ей славу офицера-лесбиянки, не позволяющей никому отпускать шуточки насчет ее сексуальной ориентации. У нее была коренастая фигура и квадратное лицо, которое отнюдь не делала изящнее стрижка «под Шину Истон». Такой стиль еще можно назвать «лесбийским шиком в духе постмодерна», но это если совсем жить надоело.

Она уже облачилась в голубой одноразовый защитный комбинезон, а на шее висел респиратор. Кто-то принес два складных стула и разложил на них защитный комбинезон для меня. Мы называем такие штуки «презервативами». Потеешь в них, как лошадь. На лодыжках Стефанопулис я заметил пятна крови, они покрывали те целлофановые фиговины, которые надеваются сверху на обувь.

– Как ваш шеф? – спросила сержант, когда я сел и принялся натягивать комбинезон.

– Нормально, – ответил я. – А ваш?

– Тоже, – сказала она. – Через месяц вернется на службу.

Стефанопулис знала правду насчет Безумства. Вообще ее знали довольно многие старшие офицеры, что было странно: эту тему вслух обычно не обсуждали.

– Вы старшая по делу, мэм? – осведомился я. Обычно следствием по делу руководит минимум старший инспектор, но уж никак не сержант.

– Разумеется, нет, – ответила она. – Нам выделили шеф-инспектора из отдела уголовного розыска в Хэверинге, но он выбрал неудачный управленческий подход к сотрудничеству наших отделов. А в подобных случаях опытным офицерам предписывается брать на себя роль командующего по вопросам, находящимся в их компетенции.

Другими словами, шеф-инспектор заперся у себя в кабинете и предоставил Стефанопулис разруливать все самостоятельно.

– Радостно, когда старшие офицеры демонстрируют такую прогрессивную позицию по взаимодействию с вышестоящим руководством, – отозвался я и был даже вознагражден чем-то вроде улыбки.

– Готовы?

Я надел капюшон и затянул под подбородком шнурок. Стефанопулис протянула мне респиратор, и я двинулся за ней в глубь помещения. Пол в холле был выложен белой плиткой, и, несмотря на явные усилия уборщиков, размытые пятна крови все еще тянулись от двойных деревянных решетчатых дверей.

– Труп внизу, в мужском туалете, – сообщила Стефанопулис.

Лестница вниз была такой узкой, что нам сперва пришлось пропустить поднимающуюся толпу криминалистов и только потом спускаться самим. Многопрофильных бригад криминалистов не существует в принципе. Это было бы слишком дорого, поэтому мы звоним в Министерство внутренних дел и бронируем выезд нужных специалистов. Это как заказать доставку китайской еды, и, судя по количеству голубых «презервативов», проплывающих мимо нас по лестнице, Стефанопулис заказала суперобед на шестерых с дополнительной порцией жареного риса с яйцом. А я в ее заказе был эдакой печенькой с предсказанием.

Подобно большинству уборных в заведениях Вест-Энда, туалеты в «Граучо» были тесные, с низкими потолками, поскольку располагались в цокольном этаже здания. Владельцы отделали здесь стены чередующимися панелями из матовой стали и темно-красного плексигласа. Получившаяся картина здорово напоминала последние, самые жуткие уровни System Shock 2[22]. Кровавые отпечатки подошв, ведущие в коридор, отнюдь не снижали этого эффекта.

– Его нашла уборщица, – объяснила Стефанопулис наличие следов.

Слева выстроились в ряд квадратные фаянсовые раковины. Прямо – обычные писсуары, а справа на небольшом возвышении стояла одна-единственная туалетная кабинка. Ее дверца была приоткрыта и держалась на паре полосок изоленты. Не было нужды спрашивать, что там внутри.

Любопытно все же, как реагирует мозг, когда оказываешься на месте происшествия. В первые секунды взгляд цепляется за обыденное, избегает самого страшного. Я увидел белого типа средних лет, он сидел на унитазе. Плечи у него были сгорблены, подбородок опущен на грудь, так что лицо я не разглядел. У него были темные волосы, начинающие уже редеть на макушке. На нем был дорогой, но поношенный твидовый пиджак, наполовину спущенный с плеч, а под пиджаком хорошая белая рубашка в тонкую голубую полоску. Брюки и трусы были стянуты до лодыжек, бледную кожу бедер покрывала темная поросль. Руки бессильно свешивались между ног – очевидно, он схватился за пах и держался, пока не потерял сознание. Ладони были липкими от крови, кровью же пропитались края рукавов пиджака и рубашки. Я заставил себя взглянуть на саму рану.

– Срань господня! – вырвалось у меня.

Унитаз был полон крови, и я бы очень не хотел оказаться на месте бедняги-криминалиста, которому предстояло в скором времени там возиться. Кто-то отсек мужику пенис, целиком и полностью, по самые яйца. А потом, как я понял, оставил несчастного истекать кровью.

Это было страшно. Однако вряд ли Стефанопулис притащила меня сюда, чтобы преподать интенсивный курс по осмотру места преступления. Нет, должно быть что-то еще. Я заставил себя снова взглянуть на труп. И тут до меня дошло. Я, конечно, не эксперт, но, судя по рваным краям раны, ее нанесли не ножом.

Я поднялся и поймал одобрительный взгляд Стефанопулис. Очевидно, заслужил я его тем, что не схватился за пах и не убежал прочь, вопя от ужаса.

– Знакомая картинка? – спросила она.

4. Одна десятая моего пепла[23]

Примерно в то время, когда я родился, клуб «Граучо», названный по цитате знаменитого комика, открыл свои двери для богемы и профессиональных журналистов, достаточно богатых, чтобы позволить себе погрузиться в этот мир иронического постмодерна. Обычно у «Граучо» не возникало проблем с полицией: следуя тенденциям, его учредители, конечно, отрицают общественные нормы, но никогда не выносят это отрицание на улицу, особенно накануне пятницы. По крайней мере, если это не гарантирует газетных сенсаций. Папарацци и без того вечно пасутся напротив входа, ожидая какую-нибудь знаменитость, а их сюда ходит немало. Вот почему Стефанопулис распорядилась перекрыть улицу целиком. Я представил, как бесятся фотографы за оградительной лентой – ну, в точности как дети, у которых отобрали конфеты.

– Вы про Сент-Джона Джайлза? – уточнил я.

– Рана уж очень похожая, – кивнула сержант.

Сент-Джон Джайлз – несостоявшийся насильник, чья короткая карьера на данном поприще началась и кончилась в один и тот же день несколько месяцев назад. В тот день некая женщина (по крайней мере, c виду) откусила ему пенис. Вагиной. Называется это явление vagina dentata, но до сих пор не зафиксировано ни одного случая, подтверждающего его существование. Я это знаю, поскольку мы с доктором Валидом в поисках такого подтверждения перелопатили медицинские исторические источники вплоть до семнадцатого века.

– По его делу есть подвижки? – спросила она.

– Нет, – ответил я. – У нас есть показания Сент-Джона и его приятелей, мутная запись наружной камеры – и больше ничего.

– Что ж, для начала можем проанализировать выбор жертв. Вы должны связаться с Белгравией, получить номер дела и передать следственной группе список фигурантов.

«Фигуранты» – это все, кто попал в поле зрения следствия по уголовному делу и чьи данные внесены в общую полицейскую базу ХОЛМС. Эта компьютеризованная мельница полицейского расследования перемалывает все: показания свидетелей, улики, протоколы допросов, даже записи камер наружного наблюдения. Изначально ее разработали по результатам байфордского расследования дела Йоркширского Потрошителя Питера Сатклиффа, которого вызывали на допросы несколько раз, и безрезультатно. Только потом его совершенно случайно арестовал дорожный патруль при обычной проверке документов. Полиция запросто может выглядеть в глазах общества продажной, агрессивной, даже деспотичной. Но вот глупой она выглядеть не должна. Это подорвет народную веру в силу Закона и будет дурно влиять на общественный правопорядок. А поскольку вину за Потрошителя свалить было не на кого, полиции пришлось-таки менять принципы и подход к работе своих отделов, которые доселе состояли из бездарных новичков, чем и гордились. Частью этой оптимизации и стала база данных ХОЛМС.

Для того чтобы внесенные данные мог использовать любой сотрудник, загружать их надо в правильном формате, выделяя и помечая все важные детали. И разумеется, насчет Сент-Джона Джайлза у меня в этом плане еще конь не валялся. В свое оправдание очень хотелось напомнить Стефанопулис, что отдел, в котором я числюсь, состоит всего из двух человек, причем второй только-только научился пользоваться кабельным телевидением, не говоря уж об интернете. Но боюсь, она это и так знала.

– Конечно, босс, – ответил я. – Вам известно имя жертвы?

– Джейсон Данлоп. Член клуба, журналист-фрилансер. Он забронировал одну из спален на втором этаже. В последний раз его видели на пути туда. Это было в двенадцать с небольшим, а сразу после трех его обнаружила одна из дежурных ночных уборщиц.

– Время смерти?

– Примерно между тремя четвертями первого и половиной второго, учитывая обычную погрешность.

Пока патологоанатом его не вскроет, погрешность может варьироваться на целый час в любую сторону, подумал я.

– Есть в нем что-то необычное? – спросила сержант.

Можно было не спрашивать, что именно. Я вздохнул. Очень не хотелось опять приближаться к трупу, но я присел на корточки, чтобы хорошенько рассмотреть лицо. Его не искажала гримаса, но подбородок был плотно прижат к груди, а рот, соответственно, закрыт. С лица успело исчезнуть всякое выражение, и я подумал: сколько же он просидел вот так, зажимая ладонями пах, пока не умер от кровопотери? Сперва я решил, что никакого вестигия на нем нет, но потом ощутил – едва-едва, от силы на сто миллитявков: запахи портвейна и патоки, вкус нутряного сала и чад горящих свечей.

– Ну? – спросила она.

– Не вполне, – наконец ответил я. – Даже если его атаковали с помощью магии, то сделали это не напрямую.

– А можно как-то без этого слова? – скривилась Стефанопулис. – Лучше «орудием неясного типа».

– Как скажете, босс, – пожал я плечами. – Только может оказаться, что «орудие неясного типа» тут совершенно ни при чем.

– В смысле? У бабы зубы между ног – это что, по-вашему, «ясный тип»?

После первого случая мы с Найтингейлом это как раз обсуждали.

– Вероятно, у нее был зубной протез. Такие, знаете, вставные челюсти, только установленные вертикально. Если женщина их носит, то, как вы думаете, не могла ли она… – Я поймал себя на том, что делаю пальцами хватательные движения, изображая защелкивающиеся челюсти, и тут же прекратил.

– Ну, я бы так не смогла, – отозвалась Стефанопулис. – Однако спасибо вам, констебль, за эту очаровательную гипотезу, я теперь наверняка не сомкну глаз всю ночь.

– Вряд ли, босс, это мужики ночами спать не дают, – ляпнул я и тут же пожалел.

Стефанопулис зыркнула на меня:

– Самый умный, да?

– Извините, босс.

– Знаете, Грант, что бы я предпочла? Нормальную пятничную поножовщину, чтобы какой-нибудь пьяный ублюдок зарезал другого бедолагу просто за косой взгляд, – сказала она, – там хоть мотив понятен.

Мы молча постояли, вспоминая былые беззаботные времена, а именно вчерашний вечер.

– Значит, так: официально вы в расследовании не участвуете, – резюмировала сержант. – Считайте себя просто консультантом. Расследование веду я, понадобитесь – я вас вызову. Ясно?

– Да, босс, – ответил я. – А пока я мог бы проработать несколько версий, используя, так сказать, методы расследования «неясного типа».

– Ладно, – сказала Стефанопулис. – Но все действия будете согласовывать со мной. Все нормальные данные передадите в мой отдел через ХОЛМС, а я со своей стороны прослежу, чтобы вся паранормальщина попала к вам. Это тоже ясно?

– Так точно, шеф!

– Хороший мальчик, – кивнула она. «Шеф» ей явно польстил. – А теперь убирайтесь отсюда, и, надеюсь, больше я вас не увижу.

Поднявшись по лестнице, я зашел в палатку, растянутую криминалистами, и осторожно снял защитный костюм, тщательно следя, чтобы кровь не попала на одежду.

Стефанопулис хотела, чтобы я не особенно лез в это расследование. После погрома в Ковент-Гардене, когда сорок человек попали в больницу, а еще двести, включая почти всех актеров из пьесы «Билли Бад», – в кутузку, когда заместитель комиссара заработал сначала нервный срыв, а потом дисциплинарное взыскание, когда собственный шеф Стефанопулис оказался на больничном, потому что я воткнул в него шприц с транквилизатором для слонов (ну а что мне оставалось, он пытался меня повесить), а в довершение всего толпа разнесла Королевский оперный театр и сожгла рынок – так вот, после всего этого я и сам не хотел туда лезть.

ВЕРНУВШИСЬ в Безумство, я застал Найтингейла в утренней столовой. Он накладывал себе кеджери из серебряного блюда, одного из тех, которыми Молли каждое утро упорно загромождает сервировочный столик. Подняв крышку другого блюда, я обнаружил там жареные колбаски и яйца-пашот. Иногда, после бессонной ночи, добрый английский завтрак может заменить сон. Сработало – я нашел в себе силы рассказать Найтингейлу об убийстве в клубе «Граучо», хотя почему-то не притронулся к свиным колбаскам. Тоби сидел у стола, наблюдая за мной зорким взглядом собаки, всегда готовой принять мясной подарок судьбы, который может неожиданно упасть с неба.

Когда нас привлекли к делу трагически утратившего пенис Сент-Джона, мы обратились к стоматологу-криминалисту за подтверждением того, что травма была нанесена именно зубами, а не ножом или, скажем, миниатюрной копией медвежьего капкана. Стоматолог быстренько слепил нам максимально достоверный муляж челюстей. Они были очень похожи на человеческие, только раскрывались шире и словно бы вертикально. По его заключению, клыки и резцы почти не отличались от человеческих, а вот большие и малые коренные были слишком тонкими и острыми.

– Они принадлежат скорее хищному животному, нежели всеядному, – сказал доктор. Это был хороший человек и настоящий профессионал, но мне все время казалось, он считал, что мы над ним издеваемся.

Это вызвало нелепый спор на тему человеческого пищеварения. Он прекратился, только когда я сходил купил школьный учебник по анатомии и объяснил Найтингейлу, что такое желудок, тонкий и толстый кишечник и как это вместе работает. Потом удивился вслух: разве он не проходил все это, когда учился в школе? Он сказал, что, наверное, проходил, но не запомнил, так как не мог сосредоточиться – его все время что-то отвлекало. Я спросил, что же именно, и он ответил «регби и заклинания».

– Заклинания? – переспросил я. – Хотите сказать, вы учились в Хогвартсе?

Этот вопрос вылился в краткий пересказ истории Гарри Поттера, после чего Найтингейл сказал, что да, он посещал школу для детей из особых семей, с устойчивыми магическими традициями. Но эта школа совсем не была похожа на описанную в книге. Найтингейлу правда понравилась идея квиддича, но у них в школе играли по большей части в регби, и использовать на поле магию было строжайше запрещено.

– У нас был эдакий свой вариант сквоша, – пояснил наставник, – в него играли при помощи форм движения. Временами получалось довольно энергично.

Во время Второй мировой войны армия реквизировала школу для своих нужд. К пятидесятым годам школа вновь открылась для гражданского населения, но потенциальных учеников оказалось слишком мало, чтобы ее работа могла окупиться.

– И слишком мало осталось учителей, – добавил Найтингейл, после чего надолго умолк. Я решил больше не затрагивать эту тему.

Мы провели огромное количество времени в библиотеке, перелопачивая литературу в поисках упоминаний о vagina dentata. В процессе я наткнулся на фолиант под названием Exotica авторства Вольфе. Если Полидори знал все о страшных и неестественных смертях, то Вольфе был крупным знатоком сверхъестественной фауны и того, что доктор Валид называл «легальной криптозоологией». Он был современником Хаксли и Уилберфорса, знал все новейшие теории эволюции. Во введении к своей «Роли Магии в Обосновании Псевдоламаркистского Наследия» он утверждает, что изменения в живом организме, вызванные магией, могут передаваться потомству этого организма. Современным ученым эта теория известна как «наследование приобретенных признаков», и если какой-то биолог ее поддерживает, коллеги обычно показывают на него пальцем и смеются. Сама по себе идея Вольфе казалась довольно убедительной, но вот только доказать ее он не успел – погиб от зубов акулы во время поездки на воды в Сидмут.

Мне подумалось, что эта-то теория и могла бы объяснить «эволюцию» многих существ, описанных в «Экзотике». Вольфе почему-то избегал упоминать в своей выкладке genii locorum, духов места, которые совершенно точно существуют. Но я понимал: если кто-то оказывается в поле воздействия скрытой, но мощной магии, пропитавшей собой определенную местность, то он может и физическую свою форму изменить по воле этой магии. Взять, к примеру, Батюшку Темзу и Матушку Темзу, и даже Беверли Брук – ту самую, которую я поцеловал на Севен-Дайлс.

Потомство, значит, наследует признаки, подумал я. Может, и хорошо, что Беверли Брук сейчас слишком далеко, чтобы смущать мой покой.

– Если криминалисты-стоматологи подтвердят, что это та же самая… тварь, – сказал я, – допустимо ли предположить, что она не естественного происхождения? То есть тут наверняка не обошлось без магии. И значит, она должна повсюду оставлять следы в виде вестигиев, так?

– Но вы еще ни одного не обнаружили, – сказал Найтингейл, наливая себе еще чаю.

– Это да, – кивнул я. – Но если у нее есть некое убежище, где она проводит большую часть времени, то, возможно, вестигии там и накапливаются. Тогда ее будет легче найти, а учитывая, что оба нападения произошли в Сохо, возможно, ее логово именно там.

– Сохо большой, – заметил Найтингейл.

– Лиха беда начало, – ответил я и кинул Тоби сосиску. Тот поймал ее в воздухе, исполнив техничный прыжок в высоту.

– Что нам нужно, так это хорошо зарекомендовавший себя специалист по поиску сверхъестественных существ.

Мы дружно поглядели на пса, заглотившего сосиску целиком.

– Не в этот раз, – сказал я. – Есть еще кое-кто, и у него передо мной должок.

КОГДА я примирил между собой верхнее и нижнее течения Темзы, частью их мирного соглашения стал обмен заложниками. Абсолютно средневековая штука, но ничего лучше я тогда не смог придумать. Из лондонского окружения Матушки Темзы я выбрал Беверли Брук, темноглазую и лукавую, а взамен получил Эша, парня с лицом голливудского актера и немытыми светлыми волосами. Он прямо-таки излучал бесшабашное обаяние бродячего ярмарочного актера. Эша поселили в доме Матушки Темзы в Уоппинге, где он произвел такой переполох, что в конце концов старшие дочери Матушки сбагрили его в Генератор – хостел для студентов, аккурат на границе между гопническим Кингс-Кроссом и зажиточным Блумсбери. Оттуда можно было также, в случае чего, быстро добраться до Безумства.

Хостел стоял на бывшем конюшенном дворе у Тэвисток-плейс. Снаружи его здание было светло-кремовое, в чисто георгианском стиле, ну прямо из «Английского наследия»[24]. Внутри же царили простенькие немаркие оттенки, какие мы неизменно видим в детских телепередачах. Служащие носили бейсболки, одинаковые зелено-голубые футболки и профессиональные широкие сияющие улыбки. Последние при моем появлении несколько приугасли.

– Я пришел забрать его, – сказал я, и улыбки засияли с новой силой.

Я вдруг осознал, что всю ночь работал, потом слегка вздремнул и принял душ, потом даже успел доделать кое-какие документы, а Эш все это время дрых и только сейчас проснулся. Он открыл мне дверь и стоял на пороге, обернув бедра несвежим махровым полотенцем оливкового цвета.

– О Пити! Заходи.

В Генераторе в отдельных комнатах стоят двухъярусные кровати – очевидно, для поддержания развеселой атмосферы, которой живет молодежный хостел. Поэтому, даже когда снимаешь отдельную комнату, нужно, чтобы был сосед. Но Эш, поселившись здесь, добыл бог весть где ацетиленокислородный резак, с помощью которого превратил свою двухъярусную кровать в двуспальную. И теперь любому, кто вознамерился бы сюда заселиться, пришлось бы спать с ним под одним одеялом. Когда персонал начал жаловаться, Матушка Темза отправила свою дочь Тайберн разбираться. А уж если Леди Тай с чем разберется, то раз и навсегда. Но в защиту Эша следует сказать, что он редко спал в этой кровати один. Тай его ненавидит, а для меня это своего рода бонус, поскольку раньше, до его появления, первое место в ее черном списке всегда оставалось за мной.

Вчерашняя девушка Эша настороженно глянула на меня, подтянув одеяло до подбородка. Сесть было некуда, разве что на краешек кровати. Я осторожно присел и ободряюще улыбнулся незнакомке. Она явно начала нервничать после того, как Эш удалился по коридору в сторону общих душевых.

– Добрый день, – сказал я, и она кивнула в ответ.

На вид она была довольно симпатичная: изящные скулы, оливковая кожа, кудрявые темные волосы, колечками рассыпавшиеся по плечам. Только когда она достаточно расслабилась, чтобы сесть в кровати, и край одеяла соскользнул, обнажив гладкую, безволосую и совершенно плоскую грудь, до меня дошло, что она – вовсе не она.

– Ты парень? – спросил я, в доказательство того, что тренинг по восприимчивости в Хендоне прошел, но мимо.

– Только физически, – ответил он. – А ты?

Мне, к счастью, не пришлось отвечать – Эш влетел в комнату абсолютно голый и быстро выудил из груды шмоток вытертые джинсы и футболку с Ананси[25] – несомненно, подарок Эффры. Потом наклонился поцеловать взасос юношу в постели, надел ботинки «Доктор Мартенс», и мы отчалили.

Я подождал, пока мы выйдем наружу и дойдем до машины, и только потом спросил насчет этого парня.

Эш только пожал плечами.

– Да я и не понял, что это парень, пока мы не пришли ко мне, – ответил он, – а потом такой думаю: ну, мне же хорошо, так почему бы и нет?

Для того, кто никогда не был в населенном пункте крупнее Сайренсестера, Эш поразительно быстро превращался в метросексуала.

– Куда мы едем? – спросил он, когда мы сели в машину.

– В твой любимый район, – ответил я, – в Сохо.

– А ты накормишь меня завтраком? – с надеждой спросил он.

– Обедом, – поправил я. – Причем поздним.

В итоге мы взяли рыбу с картошкой в забегаловке на Бервик-стрит и сели за уличный столик. В одном конце Бервик-стрит находятся офисы нескольких телекомпаний, посередине открытый рынок, а в другом конце – пара-тройка неприметных магазинов для взрослых. А еще здесь есть несколько всемирно известных музыкальных магазинов, работающих исключительно с винилом. Именно сюда пришел бы мой папа продавать свою коллекцию, если бы вдруг внезапно потерял к ней интерес, но пока он жив, такому не бывать.

Я объяснил Эшу, в чем будет заключаться его задача.

– Я должен тусоваться в Сохо? – переспросил он.

– Да, – сказал я.

– Зависать в клубах и барах, знакомиться с новыми людьми?

– Ага. И стараться различить среди них агрессивную женщину-убийцу, возможно сверхъестественного происхождения.

– То есть надо шататься по клубам и искать опасную женщину? – уточнил он. – А как она хоть выглядит?

– Похожа на Молли, но, возможно, прическа чуть другая, – ответил я. – Но ты-то ее сразу почуешь – особым, нефизическим чутьем.

На лице Эша отразилась работа мысли: он конвертировал мои слова в понятную для себя форму.

– Ага, – кивнул он, – ясно. А если найду, что дальше делать?

– Сразу же звонить мне, и ни в коем случае не приближаться. Это смертельно опасно, понял?

– Ага, – ответил Эш. – А что мне за это будет?

– Ну, я же накормил тебя обедом.

– Ну, ты и жмот. А на пиво?

– Потом возмещу.

– А заранее никак?

Мы доехали до банкомата, и я снял пятнадцать фунтов на карманные расходы.

– Учти, – сказал я, протягивая Эшу деньги, – с тебя чеки. Иначе я расскажу Тайберн, что на самом деле произошло в Мейфэре тогда, вечером.

– Это же была всего-навсего кошка, – сказал Эш.

– Есть вещи, которые вообще ни с кем нельзя делать, – назидательно сказал я. – Даже с кошками.

– Ну, она же была так гладко побрита, – попытался оправдаться Эш.

– Думаю, у Тайберн свое мнение насчет этого случая, – возразил я.

– Пожалуй, начну разведку с «Инстинкта», – решил Эш. – Присоединишься?

– Не могу. Я, знаешь ли, работаю, чтобы себя обеспечивать, – сказал я.

– А я нет? Сейчас вот пойду вместо тебя делать твою работу.

– Тогда будь осторожен.

– Представлю, что просто вышел поохотиться, – сказал он, – прекрасной лунной ночью.

С этими словами он развернулся и затерялся в толпе, попутно свистнув яблоко с рыночного лотка.

Проблема Сохо в том, что на машине через него фиг проедешь, а метро поблизости нет, как и автобусных остановок. Вот и приходится тащиться пешком. В итоге можно легко наткнуться на тех, кого не заметил бы, сидя за рулем. Оставив машину на Бик-стрит, я свернул на Бродвик, но не успел достичь скорости покидания Сохо – меня перехватили на улице Лексингтон.

Несмотря на уличный шум, стук каблуков я услышал раньше, чем голос.

– Констебль Грант, вы мне солгали!

Обернувшись, я увидел Симону Фитцуильям – она цокала по тротуару на своих шпильках прямо ко мне. Красный шерстяной жакет, наброшенный на плечи, напоминал палантин, персиковая блузка чуть не лопалась на пышной груди, а черные легинсы обтягивали ноги, являя всю их умопомрачительность. Она подошла ближе, и я ощутил запахи жимолости, розы и лаванды – запахи английского сельского сада.

– Мисс Фитцуильям, – кивнул я, пытаясь держаться официально.

– Вы солгали, – повторила она, – ваш отец – Ричард «Чертенок» Грант. Поверить не могу, что не заметила сразу, по вашему лицу. Неудивительно, что вы знали, о чем говорите. Он еще выступает?

– Как вы? – спросил я, чувствуя себя ведущим дневного телешоу.

Улыбка угасла.

– Когда как, то лучше, то хуже, – ответила она. – А знаете, что могло бы поднять мне настроение? Что-нибудь лакомое.

В жизни не слышал, чтобы кто-то употребил в повседневной речи слово «лакомый».

– Куда бы вам хотелось пойти? – спросил я.

Англичане всегда возбуждали в жителях континента сильную тягу к миссионерским подвигам. И время от времени кто-нибудь не робкого десятка отваживался бросить вызов нашей погоде, нашему водоснабжению и нашему юмору, дабы принести на этот несчастный отсталый островок толику жизненных удовольствий. По словам Симоны, одна такая миссионерка, мадам Валери, открыла на Фрит-стрит кондитерскую, а когда немцы ее разбомбили, перенесла свое заведение на Олд-Комптон-стрит. Патрулируя улицы, я проходил мимо сотни раз, но в саму кондитерскую нас никогда не вызывали, ведь там не продают алкоголь.

Симона ухватила меня за руку и буквально втащила внутрь. Витрины тускло поблескивали в дневном свете. На ажурных кремовых салфеточках рядами красовались разнообразные сладости: желтые и розовые, красные и шоколадные, пестрые, как карнавальное шествие.

У Симоны был здесь любимый столик у лестницы, по другую сторону от витрин. Отсюда, заметила она, удобно наблюдать, как посетители входят и выходят, и одновременно следить за пирожными – на случай, если те решат сбежать. Она, похоже, тут давно освоилась, и я предоставил ей право выбора. Себе она выбрала обманчиво компактное слоеное пирожное со сливками и глазурью. А мне заказала шоколадное, с шоколадным же рисунком и взбитыми сливками с шоколадной крошкой. Интересно, подумал я, меня соблазнить хотят или ввергнуть в диабетическую кому?

– Ну, расскажите же, что вам удалось выяснить, – потребовала она. – Я слышала, вчера вы с Джимми и Максом побывали в «Мистериозо»? Ужасное место, не правда ли? Уверена, злодеи там кишмя кишат и вы еле сдерживались, чтобы не арестовать их всех.

Я рассказал, что мы и правда ходили в этот клуб, и да, это действительно средоточие беззакония, но умолчал о Микки Костяшке, который именно сейчас, в момент нашего разговора, лежал в морге Университетского госпиталя, дожидаясь доктора Валида. Вместо этого я принялся вешать ей лапшу о наших рутинных делах, наблюдая, как она ест пирожное. Она поглощала его, как нетерпеливый, но воспитанный ребенок, изящно откусывая маленькими кусочками. И все равно перепачкала губы сливками. Потом слизнула их влажным язычком.

– Знаете, куда вам нужно сходить? – сказала она, когда крема на губах больше не осталось, – в Союз музыкантов. В конце концов, они же обязаны заботиться о своих представителях. Если кто и может знать, что случилось, так это они. Вы будете доедать?

Я предложил ей остаток своего пирожного – и она, прежде чем пододвинуть тарелку к себе, настороженно оглянулась по сторонам, словно набедокурившая школьница.

– Мне никогда не удается вовремя умерить аппетит, – пожаловалась она. – Наверно, организму хочется восполнить недостаток сладостей, съеденных в юности, в те времена ничего нельзя было достать.

– В какие времена?

– В те времена, когда я была юная и глупая, – ответила Симона. На щеке у нее осталось пятнышко шоколада. Я машинально протянул руку и стер его большим пальцем.

– Спасибо, – сказала она. – Пирожных много не бывает.

Как и свободного времени. Я оплатил счет, и Симона проводила меня туда, где я оставил свое авто. Я спросил, чем она зарабатывает на жизнь.

– Я журналист, – ответила Симона.

– На какое издание работаете?

– О, я фрилансер, – сказала она, – как и большинство журналистов сейчас.

– А о чем пишете?

– О джазе, разумеется. Все о лондонской джазовой сцене: репортажи с концертов, сплетни, слухи – большинство моих статей печатаются за рубежом. В основном в Японии, япошки понимают толк в джазе, этого у них не отнять.

Она поделилась подозрениями, что в Токио есть какое-то издательство-посредник, которое переводит ее статьи на японский, причем при переводе ее имя как-то незаметно теряется.

Мы дошли до угла.

– Я пока тут рядом живу, на Бервик-стрит, – сказала Симона.

– С сестрами, – кивнул я.

– Вы запомнили? – улыбнулась она. – Хотя да, вы же полицейский. Вас, конечно, учат запоминать такие вещи. Так что, если я скажу вам свой адрес, вы наверняка запомните и его.

Она назвала адрес, и я сделал вид, что пытаюсь запомнить. Как в прошлый раз.

– Au revoir, – сказала она, – до новых встреч.

И пошла прочь на своих высоких каблуках, бедра плавно колыхались вправо-влево. Я неотрывно глядел ей вслед.

Лесли меня убьет, это точно.

В СТАРЫЕ добрые времена мой папа и его приятели частенько околачивались на Арчер-стрит в надежде получить работу – именно там располагался Союз музыкантов. Сначала я всегда представлял себе несчастных музыкантов, небольшими кучками рассевшихся на тротуаре. Потом увидел как-то раз фото: улицу буквально наводняли люди в темных фирменных костюмах и шляпах-пирожках. Они демонстративно поигрывали инструментами, прямо как мающиеся без дела мафиози – оружием. Безработных музыкантов собиралось очень много, конкуренция была сумасшедшая, и они придумали тайный язык жестов, с помощью которого общались в этом столпотворении. Кулак, двигающийся вверх-вниз, означал, что нужен тромбонист, раскрытая ладонь тыльной стороной вверх – барабанщик, перебирающие по воздуху пальцы – кларнетист или трубач. Это давало возможность остаться друзьями с коллегами-музыкантами, даже если вы перехватили у них возможность сыграть в «Савое» или «Парижском кафе». Папа говорил, если пройтись в те времена по Арчер-стрит, можно было набрать два полноценных оркестра, немаленькую группу, и еще хватило бы на пару квартетов плюс остался бы неприкаянный пианист, который сел бы за клавиши в «Лайонс-Корнер-Хаус».

В наше время музыканты пишут друг другу эсэмэс, договариваются о выступлениях в социальных сетях. А Союз музыкантов переехал за реку, на Клепэм-роуд. Было воскресенье, но я туда позвонил, ибо музыка, как и преступность, никогда не спит. Когда парень на ресепшене понял, что у полиции к ним есть вопросы, сразу дал мне номер мобильного телефона Тисты Гхош, менеджера по соцобеспечению в отделе джаза. Позвонив по этому номеру, я оставил голосовое сообщение: назвал свое имя и звание и дал понять, что вопрос у меня срочный. Какой именно – не сказал, ибо верю в принцип «не записывай того, что не хочешь однажды увидеть на YouTube».

Мисс Гхош перезвонила, когда я садился в машину. У нее был типичнейший, неестественно четкий выговор, какой бывает только у тех представителей среднего класса, кто с пеленок учит английский как иностранный. Она спросила, что меня интересует, и я ответил, что хотел бы поговорить о внезапной гибели нескольких членов Союза.

– Вам это обязательно нужно сегодня? – спросила она. В трубке слышалась музыка: какая-то группа на заднем плане играла Red Clay.

Я пообещал, что постараюсь по возможности сократить допрос. Люблю я использовать слово «допрос» – для представителя общества оно означает первую ступеньку судебной лестницы, начинающейся с «содействия полиции при расследовании дела» и ведущей к заселению на неопределенный срок в уютную маленькую камеру, к потному здоровяку, который научит вас откликаться на «Сьюзан».

Я спросил мисс Гхош, где она сейчас находится.

– В «Хабе», в Риджент-парке, ответила она, – здесь проходит джазовый оупен-эйр.

Афиша, которую я позже увидел на воротах Риджент-парка, гласила, что это ни много ни мало ПОСЛЕДНИЙ ШАНС ДЛЯ ДЖАЗА НА ОУПЕН-ЭЙР. Спонсором значилась компания, ранее известная как «Кэдбери-Швеппс».

Пять столетий назад Генрих VIII, известный своим изворотливым умом, нашел изящный способ одним махом решить свои проблемы и с религией, и с финансовым кризисом. Он распустил все монастыри и присвоил принадлежавшие им земли. Все богачи, желающие оставаться таковыми, следуют принципу «никогда не расставайся с собственностью без крайней нужды», вот и Корона с тех пор безраздельно владела этими землями. Триста лет спустя принц-регент нанял Нэша[26], чтобы тот построил на этом месте дворец и изящные особняки, которые можно сдавать, нивелируя тем самым героические попытки его, принца, упиться до полного разорения. Дворец так и не построили, а вот особняки, как и разнузданные кутежи, никуда не делись. Сохранился и парк, который носит имя принца-регента.

Одна его часть, Нозерн Парклендз, отведена под игровые и спортивные площадки, среди которых выделяется «Хаб» – огромный искусственный холм, внутри которого оборудованы залы и раздевалки. У него три основных входа, стилизованных под бетонные капониры для самолетов, что делает их похожими на подземные ходы в логово какого-то великого злодея. На верхушке же расположено кафе, прозрачные плексигласовые стены которого дают круговой обзор всего парка. Можно сидеть там, попивая чай, и строить планы по захвату мира.

Солнце светило еще ярко, но в воздухе уже разливалось первое дыхание осенней прохлады. Был бы сейчас август, народ бы в полуголом виде тусовался около летней сцены и разгуливал по бетонному тротуару вокруг кафе. Но уже наступил сентябрь, и все куртки перекочевали с талий на плечи, а рукава рубашек раскатались от локтей обратно к запястьям. И все же солнца было достаточно, чтобы Лондону хоть на один день удалось притвориться городом уличных кафе и джаза.

Но сейчас какая-то группа играла полнейший фьюжн, который даже я вряд ли решился бы назвать джазом. Тиста Гхош, как выяснилось, сидела под тентом для отдыха, с бокалом белого вина. И неудивительно – там музыка слышалась чуть тише. Я позвонил ей на мобильный, и она сказала мне, куда пройти.

– Может быть, закажете напитки? – предложила она, когда я ее наконец нашел. – А то у меня шампанское кончается.

Почему бы и нет, подумал я. Я всю неделю ставлю выпивку музыкантам, так чего теперь останавливаться?

Мисс Гхош оказалась худой и светлокожей, с острым носиком. Свои длинные черные волосы она стягивала в хвост, а из украшений явно предпочитала длинные висячие серьги. На ней были белые широкие брюки, лиловая рубашка, а поверх – байкерская кожаная куртка, изукрашенная нашивками и штампами. Куртка была ей велика размеров на пять, не меньше. Похоже, чужая – замерзла, видно, и одолжила у кого-то.

– Я знаю, о чем вы думаете, – сказала она. – Каким образом эта милая индианочка оказалась в джазовом бизнесе?

Вообще-то я размышлял о том, где она могла добыть эту чертову куртку и вообще позволяет ли ей религия носить кожу?

– Мои родители с головой погружены в джаз, – тем временем продолжала она. – Они из Калькутты, а там, на Парк-стрит, находился знаменитый клуб «Тринка». Знаете, я даже побывала там в прошлом сентябре, ездила на свадьбу. Теперь там все поменялось, но раньше это была известнейшая джазовая площадка. Там они и познакомились. То есть не прошлогодние молодожены, а мои родители.

На куртке, вдоль левого лацкана, красовался ряд аляповатых штампов – из тех, что можно сделать ручной печатью. Пока мисс Гхош рассуждала о прогрессивных джазовых веяниях, что расцвели в Индии в послевоенные годы, я незаметно пробежал по ним глазами. РОК ПРОТИВ РАСИЗМА, ЛИГА АНТИФАШИСТОВ, ДА, Я НЕ ГОЛОСОВАЛ ЗА ТОРИ – все эти слоганы родом из самого начала восьмидесятых. То есть чуть старше меня.

Мисс Гхош вдохновенно повествовала о том, как Дюк Эллингтон выступал в «Зимнем Дворце», имея в виду отель в Калькутте, а вовсе не колыбель русской революции. Я решил, что пора переходить к насущным вопросам. И спросил, известно ли ей о случаях, когда члены Союза музыкантов внезапно умирали на своих концертах или сразу после них.

Мисс Гхош долго и недоверчиво на меня глядела.

– Вы что, меня подозреваете? – наконец спросила она.

– Мы расследуем обстоятельства всех случаев неожиданной смерти музыкантов, – ответил я, – но это только предварительное следствие. Со стороны такие смерти могли показаться результатом истощения либо передозировки алкоголя или наркотиков. Вам не доводилось сталкиваться с чем-то подобным?

– Среди джазменов? – переспросила она. – Издеваетесь? Да мы без вредных привычек в Союз не принимаем.

Она рассмеялась, но, увидев, что я даже не улыбнулся, сразу посерьезнела.

– Неужели речь идет об убийствах?

– Пока неизвестно, – ответил я. – На данном этапе мы прорабатываем информацию.

– Так сразу я вряд ли кого вспомню, – сказала она, – но, если вам нужно, завтра смогу просмотреть свои записи.

– Вы нам очень поможете, – сказал я, протягивая ей визитку. – Пожалуйста, сделайте это по возможности скорее.

– Конечно, – пообещала она. – А не знаете, почему вон те парни так на вас глазеют?

Обернувшись, я увидел добровольцев, которые наблюдали за мной, сидя под тентом и потягивая пиво. Макс помахал мне рукой.

– Мисс, ни слова с ним! – крикнул Джеймс. – Он из джазовой полиции!

Я попрощался с мисс Гхош, искренне надеясь, что она достаточно серьезно восприняла мою просьбу. Добровольцы, рассудив, что теперь их очередь, предложили угостить меня выпивкой.

– Что вы тут делаете? – спросил я.

– Я всегда там, где играют джаз, – ответил Джеймс.

– Да мы сами должны были играть на этом фестивале, – пояснил Дениэл. – Но без Сайреса…

– А если позвать кого-то другого? – спросил я.

– Невозможно – это значило бы опустить планку, – сказал Джеймс.

– Которая и так ниже некуда, – вставил Макс. – Ты-то ведь не играешь, верно?

Я покачал головой.

– Жаль, – сказал он. – На следующей неделе мы собирались играть в «Арчез».

– Да, значились в афише вторыми с конца, – добавил Дениэл.

Я спросил, играет ли он на чем-нибудь кроме синтезатора.

– На гибсоновской электрухе, но так себе, – ответил он.

– Как бы ты отнесся к предложению поиграть вместе с человеком, который почти легенда джаза? – спросил я.

– Как можно быть «почти» легендой джаза? – не понял Макс.

– Заткнись, Макс, – сказал Дениэл, – он имеет в виду своего отца. Ты ведь имеешь в виду своего отца, Питер?

Повисла пауза. Все знали, что отец больше не играет на саксофоне.

– Он сменил инструмент, верно? – наконец нашелся Дениэл.

– На Фендер Родес, – кивнул я.

– И что, хорошо играет? – спросил Макс.

– Да уж, наверное, получше меня, – сказал Дениэл.

– Чертенок Грант, – протянул Джеймс. – Круто звучит, а?

– Еще как круто, – согласился Макс. – Как думаешь, он согласится?

– Я его спрошу, – пообещал я. – Не думаю, чтобы он отказался.

– Спасибо тебе, – сказал Дениэл.

– Не стоит благодарности, приятель, – ответил я. – Я просто делаю свое дело.

Итак, джазовая полиция спешит на помощь. Если только папа согласится – а он, скорее всего, это сделает. Клуб «Арчез» находится в Кэмден-Тауне, прямо через дорогу от нашего дома, так что добраться будет легко. Я подумал: попрошу маму организовать им репетиции, ей наверняка будет приятно.

Только пообещав ребятам сделать все возможное, я вдруг осознал, что вообще ни разу в жизни не слышал, как отец играет перед публикой. А они были очень довольны, и Джеймс даже поставил мне пива. И хотел поставить еще, но я, поскольку был за рулем, ограничился одной пинтой. И правильно сделал – минут через десять позвонила Стефанопулис.

– Мы тут перерыли квартиру Данлопа, – сказала она, – и кое-что нашли. Хочу, чтобы вы взглянули.

Она продиктовала мне точный адрес в Айлингтоне.

– Буду через полчаса, – сказал я.

Джейсон Данлоп жил на Барнсбери-роуд, в полуподвальной квартире в перестроенном особняке начала Викторианской эпохи. В более давние времена комнаты для слуг, конечно, все располагались бы в подвальном этаже, но в Викторианскую эпоху люди двигали социальный прогресс, а посему решили, что слуги достойны видеть хотя бы ноги тех, кто любуется снаружи гордыми господскими особняками. Так появился цокольный этаж. Возможность проникновения дневного света помогала экономить свечи – а пенс, как известно, шиллинг бережет. Внутри стены были выкрашены в стандартный для жилых домов белый цвет. И нигде ни фотографий, ни репродукций Мане, Климта или Кулиджа с его собаками за покерным столом. Кухонная мебель была простенькая, но совершенно новая. Квартиру, несомненно, купили именно с тем, чтобы сдавать, причем недавно. Судя по недоразобранным чемоданам в гостиной, Джейсон Данлоп вряд ли успел прожить здесь долго.

– Трудный развод, – пояснила Стефанопулис, когда мы досюда добрались.

– У бывшей супруги есть алиби?

– Вроде того, – хмуро сказала сержант. Допрашивать овдовевшую половину, когда та становится одновременно жертвой и подозреваемым, то еще удовольствие. Слава богу, предстояло оно не мне.

Спальня здесь была только одна. В углу стояла пара мужских чемоданов, на их крышках белела дактилоскопическая пудра. Стефанопулис показала мне пачку книг, аккуратно сложенных на кусок полиэтилена возле кровати.

– С ними уже закончили? – спросил я.

Стефанопулис кивнула, но я все равно натянул перчатки. Это всегда рекомендуется делать при работе с вещдоками, и сержант одобрительно хмыкнула. Я взял в руки верхнюю книгу – старую, еще довоенного издания, аккуратно обернутую пергаментной бумагой. Развернув ее, я прочитал название: Philosophiae Principia Artes Magicis, автор Исаак Ньютон. Точно такая же стояла на моем собственном столе, рядом с толстенным латинским словарем.

– Мы когда это увидели, сразу подумали о вас, – сообщила Стефанопулис.

– Еще что-то подобное есть? – спросил я.

– Мы вам целую коробку собрали, – кивнула сержант, – мало ли, вдруг там какое проклятье.

Оставалось надеяться, что это она так шутит.

Я внимательно осмотрел книгу. Обложка обтерлась по углам и скукожилась от возраста. Края страниц обтрепались и потемнели от частого листания. Кому бы ни принадлежала эта книга, на полке она явно не пылилась. Наоборот, ее регулярно использовали. Открыв наугад страницу 27, я обнаружил на том самом месте, где у себя вклеил стикер со знаком вопроса, полустертое слово quis? написанное карандашом. Стало быть, кто-то другой тоже не мог въехать, о чем же Исаак толковал в середине своего вступления.

Но если этот кто-то всерьез изучал магию, он никак не смог бы обойтись без «Современных Комментариев к Великому Труду» авторства Катбертсона. Написанных – слава богу, на английском – в 1897 году, к вящей радости каждого, кто раз за разом пытался выпустить с ладони шар-светлячок. Заглянув в коробку, я обнаружил Катбертсона под толстым словарем-справочником по латинской грамматике. Было приятно сознавать, что не я один в ней «плаваю». «Современные Комментарии» были, подобно Principia, старыми и изрядно потрепанными. Я стал листать и страниц через тридцать наткнулся на выцветший штамп: раскрытая книга, окруженная тремя коронами, а вокруг надпись BIBLIOTHECA BODLEIANA. Решил проверить Principia и обнаружил другой штамп: старинный чертежный циркуль в центре круговой надписи SCIENTIA POTESTAS EST QMC. Я глянул на форзац и увидел в углу желтоватое прямоугольное пятно. У папы есть несколько книг с такими отметинами – он их в ранней юности умыкнул из школьной библиотеки. След остался после того, как оторвали библиотечный карман для формуляра, приклеенный на заре времен, когда по земле бродили динозавры, а компьютеры были величиной со стиральную машину.

Я осторожно извлек из коробки оставшиеся книги. Шесть из них имели непосредственное отношение к магии, и на каждой стоял штамп BIBLIOTHECA BODLEIANA.

Насколько я понял, этот штамп принадлежал Бодлеанской библиотеке, которая вроде бы находится в Оксфорде. Второй штамп был загадкой, но вот девиз я узнал с первого взгляда. И сразу же позвонил в Безумство. Прошло несколько гудков, прежде чем на том конце подняли трубку.

– Это Питер, – представился я. В трубке повисла тишина. –   Мне нужно поговорить с ним, прямо сейчас.

Послышался стук: трубку положили на столешницу рядом с телефоном. Следовало ждать. Пора бы уже купить Найтингейлу нормальный мобильник, подумал я.

Когда шеф наконец подошел к телефону, я рассказал ему о найденных книгах. Он попросил перечислить названия и описать штампы. Потом спросил, там ли Стефанопулис.

Я позвал ее и протянул трубку:

– Мой шеф хочет с вами поговорить.

Пока они разговаривали, я начал складывать книги в отдельные пакеты и заполнять на них бирки.

– Считаете, так будет больше толку? – спросила сержант. – Хорошо. Тогда отправляю мальчика к вам вместе с книгами. Жду от вас подписанные документы о передаче улик.

Найтингейл, очевидно, заверил ее, что все будет четко, как в Министерстве внутренних дел. Стефанопулис кивнула и отдала мне телефон.

– Похоже, – сказал на том конце Найтингейл, – мы имеем дело с черным магом.

5. Ночные ворота

Согласно определению Найтингейла, черная магия – это такое использование магических сил, которое нарушает общественный порядок. Я заметил, что это определение настолько обобщенное, что под него попадает любая магия, не санкционированная Безумством. Найтингейл на это ответил, что считает это отнюдь не минусом, а плюсом.

– Черная магия – это направление магического искусства на то, чтобы причинить зло другим, – перефразировал он. – Такое определение вас устраивает?

– Но у нас нет доказательств того, что Джейсон Данлоп когда-либо причинял кому-то зло посредством черной магии, – возразил я.

Мы сидели в утренней столовой, разместив на столе папки с документами, книги из квартиры Данлопа и остатки того, что Молли задумывала как яйца по-бенедиктински.

– Я бы сказал, мы поставлены перед фактом, что зло причинили ему, – сказал Найтингейл, – а также имеем неопровержимые улики того, что он практиковал магию. Учитывая необычную природу его убийцы, готов поспорить на что угодно, без магии здесь не обошлось. Согласны?

– Тогда, возможно, убийство Джейсона Данлопа и гибель тех музыкантов как-то связаны между собой?

– Возможно, – кивнул шеф. – Однако общая картина этих преступлений очень разнится. Думаю, пока стоит вести два отдельных расследования.

Он протянул руку к вилке – с гравировкой «Шеффилд», как и все столовые приборы в Безумстве. Вилка торчала в яйце-пашот на тосте. Ткнул ее пальцем – она почти не дрогнула.

– Вы уверены, что яйцо не приклеено к хлебу? – спросил он.

– Уверен. Оно само там держится, это абсолютно точно.

– Такое возможно?

– Зная Молли и ее кухню, – пожал я плечами, – думаю, возможно еще и не такое.

Мы поспешно огляделись по сторонам, дабы удостовериться, что Молли нас не слышит. До нынешнего дня ее утреннее меню не выходило за рамки завтраков в английской частной школе: много говядины, картофель, пироги с патокой и нутряное сало в промышленных масштабах. Как-то раз, когда мы обедали в китайском ресторане, Найтингейл предположил, что источник кулинарного вдохновения Молли – само Безумство. Это, сказал он тогда, своего рода память стен. Мое появление в этих самых стенах начинало, судя по всему, как-то менять их «память» – а может быть, Молли просто заметила, что мы периодически сбегаем из дому, чтобы вкусить недозволенных яств в уличных ресторанах.

И теперь она, видимо, решила разнообразить меню с помощью яиц по-бенедиктински. Я тоже взялся за вилку – яйцо вместе с хлебом и, видимо, голландским соусом оторвалось от тарелки слитной каучукоподобной массой. Я предложил это все Тоби. Он чуть понюхал, тоненько взвизгнул и спрятался под столом.

Сегодня на столе не было ни кеджери, ни сосисок, ни обычных яиц-пашот без застывшего соуса. Не было даже тостов с джемом. Кулинарные эксперименты, видимо, настолько утомили Молли, что она решила сократить меню завтрака. Но кофе сварила, как всегда, отменный, а это важно, когда работаешь со следственными документами.

Расследование убийства начинается с жертвы, поскольку на этой стадии у нас больше ничего и нет. Наука, изучающая жертвы преступлений, называется «виктимология», ведь что угодно будет звучать серьезнее, стоит только присобачить «логию» в конце. Чтобы удостовериться, что в ходе расследования ничего не упущено, в полиции разработали абсолютно бессмысленную формулу-запоминалку: 4К + 1Г + 1П. А именно: кто убит, когда, как, кем + где + почему.

Теперь, когда увидите по телевизору расследование убийства и детективы с серьезными лицами будут что-то обсуждать – знайте, это они отчаянно пытаются вспомнить, в каком же, черт его дери, порядке стоят в формуле эти вопросы и с которого надо начать. А как только вспомнят, то, выбившись из сил, немедленно отправятся к какому-нибудь источнику живительной влаги, дабы немного выдохнуть.

Нам повезло: на вопрос «кто убит» уже ответил отдел Стефанопулис. Джейсон Данлоп был успешным журналистом-фрилансером и, соответственно, мог позволить себе членство в клубе «Граучо». Его покойный отец был чиновником высокого ранга, а малолетнего Джейсона отправил учиться во второсортную частную школу в Хэррогейте. После школы Данлоп поступил в Оксфорд, в Колледж Магдалины, где изучал английскую литературу. Он слыл посредственным студентом и по окончании учебы получил столь же посредственный диплом со средними баллами. Но потом, несмотря на сомнительное качество полученных знаний, сразу же получил в Би-би-си должность сперва исследователя, а затем и продюсера «Панорамы». В восьмидесятых какое-то время работал аж в Вестминстерском городском совете, потом вернулся в журналистику и принялся писать для «Таймс», «Мейл» и «Индепендент». Я просмотрел несколько его статей: большинство из серии «дайте выходной – получите обзор». Выходные он проводил с семьей – женой Марианой, по должности директором пиар-компании, и двумя золотоволосыми отпрысками. По словам Стефанопулис, они недавно развелись и успели нанять адвокатов для оформления документов по опеке.

– Было бы неплохо побеседовать с его супругой, – заметил Найтингейл. – Она может что-то знать о его увлечениях.

Я просмотрел протокол ее допроса, там ни слова не было о нездоровой тяге к оккультизму или еще чему-то паранормальному. Сделал себе пометку добавить это в ее файл в базе ХОЛМС и предложить повторный допрос, уже на конкретную тему. Подписал «для Стефанопулис», хотя та явно не собиралась подпускать нас к жене Данлопа до тех пор, пока мы не раскопаем что-то действительно серьезное.

– Хорошо, – сказал Найтингейл. – Пусть сержант держит в своих компетентных руках все нити основного расследования. Наша же с вами первоочередная задача – выяснить, откуда взялась эта книга.

– Я думал, Данлоп стащил ее из Бодлеанской библиотеки, – сказал я.

– Вот поэтому не нужно строить догадки, – заметил шеф. – Книга очень старая. Ее могли украсть из библиотеки до того, как Данлоп оказался в Оксфорде, тогда он получил ее неким иным путем. Возможно, от своего наставника.

– Это если предположить, что он учился магии.

– Такая книга, – Найтингейл постучал ножом по твердой обложке Principia Artes Magicis, – не может попасть к человеку случайно. Кроме того, я помню этот библиотечный штамп – он принадлежит школе, где я учился.

– Хогвартсу? – переспросил я.

– Я буду очень признателен, если вы перестанете называть ее этим словом, – сказал Найтингейл. – В Оксфорд можем отправиться прямо сегодня.

– И вы поедете? – удивился я. Доктор Валид очень четко дал понять, что «полный покой» – это полный покой.

– Без меня вас не пропустят в библиотеку, – пояснил Найтингейл. – К тому же, – добавил он, – пора начинать знакомить вас с другими людьми, причастными к нашему искусству.

– А разве вы не последний?

– За пределами Лондона тоже есть жизнь.

– Да, так часто говорят, – отозвался я, – но где доказательства?

– Можем взять с собой пса, – предложил Найтингейл, – пусть подышит свежим воздухом.

– Тогда мы не подышим, – буркнул я.

К СЧАСТЬЮ, на улице, вопреки прогнозу, было тепло, поэтому до трассы А40 мы ехали с опущенными стеклами, благодаря чему запах выветривался. Откровенно говоря, «Ягуар» – машина не слишком удобная для больших расстояний. Но о том, чтобы предстать перед конкурирующей организацией на потрепанном «Форде», не могло быть и речи. Следовало держать марку, хотя бы и с Тоби на заднем сиденье.

– Если Джейсон Данлоп учился магии, – сказал я, когда мы выехали наконец на Грейт-Вест-роуд, – то кто был его наставником?

Это мы уже обсуждали. Найтингейл твердо заявил, что настоящей, упорядоченной «ньютоновой» магией нельзя овладеть самостоятельно. Если никто не объяснит вам сущность вестигия, вы в жизни не отличите его от обычных отрывков мыслей и ощущений, что путаются у вас в голове, засоряя подсознание. То же самое и с формами: Найтингейл показывает их мне, а я запоминаю. Изучать же их самостоятельно – то же самое, что быть безумцем, способным изуродовать собственные глазные яблоки в рамках проверки своей же оптической теории. Короче, кем-то вроде Исаака Ньютона.

– Не знаю, – ответил Найтингейл, – после войны нас осталось не так много.

– Но это должно сузить круг подозреваемых.

– Большинство выживших сейчас уже очень стары.

– А как насчет других стран?

– Магический резерв континента очень сильно пострадал в войну, – сказал Найтингейл. –   Нацисты в оккупированных странах переловили всех магов, каких только смогли найти, и убили тех, кто отказался сотрудничать. Кто не погиб, сражаясь за них, погибли, сражаясь против. Во Франции и Италии творилось то же самое. Мы всегда полагали, что на Скандинавском полуострове тоже есть магические традиции, но там их хранят в глубокой тайне.

– А в Америке?

– В самом начале войны появились волонтеры-американцы, – кивнул Найтингейл, – из Пенсильванского университета. Они называли себя Достойными.

Другие присоединились после Перл-Харбора, и Найтингейл сильно подозревал, что между ними и Достойными всегда существовала глубокая неприязнь. И еще он сомневался, что после войны кто-то из них мог вернуться в Великобританию.

– Они винили нас за Эттересберг, – сказал он. – Кроме того, было соглашение.

– Не сомневаюсь, – ответил я. Всегда есть какое-нибудь соглашение, как же иначе-то.

Найтингейл заявил, что они непременно попали бы в его поле зрения, если бы объявились в Лондоне.

– Их деятельность вряд ли можно было назвать незаметной, – пояснил он.

Я спросил, а как же другие страны: Китай, Россия, Индия, Ближний Восток, Африка? Ведь не может быть, чтобы там не существовало совсем уж никакой магии. Найтингейлу пришлось признать, что это ему неизвестно. И он признал, не скрывая смущения.

– До войны мир был иным, – пояснил он. – У нас, в отличие от вашего поколения, не было моментального доступа к любой возможной информации. Мир был обширнее, хранил больше тайн, а мы все еще мечтали о лунных горах и охоте на тигров в Пенджабе.

Когда карта мира таила в себе неизведанные опасности, подумал я. Когда каждый мальчик мечтал совершать подвиги и даже не подозревал, что на свете существуют девочки.

Тоби возмущенно тявкнул: мы обогнали огромный грузовик, везущий непонятно куда полный кузов непонятно чего.

– После войны я как будто очнулся от долгого сна, – продолжал Найтингейл. – В мире, где появились космические корабли, компьютеры, гигантские самолеты. Казалось даже естественным, что магия в этом мире иссякла.

– Может, вы просто не давали себе труда искать ее? – спросил я.

– Я остался один, – сказал наставник. – На весь Лондон и юго-восток страны в придачу. Мне и в голову не приходило, что старые времена могут вернуться. Впрочем, Данлопа, судя по его книгам, обучали отнюдь не в зарубежной традиции. Это был кто-то из наших, британских черных магов.

– А можно не называть их так? – поморщился я.

– Но вы же понимаете, что слово «черный» употребляется здесь в переносном значении?

– Все равно, – упорствовал я, – названия меняют сущность вещей. Про меня вот тоже можно сказать «черный маг».

– Какой же вы маг, Питер, – возразил Найтингейл, – вы только-только стали учеником.

– Не уходите от темы.

– Тогда как же их называть? – терпеливо поинтересовался наставник.

– «Адепты магии с ограниченными понятиями об этике», – сформулировал я.

– Исключительно из любопытства, – усмехнулся Найтингейл, – могу я спросить: чем вам так мешают слова «черный маг», если во всем Лондоне их используем только мы с вами да еще доктор Валид?

– А тем, – ответил я, – что старые времена, по-моему, не вернутся уже никогда. Более того, я считаю, грядет новый мир.

СТРАННОЕ место этот Оксфорд. Пока вы на окраине, он ничем не отличается от любого другого британского города. Тот же викторианский стиль, местами переходящий в эдвардианский, с небольшими вкраплениями из пятидесятых годов. Но стоит только пересечь мост Магдалины, как вы оказываетесь в позднем Средневековье с точки зрения архитектуры. Как культурное наследие, оно, конечно, впечатляет, но на машине вы будете пробираться по этим узким улочкам примерно столько же времени, сколько потратили на дорогу от Лондона.

Джон Радклифф, придворный врач Вильгельма и Марии, был знаменит в свое время тем, что очень мало читал и практически ничего не писал. И само собой, одну из известнейших оксфордских библиотек основал именно он. Научная библиотека Радклиффа занимает здание с круглым куполом, похожее на собор Святого Павла, только без лишних религиозных символов. Внутри, среди резного камня и старых книг на многочисленных ярусах, царит странная напряженная тишина, которую шумная молодежь вынуждена с трудом соблюдать. Человек, с которым у нас была назначена встреча, ждал нас у самого входа, возле доски объявлений.

За пределами больших городов моя внешность, бывает, вгоняет людей в ступор. Так было и с доктором философии, академиком Гарольдом Постмартином, куратором спецхранилища Бодлеанской библиотеки. Он явно ожидал, что Найтингейл представит в качестве своего нового ученика кого-то «не такого». Было ясно: он лихорадочно пытается сообразить, как бы сказать «да он негритос!», чтобы прозвучало не так грубо и мы бы не обиделись и не свалили. Я не стал его мучить, а просто протянул руку. На эту тему у меня есть золотое правило: если человек не шарахается прочь, боясь прикоснуться к моей руке, значит, рано или поздно привыкнет.

Постмартин был согбенным седовласым джентльменом, на вид гораздо старше и дряхлее моего отца. Но рукопожатие у него оказалось неожиданно крепкое.

– Так, значит, вы и есть новый ученик, – констатировал он, умудрившись-таки обойтись без укоризненного тона. Я понял, что мы, скорее всего, поладим.

В библиотеке Радклиффа, как и во многих других, видимая часть была лишь верхушкой айсберга. Основное книгохранилище располагалось под площадью Радклиффа, в залах, заполненных книгами и назойливым гулом новейших кондиционеров. Постмартин повел нас по узким коридорам с оштукатуренными стенами, к массивной металлической двери с надписью ВХОД ВОСПРЕЩЕН. Приложил магнитную карточку к считывателю, набрал код, и дверь с громким лязгом открылась. За ней мы увидели точно такой же зал с такими же полками и кондиционерами, как и многие предыдущие. Его отличал лишь офисный стол, на котором в гордом одиночестве стояло нечто напоминающее плод несчастливого брака раннего Макбука и Ай-Би-Эм.

– Это персональный компьютер Амстрад, – пояснил Постмартин. – Думаю, он даже постарше вас.

Усевшись на один из лиловых пластиковых стульев, он включил этот древний агрегат.

– Никаких аппаратных подключений, никаких USB-портов, только дискеты, которые больше уже не выпускаются. Именно в этом его безопасность. Само Безумство, по сути, работает так же. Устройство, которое ни к чему не подключено, просто невозможно… как это сейчас говорят – хакнуть?

Включившийся монитор оказался тревожного зеленоватого цвета. Потом я понял, что он просто монохромный. Дискета внутри аж задребезжала, когда машина распознала ее и начала читать.

– У вас с собой тот экземпляр Principia? – спросил Постмартин.

Я протянул ему книгу. Он принялся неторопливо перелистывать страницы.

– Каждая такая книга у нас в библиотеке имеет свой индивидуальный код, – заметил он. Вдруг перестал листать и указал на текст пальцем: – Посмотрите, здесь одно слово подчеркнуто.

Я глянул. Это было слово regentis.

– Это важно? – спросил я.

– Скоро узнаем, – ответил Постмартин. – Думаю, вам лучше записать.

Я записал regentis к себе в блокнот – и, пока писал, заметил, что Постмартин царапает что-то на листке бумаги, думая, что я не вижу. Как только я закрыл блокнот, он снова принялся листать книгу. Нашел другую отметку, я выписал новое слово – pedem, и опять увидел, как он тайком пишет что-то на своем листке. Это повторилось еще трижды, после чего Постмартин попросил меня прочесть вслух записанные слова.

– Regentis, pedem, tolleret, loco, hostium, – перечислил я.

Постмартин взглянул на меня поверх очков:

– И как вы думаете, что это означает?

– Думаю, то, что номера страниц важнее, чем эти слова, – ответил я.

Постмартин явно приуныл.

– Как вы догадались?

– Я читаю мысли.

Постмартин повернулся к Найтингейлу:

– Это правда?

– Нет, – ответил мой наставник, – он заметил, как вы выписываете номера страниц.

– Вы жестокий человек, констебль Грант, – покачал головой Постмартин. – Несомненно, вы далеко пойдете. Слова, как вы верно поняли, выбираются произвольно, но если их и номера соответствующих страниц выстроить в единую буквенно-цифровую цепь, то они составят уникальный код, который мы предъявляем нашему достопочтенному старцу – и вуаля!

На мониторе Амстрада появился текст отвратительного зеленого цвета: название, автор, издательство, указатель места в хранилище. И список тех, кто брал эту книгу. Последним в нем значился Джеффри Уиткрофт, который взял ее в июле 1941 года и так и не вернул.

– О, – удивился Постмартин, – Джеффри Уиткрофт? Едва ли я назвал бы его бесчестным человеком. Не из тех злодеев, каких вы привыкли ловить. Верно, Томас?

– Вы его знаете?

– Знал, – ответил Постмартин. – Он умер в прошлом году, и мы оба были на похоронах. Правда, Томасу пришлось выдать себя за собственного сына, чтобы избежать подозрений.

– Это было два года назад, – поправил Найтингейл.

– Бог мой, уже два года прошло? – ахнул Постмартин. – А народу было не так уж много, насколько я помню.

– Он был практикующим магом? – спросил я.

– Нет, – ответил Найтингейл. – Посох он получил в 1939 году, но не был признан магом первой степени. После войны оставил магическую практику и занял должность у Магдалины.

– И не какую-нибудь а преподавателя теологии, – добавил Постмартин.

– В колледже Магдалины? – переспросил я.

– Именно, – задумчиво протянул Найтингейл.

Но я догадался первым:

– В этом колледже учился Джейсон Данлоп.

НАЙТИНГЕЙЛ хотел сразу отправиться в Колледж Магдалины, но Постмартин предложил сперва сходить пообедать в «Орел и Дитя». Я подумал, что передохнуть в самом деле пора: Найтингейл берег левый бок и, по правде говоря, выглядел неважно. Он внес другое предложение: нам с ним отправиться в колледж, а потом всем воссоединиться в пабе. Постмартин возразил в том смысле, что мне лучше будет остаться с ним, и пообещал рассказать кое-что важное.

– Ну, если, на ваш взгляд, это необходимо, – начал Найтингейл, не дожидаясь моих протестов.

– Абсолютно, – кивнул Постмартин.

– Что ж, – вздохнул Найтингейл, – если это лучшее, что…

Постмартин заверил его, что только так и следует поступить, а затем мы все вместе пошли к машине, где познакомили доктора философии с Тоби. Тот выскочил из машины, сопровождаемый облаком соответствующего запаха. Я настоял, чтобы Найтингейл сел за руль – тогда мы поедем из паба на машине. И главное, ему не придется идти до колледжа пешком.

– Так вот он, ваш знаменитый охотник за призраками, – сказал Постмартин.

– Знаменитый? А я и не знал, – улыбнулся я.

Постмартин повел меня по узкой улочке, сохранившей полную средневековую аутентичность, вплоть до сточной канавы – каменного водоотвода точно посередине.

– По прямому назначению ее давно не используют, – поспешно заверил меня Постмартин.

Здесь было тесно от многочисленных студентов и туристов, пытающихся не попасть под колеса велосипедов. А велосипедисты, в свою очередь, с веселой непосредственностью порывались сбить и тех, и других.

Я спросил профессора, какова же его роль в запутанной системе законов (в большинстве своем неписаных), которые составляют Магический кодекс Британии.

– Когда вы и Найтингейл сдаете отчеты, – сказал Постмартин, – они попадают ко мне. По крайней мере, та часть, которая в моей компетенции.

– Так вы – его наставник? – спросил я.

– Нет, – усмехнулся Постмартин. – Я архивариус. Я отвечаю за бумаги Самого, а также всех других, менее значимых, когда-либо стоявших на его плечах[27]. Включая вас с Найтингейлом.

После такого погружения в Средневековье было приятно оказаться на Броуд-стрит. Здесь, по крайней мере, были дома Викторианской эпохи и благотворительный комитет Оксфам[28].

– Нам сюда, – сказал Постмартин.

– Ньютон ведь учился в Кембридже, – сказал я. – Как же его документы попали сюда?

– По той же причине, по какой были высланы из Кембриджа его работы по алхимии, – ответил Постмартин. – Старик Исаак, упокоившись, тут же стал для Кембриджа негасимым светочем научной мысли. И там отнюдь не хотели усложнять этот образ другими чертами этой, согласитесь, сложнейшей натуры.

Оксфорд вокруг нас по-прежнему был сплошь тюдоровский, с редкими вкраплениями георгианской пышности. Наконец мы добрались до паба «Орел и Дитя» на бульваре Сент-Джайлс.

– Томаса еще нет, – сказал Постмартин, когда мы устроились, как он выразился, «в уголку». – Это хорошо. А иные разговоры, знаете ли, лучше разговаривать с бокалом шерри в руке.

С детства каждому запоминаются неприятные моменты, когда взрослые, пересиливая себя, затевали неловкие беседы о том, что ты либо и так знаешь, либо предпочел бы не знать вовсе.

Постмартин взял шерри, я ограничился лимонадом.

– Я думаю, вы понимаете, насколько удивительно, что Томас взял ученика? – спросил Постмартин.

– Да, окружающие не оставили у меня на этот счет сомнений, – кивнул я.

– Я полагаю, ему стоило сделать этот шаг раньше, – сказал Постмартин. – Когда выяснилось, что слухи об утрате магии сильно преувеличены.

– Что же выдало ее присутствие? – спросил я.

– На мысль навело то, что Томас начал молодеть, – ответил Постмартин. – Я архивировал отчеты доктора Валида, и те данные, которые доступны моему пониманию, несколько… удивляют.

– Мне пора пугаться? – спросил я. Только-только удалось наконец свыкнуться с мыслью, что мой шеф родился в 1900 году и, по его словам, с начала семидесятых принялся молодеть. Сам Найтингейл считает, что это связано с повышением общего фона магической активности, которое началось с шестидесятых годов. Но особо не переживает и не жалуется – дареному коню в зубы не смотрят. И я его вполне понимаю.

– Если бы я знал, – сказал Постмартин. Сунул руку в карман и достал визитку. Там был номер телефона и, к моему изумлению, адрес в «Твиттере». – Если у вас возникнут какие-то опасения, звоните.

– И что вы тогда сделаете?

– Выслушаю ваши опасения, – ответил архивариус, – со всем возможным сочувствием.

Найтингейл присоединился к нам только через час. Мне пришлось смотреть, как он жадно поглощает светлый эль, и одновременно слушать, что ему удалось выяснить.

А выяснил он следующее: за весь период обучения в университете Джейсон Данлоп ни разу не пересекался с Джеффри Уиткрофтом.

Найтингейл успел также распечатать список всех студентов и преподавателей, находившихся в Колледже Магдалины в тот же период, что и наш приятель Джейсон. Плюс отдельный список студентов, учившихся на курсе у Джеффри Уиткрофта. Получилась пачка бумаги как раз такой толщины, чтобы можно было лупить ею подозреваемого, не оставляя синяков, – если, конечно, вы так себе видите охрану правопорядка. Будучи внесены в ХОЛМС, эти данные автоматически сопоставятся со всеми прочими именами, попавшими туда в ходе «основного» расследования. В отделе убийств под началом у Стефанопулис есть как минимум трое добровольцев, единственная обязанность которых – выполнять именно эту, нудную и долгую, но абсолютно необходимую работу. А кто это делает в Безумстве? Сами знаете кто, и он отнюдь не в восторге от такой перспективы.

Постмартин спросил Найтингейла, каковы его дальнейшие планы.

Поморщившись, мой наставник снова приложился к своей кружке.

– Думаю, стоит запросить оставшиеся формуляры в Эмброуз Хаусе, – сказал он. – Пора выяснить, откуда к нему попали остальные книги.

Найтингейл велел мне свернуть с трассы на развязке номер пять. Свернув, мы проехали через Стокенчерч, милую деревеньку, расположившуюся вокруг огромного медицинского центра, потом повернули налево, на вспомогательную дорогу, которая вскоре перешла в узкую колею, вьющуюся между зеленых стен старомодной живой изгороди.

– Немалая часть территории сдается в аренду местным фермерам, – пояснил Найтингейл, – слева сейчас будут ворота.

Если бы он не предупредил, я проехал бы мимо. Живая изгородь внезапно перешла в каменную стену с широкими коваными воротами. Я остановился, Найтингейл в сопровождении Тоби вышел из машины и открыл замок на воротах огромным железным ключом. Створки распахнулись со зловещим скрипом, как в фильмах ужасов. Наставник помахал мне рукой, в то время как Тоби усердно орошал воротный столб. Я ждал, что Найтингейл сядет обратно в машину, но он, кивнув на подъездную аллею, полускрытую деревьями, сказал:

– Поезжайте, встретимся за углом. Это совсем рядом.

И он был прав: повернув за угол, я увидел прямо перед собой главное здание школы. Колеса «Ягуара» захрустели по гравию. Я выключил мотор и вышел посмотреть поближе.

Было видно, что здание пустует уже лет пятьдесят. Газон и клумбы заросли куманикой, жгучей крапивой, льнянкой и купырем (вы не думайте, это мне потом рассказали, как оно все называется). Сама школа представляла собой серое каменное здание с огромными створчатыми окнами, заколоченными досками. Я ожидал увидеть нечто готическое, но по стилю она больше напоминала особняк эпохи Регентства, сбежавший в сельскую местность и раздавшийся во все стороны, чтобы никакой злобный архитектор не смог изловить его и загнать обратно в привычный узкий фасад. Да, школа пустовала и все же не пребывала в запустении: водостоки явно кто-то прочищал, да и черепицу на крыше кое-где недавно меняли.

Тоби пронесся мимо. Тявкнул пару раз, привлекая мое внимание, а затем скрылся в разросшихся кустах слева от здания. Очевидно, в душе он все-таки был сельским псом. Вскоре подошел Найтингейл.

– Я думал, здесь теперь что-то другое, – сказал я.

– Что, например?

– Не знаю… загородный отель с конференц-залом, спа-центр, реабилитационная клиника для звезд?

– Нет, – ответил Найтингейл, когда я растолковал ему, что такое «реабилитационная клиника для звезд». – Вся эта земля и сейчас принадлежит Безумству, а фермерские арендные взносы идут на обслуживание здания.

– Но почему его не продали?

– После войны все дела были в ужасном беспорядке, – сказал наставник. – Когда наконец удалось разобраться, оказалось, что я теперь единственный, кто обладает здесь хоть какими-то официальными полномочиями. И единолично принимать решение о продаже школы показалось мне несколько самонадеянным.

– Вы надеялись, она откроется снова?

Найтингейл поморщился, как от боли:

– О школе я старался не думать.

– Сейчас за эту землю можно получить кругленькую сумму, – сказал я.

– Думаете, будет лучше, если здесь откроют реабилитационную клинику для звезд?

Пришлось признать, что это вряд ли.

Двери главного входа были крепко заколочены и заперты для верности на огромный висячий замок.

– От него у вас тоже есть ключ? – спросил я.

– А вот теперь, – усмехнулся наставник, – смотрите и учитесь.

Мы прошли мимо входа и остановились чуть левее ведущей к нему лестницы. Отсюда, полускрытая высокой травой, виднелась еще одна лестница, совсем узкая. Она вела к массивной дубовой двери, на которой не было ни замков, ни досок. Как, впрочем, и дверных ручек.

– Перед вами, – объявил Найтингейл, – ночные ворота. Изначально делались для того, чтобы выездные лакеи могли сразу из своих каморок заскакивать на подножку экипажа, пока господа спускаются по лестнице.

– Восемнадцатый век как он есть, – заметил я.

– Именно, – отозвался Найтингейл. – Но мы, ученики, использовали его в несколько иных целях.

Положив ладонь туда, где у всех прочих дверей располагается замок, мой наставник вполголоса произнес что-то на латыни. Раздался щелчок, затем скрип. Найтингейл толкнул дверь, и она открылась.

– У нас был комендантский час, – сказал Найтингейл. – Но, будучи ужасными буянами, мы желали кутить. А сбежать после комендантского часа не так-то легко, особенно если ваши наставники могут поставить на страже самих духов земли и воздуха.

– Серьезно? – переспросил я. – Духов земли и воздуха?

– Так нам говорили, – кивнул Найтингейл. – И лично я в это полностью верил.

– Значит, вы блюли трезвость, – заключил я.

Найтингейл зажег шар-светлячок и шагнул через порог. Я засветил свой, не желая казаться бездельником, и последовал за шефом. Тоби тявкал где-то рядом, но внутрь, похоже, не хотел. «Светлячки» озарили небольшой коридор со стенами из голого кирпича. Примерно такие же я видел в подвалах Безумства.

– До шестого курса, – уточнил Найтингейл. – Ибо, как только мы получали доступ в общую гостиную, старшекурсники делились с нами заклинанием, открывающим ночные ворота. После этого мы могли смело идти пьянствовать. Все, кроме Горация Гринуэя, который был в натянутых отношениях со старостами.

Достигнув перекрестка, мы повернули направо.

– И что же он?

– Погиб в бою на Крите, – ответил Найтингейл.

– Нет, я имею в виду, как ему удавалось улизнуть в паб?

– Кто-то из нас всегда открывал ему дверь, – пожал плечами наставник.

– И что же, учителя так и не просекли, что вы научились сбегать из школы?

Мы дошли до деревянной лестницы, ведущей наверх. Ступеньки тревожно поскрипывали под ногами.

– Разумеется, они знали, – ответил Найтингейл. – В конце концов, все они тоже когда-то учились на шестом курсе.

Мы поднялись на небольшую лестничную площадку с деревянными перилами, и на меня вдруг накатило множество вестигиев: запах лимонного сока, мороженого и мокрой шерсти, топот множества ног. На стенах заблестели медные вешалки для одежды, вдоль коридора протянулись лавки для младших учеников, чтобы те могли переобуться в сменную обувь. Я провел ладонью по перилам, но ощутил не дерево, а грубую бумагу старых журналов с комиксами.

– Эти стены хранят много воспоминаний, – пояснил Найтингейл, заметив, что я остановился.

Призраки, воспоминания – какая, в сущности, разница, подумал я.

Найтингейл открыл потрескавшуюся деревянную дверь, и мы вышли в огромный зал. Наши светлячки, почти бесполезные в таком большом помещении, выхватили из тьмы два массивных лестничных пролета и голые каменные стены с прямоугольными отметинами там, где раньше висели картины. Если бы мы не освещали себе дорогу, то оказались бы в полной, абсолютной темноте.

– Большой зал, – объявил Найтингейл. – Библиотека выше, надо подняться по зловещей[29] лестнице.

Я чуть было не спросил, почему она зловещая, но тут сообразил, что мы сворачиваем налево. Слово sinister на латыни означает «левый» и наверняка является излюбленным мальчишеским школьным подколом, который редко встретишь в школах со смешанным обучением. Да уж, подумал я, если какого-нибудь здешнего бедолагу еще и Декстером[30] звали, то даже представить страшно, как над ним издевались.

Поднимаясь выше, я краем глаза увидел на дальней стене имена, рядами вырезанные на деревянной стене, но не успел ничего спросить: Найтингейл уже поднялся на самую верхнюю площадку. И двинулся дальше, в стылые глубины школы.

Стены здесь были в основном из штукатуренного кирпича, и белесых прямоугольных отметин на них осталось еще больше, чем в зале. Я так часто помогал маме убираться в офисах, что сейчас, увидев характерные полосы на коврах, сразу понял: те, кого мой шеф нанял блюсти здесь чистоту, пылесосили их огромным промышленным «Хувером». И было это последний раз не меньше двух недель назад, судя по осевшей пыли.

Без книг, без стеллажей и вообще какой-либо мебели библиотека почти ничем не отличалась от обычной большой комнаты. Неровный, пляшущий свет наших «светлячков» ее еще увеличивал. Под тканевыми чехлами угадывались очертания картотечных шкафов. В общей библиотеке Безумства стояло два точно таких же. А здесь их было восемь. Найтингейл, к счастью, сразу сказал, что для магической картотеки отведен только один. И добавил «светлячку» яркости, а я откинул чехол и принялся открывать ящики. Пыли там не было совершенно, и вестигиев, как ни странно, почти не ощущалось. Я удивился вслух, и Найтингейл пояснил:

– Это же не магические книги, а книги о магии.

Каталожные карточки были самые обычные: название книги и ее номер напечатаны на машинке, а ниже добавлен от руки список читателей и дат. По пути в Оксфорд мы заскочили в «Райман» и запаслись толстенной пачкой резинок для денег. Теперь я мог складывать нужные карточки в том же порядке, в каком нашел. Я потратил кучу времени, чтобы перелопатить все ящики, и в итоге набил карточками огромный черный мешок для мусора. Думаю, весь шкаф целиком был бы не сильно тяжелее.

– Да надо было просто забрать его, и все тут, – сказал я, и Найтингейл обратил мое внимание на то, что шкаф привинчен к полу.

Перекинув мешок через плечо, я, слегка пошатываясь, двинулся вслед за наставником обратно, в сторону большого зала. И решил-таки спросить, чьи имена видел на стене над лестницей.

– Это, – ответил Найтингейл, – мемориал павшим воинам.

Поманив меня к правой лестнице, он поднял «светлячок» повыше, чтобы было видно самые верхние имена.

– Кампания на полуострове, – указал он на несколько первых. – А это Ватерлоо.

Только одно имя.

Еще полдюжины за Крым, два за мятеж в Индии и еще пара десятков за различные колониальные войны девятнадцатого века. В общей сложности больше, чем за Первую мировую – там всего двадцать.

– С немцами был заключен договор, запрещающий использование магии в военных действиях, – сказал Найтингейл. – Это мы его предложили.

– И наверняка подняли себе рейтинг, – сказал я.

Найтингейл подвел «светлячок» к списку павших во Второй мировой.

– А вот и Гораций, – сказал он, и шар ярко осветил надпись: ГОРАЦИЙ ГРИНУЭЙ, КАСТЕЛЛИ, 21 МАЯ 1941 ГОДА.

– А вон Сэнди, и Чемберс, и Паскаль.

Шар скользил вдоль длинных колонок имен. Здесь были те, кто пал в Тобруке и Арнеме, и в других городах – мне смутно вспоминались уроки истории, где про них рассказывали. Но большинство перечисленных здесь погибло 19 января 1945 года, в месте под названием Эттерсберг.

Положив черный пакет на пол, я засветил собственный «светлячок», достаточно яркий, чтобы можно было разглядеть все помещение. Мемориальные надписи покрывали сверху донизу две его стены. В общей сложности наверняка не одна тысяча имен.

– Вот Донни-Лапчатый, прорвался через блокаду Ленинграда без единой царапины, а потом подорвался на мине. Вот Смити, он высадился с десантом союзников в Дьеппе. Вот Руперт Дэнс, или, как мы его звали, Ленивая Задница…

Найтингейл умолк. Заметив, что на его щеках блестят слезы, я поспешно отвернулся.

– Иногда кажется, что все было так давно, а иногда…

– Сколько? – не выдержал я.

– Две тысячи триста девяносто шесть, – тихо сказал Найтингейл. – Трое из пяти английских магов призывного возраста. А из тех, кто выжил, многие были либо тяжело ранены, либо находились на грани безумия и уже больше никогда не возвращались к магии.

Он повел рукой, и «светлячок», скользнув обратно, завис над его ладонью.

– Думаю, мы слишком углубились в прошлое.

Я свой тоже приглушил и, взвалив на плечо мешок, последовал за шефом к выходу. По пути спросил, кто вырезал на стене эти имена.

– Это сделал я, – ответил Найтингейл. – В госпитале нас заставили выбрать себе какое-нибудь занятие для свободного времени. Я выбрал резьбу по дереву и не стал никому объяснять свой выбор.

– Почему не стали?

Мы свернули в один из технических переходов.

– Врачей и без того тревожило мое угнетенное состояние.

– Но почему вы вырезали эти имена?

– Ну, – сказал он, – кто-то же должен был это сделать, а кроме меня все равно никого не осталось. И потом, я испытывал глупую надежду, что это мне поможет.

– Помогло?

– Нет, – ответил наставник, – не очень.

Мы вышли через кованые ворота и остановились, щурясь на заходящее солнце. Я и забыл, что на улице еще светло. Найтингейл закрыл ворота и спустился вслед за мной по лестнице. Тоби уснул на нагретом капоте «Ягуара», предварительно как следует потоптавшись по нему грязными лапами. Найтингейл нахмурился:

– Зачем мы держим этого пса?

– Он забавляет Молли, – ответил я, скидывая мешок на заднее сиденье. Звук открывающейся дверцы разбудил Тоби – он соскочил с капота, забрался на сиденье и тут же снова уснул. Мы пристегнули ремни, и я включил мотор. Бросив последний взгляд на заколоченные окна старой школы, я развернул машину, чтобы поскорее двинуться отсюда обратно в Лондон.

Было уже темно, когда мы наконец выехали на М25 и влились в стандартную вечернюю пробку. С востока наползали тяжелые серые тучи, и вскоре по лобовому стеклу заплюхали крупные капли дождя. Старомодный рычаг «Ягуара» работал прекрасно, чего отнюдь нельзя было сказать о дворниках.

Найтингейл всю дорогу молчал, отвернувшись к окну. Я тоже не пытался завести разговор.

Мы уже сворачивали на Вествей, когда зазвонил мой мобильный. Я включил громкую связь. Звонил Эш.

– Я вижу ее! – прокричал он. На заднем плане слышался шум толпы и стук подошв по асфальту. Я переключил звук на колонки машины.

– Где ты?

– В клубе «Пульсар».

– А ты уверен, что это она?

– А кто ж еще? Высокая, худая, бледная, с длинными черными волосами. Пахнет смертью, – перечислил Эш.

Я сказал, что еду, и велел ни в коем случае к ней не приближаться. Найтингейл высунул руку из окна, прикрепил на крышу мигалку, и мы начали набирать скорость.

Каждый мужчина твердо уверен в том, что он отличный водитель. Каждый полицейский, которому приходилось вылавливать из луж чьи-нибудь глазные яблоки, знает, что все они себе льстят. Быстрая езда по пробкам – занятие трудоемкое, нервное и чертовски опасное. В связи с этим Лондонская полиция учредила в Хендоне всемирно известную автошколу, в которой преподается комплексный курс продвинутого вождения. Его задача – научить офицеров гонять по городу со скоростью сто миль в час, сохраняя при этом тушку в целости.

Свернув с Вествей на плотно забитую Хэрроу-роуд, я очень пожалел, что не прошел этот курс. Будучи моим шефом, Найтингейл не должен был пускать меня за руль. Но он-то наверняка вообще не знал о такой штуке, как курс продвинутого вождения. А может, даже и о самих экзаменах по вождению, они ведь стали обязательными только в 1934 году.

Я свернул на Эджвер-роуд и понял, что буду тащиться со скоростью двадцать миль в час даже при том, что все вокруг отчаянно пытаются уступить мне дорогу. Решил позвонить еще раз Эшу, пока есть возможность. Сказал ему, что буду через несколько минут.

– Она пошла к выходу, – сообщил Эш.

– Одна?

– Не-а, с ней какой-то парень.

Черт, черт, черт! Накрылась моя «секретная операция». Найтингейл же, в отличие от меня, не поддался панике: достал из бардачка «Эйрвейв» и набрал одним пальцем номер. Впечатляющий прогресс, если учесть, что я научил его этому всего неделю назад.

– Иди за ней, – сказал я Эшу, – но не отключайся. И будь осторожен.

Я рискнул и не стал сворачивать на восток до Мраморной арки: по Оксфорд-стрит можно ездить только автобусам и такси. Плюс напрямую было быстрее, нежели по дурацкой односторонней разметке вокруг Бонд-стрит.

– Стефанопулис тоже едет, – сообщил Найтигейл.

Я спросил Эша, где он.

– Только что вышел из клуба, – ответил тот. – Она впереди, футах в пятнадцати.

– Куда направляется?

– В сторону Пикадилли.

Сопоставив в голове маршрут, я сказал Найтингейлу:

– Шервуд-стрит.

– Двигается на юг, – сообщил Найтингейл сержанту Стефанопулис.

– Что мне делать, если она примется за своего приятеля? – спросил Эш.

Я круто повернул, объезжая автобус, вставший посреди улицы с включенной аварийкой.

Мигалка мазнула голубым лучом по изумленным лицам пассажиров на нижнем этаже.

– Не приближайся к ней, – сказал я Эшу, – мы почти на месте.

– Поздно, – отозвался он, – кажется, она меня заметила.

На курсе продвинутого вождения меня бы отнюдь не похвалили, если б увидели, как я на полной скорости мчусь на красный свет через Оксфорд-Серкус и влетаю на Риджент-стрит так, что аж дым из-под колес идет.

– Тише, – велел Найтингейл.

– Хорошая новость, – раздался в трубке голос Эша, – она отпустила того бедолагу.

– Они уже почти на Денхэм-стрит, – сообщил Найтингейл, имея в виду опергруппу, – люди Стефанопулис оцепляют район.

Я чуть не взвыл, когда впереди водитель «Форда Мондео» (слепой и глухой, не иначе) принялся выезжать с парковки, загородив мне проезд. То, что я ему прокричал, потонуло в вое нашей сирены.

– И плохая новость, – снова заговорил Эш, – она идет ко мне.

Я велел ему бежать.

– Слишком поздно, – сказал он.

В трубке раздалось шипение, затем крик и характерный стук, какой издает мобильник, разбивающийся об асфальт.

Я сделал резкий, почти запрещенный поворот на Глассхаус-стрит, наверняка заработав аплодисменты прохожих. Тоби, впечатавшись по инерции в дверцу, возмущенно взвизгнул. «Ягуар МК2» недаром полюбился и грабителям, и Летучему отряду. Машина Найтингейла словно создана была специально для преследования: как только ее перестало заносить, я вдавил педаль в пол, с ходу разогнался до шестидесяти миль и, проскочив мимо паба «Лестер Армз», вылетел за угол.

И только тогда сообразил, что голубые отсветы, которые я принял за отражение нашей мигалки, были огнями «Скорой». Тут мы все прочувствовали, как хорошо бы сработали современные дисковые тормоза, будь они установлены на нашу машину. Просто отлично бы они сработали: меня бы, например, придушила подушка безопасности. А так я просто отделался болезненным кровоподтеком поперек груди, куда врезался ремень. Но даже не заметил, потому что сразу выскочил из машины и помчался через перекресток, вверх по Шервуд-стрит, догоняя «Скорую». И даже не остановился, когда та притормозила.

С одной стороны Шервуд-стрит находится сводчатая ниша в стене, выложенная унылой керамической плиткой в стиле пятидесятых годов. Создали ее явно для имитации общественной уборной, и подвыпившие граждане, которым ночью внезапно приспичило, наверняка использовали ее соответствующим образом. Как позже установил отдел убийств, похитительница пенисов намеревалась именно туда затащить свою новую жертву с целью спонтанного перепиха и последующей вазектомии.

Эш навзничь лежал на асфальте и корчился от боли, а вокруг столпились озабоченные прохожие, пытавшиеся как-то ему помочь. Везде была кровь – на нем, на озабоченных прохожих, а также на полуметровом железном штыре, торчавшем у него из груди ближе к левому плечу.

Я пробился сквозь толпу при помощи крика «Полиция!» и попытался уложить Эша на бок согласно инструкции по оказанию помощи.

– Эш, – прошептал я, – ну, ведь просил же не подходить к ней близко.

Эш на пару мгновений перестал метаться и взглянул на меня осмысленно.

– Питер, – выдохнул он, – эта сука проткнула меня куском ограды.

6. Императрица удовольствий

Леди и джентльмены, служащие в «Скорой помощи», не склонны к истерии, даром что им ежедневно приходится отскребать от асфальта жертв страшных автоаварий, попыток самоубийства (удачных и не очень), а также граждан, «случайно упавших» на рельсы метро перед поездом. Они, кстати, называются «подколесники». Я как-то спросил, как их называть, если они при этом не попали под колеса. «Люди на рельсах», что ли? Оказалось, нет, все равно «подколесники». Ну, так вот, ежедневно взаимодействуя с чужой болью и чужим горем, человек становится жестче, прагматичнее. Именно этих качеств ждешь от бригады «Скорой помощи» посреди ночи. Женщина-фельдшер, которая приехала на «Скорой», с виду была как раз такой – средних лет, с короткой практичной прической и новозеландским акцентом. Но как только мы тронулись в путь, я заметил, что она начинает терять самообладание.

– Сука! – орал Эш. – Эта сука проткнула меня железкой!

Выломанной, судя по прямоугольному сколу, из изящной викторианской кованой ограды и имевшей фута два в длину. На мой непрофессиональный взгляд, она вошла точно в сердце. Но это не мешало Эшу метаться и вопить.

– Держите его! – прикрикнула фельдшер.

Ухватив Эша за руку, я попытался прижать его к каталке.

– Может, дадите ему какое-то успокоительное?

Фельдшер посмотрела на меня дикими глазами:

– Успокоительное? Да он уже должен был умереть!

Эш вырвал у меня руку и снова ухватился за железку.

– Вытащи! – взвыл он. – Вытащи, это железо, оно холодное!

– Можно вытащить? – спросил я фельдшера.

Это для нее стало последней каплей.

– Вы совсем охренели?

– Железо… холодное. Оно убивает меня, – простонал Эш.

– Ее у тебя вытащат в больнице, – пообещал я.

– Не надо в больницу, – выдохнул Эш. – Мне нужна Река.

– Там будет доктор Валид, он поможет тебе, – заверил я.

Эш перестал корчиться и, ухватив меня за руку, притянул ближе к себе.

– Пожалуйста, Питер, – прошептал он. – К Реке.

Полидори писал, что холодное железо вредоносно для фей и всех, кто в родстве с ними. И либо он просто издевался, либо констатировал, черт побери, очевидный факт. Ибо холодное железо однозначно вредоносно для кого угодно, если проткнуть им насквозь.

– Пожалуйста, – прошептал Эш.

– Я вытащу эту штуку, – сказал я фельдшеру.

Та ответила, что это было бы роковой ошибкой и что если такая идея пришла мне в голову, то я неполноценная личность с чрезвычайно низким интеллектом и выраженной склонностью к самоистязанию.

Я ухватился обеими руками за железный штырь. Он был скользким от крови. Увидев, что я делаю, Эш усилием воли заставил себя замереть. Напугал меня не хруст разрываемой плоти, почти заглушенный воплем Эша. Нет, у меня побежали мурашки от скрежета кости по неровному краю железяки. В жизни не забуду этого звука.

В лицо ударил фонтанчик крови. Я ощутил запах меди, и еще почему-то пахнуло озоном и театральным гримом. Фельдшер подскочила к Эшу, оттолкнув меня в сторону. Машина как раз поворачивала, я потерял равновесие и упал на спину. Она принялась прокладывать бинтами оба отверстия сквозной раны. Бинты набухли от крови еще до того, как она закончила. Было слышно, как она ругается вполголоса.

Эш перестал метаться и умолк. Его бледное лицо уже ничего не выражало. Пошатываясь, я встал и добрел до водительского места. Глянул вперед, на дорогу. Мы ехали вверх по Тоттенхэм-Корт-роуд, то есть до госпиталя оставалось минут пять.

Водитель был примерно моего возраста, белый и худощавый, с одной серьгой в виде черепа и костей. Я велел ему поворачивать, и он в ответ послал меня на хрен.

– Пострадавшего нельзя везти в больницу, – сказал я. – На нем может быть пояс террориста.

– Чего? – не понял он.

– Возможно, у него бомба, – пояснил я.

Он ударил по тормозам, и я по инерции вписался головой в водительское кресло. Фельдшер у меня за спиной закричала от бессильной ярости. Глянув вперед, я увидел, что водительская дверь открыта, а сам водитель улепетывает со всех ног.

Эта ситуация очень хорошо показала, почему не стоит брякать первое, что пришло в голову. Я сел за руль, захлопнул дверцу, завел мотор, и мы понеслись.

Реанимобили Лондонской скорой помощи – это модифицированные микроавтобусы «Мерседес Спринтер». От базовых «Спринтеров» они отличаются огромной кучей медицинского оборудования в салоне и мягкой подвеской, чтобы пациента не растрясло по дороге в больницу. Еще там есть ЖК-мониторы, кнопки и разные рычаги, на которые я забил ради экономии времени. В результате мы, не выключая мигалку и сирену, проскочили мимо Королевского госпиталя и устремились вниз по Гауэр-стрит, к реке.

К этому моменту фельдшер, судя по всему, успела включить свой Эйрвейв и сообщить, что ее автомобиль угнал беглый пациент психиатрической лечебницы, переодетый офицером полиции.

Это совершенно неповторимое ощущение – мчаться на машине «Скорой» с мигалками на крыше и мощной сиреной, которая перебивает звук в наушниках, глушит автомагнитолы в уютных салонах машин и распугивает по тротуарам прохожих. Надо думать, Моисей, когда перед ним расступалось Красное море, чувствовал себя так же, как я здесь, на забитом машинами перекрестке Хай-Холборн и Энделл-стрит. Вырвавшись оттуда, я погнал вниз по Боу-стрит и внезапно словил легкое дежавю, увидев краем глаза строительные леса – здание Королевской оперы еще ремонтировали.

Если ехать на юг со стороны Ковент-Гардена, нетрудно заблудиться. Улицы перегорожены бетонными блоками, дабы умные водители не искали тут лазейки для объезда пробок. Но я два года подряд патрулировал этот район, когда служил в Черинг-Кроссе, и пару объездов все же знаю. Круто повернул направо, на Эксетер-стрит, а затем налево, на Берли-стрит. От этого фельдшер снова начала на меня орать. И очень невовремя: я только-только приноровился к тутошней коварной системе управ- ления.

– Как он там? – крикнул я через плечо.

– Умирает от кровопотери!

На несколько мгновений я влился в поток машин на Стрэнде, а потом, перед встречной пробкой, свернул к Савой-стрит, узенькой улочке, выходящей прямо к реке, к западу от моста Ватерлоо. В центре Лондона сложно найти место для парковки. Люди бросают машины прямо на улице, даже не задумываясь, что мимо может проехать что-нибудь внушительной ширины и высоты, управляемое, мягко говоря, не очень уверенным водителем. Нанесенный мною ущерб в общем составлял, наверно, тысяч двадцать фунтов: содранная краска на кузовах, сбитые зеркала и пара гоночных мотоциклов, которые вообще-то запрещено крепить к крыше автомобиля. Это не считая повреждений самого микроавтобуса, но его я всего лишь поцарапал.

Ракетой вылетев на набережную, я вильнул вправо и погнал к пристани Савой. Доехав, остановил машину и перелез с водительского сиденья в салон. Потрясенная фельдшер с ненавистью таращилась на меня.

Эш еле дышал. Повязка у него на груди сочилась кровью. Я попросил фельдшера открыть дверцу и подумал: вот сейчас она мне точно врежет. Но нет, она отстегнула ремни и распахнула дверцу. Правда, не стала помогать вытаскивать Эша из машины. С носилками возиться было некогда, поэтому я просто взвалил его на плечи и выволок наружу, под моросящий дождь.

Пристань Савой я выбрал по двум причинам. Во-первых, она не работала, то есть не нужно было распихивать лодки, чтобы добраться до воды. А во-вторых, там замечательный покатый пандус, по которому я бы докатил каталку до самой воды, если бы только смог вытащить проклятую штуковину из машины. Но я не смог, а потому пришлось вскинуть неподвижное тело Эша на плечи и ковылять, пошатываясь, до пандуса пешком. Эш парень здоровенный, тяжелый, и я подумал: пока дотащу, на пару сантиметров ниже стану. Перед пандусом есть конструкция типа телефонной будочки, перекрывающая туристам, пьяным и просто хулиганам выход на саму пристань. Я остановился там перевести дух. И вдруг осознал, что завывает не только сирена «Скорой» – к ней добавились несколько других, составив многоголосый йодль. И они быстро приближаются. Оглядев набережную, я увидел голубые огоньки мигалок, движущиеся ко мне с обеих сторон. Глянул за парапет – был отлив, а значит, прыжок вниз с десятифутовой высоты означал приземление на покрытые илом камни. Перевел взгляд на будочку. Как я и помнил, на ее двери висел металлический замок. Лишних разрушений чинить не хотелось, но и времени осторожничать не было. Заклинанием дверь сорвало с петель, и я бросился бегом по пандусу. За спиной уже визжали тормоза полицейских машин, слышались окрики, свист, трескотня раций – словом, обычный шум, возвещающий, что Старина Билл[31] на месте и сейчас с вами разберется.

Я спустился с пандуса и уже бежал по пристани, как вдруг что-то сильно ударило меня поперек бедер. Перила, запоздало сообразил я, летя вниз головой в Темзу.

Богиня Реки может, конечно, гордо заявлять, что «Темза признана самой чистой из европейских городских рек», и все же вода в ней не настолько чиста, чтобы пить. Ощутив во рту ее металлический вкус, я принялся отплевываться. В ярде от меня на воде колыхалась темная фигура – Эш, лежащий навзничь.

Обычно на работу я надеваю «Мартенсы». Они удобные, ноские и, главное, настолько хороши для драки, что любой уважающий себя скинхед или футбольный фанат никогда не наденет другую обувь. Но, с другой стороны, они довольно тяжелые, а это минус, когда находишься в воде. Как только мне удалось их скинуть, я поплыл вперед поглядеть, как там Эш. Он, в отличие от меня, легко держался на воде и дышал вроде бы уже не так прерывисто.

– Эш, – окликнул я, – ты как?

– Гораздо лучше, – отозвался Эш. – Вода солоновата, но зато приятная и теплая.

По мне, так она была ледяная. Оглянувшись через плечо, я увидел своих коллег и соратников, обшаривающих лучами фонариков поверхность воды. Но поскольку все еще шел отлив и нас с Эшем уже отнесло ярдов на двести от берега, бояться было нечего. Ну, как нечего: нас могло вынести в Северное море, я мог утонуть или скончаться от переохлаждения. Либо же все это могло произойти одновременно.

Течение затянуло нас под арки моста Ватерлоо.

– Ты не сказал, что она бледная леди, – сказал вдруг Эш.

– Кто-кто? – не понял я.

– Леди Смерть, – пояснил он и добавил еще какое-то слово на непонятном языке. Наверно, валлийском, хотя кто его знает.

– Эй, – донеслось откуда-то сбоку, – что вы забыли в реке?

Голос был женский, молодой, с выговором среднего класса. А произношение свидетельствовало о том, что родители верили в подход «занимайся прилежно, а не то пожалеешь». Было ясно: перед нами одна из дочерей Матушки Темзы.

– Хороший вопрос, – булькнул я. – Я ехал домой из Оксфорда, тут позвонил Эш и все завертелось. А вы что тут делаете?

– Мы сегодня дежурим, – отозвался второй голос. Нас как раз вынесло из-под моста.

Эш безмятежно плыл, отдавшись на волю течения. Интересно, подумал я, это только мне тяжело вести беседу, пытаясь удержаться в воде вертикально? Ноги коснулось что-то теплое, я обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть выныривающую девушку. В слабом свете фонарей видно было плохо, но я все же разглядел характерный кошачий разрез глаз и волевой подбородок. Все это досталось ей от мамы.

– И кто же вы? Спасатели?

– Не совсем, – ответила девушка. – Сумеешь сам выбраться из реки – молодец. А не сумеешь – достанешься Матушке.

Первая девица тоже вынырнула, встала в воде прямо и ровно, как на табуретке. Вода плескалась на уровне ее талии. На ней был черный костюм для подводного плавания с надписью ORCA[32] поперек груди. Ее я узнал даже при таком освещении. Олимпия, она же протока Каунтерз, одна из младших дочерей Матушки Темзы. А вторая, стало быть, Челси, ее сестра-близняшка.

– Как тебе костюмчик? – спросила Олимпия. – Неопреновый. Высший класс.

– А вы разве не нагишом обычно плаваете? – спросил я, припомнив их старшую сестричку Беверли. Та, когда я в прошлый раз видел ее в воде, плескалась в чем мама родила.

– Размечтался, – фыркнула Олимпия.

Челси вынырнула сбоку от Эша.

– По-моему, я чую кровь, – сказала она. – Эш, ты как?

– Гораздо лучше, – сонно отозвался Эш.

– Думаю, его надо обратно к Маме.

– Он попросил отвезти его к реке, – сообщил я. Ноги уже очень устали, а оглянувшись, я обнаружил, что берег отодвинулся куда-то совсем далеко. Меня несло на середину реки, на быстрину.

– И чего же ты хочешь? Медаль и похвальную грамоту?

– А может, лучше поможете добраться до берега?

– Не-а, так не положено, – сказала Олимпия.

– Но ты не бойся, – добавила Челси, – если захлебнешься и утонешь, мы тебя подберем.

И обе с громким всплеском скрылись под водой.

Я забористо выругался по этому поводу. Если бы зубы не стучали от холода, выругался бы еще забористее. Попытался определить, до которого берега плыть ближе. Это было нелегко, так как отлив вместе с течением нес меня к мосту Блэк-Фрайерс – тому самому, под которым повесили в свое время банкира самого Господа Бога, Роберто Кальви[33]. Так себе предзнаменование, подумал я. Чувствуя, что коченею, отчаянно пытался припомнить курс выживания в холодной воде, который проходил в начальной школе в секции по плаванию. Руки болели, ноги наливались тяжестью, и ни один берег не спешил приближаться.

В Темзе можно расстаться с жизнью совершенно запросто. Из года в год многим несчастным это успешно удается. И я уже начинал опасаться, что могу пополнить их ряды.

Наконец я выбрал южный берег – там пешеходная набережная, есть шанс кого-то встретить и попросить о помощи. А башня Оксо-Тауэр послужит неплохим ориентиром. Я перестал бороться с течением и, собрав последние силы, принялся выгребать к берегу.

Отличным пловцом я никогда не был, но, если есть угроза пополнить собой печальную статистику, организм может прямо-таки подвиги совершать. Мир вокруг словно сжался – в нем не осталось ничего, кроме холодной тяжести мокрой одежды, боли в усталых руках и ледяных волн. Время от времени они злобно хлестали меня по лицу, я задыхался и пытался отплевываться.

«Матушка Темза, – мысленно взмолился я, – ты ведь в долгу передо мной, так верни меня на берег!»

Я с ужасом осознал, что руки уже почти совсем не двигаются, а голову все труднее удерживать над водой.

«Матушка Темза, – воззвал я снова. – Ну, пожалуйста!»

И тут начался прилив. Меня потащило назад, вверх по течению, потом закружило в небольшом водовороте и мягко выбросило на грязный илистый берег. Я полз вверх, оскальзываясь, пока хватало сил, потом перекатился на спину и замер. Так и лежал, пялясь на тяжелые дождевые тучи, подсвеченные тусклым красноватым заревом городских огней, и размышлял о том, что сегодняшняя эскапада будет первым номером в списке того, что я не хочу повторять никогда в жизни. Я так замерз, что не чувствовал пальцев на руках и ногах, но меня трясло, и это было хорошо, ибо я смутно помнил: если при переохлаждении перестал дрожать, значит, пора пугаться. А пока можно было немножко полежать здесь, расслабиться. Может быть, даже подремать, уж очень я устал за сегодняшний день.

Но вопреки тому, что вы, возможно, слышали, в Лондоне почти невозможно валяться и стонать в публичном месте, не привлекая при этом внимания потенциальных добрых самаритян. Даже когда льет дождь.

– Эй, приятель, с тобой все в порядке?

Наверху, на парапете, были какие-то люди. Снизу я видел их перевернутые озадаченные лица. Эти доброжелатели с мобильниками сейчас вызовут по доброте душевной полицию, которая, в свою очередь, по-доброму попросит меня помочь найти негодяя, который угнал машину «Скорой».

Не вмешивайся в дела магов, подумал я, ибо дела эти темны и весьма мокры.

Я всерьез подумывал смыться, пока не поздно, но и фельдшер, и водитель «Скорой» в случае чего легко меня опознают. И потом, я так вымотался, что с трудом мог встать.

– Держись, парень, – донеслось сверху, – полиция уже едет.

Полиция приехала через пять минут – для группы быстрого реагирования очень неплохо. Мне, как положено, выдали теплый плед и посадили на заднее сиденье микроавтобуса, где я сообщил, что преследовал подозреваемого, случайно упал в реку и выплыл на противоположный берег. Они не задали ни одного из обычных вопросов насчет моего воображаемого преступника. Я все гадал почему, пока рядом с полицейским микроавтобусом не затормозил «Ягуар». У Найтингейла уже все было схвачено.

По пути домой, как раз когда мы ехали по мосту Ватерлоо, он спросил, все ли в порядке с Эшем.

– Думаю, да, – ответил я. – Челси с Олимпией, по-моему, нисколько не беспокоились насчет него.

– Отлично сработали, – сказал Найтингейл.

– Мне попадет? – спросил я.

– Попадет, – кивнул он, – но не от меня.

А утром, мерзавец, все равно поднял меня ни свет ни заря и заставил тренироваться вдвое дольше обычного!

ПОСЛЕ занятий я отправился в техкаморку, прихватив с собой списки из Оксфорда. А там кинул их на шезлонг и попытался о них забыть. Вводить такое количество данных нудно до невозможности, и вряд ли стоит времени, которое мне предстоит на это потратить. Но когда я прочитал три письма от Лесли, где та жаловалась на невыразимую скуку, царящую в межсезонье в приморском городке, меня осенила одна гениальная, но абсолютно идиотская идея. Я написал ей в ответ, предложил ради разнообразия забить в систему большое количество нудной информации. Она согласилась, я позвонил в курьерскую службу и заказал отправку документов. Нельзя просто так, без объяснений, взять и попросить Лесли ввести в ХОЛМС какие-либо данные, как бы скучно ей ни было. Пришлось в общих чертах рассказать, кто такой Джейсон Данлоп и как мы начали пробивать его связи с Джеффри Уиткрофтом.

Утерянные книги по магии, – ответила она. – Смерти моей хочешь? Бедная я, несчастная!

Зато теперь не скучно, – написал я. Лесли не удостоила меня ответом.

Доктор Валид прислал несколько jpeg-изображений. На них было что-то вроде кочана цветной капусты, нарезанного тонкими ломтиками, однако подпись гласила, что это мозг Майкла «Костяшки» Аджайи в разрезе. Я увеличил масштаб, и стали видны заметные неврологические повреждения, характерные для гипермагической атрофии. Именно от нее вы умрете, если переборщите с магией. А также если какой-нибудь редкостный ублюдок использует вас, чтобы влезть к вам в мозг и через него колдовать. Второе мы обнаружили при расследовании прошлого громкого дела. Каждому копу известно: доказательства, полученные эмпирическим путем, лучше любых признаний и свидетельств. Ну, не каждому, конечно: многие думают, «эмпирический» – это что-то про Дарта Вейдера и Межгалактическую империю. Но должно быть известно каждому!

Что ж, картинки подтверждали, что с Микки Костяшкой разделались тем же манером, что и с Сайресом Уилкинсоном. Знать бы еще почему.

Я запаковал свои списки и передал их Молли, строго-настрого наказав не кусать курьера, когда тот за ними явится.

Спустившись в гараж, я обнаружил на лобовом стекле «Ягуара» бумажку, заткнутую за дворник. На ней неряшливым (что всегда меня удивляет) почерком Найтингейла было написано: Вождение «Ягуара» без стороннего контроля запрещено до предоставления водительского удостоверения соответствующей категории.

Стало быть, про курсы вождения ему таки известно.

Пришлось взять свой «Форд». Ну и ладно, подумал я, он бензина меньше жрет.

ЧИМ – самая, наверно, крайняя юго-западная точка города, почти на самой его границе. Это еще один типичный пригородный поселок, который, став городской окраиной, быстренько захапал себе железнодорожную станцию, несколько шикарных особняков в поздневикторианском стиле и целую россыпь смежных псевдотюдоровских коттеджей. Чтобы то же самое не произошло и с остальной частью юго-запада страны, здесь была спроектирована зеленая зона. Фотографии Чима украшают офисы проектно-конструкторских бюро всех шести графств, окружающих Лондон, и служат в качестве грозного предупреждения. А ведь он разросся еще до заселения региона чернокожими.

Семейство Аджайи обитало в большом коттедже Эдвардианской эпохи, одном из многих, выстроившихся в ряд вдоль улицы. Из зелени перед домом был лишь чисто символический овальный палисадник, остальную часть двора залили бетоном. Очевидно, чтобы прямо там парковать два внушительных немецких автомобиля. По дому прямо-таки читалась история живущего в нем семейства. Отец с матерью эмигрировали сюда в конце шестидесятых, нашли работу, для которой опыта им хватало с избытком, и приобрели заброшенный старый дом в не очень престижном районе. И теперь на фоне бума недвижимости живут, ни в чем себе не отказывая. Папа – глава семьи и носит костюмы, шитые на заказ. У мамы три мобильных телефона, а спальня ломится от обувных коробок. А дети непременно должны стать или врачами, или юристами, или инженерами – именно в таком порядке, по убыванию престижности профессии.

Дверь открыла девушка примерно моего возраста. Родная сестра погибшего, решил я. Или двоюродная. Тот же широкий лоб, высокие скулы, плоский нос. Лицо, впрочем, более полное и круглое, чем у Майкла. На носу полукруглые очки в черной эмалевой оправе. Открыв дверь и увидев меня, девушка улыбнулась. Но ее улыбка быстро угасла, когда я представился. Одета она была в водолазку и спортивные штаны. Я ощутил запахи пота и полироли для мебели. Оказавшись в холле, я увидел прямо посреди него огромный пылесос «Хувер». На стенах висело множество фотографий в свежеотполированных рамках.

Я спросил, как ее зовут.

– Марта, – ответила она и, заметив, как я вздрогнул, усмехнулась: – Да-да, все верно. Я должна быть на кухне, заботиться о большом угощении[34], – сказала она. – Пойдемте.

Кухня была просторная, с большим дубовым столом, на первый взгляд абсолютно европейская, если бы не ряды всевозможных кастрюль и поварешек, а также множество пластиковых тазиков, полных сушеной трески и листьев маниоки. Все это было чисто по-западноафрикански.

От чая с печеньем я отказался, и мы уселись за дальним концом стола.

– Мама сейчас в больнице, – сказала Марта. – А я пока навожу порядок.

Мне можно было не объяснять. На моей памяти скончалось достаточно маминых родственников, чтобы я успел как следует усвоить схему действий в подобных случаях. Вся родня, едва услышав про гибель Майкла Аджайи, устремится в дом его родителей – и помоги Марте Господь, если здесь не будет стерильной чистоты, когда они явятся.

– Он был старшим сыном? – спросил я.

– Единственным, – с горечью ответила Марта. – У меня есть еще две сестры, они с нами больше не живут.

Я понимающе кивнул. Любимчик родителей, которому достаются все лавры, в то время как сестры работают в поте лица.

– Давно он начал играть джаз?

– Микки-то? Да он всю жизнь его играл.

– И что, хорошо играл?

– Просто потрясающе.

Я спросил, не были ли родители против его решения стать музыкантом, но Марта сказала, что он это от них скрывал.

– Он числился на юридическом факультете Колледжа Королевы Марии, – пояснила она. –   Думал, четырех лет как раз хватит, чтобы стать известным.

А когда слава придет, родителям уже не о чем будет беспокоиться – разумеется, если она придет вместе с богатством. Марта, похоже, разделяла уверенность брата. Я спросил о его личной жизни – там вроде тоже не было проблем. По крайней мере, таких, которых можно было ожидать.

– Белая девушка? – спросил я.

– Ага, – сказала Марта. – Но Шери действительно очень хорошая и к тому же такая, знаете, гламурная, так что родители довольно спокойно ее восприняли.

Марта толком больше ничего не знала о подружке брата, но пообещала расспросить родителей, когда те вернутся. Она не представляла, кто мог враждовать с Микки, и ничего подозрительного в его поведении тоже не замечала.

– Он просто вышел на улицу, – сказала она, – а обратно его привезли мертвым.

КОГДА я ехал из Чима, позвонила мисс Гхош из Союза музыкантов. Она жаждала рассказать мне о новой волне англо-индийского джаза, захлестнувшей Мумбаи. Я не стал перебивать ее – пусть говорит, это все же лучше, чем радио.

– Да, так вот, – спохватилась вдруг она, – был у нас похожий случай. Один член Союза, Генри Беллраш, внезапно скончался сразу после своего концерта. Я почему помню: несколько раз его видела, он выглядел таким крепким и здоровым. Даже бегал в Лондонском марафоне, и все такое прочее…

Она продиктовала его адрес. Уимблдон был как раз по пути, и я решил немедленно туда отправиться. К тому же не было никаких сомнений, что дамоклов меч, повисший над моей головой после угона «Скорой», рано или поздно таки упадет. И приближать этот момент отнюдь не хотелось.

– НЕ УВЕРЕНА, – сказала миссис Беллраш, предложив мне чашечку чая, – что понимаю, зачем вы здесь.

Я взял чашечку вместе с блюдцем (фарфор, наверняка специальный гостевой сервиз) и пристроил на коленях. Поставить ее обратно на кристально чистый стол красного дерева я не осмелился, а уж о том, чтобы крайне неустойчиво приткнуть ее на подлокотнике дивана, не могло быть и речи.

– Иногда случаи внезапной смерти попадают в наше поле зрения, и мы проводим проверку, – пояснил я.

– Чего ради? – спросила миссис Беллраш, изящно усаживаясь в кресло напротив меня. Аните Беллраш, вдове Генри «Трубача» Беллраша, было пятьдесят с небольшим. Одета она была в лиловые широкие брюки и тщательно отглаженную белую шелковую блузку. Волосы у нее были светлые, песочного оттенка, а голубые глаза неприветливо щурились. Она жила в кирпичном коттедже с эркерными окнами, примерно тридцатых годов постройки. Такие коттеджи можно увидеть повсюду на окраинах британских городов. Этот находился в Уимблдоне, и в нем было много добротной дубовой мебели. На столах красовались кружевные салфетки, стулья покрывали цветные чехлы. Завершали картину дрезденские фарфоровые статуэтки в большом количестве. Выглядело по-мещански, но иначе, чем бывает в домах одиноких кошатниц. Возможно, дело было в холодном взгляде серо-голубых глаз миссис Беллраш, но я отчего-то явственно ощущал, что здесь царит мещанство агрессивное, нет, даже воинственное. То самое, которому достало силы и воли завоевать Империю и при этом сохранить способность одеться к ужину со вкусом. Если бы тут осмелился появиться хоть один сборно-разборный выскочка из магазина «Икеа», то наверняка вспыхнул бы сам собою и бесславно сгинул.

– Из-за Гарольда Шипмена[35], – ответил я. – Знаете такого?

– Тот врач, что убивал своих пациентов? – уточнила она. – Ясно. Произвольно проверяете неожиданные смерти для строгой отчетности. И наверняка используете автоматические системы распознавания, для выявления аномальных тенденций.

Было бы неплохо, наверное. Но что-то мне подсказывало, что это не наш вариант, ибо в работе полиции есть одно простое правило: не ищи лишних проблем, они сами тебя найдут.

– Я только собираю данные, – сказал я.

– Конечно, кто-то же должен, – кивнула она. – Берите печенье.

Печенье было хорошее, дорогое, с глазурью из темного шоколада – пятьдесят процентов какао, не меньше.

Генри Беллраш еще в армии научился играть на кларнете. Он вступил в Королевский инженерный корпус и со временем дослужился до майора. После чего, в самом начале двухтысячных, досрочно ушел на пенсию.

– Мы познакомились в армии, – сообщила миссис Беллраш. – Он был блестящим капитаном, как и я. Это было очень романтично. Но в те времена стоило только выйти замуж, и вас тут же увольняли из армии. Пришлось устраиваться на гражданке.

По иронии судьбы, миссис Беллраш устроилась примерно на ту же должность, которую занимала в армии.

– Только, конечно, с гораздо более привлекательной зарплатой, – добавила она.

Я спросил, что это была за должность, но миссис Беллраш отказалась отвечать.

– Это строго секретно, – сказала она. – Вы же понимаете, Закон о государственной тайне и все такое прочее.

Она умолкла и отхлебнула чай. Потом взглянула на меня поверх чашки:

– Так что вы хотели узнать о смерти моего мужа?

Если кто и был счастлив на пенсии, так это Генри Беллраш. У него был дом с садом, любящие внуки, туры за границу – и конечно, любимая музыка. Иногда он вместе с друзьями играл в одном местном пабе, исключительно для собственного удовольствия.

– Но он состоял в Союзе музыкантов, – заметил я.

– Таков уж был Генри, – сказала она, – он ведь вышел в офицеры из рядовых и всегда ощущал духовное родство с простыми людьми.

– А вы не замечали в его поведении ничего странного? – задал я стандартный вопрос.

– Например? – слегка насторожилась она.

– Задержки допоздна, неожиданные отлучки без объяснений, забывчивость, – перечислил я. Без всякого результата. –   Смена характера расходов? Необычные счета, выписки по кредитным картам?

Вот теперь попал: миссис Беллраш взглянула мне в глаза и тут же отвела взгляд.

– Он регулярно делал покупки в одном магазине в Сохо, – сказала она. – Даже не пытался скрывать от меня эти расходы, и в выписках по кредиткам они отражены. А после смерти Генри я нашла в его кошельке несколько чеков.

Я спросил, откуда именно.

– Из «Чулочка», – ответила она.

– Это же бутик женского белья?

– Вы его тоже знаете?

– Да проходил однажды мимо, – ответил я.

На самом деле я как-то раз целых десять минут пялился в витрину этого бутика, но это было в три часа ночи, я дежурил и умирал со скуки.

– А вы уверены, что он не вам подарок готовил?

– Я совершенно уверена, что никогда не получала таких смелых подарков, как, например, алый корсет «Элоэтта» из натурального шелка и атласные трусики к нему, – ответила она. – Не то чтобы я была против. Меня бы такой подарок шокировал, да, но вряд ли мне было бы неприятно.

Люди не любят говорить об умерших плохо, даже если те были негодяями. А уж о близких и любимых тем более. Сознательно забывают все плохое, что сделал им покойник: да и зачем это помнить? Он ведь все равно уже больше так никогда не сделает. Поэтому следующий вопрос я задал максимально нейтральным тоном:

– Вы полагаете, у него была связь на стороне?

Миссис Беллраш встала и, подойдя к антикварному столику, взяла с него конверт.

– Учитывая специфику этих покупок, – сказала она, протягивая конверт мне, – я не могу найти другого объяснения. А вы?

В конверте оказалась пачка чеков, большей частью напечатанных обычным кассовым аппаратом, но было и несколько товарных, выписанных от руки – как я понял, нарочито старомодным почерком. У этих наверху стояло название: «Чулочек»

Он мог быть и трансвеститом, подумал я, но оставил эту мысль при себе.

Джакомо Казанова, первый жеребец Италии, прибыв в Лондон, обнаружил, что одна из его экс-любовниц, родившая от него дочь, скрывается в Карлайл-Хаусе на Сохо-сквер, бывшей резиденции герцога Солзбери. Женщину звали Тереза Корнелис[36], и за заслуги в области распутства, кутежей и великолепной меблировки она получила имя Императрицы Удовольствий.

Карлайл-Хаус стал первым в Лондоне клубом для избранных. За скромный взнос там можно было насладиться оперным пением, вкусными блюдами и, по слухам, уединиться в приятной компании. Именно Тереза положила начало священной традиции Сохо: собрать толпу народа, напоить как следует, а потом ободрать как липку. Но, увы, устраивать приемы она умела гораздо лучше, нежели считать деньги, и вот через двадцать лет, успев дважды обанкротиться и дважды восстановить состояние, умерла в нищете и одиночестве в долговой тюрьме.

Взлет и падение Терезы Корнелис доказывают три вещи: плата за грехи бывает очень высока, от оперы лучше просто отказаться, а свой портфель ценных бумаг не вредно разнообразить. Это приняла к сведению другая итальянка, Габриэлла Росси, ребенком приехавшая в Лондон в 1948 году в качестве беженки. Карьеру она начала с галантерейной лавки, а потом открыла первый магазин сети «Чулочек». И стала получать прибыль от платы за грехи, хоть и исполненные вкуса, отказалась от оперы и всегда следила за своими ценными бумагами. Умерла она в 2003 году, имея титул кавалерственной дамы, пожалованный за служение женским капризам, и оставила после себя сеть бутиков роскошного белья.

Администратором филиала в Сохо оказалась худенькая светловолосая женщина с невероятно тонкими запястьями, в строгом брючном костюме, под которым, впрочем, не было блузки. Она откровенно удивилась, когда я показал удостоверение и спросил, не помнит ли она Генри Беллраша. А услышав предположение, что он покупал корсет для себя, просто расхохоталась.

– Очень сомневаюсь, – сказала она, отсмеявшись. – У этого корсета «винтажная» талия, если его затянуть, она будет дюймов на десять уже бедер. Вряд ли мужчина сможет надеть что-то подобное.

Магазин был оформлен со вкусом: старинные стеллажные полки и шкафчики придавали помещению комфортную атмосферу, в которой даже англичанки могут насладиться примеркой кружевного белья, зная, что им его подадут с поклоном, «как в старые времена». Одну стену украшали фотографии девушек, черно-белые или в приглушенных цветах, характерных для пленок шестидесятых годов. Девушки были полуобнаженные либо в корсетах и кружевных трусиках, которые наверняка кружили голову еще моему папе. Одной из них была знаменитая работа Морни – портрет Кристин Килер[37], где она сидит верхом на стуле с высокой спинкой, неудобном даже на вид. Некоторые фото были с автографами, я даже узнал один – Расти Гейнор, легендарная королева лондонского стриптиза эпохи шестидесятых.

Администратор внимательно просмотрела мои чеки.

– Точно не для мужчины, – покачала она головой, – не те размеры. Однако, судя по списку покупок, речь идет о девушке крепкого телосложения. Я думаю, эти вещи покупали для выступления на сцене.

– Какого выступления?

– В стиле бурлеск, – пояснила она, – уж это точно. Возможно, для одной из девочек Алекса. Я имею в виду Александера Смита, импресарио из клуба «Алая Кошечка». У него идеальный вкус.

– То есть для стриптиза? – переспросил я.

– О нет, – покачала головой администратор, – это совсем другое.

КАК я понял, танец в стиле бурлеск отличается от стриптиза классом шоу.

– У нас нет шестов на сцене, – сказал мне Александер Смит, импресарио бурлеск-постановок. Это был худой господин с узким лисьим лицом, в старомодном коричневатом костюме а-ля семидесятые. Впрочем, без галстука-селедки – нужно же знать меру. Вместо него был широкий лиловый «эскот», из нагрудного кармана выглядывал такой же платок, а носки, вероятно, были шелковые и того же оттенка. Александер Смит был так похож на гомосексуалиста, что я не сильно удивился, узнав, что у него есть жена, дети и даже внуки. Ни один гей не станет так тщательно наряжаться под гея. Он с радостью показал мне фото своей «мегеры» с малышками Пенелопой и Эсмеральдой и объяснил, почему считает стриптиз дьявольским изобретением.

– Это выдумка самого Вельзевула! – заявил он. – Идея стриптиза в том, чтобы под музыку снимать с себя одежду. В этом нет настоящей чувственности, клиенты хотят, чтобы девушка сняла трусики, девушка хочет получить деньги. Трах-бах-бам, мерси, мадам!

На заднем плане фигуристая белая девушка на малой сцене крутила бедрами под кавер-версию Baby’s got black в исполнении группы Lounge against the machine. На девушке были обтягивающие легинсы и свободный розовый топ. Ни трусиков, ни того, что под ними, видно не было, но я все равно пялился на нее как загипнотизированный. Заметив мой взгляд, Смит обернулся через плечо.

– Это искусство обаяния, – сказал он, – и чувственности. На такое шоу даже маму можно пригласить.

Нет уж, подумал я, мою точно нельзя. Она чужда постмодернизма.

Я показал Смиту фотографию Генри Беллраша, полученную от его вдовы.

– Это Генри, – кивнул Смит. – С ним что-то не так?

– Он часто здесь играл? – с ходу спросил я.

– Он – истинный маэстро, – сказал Смит. – Музыкант. Прекрасный, великолепный корнетист. Выступает у нас вместе с прелестной девушкой по имени Пегги. Это шоу высшего класса – на сцене только он с корнетом и она. Она танцует под его музыку. Ей достаточно снять перчатку, чтобы полностью приковать к себе внимание публики. Когда она остается топлесс, зрители громко вздыхают – они знают, что на этом шоу окончено.

– Их связывали только деловые отношения? – спросил я.

– Вы все время говорите в прошедшем времени, – заметил Смит. – С ним действительно что-то случилось?

Я объяснил, что Генри Беллраш скончался и я по долгу службы выясняю обстоятельства.

– Как это прискорбно, – покачал головой Смит. – А я-то все думал, куда они пропали. А что касается вашего вопроса – да, их отношения носили исключительно деловой характер. Ему нравилось играть, а ей – танцевать. Думаю, больше между ними ничего не было.

Да, а еще ему нравилось покупать ей костюмы. Вероятно, он так инвестировал в дальнейшее сотрудничество. Интересно, подумал я, вдове рассказать или лучше не стоит?

Я спросил Смита, нет ли у него официальных фото с выступлений этой загадочной Пегги. Он сказал, что здесь, в клубе, точно нет, но где-нибудь наверняка есть.

Потом я спросил, когда было их последнее шоу. Оказалось, в начале месяца, меньше чем за сутки до внезапной смерти Беллраша.

– Они выступали здесь? – спросил я. Четырнадцать дней – это слишком долго, вестигии давно могли выветриться, и все же проверить стоило.

– Нет, – ответил Смит, – берите выше. Их шоу было частью нашего Летнего бурлеск-фестиваля в «Кафе де Пари». Мы проводим его ежегодно, чтобы поближе познакомить публику с нашим жанром.

Я вышел на улицу и стоял моргая, пока глаза после темного клуба привыкали к неяркому предвечернему свету. Но в себя прийти не успел – на меня спикировала Симона Фитцуильям.

– Констебль! – просияла она, подхватив меня под руку. – Вы снова в моих краях, какими судьбами на этот раз?

Боком я почувствовал мягкость и тепло ее руки. Вдохнул ароматы жимолости и карамели.

Объяснил ей, что продолжаю расследовать подозрительные смерти.

– Включая гибель несчастного Сайреса? – спросила она.

– Боюсь, что так.

– Что ж, я твердо решила оставить прошлое в прошлом, – сказала Симона. – Сайрес бы тоже не хотел, чтобы я раскисала. Он верил в то, что жить надо сегодняшним днем, да еще в двойную бухгалтерию. Но ведь если бы все жили по одним и тем же правилам, это было бы так скучно! Ну, так куда вас теперь ведет след?

– Мне нужно осмотреть «Кафе де Пари», – ответил я.

– О! – воскликнула она. – Я сто лет не была там! Возьмите меня с собой, я буду вашим верным помощником!

Ну, как я мог отказать?

Чтобы попасть в «Кафе де Пари», я соврал, что отдел по контролю за ночными клубами уполномочил меня провести спонтанную проверку. Пообещал управиться за пять минут. Дежурный администратор либо поверила, либо ее зарплата не стоила того, чтобы проявлять излишнюю дотошность.

Внутри царило буйство красок: позолота, алый бархат и ярко-синие гардины. В одном конце овального зала была шикарная лестница с расходящимися пролетами, в другом – небольшая сцена. Круговой балкон, нависающий над головой по всему периметру зала, неприятно напомнил Королевскую оперу.

– Здесь прямо-таки чувствуешь, как оживает история, – шепнула Симона, сжав мой локоть. – Сам принц Уэльский любил бывать здесь время от времени.

– В таком случае, надеюсь, еда здесь макробиотическая, – сказал я.

– А что это значит?

– Ну, фасоль там, рис… – начал я объяснять и запнулся: понял, что сам не знаю, что это такое. –   Здоровая еда, в общем, – сказал я.

– Ну, нет, такое не для принца, – улыбнулась Симона и вдруг шагнула вперед, встав со мной лицом к лицу. –   Здесь нужно танцевать, – заявила она.

– Но музыки же нет, – возразил я.

– А мы можем напевать себе под нос, – сказала она. – Только не говорите, что вы не умеете!

– Мне сперва надо осмотреть сцену, – напомнил я. Не столько ей, сколько себе.

Симона попыталась сделать вид, что надулась, но уголок рта предательски дернулся, смазав обиженное выражение.

– Когда полиции работа предстоит, – сказала она, – у всех констеблей разнесчастный вид[38].

На крошечной сцене еле-еле помещался кабинетный рояль. Сюда еще могли втиснуться максимум трое музыкантов, и то если они стройные. Я категорически не мог представить, как Пегги с ее пышными формами умудрялась демонстрировать здесь свое искусство, не падая со сцены. О чем и сказал Симоне.

– Хм, – отозвалась та, – мне кажется, эта сцена выдвигается вперед и становится просторнее. Наверно, в театрах это называется «выдвижная сцена». Ну, точно, я помню, они ее выдвигали и какая-то группа там играла.

Я чувствовал их. Вестигии, слоями въевшиеся в стены «Кафе де Пари»: отголоски смеха, запах чая, обрывки мелодий. И внезапный, резкий привкус крови на языке. Словно я очутился в старом храме, где столько событий и жизненных историй переплелись вместе, что выделить что-то одно уже невозможно. По крайней мере, что-то свежее. Вестигии не «записываются» на предметы, как музыка на пленку или винил. Они больше похожи на воспоминания или обрывки снов: чем усерднее пытаешься их уловить, тем быстрее они ускользают.

Вспышка, кирпичная пыль в воздухе – и звенящая тишина. Я вспомнил: «Кафе де Пари» бомбили во время «Лондонского Блица». Тогда здесь погибли почти все музыканты, в том числе легендарный Кен Джонсон. Вот, значит, откуда тишина. Этот сукин сын Полидори непринужденно упоминал о бездне одиночества, которую он ощутил, находясь вблизи общего чумного могильника.

– Вы обещали мне танец, – напомнила Симона.

Вообще-то я ничего не обещал, но тем не менее обнял ее, а она прижалась ко мне теснее. Мы неловко топтались на одном месте, и она начала мурлыкать себе под нос какую-то мелодию. Я никак не мог разобрать, какую именно. Рука Симоны на моей талии сжалась крепче, я начал возбуждаться.

– Смелее, – шепнула она.

Я начал потихоньку тереться об нее. На миг как будто снова очутился на танцполе «Брикстонской Академии» с Лизой Паскаль, которая жила в Стоквелл-Парк-Истейт и всерьез вознамерилась стать моей первой женщиной. Но в итоге ее просто вывернуло наизнанку на тротуаре около Астория-парк, а я уснул мертвым сном на диване в гостиной ее мамаши.

И тут я услышал. Вступление Джонни Грина, но в свинговой аранжировке, а потом, словно бы издалека, донесся голос. Он пел: В моем сердце грусть и печаль/ Я тоскую лишь о тебе.

Симона, будучи сильно ниже меня ростом, прижалась щекой к моей груди, и только тогда я понял, что сам мурлычу себе под нос, а она напевает в унисон. Аромат ее духов мешался с вестигиями – с запахом пыли и тишиной, а слова я различал так хорошо, что мог тихонько подпевать: Почему ты не замечаешь/ Я с тобой, телом и душой.

Симона вздрогнула. Потом обняла меня за шею и, притянув мою голову к себе, прошептала на ухо:

– Отвези меня домой.

МЫ практически пулей вылетели из машины, едва доехав до Бервик-стрит. Симона открыла дверь подъезда заранее приготовленными ключами. За дверью обнаружилась крутая узкая лестница, покрытая грязным ковролином. На потолке висела лампочка в сорок ватт, автоматический выключатель был из тех, что всегда выключаются раньше, чем успеваешь подняться. Я шел вслед за Симоной уже по третьему пролету лестницы, огибающей некую странную конструкцию, сооруженную, наверно, еще в пятидесятые, когда здесь жили французские горничные. Лестница действительно была очень крутая, и я уже начинал выдыхаться, однако виляющие бедра Симоны звали меня за собой. Последний пролет, и мы выбрались на крышу. Я краем глаза успел заметить кованый парапет, густо разросшиеся цветы в горшочках, небольшой столик под сложенным бело-голубым зонтиком. А потом мы принялись яростно целоваться, Симона вцепилась мне в ягодицы, дернула на себя, и мы упали на матрас.

Если говорить начистоту, невозможно стянуть узкие джинсы, сохраняя достойный вид. Особенно если рядом прекрасная женщина, которая одной рукой обнимает вас за талию, а другую запустила вам в трусы. В итоге все равно будете бешено дрыгать ногами, пытаясь скинуть наконец проклятые штаны. Я, будучи джентльменом, помог Симоне освободиться от легинсов. А вот вся остальная одежда могла и подождать – Симона не была настроена на долгую прелюдию. Она оседлала меня и нанизалась до самого основания. Казалось, мы трахались целую вечность, но в какой-то момент я поднял глаза и увидел, как она чуть подалась назад, уперевшись поясницей мне в ладони. Убывающая луна глядела на нас из-за ее плеча. Симона запрокинула голову, вскрикнула, и мы кончили одновременно.

Потом она без сил рухнула на меня, уткнулась лицом мне в плечо, взмокшая и горячая.

– Трахни меня, – сказал я.

– Что, опять? – улыбнулась она. – А ты ненасытный!

Я тут же завелся снова, ибо ничто так не воодушевляет мужчину, как лесть. Да, мы до такой степени легковерны, когда речь заходит о сексе. Было холодно, и я, переворачивая ее на спину, начинал уже дрожать. Она призывно раскинула руки, но я начал целовать ее, медленно спускаясь губами от груди к животу, до пупка. Она обхватила руками мою голову, пытаясь направить ниже, но я вывернулся. Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей – таков мой девиз. В конце концов я прижался губами туда, куда она хотела, и не поднимал головы до тех пор, пока она не задрала ноги вертикально и не свела колени. А потом проделал свой скользкий путь обратно к ее губам. И снова вошел в нее. Лодыжки Симоны скрестились у меня на спине, руки, как змеи, обвили мне плечи, и способность ясно мыслить надолго меня покинула.

Наши тела разъединились с влажным «чпоком», и какое-то время мы лежали, остывая, и вдыхали ночную прохладу. Потом Симона поцеловала меня долгим, жадным поцелуем и поднялась с матраса.

– Сейчас вернусь, – сказала она.

Я смотрел, как она, покачивая бледными полными ягодицами, прошла по крыше и скрылась за дверью. Света луны и фонарей вполне хватало, чтобы разглядеть сад, разбитый здесь. По мощным плитам под ногами и парапету высотой по пояс было видно, что устраивали его капитально. По углам крыши стояли деревянные кадки, в каждой росло что-то среднее между гигантским цветком и карликовым деревом. Матрас, на котором я лежал, при ближайшем рассмотрении оказался обтянут полиэтиленовым чехлом и был, несомненно, половинкой садового дивана. Остывающий полиэтилен начинал холодить мою голую задницу. Да я и весь уже озяб.

Снизу доносились приглушенные голоса, отдаленный шум вечеринки – обычные звуки вечернего Сохо. Внезапно я очень остро осознал тот факт, что лежу в чем мать родила на крыше дома посреди Лондона. И подумал: только бы сейчас никто не вызвал сюда группу воздушной поддержки на вертолете, иначе у меня есть все шансы стать звездой «Ютуба» в ролике «на крыше и без трусов».

Я уже почти решил встать и одеться, но тут вернулась Симона с пледом и старомодной плетеной корзинкой для еды с надписью «ФМ» на боку. Корзинку она шмякнула рядом с матрасом, а пледом накрыла меня.

– Замерз, – улыбнулась она.

– Конечно, бросила меня одного на крыше, – возмутился я, – я чуть не закоченел! За мной уже хотели высылать спасательный вертолет.

Симона обняла меня, согревая, и мы так просидели некоторое время. А потом решили исследовать содержимое корзинки. Это оказался набор для пикника от «Фортнум и Мейсон»[39], самый настоящий – с термосом горячего шоколада, бутылкой коньяка «Хайн» и кексом «Баттенберг» в пергаментной обертке. Неудивительно, что Симона так долго ходила.

– Это что, твой стратегический запас?

– Люблю заранее подготовиться.

– А ты знала, что Казанова, когда бывал в Лондоне, жил где-то здесь? – спросил я. – И, отправляясь на любовное свидание, клал в переметную суму яйца, тарелки и спиртовку? – Моя ладонь скользнула по крутому холму ее теплой груди. – Таким образом, где бы он ни провел ночь, на завтрак всегда имел яичницу.

С этими словами я поцеловал ее в губы и ощутил вкус шоколада.

– Никогда не думала, что Казанова был бойскаутом, – улыбнулась Симона.

Укутавшись в плед, мы глядели, как луна опускается за крыши Сохо, ели кекс и слушали полицейские сирены, завывающие на Черинг-Кросс-роуд и Оксфорд-стрит. А потом, отдохнув немного, занялись бешеным сексом и не успокоились до тех пор, пока то, что заменяет в Сохо рассветный птичий хор, не возвестило наступление нового дня.

Думаю, старина Джакомо оценил бы.

7. Так похоже на любовь[40]

Сэр Роберт Марк был Комиссаром Лондонской полиции с 1972 по 1977 год и прославился двумя вещами: рекламой шин «Гудиер», где говорит фразу «Я уверен, это основной вклад в безопасность дорожного движения», и операцией «Земляк», в ходе которой выявил факт коррупции внутри своего ведомства. В те времена, которые «Дейли мейл» называет старыми и добрыми, всякий сознательный коп мог увеличить свой доход втрое, просто протянув руку в нужный момент, и за небольшую мзду вооруженный грабитель оставался на свободе. Нет, справедливости ради нужно сказать, что «виновного» всегда старались найти и посадить – ведь главное, чтобы правосудие восторжествовало. Так вот, Комиссар Марк этого отнюдь не одобрял. И организовал самую масштабную антикоррупционную кампанию за всю историю Лондонской полиции. Вот почему именно его именем полицейские наставники пугают своих неопытных подопечных. Ведите себя достойно, молодые люди, а не то явится ужасный сэр Роберт Марк и вышвырнет вас со службы. Наверно, именно поэтому нынешний Комиссар распорядился повесить портрет сэра Роберта у себя в приемной так, чтобы тот глядел со стены прямо на посетителей, ожидающих в неудобных зеленых креслах. В данный момент – на нас с Найтингейлом.

Если вы младший офицер полиции, то ничего хорошего от встречи с Самим ждать не приходится. В прошлый раз оказавшись в его кабинете, я принес присягу ученика волшебника. Теперь же сильно подозревал, что выговор – самое малое, что меня ждет. Найтингейл сидел рядом, читал «Телеграф» и казался вполне спокойным. На нем был летний светло-коричневый костюм марки «Дэвис и сын», либо совершенно новый, либо, что более вероятно, сохранившийся с незапамятных времен и вновь вошедший в моду. Я же надел форму, ибо, когда констеблю светит разнос от начальства, форма – его союзник. Особенно если она до хруста отглажена Молли, для которой малейшая складочка на брюках – опасное оружие, способное ударить в любой момент.

Секретарша открыла нам дверь кабинета.

– Комиссар ждет вас, – сказала она. Мы встали и отправились получать по заслугам.

Вопреки ожиданиям, кабинет Комиссара не слишком впечатляет. Ковер, правда, недешевый, но ни он, ни деревянные панели не в состоянии оживить унылый серый бетонный костяк Нового Скотленд-Ярда, построенного в середине шестидесятых. Но в Лондонской полиции служит больше пятидесяти тысяч человек, ее бюджет составляет четыре с половиной биллиона фунтов, а отвечает она абсолютно за все, от борьбы с хулиганством в Кингстоне до обеспечения безопасности Уайтхолла. Так что кабинет Комиссара вполне может пережить такой вид.

Комиссар ждал нас, сидя за столом. На голове у него была форменная фуражка, и только увидев ее, я осознал, насколько глубоко мы вляпались. Мы подошли ближе к его столу, и Найтингейл явственно дернул рукой, словно собираясь отдать честь. Комиссар даже не шелохнулся. Не пожал нам руки, не предложил присесть.

– Старший инспектор Найтингейл, – сказал он, – я полагаю, вы имели возможность ознакомиться с рапортами, касающимися событий ночи прошлого понедельника?

– Да, сэр, – ответил Найтингейл.

– Вам известно о жалобах от сотрудников Лондонской службы скорой помощи и о содержании предварительного отчета Комитета по профессиональной этике?

– Да, сэр.

Я вздрогнул. Комитет по профессиональной этике, эти монстры в человеческом обличье, бродят среди нас, вселяя суеверный ужас в простых копов. Если вы – вот как я сейчас – ощутите за спиной леденящее дыхание Комитета, первым делом надо определить, какая из его голов дышит вам в затылок. В моем случае это вряд ли отдел по борьбе с коррупцией или отдел служебных расследований, ибо угон машины «Скорой помощи» сойдет скорее за преступную глупость, чем за глупое преступление.

По крайней мере, хотелось бы, поскольку в этом случае мной будет заниматься отдел по контролю за противоправными действиями в отношении граждан. Его задача – разбираться с сотрудниками, по вине которых на Лондонскую полицию подают в суд… ну, например, врачи «Скорой», получившие психологическую травму.

– Вы подтверждаете вашу оценку действий констебля Гранта в ту ночь?

– Да, сэр, – кивнул Найтингейл. – Я подтверждаю, что констебль Грант, находясь в затруднительной ситуации, оценил ее правильно и предпринял быстрые и решительные действия с целью предотвратить гибель гражданина Эша Темза. Если бы он не вытащил из раны железный прут или, вытащив, не отвез пострадавшего к реке, последний, несомненно, скончался бы – в лучшем случае от потери крови.

Комиссар посмотрел на меня в упор, и я перестал дышать. Но сам осознал это, только когда он снова перевел взгляд на Найтингейла.

– Я оставил вас на руководящей должности вопреки состоянию здоровья только потому, что был убежден: вы единственный старший офицер, чья квалификация позволяет заниматься «особыми» случаями, – сказал он. – Я совершил ошибку?

– Нет, сэр, – твердо ответил Найтингейл. – До тех пор, пока констебль Грант не закончит обучение, я остаюсь единственным офицером Лондонской полиции, имеющим соответствующую квалификацию. И поверьте, сэр, меня это тревожит не меньше, чем вас.

Комиссар кивнул:

– Итак, поскольку действия Гранта вызваны обстоятельствами, которые не оставили ему иного выбора, я готов списать данную ситуацию на недостаточное руководство с вашей стороны. Это повлечет устный выговор с занесением в ваше личное дело.

С этими словами Комиссар снова уставился на меня. Чтобы было не так страшно, я тут же нашел деревянную панельку позади него и прикипел к ней взглядом.

– Принимая во внимание вашу неопытность и то, что вам пришлось действовать по своему усмотрению в ситуации, которая… – он задумался, подбирая слова, – не вполне укладывается в рамки обычной работы полиции, я хотел бы напомнить, что вы принесли присягу не только констебля, но и ученика мага. И были предупреждены, что от вас в этой роли будут ожидать нестандартных действий. Поэтому в данном случае никаких дисциплинарных взысканий не последует, как и занесения в личное дело. Однако я бы хотел, чтобы в дальнейшем вы проявляли в работе больше осторожности и дипломатичности, а также постарались свести к минимуму порчу имущества. Вы меня понимаете?

– Да, сэр, – ответил я.

– Порча имущества, – продолжал Комиссар, обращаясь теперь уже к Найтингейлу, – включая автомобиль «Скорой помощи», подлежит возмещению не из общего бюджета Лондонской полиции, а из собственных средств Безумства. Как и любые судебные издержки, которые могут возникнуть в ходе гражданского процесса, начатого против Лондонской полиции. Это тоже понятно?

– Да, сэр, – хором сказали мы.

От облегчения меня прошиб пот. Единственная причина, по которой я избежал вызова в суд на дисциплинарное слушание, – то, что Комиссару, возможно, не хотелось объяснять Управлению Лондонской полиции, почему это констебль фактически взял на себя функцию руководителя оперативного отдела. Да у любого адвоката из Федерации полиции были бы именины сердца по поводу «недостаточного руководства со стороны непосредственного начальника» – Найтингейл-то все еще на больничном. Прибавьте к этому возможный риск для здоровья и жизни, который возник из-за необходимости прыгнуть в Темзу посреди ночи.

Я был уверен, что инцидент исчерпан. И ошибся. Комиссар нажал на кнопку селектора и сказал:

– Пригласите.

Посетителей я узнал сразу. Один был белый мужчина средних лет, невысокий и поджарый. В голубом костюме в тонкую полоску из «Маркс и Спенсер» он смотрелся прямо-таки франтом. Галстука на нем, впрочем, не было, а шевелюра наверняка сопротивлялась расческе с упорством живой изгороди. Оксли Темза, мудрейший из сыновей Батюшки Темзы, его главный советник, агент по связям с общественностью и специалист по разборкам. Искоса глянув на меня, он уселся в предложенное Комиссаром кресло справа от его стола.

Второй была красивая светлокожая дама с острым носом и чуть раскосыми глазами. На ней был черный строгий костюм от Шанель: юбка и жакет. Если сопоставить его по классу с машиной, это была бы машина, которая разгоняется до шестидесяти миль меньше чем за четыре секунды. Леди Тай, любимая дочь Матушки Темзы, выпускница Оксфорда. Решала, у которой всегда все схвачено. Она явно была рада меня видеть, и ничего хорошего это не сулило. Леди Тай села рядом с Оксли, и я понял: выволочка еще не окончена, и сейчас будет Часть Вторая, Индивидуальная.

– Думаю, вы знакомы с Оксли и Леди Тайберн, – сказал Комиссар. – Их патроны поручили им прояснить ситуацию касательно Эша Темзы.

Он перевел взгляд на гостей и спросил, кто будет говорить первым. Тай встретила его взгляд.

– У меня вопрос к констеблю Гранту, – сказала она. – Комиссар, вы позволите?

Комиссар кивком дал понять, что отдает меня на растерзание.

– Вы хоть на миг, – начала Леди Тай, – дали себе труд задуматься, что сталось бы с моей сестрой, если бы Эша убили?

– Нет, мэм, – ответил я.

– Странное признание, особенно учитывая, что именно вы способствовали заключению договора, – сказала она. – Тогда, возможно, вы были не в курсе условий, на которых состоялся обмен заложниками? Или просто забыли о том, что, если Эша под нашим кровом настигнет смерть, жизнь моей сестры станет расплатой? Вам известно, что означает слово «расплата»?

Я похолодел. Потому что действительно не задумывался о последствиях – ни отправляя Эша в рейд по клубам, ни ныряя вместе с ним в Темзу. Если бы он тогда погиб, Беверли Брук, сестра Леди Тай, заплатила бы за это самым дорогим – жизнью. Значит, я в ту ночь чуть не угробил двоих.

Я глянул на Найтингейла. Тот нахмурился и кивнул мне: мол, отвечай.

– Я знаю, что означает это слово, – сказал я. – В свою защиту могу сказать только одно: я не допускал и мысли, что Эш станет подвергать себя опасности. Он казался столь же серьезным и рассудительным, как его братья.

Оксли прыснул, заработав испепеляющий взгляд Тайберн.

– Однако я не рассчитывал, что он окажется таким храбрым, решительным и предприимчивым, – добавил я. Теперь уже Оксли взглядом постарался дать мне понять, что палку перегибать необязательно. Но это было не важно: с Леди Тай бороться бесполезно просто потому, что она сперва выждет, пока вы перестанете болтать языком, а потом ударит.

– Поскольку мне, разумеется, известно, какую роль сыграли инспектор Найтингейл и констебль Грант в деле подписания мирового соглашения, – продолжала Леди Тай, – то в свете последних событий, думаю, будет лучше, если в дальнейшем их позиция по вопросам речной дипломатии будет несколько менее инициативной.

Я чуть не зааплодировал. Комиссар молча кивнул – это лишь доказывало, что у нее все схвачено. Скорее всего, не только в Управлении Столичной полиции, но и в администрации мэра. Комиссару явно хватало хлопот со всем этим, и ему стало откровенно не до нас. Он спросил у Оксли, хочет ли тот что-либо добавить.

– Эш молод, – сказал Оксли, – а мальчишки, как известно, всегда мальчишки. Однако, имея с ним дело в дальнейшем, констеблю Гранту неплохо бы проявлять чуть больше ответственности.

Мы ждали продолжения, но он с невозмутимым видом молчал. Леди Тай явно была недовольна, из чего я заключил, что она все обстряпала не так идеально, как хотела. И улыбнулся ей притворно-невинной улыбкой маленького мальчика. С восьми лет я этой гримасой доводил маму до белого каления. Леди Тай только поджала губы – выдержка у нее была получше маминой.

– Да, это разумно, – кивнул Найтингейл. – Поскольку все стороны действовали в рамках закона и имеющегося соглашения, думаю, мы готовы придерживаться принципа невмешательства.

– Пусть будет так, – сказал Комиссар. – И, хотя я всегда рад подобным милым беседам, давайте все же в дальнейшем вести их вне стен моего кабинета.

С этим нас и отпустили.

– Могло быть и хуже, – сказал я, когда мы шли мимо Вечного огня в фойе Скотленд-Ярда. Он горит там в память о храбрых мужчинах и женщинах, павших на своем посту. И в напоминание нам, живым, чтоб были поосторожнее.

– Тайберн опасна, – заметил Найтингейл, когда мы спускались на подземную парковку. –   Она считает, что может сама определять свою роль в жизни города путем подковерных интриг в разных ведомствах. Рано или поздно она вступит в конфликт с собственной матерью.

– И что тогда?

– Последствия могут быть невероятны по своим масштабам, – ответил Найтингейл. – Я полагаю, в ваших интересах не становиться между ними, когда это произойдет. А еще лучше оказаться подальше от долины Темзы, – добавил он, скользнув по мне задумчивым взглядом.

Найтингейлу нужно было на плановый осмотр в Университетский госпиталь, поэтому он высадил меня на Лестер-сквер, и я позвонил Симоне.

– Дай мне часок, чтобы прибраться, – сказала она, – и я тебя жду.

Я был в форме, а в таком виде по пабам не ходят. Поэтому решил просто хлебнуть кофе в итальянской забегаловке на Фрит-стрит перед тем, как направиться в приятное местечко на Олд-Комптон-стрит. И как раз подумывал, не купить ли с собой пирожных в кондитерской Валери, как вдруг острое чутье полицейского, сродни тому, что ведет охотника за крупной дичью, неудержимо повлекло меня на Дин-стрит, намекая, что там что-то случилось.

Чутье не подвело, это подтверждали заградительная лента, палатки криминалистов и толпа копов в форме, которых пригнали нести опасную службу по охране места преступления. Профессиональное любопытство возобладало, и я подошел поближе глянуть, что там делается. Нельзя просто так, без разрешения впереться на место преступления, которое расследует кто-то другой. Заметив Стефанопулис, которая беседовала с коллегами-сержантами из отдела убийств, я поймал ее взгляд. Она подошла вразвалочку и ухмыльнулась, кивнув на мой китель:

– Никак вернулись в патрульные, а? К нам, простым смертным? – сказала она. – Ну, вы еще легко отделались. В диспетчерской нынче бились об заклад, что вас отстранят окончательно и бесповоротно.

– Устное предупреждение, – заявил я.

Стефанопулис вытаращила глаза.

– За угон «Скорой помощи»? – переспросила она. – Устное предупреждение, и все? Вас коллеги возненавидят, вы в курсе?

– В курсе, – кивнул я. – Кто погиб?

– Вас это не касается, – буркнула Стефанопулис. – Прораб со стройплощадки Кроссрейл. Нашли сегодня утром в одной из шахт доступа. Новая станция уже почти закончена, но подрядчики, судя по всему, намерены и дальше раскапывать улицы. Наверняка несчастный случай, с техникой безопасности на таких стройках еще хуже, чем у нас в полиции.

В Федерации полиции сейчас, наоборот, помешались на технике безопасности. В прошлом году модифицировали противоножевые жилеты, теперь вот задумались о том, что сотрудники подвергают себя излишнему риску во время преследования преступников. И вот Федерация требует разработать дополнительное руководство по безопасности, для предотвращения ранений. А за преступниками тогда, наверное, пусть беспилотники гоняются.

– Это произошло ночью?

– Нет, в восемь утра, было уже светло, – отозвалась Стефанопулис. – Значит, он мог и не сам упасть. Но главное – и уясните это себе, пожалуйста, – ничего сверхъестественного в его смерти нет. Абсолютно ничего. Так что можете проваливать.

– Спасибо, сержант, – кивнул я. – Так и поступлю.

– Стоять, – сказала Стефанопулис. – Я хочу, чтобы вы изучили протокол допроса Колина Сэндбрау. Найдете в базе, он должен уже быть там.

– А кто такой Колин Сэндбрау?

– Парень, который стал бы следующей жертвой, не вмешайся ваш чокнутый приятель, – пояснила она. – Думаю, это вы осилите, и даже, возможно, без порчи имущества.

Я рассмеялся – мол, все нормально, шутку оценил. Но, зная, что такое полицейский юмор, не сомневался: эту «Скорую помощь» мне будут припоминать до пенсии. Оставив Стефанопулис командовать парадом, я вильнул мимо Сент-Эннз-корт и по Д’Эрбле-стрит выскочил к Бервик-стрит. В прошлый раз я не особо запомнил дом, так что сейчас пришлось как следует сосредоточиться. Наконец я нашел нужную дверь, еле заметную между аптекой и музыкальной лавкой со старыми виниловыми дисками. Черная краска на ней облупилась, некоторые кнопки домофона были вырваны, другие выжжены зажигалкой. Но это было не важно: я помнил, что мне на верхний этаж.

– Ах, негодяй! – проскрипел домофон. – Я же еще не готова!

– Ну, могу нарезать пару кругов вокруг дома, – сказал я.

Домофон запищал, и я открыл дверь. В свете дня лестница выглядела не лучше, чем в темноте: бледно-голубой ковролин кое-где протерся до дыр, стены местами были замызганные – люди иногда хватались за них, чтобы не упасть. На каждом этаже были глухие двери, которые здесь, в Сохо, могли вести куда угодно: от охранного агентства «Строгая дисциплина по разумной цене» до офиса телепродюсера. Я поднимался не спеша, поэтому не пыхтел и не отдувался, когда постучал в дверь.

Открыв ее и увидев меня в форме, Симона шагнула назад и захлопала в ладоши.

– Ну, надо же! – воскликнула она. – Стриптизер по вызову!

Она прибиралась в серых спортивных брюках и темно-синей водолазке, низ которой, судя по виду, был обрезан маникюрными ножницами. Волосы она повязала широким шарфом в истинно английском стиле, я такое видел только в сериале «Улица Коронации». Я шагнул через порог и сгреб ее в охапку. Она пахла потом и «Доместосом». Мы бы сделали это прямо на полу в прихожей, если бы Симона не шепнула, что надо закрыть дверь. Мы оторвались друг от друга на несколько секунд – только для того, чтобы захлопнуть дверь и добраться до кровати. Она была всего одна, но зато громадная, и мы постарались использовать каждый ее сантиметр.

Я так и не понял, когда успел расстаться с формой и куда подевалась водолазка Симоны. Шарф на голове она, впрочем, оставила, и меня это почему-то заводило.

Спустя час с небольшим мне наконец удалось оглядеться вокруг. Кровать полностью занимала один угол большой комнаты и, помимо мягкого кожаного кресла, была единственным местом для сидения. Еще из мебели было три платяных шкафа вдоль стены, все от разных гарнитуров, и громоздкий дубовый комод, который наверняка втаскивали через окно, потому что в дверь он не прошел бы. Я не заметил ни телевизора, ни магнитофона, хотя небольшой МП3-плеер запросто мог скрываться под ворохами одежды, заполонившими комнату. Я в семье единственный ребенок и всегда жил в доме, где есть только одна женщина. Поэтому был совершенно не готов к дикому количеству одежды, которое можно обнаружить в квартире трех сестер. Обувь была буквально повсюду: абсолютно, на мой взгляд, одинаковые босоножки на шпильке выстроились ровной шеренгой. Сандалии с длинными ремешками сплелись в клубки тут и там. Горы коробок с «лодочками» громоздились между шкафами. Всевозможные сапоги и полусапоги, от укороченных до ботфортов, висели на гвоздях, вбитых в стены, словно мечи в рыцарском замке.

Симона, заметив, что я уставился на пару лаковых сапог на десятисантиметровых шпильках, принялась вырываться:

– Хочешь, надену?

Я снова прижал ее к себе и поцеловал в шею – не хотел отпускать. Она извернулась в моих объятиях, и мы опять начали целоваться. Потом все-таки встала, сказав, что ей нужно пописать. Когда вы совсем измотали свою любовницу, то, в принципе, можете вставать. И я после нее тоже шмыгнул в ванную. Это оказался крошечный закуток, где с трудом помещался мощный душ с повышенным давлением, унитаз и миниатюрная раковина странной формы, уместная скорее в гробу, чем в квартире. Здесь инстинкт полицейского опять проснулся и заставил меня заглянуть в аптечку сестер. Им явно доставляло удовольствие долго хранить химически опасные препараты: я нашел парацетамол и рецептурное снотворное. Срок годности того и другого закончился десять лет назад.

– Роешься в моих вещах? – донеслось из кухни.

Я спросил, как они с сестрами обходятся такой крошечной ванной.

– Мы учились в интернате, милый, – ответила Симона. – А если ты выжил там, выживешь где угодно.

Когда я вышел, она спросила, хочу ли я чаю. Я сказал «да», и мы сели пить чай в лучших английских традициях: из синих с позолотой чашечек, с булочками, щедро намазанными маслом и ежевичным джемом.

Мне нравилось смотреть на нее обнаженную, полулежащую на кровати. Как скульптура из Национальной галереи, только с чашкой чая в одной руке и булочкой в другой. Несмотря на то что прошедшее лето выдалось жарким, кожа у нее была очень бледная, почти прозрачная. Я убрал свою ладонь с ее бедра – там остался розовый отпечаток.

– Да, – кивнула Симона, – некоторым не светит хороший загар, спасибо, что напомнил.

Чтобы заслужить прощение, я поцеловал розовое пятнышко, а потом переключился на ее мягкий живот – уже чтобы завести. Она захихикала и отпихнула меня.

– Щекотно! – пожаловалась она. – И допей сперва чай, дикарь! Где твое воспитание?

Я взял чашечку с синим узором в китайском стиле, отхлебнул. Вкус был непривычный, какой-то экзотический – опять, наверное, эксклюзивный купаж из набора от «Фортнум и Мейсон». Симона положила мне в рот кусочек булочки, я прожевал и спросил, почему у них нет телевизора.

– Там, где мы выросли, никакого телевизора не было, – ответила она, – вот мы и не привыкли его смотреть. Зато у нас есть радио, чтобы слушать «Арчеров»[41]. Мы не пропускаем ни одной серии. Но должна признаться, я не всегда различаю персонажей. Они все время то женятся, то заводят связи на стороне, а как только я успеваю к ним привыкнуть, они либо умирают, либо покидают Эмбридж.

Она глянула на меня поверх чашки:

– А тебе нравятся Арчеры?

– Не очень, – ответил я.

– Ты, наверно, думаешь, мы такие все богемные, – сказала Симона, допивая чай. – Живем тут в одной комнате в полном бедламе, без телевизора, в трущобах Сохо.

С этими словами она поставила чашку и поднос на пол и мою пустую чашку забрала тоже.

– Думаю, ты придаешь слишком большое значение тому, что я думаю, – ответил я.

Поставив чашку подальше от кровати, Симона поцеловала меня в коленку.

– Разве? – мурлыкнула она, обхватив меня ладонью там, внизу.

– Точно, – выдохнул я, стараясь не закричать, пока она поцелуями прокладывала путь вверх по моему бедру.

Спустя пару часов Симона вышвырнула меня из постели – правда, очень мило и вежливо.

– Скоро сестры придут, – заявила она, – а у нас правило: после десяти вечера никаких мужчин в постели.

– А что, здесь бывали и другие мужчины? – спросил я, пытаясь отыскать трусы.

– Разумеется, нет, милый, – улыбнулась Симона, – ты у меня первый.

Одеваясь, она не выбирала вещи, а просто цепляла с пола то, что попадалось под руку. В том числе шелковые трусики, облегавшие ее тело как вторая кожа. Надевала она их не менее эротично, чем снимала бы. Заметив мой взгляд и учащенное дыхание, она погрозила мне пальцем.

– Нет уж, – сказала она, – если мы опять начнем, то никогда не остановимся.

Я был ни разу не против. Но джентльмен должен уметь уходить красиво и вовремя. Впрочем, не без быстрого, но качественного перепиха в прихожей.

Я шел по Сохо, вдыхая запах жимолости, оставшийся на коже. И, судя по последующим записям в базе, даже помог коллегам из Черинг-Кросса и Центрального Вест-Энда пресечь пару драк: бытовуху и потасовку на девичнике с попыткой изнасилования стриптизера. Но ничего этого у меня в памяти не отложилось.

Скиндере отрабатывают так: поднимаете яблоко в воздух при помощи импелло, а затем удерживаете на месте, в то время как ваш наставник лупит по нему битой для крикета. На следующее утро я «подвесил» сразу три яблока, и они лишь слегка дрогнули, когда Найтингейл ударил. Бита, естественно, превратила яблоки в кашу, но ошметки продолжали висеть в воздухе, словно еда космонавта, случайно вытекшая из тюбика.

Когда Найтингейл в первый раз показал эту форму, я спросил, долго ли яблоко может оставаться на месте. Он ответил, что это зависит от количества магии, с помощью которой его подвесили. У большинства его учеников это означало любой промежуток времени длиной до получаса. Такая неопределенность отлично демонстрировала халатное отношение моего наставника к экспериментам. Но я на этот раз был во всеоружии. Захватил в лабораторию секундомер – допотопную штуковину с циферблатом величиной с ладонь, а также свой блокнот и протокол допроса Колина Сэндбрау из дела о vagina dentata. Найтингейл отправился наверх, а я сел за лабораторный стол и стал читать.

Колин Сэндбрау, двадцать один год, приехал из Илфорда с целью приятно провести вечер в центре. Встретил в баре девицу готичного вида, она говорила мало, но вроде была не против выйти на улицу и по-быстрому перепихнуться. Что до самого Сэндбрау, сложения он был крепкого, а вот лицом откровенно не вышел, словно Творец ваял его под конец рабочего дня и хотел поскорее с этим разделаться. Возможно, поэтому он с такой готовностью и пошел за девушкой к выходу.

«Вам не показалось подозрительным, что она так легко согласилась?» – спросила его Стефанопулис.

Сэндбрау ответил, что вообще-то не собирался смотреть дареному коню в зубы, но теперь точно будет осторожнее при контактах с противоположным полом.

Дождь из яблочных ошметков обрушился на мой стол через шестнадцать минут и тридцать четыре секунды после заклинания. Я отложил протокол и засек время. Стол я заранее застелил полиэтиленовыми пакетами, так что вытирать пришлось совсем немного. Ни Найтингейл, ни мои учебные пособия не могли четко ответить на вопрос, откуда берется магия, которая удерживает яблоки в воздухе. Если по-прежнему из моего мозга, то сколько яблок одновременно я смогу «подвесить», прежде чем он сморщится? А если источником магии являюсь не я, тогда что же? Будучи копом с традиционными взглядами, я знаю точно: нарушить законы термодинамики при всем желании невозможно.

Закончив с документами, я направился в каретный сарай, в свой оазис современного комфорта с плазменным телевизором, широкополосным интернетом и выходом в ХОЛМС. Но, поднявшись в техкаморку, внезапно обнаружил там Найтингейла, который удобно устроился на моем диване с банкой пива «Звезда Нигерии» и смотрел по телевизору регби. При виде меня он любезно изобразил неловкость.

– Я подумал, вы не будете возражать, – сказал он. – Там в углу еще два ящика такого же.

– Остатки, – кивнул я. – Еще с того дня, когда я набрал грузовик выпивки и поехал умасливать Матушку Темзу.

– А, это многое объясняет, – сказал наставник, отсалютовав мне банкой. – Только не говорите Молли про пиво, а то она в последнее время чересчур тревожится о моем здоровье.

Я пообещал не выдавать его. Потом спросил, кто играет.

– «Арлекины» против «Ос», – ответил он.

Я больше не стал его отвлекать. Сам могу под настроение посмотреть футбол или бокс, но, в отличие от мамы, которая «зависает» на любой игре с мячом, включая гольф, регби не слишком люблю. Посему сел за стол, включил свой потрепанный ноутбук, которым пользуюсь для выхода в ХОЛМС, и снова погрузился в протокол допроса Сэндбрау.

Люди Стефанопулис провели поистине скрупулезную работу. Они допросили всех приятелей Сэндбрау, нашли по возможности всех, кто был в баре в тот вечер. Вышибалы клялись, что не видели, как подозреваемая вошла внутрь. А между тем на записи наружной камеры было четко видно, как она проходит мимо них. Все это больше напоминало тот летний случай с Сент-Джоном Джайлзом, нежели убийство Джейсона Данлопа. Я хотел отметить это в комментариях к протоколу, но оказалось, что Стефанопулис меня опередила.

Интересно, как там Лесли, подумал я. Она так и не ответила ни на сообщения, ни на электронные письма, и я решил позвонить ей домой. Трубку взяла одна из ее сестер.

– Лесли в Лондоне, – сказала она, – врач просил ее показаться.

– Она мне не говорила.

– Не хотела, значит.

– Не скажете, в какой поликлинике?

– Не-а. Было бы надо, сама бы сказала.

Что правда, то правда, подумал я.

Матч закончился, и Найтингейл, поблагодарив меня за пиво, ушел. Я переключил на новости – проверить, крутят ли еще репортаж об угоне «Скорой помощи». Оказалось, его уже вытеснил сюжет о серьезном паводке в районе Марлоу. Милые картинки с автомобилями, почти плывущими по сельским дорогам, и пенсионерами, которых эвакуируют пожарные расчеты. На миг я с ужасом заподозрил, что это Батюшка Темза мстит за рану, нанесенную Эшу. Забил в поисковик, стал смотреть подробности. Выяснилось, что наводнение началось только на следующую ночь, как раз когда мы с Симоной резвились на крыше.

Это успокаивало. Мне и так досталось, не хватало еще неумышленно затопить часть долины Темзы.

Нашел интервью с сотрудницей Агентства по охране окружающей среды. Ее спросили, почему агентство не предупредило об угрозе наводнения, и она ответила, что бассейн Темзы очень сложный, очень непредсказуемый, и это лишь усугубляется воздействием промышленных предприятий.

– Иногда, – сказала она, – река может очень сильно удивить.

Той же ночью вода снова неожиданно поднялась, и дама из агентства не исключала, что днем это может опять повториться. Но я, как и большинство лондонцев, считаю, что жить рядом с рекой могут себе позволить только богачи. А их тяготы меня не особо волнуют.

Я вышел из системы и выключил ноутбук. Стефанопулис не нашла никакой связи между нашими двумя с половиной жертвами. Более того, и Сент-Джон Джайлз, и Сэндбрау просто спонтанно завалились в клубы, где повстречали таинственную убийцу. В комментариях к основному протоколу Стефанопулис предположила, что на обоих парней напали случайно, в отличие от Джейсона Данлопа, которого выслеживали преднамеренно. Я был согласен. Хотя бы потому, что Бледная Леди, как я ее мысленно обозвал, вошла в контакт с жертвой в общественном месте, в присутствии потенциальных свидетелей. Возможно, это она так разделяет работу и отдых, подумал я. Возможно, парни в ночных клубах были для души, а Джейсон Данлоп – рабочим заданием.

Позвонила мама и напомнила, что сегодня после обеда я должен представить папу музыкантам из группы Сайреса. Я заметил, что она уже третий раз звонит по этому поводу, но мама, как обычно, пропустила мои слова мимо ушей. Я заверил ее, что буду вовремя. Сначала подумал, не взять ли с собой Симону, но потом решил, что лучшее – враг хорошего и пока рискованно знакомить ее с родителями. Особенно с мамой.

Но Симоне все равно позвонил. Она уверяла меня, что уже вся истосковалась. В трубке на заднем плане слышался женский смех, кто-то что-то сказал, но слишком тихо, не разобрать. Сестры пришли домой, сообразил я.

– Нет, я правда умираю с тоски, – сказала Симона, – может, заглянешь и изнасилуешь меня, если будет свободная минутка?

– А как же правило, – спросил я, – насчет мужчин после десяти вечера?

– Ну, у тебя-то, – мурлыкнула она, и на заднем плане послышался новый взрыв смеха, – нет кровати, которую не надо ни с кем делить.

Интересно, подумал я, нельзя ли привести ее сюда, в Безумство? Найтингейл в принципе-то не запрещал приглашать гостей с ночевкой, но я не очень понимал, как поднять эту тему. Можно, конечно, и в каретном сарае заночевать, но диван для двоих слишком тесный. Хотя подумать определенно стоило.

– Перезвоню тебе позже, – сказал я и положил трубку. Потом лениво глянул расценки отелей в центре Лондона – и понял, что об этом лучше сразу забыть, даже учитывая, что с деньгами у меня в порядке.

Только теперь вдруг подумалось, что всего две недели назад эта девушка безутешно горевала о своем погибшем возлюбленном, Сайресе Уилкинсоне. Саксофонисте той самой группы, с которой мой папа собрался сегодня репетировать. Нет, точно не стоит ее брать с собой, решил я.

НАСКОЛЬКО мне известно, в каждом муниципальном доме есть так называемые «общественные комнаты». Архитекторы и городские планировщики, утрамбовывая людей в многоквартирный дом, как селедок в бочку, почему-то верят, что «общественные комнаты» могут компенсировать, например, отсутствие палисадника. Или, как в некоторых домах, добавят площади, а то ведь плюнуть негде. Может быть, эти архитекторы с упоением воображают, как жильцы устраивают развеселые пролетарские праздники и турниры по плаванию. На самом-то деле основных функций у общественных комнат две: там проводят детские праздники и собрания жильцов. Но сегодня мы решили нарушить традицию и устроить в общественной комнате сыгровку джаз-бэнда.

Поскольку Джеймс был ударником, у него имелась машина – весьма потрепанный микроавтобус, который можно спокойно бросить с открытой дверью, ключом зажигания в замке и запиской на лобовом стекле «бери кто хочешь». А через некоторое время вернуться и обнаружить его на месте. Я помогал Джеймсу выгружать ударную установку, и он сообщил, что специально ездит на такой машине.

– Я из Глазго, – заявил он, – и хрен-то там всякие лондонцы будут учить меня личной безопасности.

Нам пришлось сделать еще три ходки туда-обратно, пока перетаскали все инструменты. Как раз в это время в школах закончились уроки, и у подъезда скоро собралась толпа «типа крутых хулиганов». В Глазго хулиганы, несомненно, круче и гораздо старше, потому что на этих Джеймс не обратил ни малейшего внимания. В отличие от Дениэла и Макса, которым явно стало не по себе. Никто не способен на столь враждебное любопытство, какое выказывают тринадцатилетние подростки, забив на домашнее задание и слоняясь по улице. Одна тощая девчонка-метиска, склонив голову набок, спросила:

– Вы че, музыканты?

– А разве не видно? – спросил я.

– Что играете? – спросила она. Компания подружек захихикала, словно по сигналу. Я учился в школе вместе с их старшими братьями и сестрами. Они меня отлично знали и все равно не стеснялись задираться.

– Джаз, – ответил я. – Вам не понравится.

– Ясно. А какой – свинг, латиноамериканский или, может, фьюжн?

Свита снова принялась хихикать и показывать на нас пальцами. Я сердито зыркнул на девчонку – та словно бы и не заметила.

– А мы джаз проходили по музыке, в прошлой четверти, – сообщила она.

– Спорим, твоя мама тебя уже обыскалась?

– Неа, – ответила она, – а можно нам послушать?

– Нельзя.

– Мы будем тихо сидеть.

– Нет, не будете.

– Откуда ты знаешь?

– Я вижу будущее, – сказал я.

– Не может быть.

– Почему это?

– Потому что это нарушило бы перчинно-следовые связи, – сказала она.

– Кто-то пересмотрел «Доктора Кто», – заметил Джеймс.

– Причинно-следственные, – поправил я.

– Одна фигня. Ну, пожалуйста!

Я разрешил, и они сидели тихо целых две минуты (дольше, чем я ожидал), пока музыканты играли Airegin[42].

– Ой, это твой папа? – спросила она, когда отец явился. – Я и не знала, что он музыкант.

Очень непривычно было видеть папу за клавишами, в окружении других музыкантов. Я никогда не был на его концертах, но помнил множество черно-белых фотографий, на которых он с трубой. В подражание Майлзу Дэвису он старался держать ее как оружие, как винтовку в парадной стойке. Но и на клавишах играл хорошо, даже мне это было очевидно. И все равно почему-то казалось, что это «не его» инструмент.

Эта мысль не давала мне покоя, даже когда они закончили, но я никак не мог понять, в чем тут дело.

После сыгровки я решил, что мы все дружно отправимся в «Ананас» на Левертон-стрит и пропустим по кружечке, но мама пригласила всех к нам домой.

На лестнице меня тормознула та самая языкастая девчонка, которая напросилась послушать, – правда, уже без подружек.

– Говорят, ты умеешь колдовать, – сказала она.

– Кто говорит?

– У меня свои источники, – ответила она. – Так это правда?

– Да, – кивнул я. Если хотите, чтобы ребенок заткнулся, лучше сказать ему правду, нежели треснуть по уху. И тогда вас никто не обвинит в причинении вреда несовершеннолетнему.

– Я умею колдовать. И дальше что?

– По-настоящему? – уточнила она. – Без фокусов и вот этого всего?

– По-настоящему.

– Научи меня.

– Давай так, – сказал я. – Ты сдаешь выпускной экзамен по латыни, и я начинаю тебя учить.

– Идет, – сказала она и протянула руку.

Я пожал ее – ладошка была маленькая и сухая.

– Поклянись жизнью матери, – потребовала она.

Я замялся, и девица стиснула мою ладонь что было силы.

– А ну давай! Жизнью матери.

– Я никогда не клянусь жизнью матери, – ответил я.

– Окей, – не стала она настаивать. – Но уговор есть уговор, не забудь!

– Не забуду, – сказал я. Но тут мною овладели подозрения, – А как тебя зовут?

– Эбигейл, – ответила она, – я живу вон там, подальше.

– Ты что, действительно собралась выучить латынь?

– Я ее уже учу, – сказала она. – Ну, пока.

И побежала в сторону своего дома.

Я мысленно сосчитал до десяти. На сей раз и без Найтингейла понял, что накосячил. И знал наверняка: Эбигейл, живущая «вон там, подальше», попадает в мой список особого контроля. По правде говоря, я специально его заведу, чтоб внести ее туда под номером раз.

Я наконец поднялся и вошел в квартиру. Музыканты к этому времени уже просочились в папину комнату и ахали над его коллекцией пластинок.

Очевидно, мама накануне опустошила витрину с заморозкой в супермаркете «Исландия»: в многочисленных мисочках на кофейном столике лежали сосиски в тесте, мини-пиццы и жареные картофельные колечки. Кока-кола, чай, кофе и апельсиновый сок выдавались по первому требованию. Мама была очень довольна собой.

– Ты знаешь Эбигейл? – спросил я.

– Конечно знаю, – улыбнулась она, – это дочка Адама Камара.

Имя показалось мне смутно знакомым – вроде бы один из нескольких десятков дальних родственников, объединяемых для простоты словом «кузен». На самом деле оно может означать все что угодно, от собственно кузенов до одного белого парня из Корпуса мира[43], который однажды в семьдесят седьмом году зашел в барак, где жил мой дедушка, да так там и остался.

– Ты ей рассказала, что я умею колдовать?

– Они с отцом заходили к нам, – пожала плечами мама, – может, она что и услышала из разговоров.

– А вы что, часто обсуждаете меня?

– Да, и ты бы сильно удивился, если бы послушал.

Да уж наверное, подумал я, зачерпывая горсть картофельных колечек.

По просьбе мамы я заглянул в отцовскую комнату и спросил музыкантов, как насчет перекусить. Папа сказал, что они выйдут через пару минут – естественно, не могло быть и речи о том, чтобы приносить еду сюда, где лежат пластинки. И продолжил обсуждать с Дениэлом и Максом переход от экспериментов Стена Кентона к импровизации Третьего течения[44]. Джеймс сидел на кровати с пластинкой в руках и мучился ужасным противоречием, свойственным всякому любителю винтажного винила: он очень хотел одолжить у отца эту пластинку и в то же время понимал, что сам-то в жизни бы не отдал такое сокровище в чужие руки. Он был близок к полному отчаянию.

– Я знаю, это сейчас не модно, – сказал он после монолога о Доне Черри, – но корнет – инструмент, к которому я всегда питал слабость.

Если бы я был персонажем мультика, в этот момент у меня над головой загорелась бы маленькая лампочка.

Взяв папин Айпод, я принялся листать список треков в поисках нужного. Вышел с ним через кухню на балкон с видом на неровные окна соседнего дома. Там я наконец нашел то, что искал, – «Тело и душа» в исполнении Blitzkrieg babies and bands. Кен «Змеиные Кольца» Джонсон добавил туда столько танцевального свинга, что Коулмен Хокинс потом был вынужден придумать целое новое течение в джазе, только чтобы вытеснить эту мелодию из головы. Именно эту версию я слышал в «Кафе де Пари», когда мы с Симоной танцевали.

Вестигий, исходящий от тела Микки Костяшки, звучал как тромбон. От Сайреса же Уилкинсона слышалась мелодия альтового саксофона. На этих инструментах они и играли при жизни. Генри Беллраш играл на корнете, однако его в Кафе де Пари я не слышал.

Зато слышал Кена «Змеиные Кольца» Джонсона и его «Оркестр Западной Индии», в полном составе погибший в этом кафе более семидесяти лет назад.

Совпадением это быть не могло.

НА следующее утро, отпросившись у Найтингейла с отработки заклинаний, я отправился в Кларкенвел, в Архив Большого Лондона. Лондонская Корпорация[45] – это организация, призванная следить, чтобы Сити, финансовое сердце Лондона, не отравила новомодная демократия, то и дело поднимающая свою уродливую голову последние двести лет. Если власть капитала годилась для Дика Уиттингтона[46], утверждает Корпорация, то и для Лондона двадцать первого века она тоже вполне сгодится. В Китае-то, в конце концов, это работает.

Корпорация также хранит старые архивы Совета Лондонского Графства. Их библиотека находится в простом, но элегантном здании в стиле ар-деко, с белыми стенами и серым ковром на полу. Я показал удостоверение одной из сотрудниц, она выдала мне список литературы и объяснила, как заказывать нужные материалы. А еще предложила просмотреть электронный каталог фотографий.

– Что, глухое дело? – сочувственно спросила она.

– Совсем глухое, – кивнул я.

Первым из хранилища доставили заказ номер LCC/CE/4/7 – картонную коробку, полную бумажных папок, стянутых пыльными белыми ленточками. Мне нужен был документ номер 39, датированный восьмым марта 1941 года. Дата была указана на обороте конверта, и я, развязав ленточку, извлек листок со статьей, напечатанной красной типографской краской на бледно-желтой бумаге. Это означало, по словам библиотекарши, что данный документ был скопирован и в руках у меня дубликат. На нем был гриф «СЕКРЕТНО» и заголовок: «Оперативная сводка, 9 марта 1941 года, 6.00».

Здесь перечислялись, в порядке значимости, повреждения железных дорог и станций, телефонных узлов, электросетей, доков, дорог, больниц и административных зданий. Разбомбили детскую больницу Св. Томаса в Ламбете, однако дальше я прочел, что там никто не погиб. Облегченно выдохнул и сам удивился – ведь эти события происходили за полвека до моего рождения. Дальше, на середине третьей страницы, я нашел то, что искал: 2140, «Кафе де Пари», Ковентри-стрит. Потери: 34 человека погибли, около 80 тяжело ранены.

Пока несли остальные материалы, библиотекарь позвала меня к электронному каталогу – она нашла какие-то фотографии. В основном из «Дейли мейл», тамошний фотокорреспондент, скорее всего, прибыл на место сразу после бомбежки. На черно-белых кадрах не бросались в глаза неизбежные лужи крови. Но стоило приглядеться, и становилось ясно, что вот это продолговатое и серое, торчащее из-под стола, – кусок женской руки и что перед вами самый настоящий склеп. Кроме этой фотографии, было еще шесть из самого кафе и несколько кадров из госпиталя Черинг-Кросс, куда привезли тела. Навеки застывшее изумление на бледных лицах, кровавые простыни и нехитрый инструментарий военной хирургии.

Я уже пролистнул было эту фотографию, но там мелькнуло что-то смутно знакомое, и я решил взглянуть еще раз.

Трудно сказать, где снимали – возможно, на площадке, где разгружались машины «Скорой». Мимо камеры вели группу женщин, закутанных в шерстяные пледы, они шли, ссутулившись и опустив головы. Все, кроме одной – она смотрела прямо в камеру. Шок словно застыл на ее бледном узком лице. И я узнал это лицо, ибо видел в гримерке клуба «Мистериозо» в тот вечер, когда погиб Микки Костяшка.

Она назвалась Пегги. Как же ее зовут на самом деле?

8. Дым застилает глаза[47]

Зал «Парижского кафе» находился в двадцати футах ниже уровня земли. И персонал, и посетители считали его совершенно безопасным. Во всем Лондоне не было более глубокого и надежного убежища на случай бомбежки, не считая, разумеется, метро. Впоследствии выяснилось, что в помещение над клубом попали две бомбы: одна не сдетонировала, вторая же упала через вентиляционную шахту и разорвалась прямо перед сценой. Погибли все музыканты и большая часть танцующих. Кену Джонсону начисто оторвало голову. Согласно сводке, некоторые посетители умерли мгновенно, их трупы так и остались сидеть за своими столиками. Выжившие свидетели вспоминали, что в клубе в тот вечер было много канадских медсестер и военных, но я, хоть и спустился вместе с библиотекарем в книгохранилище, не нашел ничего похожего на общий список жертв. Здесь тоже было много дубликатов, напечатанных на тоненькой, почти папиросной бумаге. В основном переписка по поводу жалоб на врачей «Скорой», которые приехали в кафе недостаточно быстро, чтобы помочь всем пострадавшим. Еще был рапорт о невероятно наглых мародерах, которые в этих обстоятельствах посмели пробраться в кафе и вынести оттуда ценности.

Но нигде ни слова о таинственной Пегги, которой (если это, конечно, она) должно быть сейчас под девяносто. Год назад я бы не поверил, что такое возможно, но теперь у меня есть начальник, который родился в 1900 году, и он еще не самый старый из всех, с кем мне довелось познакомиться. Тот же Оксли в Средние века был монахом, а первые упоминания о его «отце» вообще относятся к началу нашей эры, когда был основан Лондон.

Блэкстоновский «Справочник полицейского» предписывает в ходе расследования опираться на три главных принципа: ничему не доверяй, все проверяй, ничего не додумывай. Однако нужно же с чего-то начать расследование, и я собирался начать с Пегги.

Архивная библиотека представляла собой помещение с белеными стенами, рядами шкафчиков, двумя кофемашинами и автоматом для продажи еды – из тех, в которых обычно бывают шоколадные батончики и безвкусные сэндвичи. Взяв кофе и «Марс», я позвонил в Национальную компьютерную сеть полиции и запросил данные: имя Пегги, пол женский, цвет кожи белый, тип европеоидный, возраст от восемнадцати до двадцати пяти. Девушка-оператор от души посмеялась и сказала, что даже не будет пугать меня астрономическим числом досье, найденных по этим критериям. Тогда я попросил сделать выборку только по Сохо и сдвинуть временные рамки с нынешнего года на сорок первый. К чести оператора, она не стала спрашивать зачем.

– Это было слишком давно, и у нас мало данных, – сказала она наконец. Из-за ее отрывистого ливерпульского выговора[48] прозвучало это сурово, словно в отсутствии данных виноват лично я. Просматривая файлы, она напевала себе под нос какой-то хит девяностых.

– Здесь много досье, соответствующих вашим критериям, – сказала она наконец. – В основном проституция и распространение наркотиков.

То есть ничего особенного. Я попросил оператора прикрепить список досье к нужному мне файлу в ХОЛМС. Это ее впечатлило – немногие копы вообще знают, что так можно.

Пегги была в «Мистериозо» в тот вечер, когда погиб Микки Костяшка. Она упоминала о Черри (или Шерри), гламурной подружке Микки, о которой мне рассказала его сестра. В прежние времена пришлось бы тащиться обратно в Чим, чтобы показать Марте фото Пегги, но теперь можно было попросту переслать его по телефону.

Я обрезал фотографию из госпиталя так, чтобы осталось только лицо, и отправил ей.

– Вроде бы она, – сказала Марта, когда я перезвонил. На заднем плане слышались голоса и музыка, приглушенные закрытой дверью: родные все еще поминали Микки.

– А у вас нет ее адреса? – спросил я.

– Она живет где-то в центре, – отозвалась Марта, – а где именно, не знаю.

Я спросил, нет ли у нее фотографий Шерри. Она пообещала поискать и прислать, если найдет. Я поблагодарил и спросил, как она.

– Держусь, – ответила она.

Я посоветовал продолжать в том же духе: ну а что еще можно сказать в такой ситуации?

С помощью магии современной науки я перенес остальные фото на флешку, которую заранее протестировал с помощью науки современной магии, и обнаружил, что она не ломается от заклинаний. Насколько я понял, магия портит только те электроприборы, которые подключены к питанию в момент ее использования. Но по какому принципу она работает, я по-прежнему не знал, и это напрягало. Скептический голосок логики у меня в голове намекал, что рабочая гипотеза на эту тему непременно должна нести в себе толику квантовой теории – аспекта физики, который всегда выносил мне мозг.

Я попросил библиотекаршу сделать мне копии оперативной сводки и прочих документов, касающихся взрывов в «Кафе де Пари». Потом от души поблагодарил ее и направился к своей машине.

Вернувшись в Безумство, я застал в атриуме доктора Валида, он что-то говорил Молли.

– О Питер! Хорошо, что вы вернулись. Выпьем по чашечке чаю?

Молли развернулась и, бросив на меня полный упрека взгляд, заскользила к кухне. А я последовал за доктором Валидом в холл, под восточный балкон, где стояло несколько мягких кресел в красной обивке и журнальных столиков красного дерева. У доктора, как я заметил, была при себе его медицинская сумка – современный чемоданчик из пуленепробиваемого пластика, обтянутый темно-красной кожей. Стетоскоп, обмотанный вокруг ручки, был единственной данью традиционному образу врача.

– Меня беспокоит, – сказал доктор Валид, – что Томас слишком активно включился в работу.

– С ним что-то не так?

– Где-то подхватил ОРВИ, у него поднялась температура.

– За завтраком он вроде нормально выглядел, – удивился я.

– Да он будет с ног валиться и все равно никому не скажет, что ему плохо, – покачал головой доктор. – Нужно, чтобы несколько дней его никто не тревожил. Ему прострелили грудь, Питер, а это повлекло повреждение таких тканей, которые полностью никогда уже не восстановятся. Соответственно, он стал уязвимым для респираторных инфекций вроде той, которую подхватил сейчас. Я выписал ему курс антибиотиков и очень надеюсь, Молли проследит, чтобы он их вовремя принимал.

Как раз в этот момент явилась Молли с деревянным лакированным подносом, на котором стоял парадный веджвудский чайный сервиз. Четкими и грациозными движениями она налила чаю доктору Валиду, мою же чашку демонстративно проигнорировала. Наверно, считала меня виновным в болезни Найтингейла, а может, дозналась насчет пива.

Доктор Валид налил мне чаю и взял с блюдца печенье «Хобноб».

– Мне сказали, Лесли приехала на какие-то процедуры, – сказал я.

– С ней все будет в порядке, – сказал доктор, – вы лишь должны быть готовы оказать ей помощь, когда она об этом попросит. Что вы чувствуете, вспоминая о ее увечье?

– Это ведь не со мной произошло, – ответил я, – а с Лесли, и с доктором Фрамлином, и с тем несчастным кришнаитом, и еще много с кем.

– Вы чувствуете себя виноватым?

– Нет, – сказал я. – Не я сделал это с их лицами. Напротив, я приложил все усилия, чтобы с ними не случилось то, что случилось. Но если уж на то пошло, меня гложет чувство вины за то, что я не чувствую себя виноватым.

– Мои пациенты не все сплошь мертвецы, – сказал доктор Валид, – я занимаюсь не только ими, во всяком случае. Иногда результат бывает неутешительным, вне зависимости от ваших действий. Дело не в том, что вы должны ощущать какую-то ответственность. Просто не отворачивайтесь от нее, когда она попросит о помощи.

– Как подумаю о ее лице, то аж в дрожь бросает, – не удержался я.

– Поверьте, ее оно пугает куда сильнее, – сказал доктор, похлопав меня по руке. – Как и сознание того, что оно пугает вас. Просто будьте рядом, когда ей понадобится поддержка, вот в чем ваша задача. Ваша обязанность, если хотите.

Я понял, что сейчас у меня будет передозировка сантиментов в организме, и решил сменить тему:

– Вам известно о вампирьем логове, которое мы нашли в Парли?

– Да, неприятное было дело.

– То, что я там почувствовал, Найтингейл назвал tactus disvitae, не-жизнью, – сказал я. – Он предполагает, что вампиры высасывают «жизнь» из всего, что их окружает.

– И я разделяю его предположение.

– Вам доводилось препарировать мозги их жертв?

– Когда они попадают ко мне на стол, мозги обычно находятся на последней стадии иссушения, – ответил доктор, – однако один или два ссохнуться не успели, благодаря чему я выяснил кое-что полезное. И кажется, понимаю, к чему вы ведете.

– Вы обнаружили следы магической деградации?

– Гипермагической деградации, – поправил доктор. – Да, мозги всех осмотренных мною жертв находились в терминальной стадии ГМД. Это означает поражение более девяноста процентов мозга.

– Есть ли вероятность того, что «жизненная энергия» и магия – это фактически одно и то же?

– Моим заключениям это не противоречит, – ответил доктор Валид.

Тогда я рассказал ему о своих опытах с калькуляторами и о том, как их разрушенные микросхемы напоминали повреждения человеческого мозга, вызванные ГМД.

– Это должно означать, что магия воздействует как на живые организмы, так и на небиологические объекты, – сказал доктор. – Если так, вероятно, можно будет разработать относительно точные измерительные приборы.

Доктору Валиду, как и мне, явно не давала покоя мысль, что единственный подобный прибор, которым мы сейчас располагаем, – пес по имени Тоби.

– Нужно будет обязательно повторить ваши опыты, – сказал он, – и зафиксировать результаты.

– Это можно и потом, – возразил я. – Сейчас мне важно знать, как магия воздействует на продолжительность жизни.

Доктор Валид пристально посмотрел на меня:

– Вы о Томасе?

– Я о вампирах, – сказал я. – Вольфе упоминает по крайней мере о трех случаях, когда их возраст удалось четко определить. Каждому из них было больше двухсот лет.

Доктор Валид – слишком серьезный ученый, чтобы вот так поверить на слово естествоиспытателю, жившему в девятнадцатом веке. Но все же он согласился, что факты свидетельствуют в пользу этого утверждения. Честное слово, специалист по криптопатологии мог бы не быть таким занудой! Но я не собирался позволять его скептицизму испортить такую логичную теорию.

– Давайте на мгновение представим, что это правда, – продолжил я. – Возможно ли, что все существа-долгожители – genii locorum, Найтингейл, Молли, вампиры – берут магию из окружающей среды, благодаря чему не старятся и не умирают?

– Жизни свойственно защищать самое себя, ответил доктор. – Вампиры, насколько мы знаем единственные создания, способные высасывать жизнь, то есть и магию, и все прочее, непосредственно из живых людей.

– Именно, – сказал я. – Теперь давайте забудем о божествах, Молли и прочих странных тварях и сосредоточимся на вампирах. Можно ли предположить, что существует некое вампироподобное создание, которое питается жизненной силой музыкантов? И те, когда играют музыку, становятся крайне уязвимыми?

– Вы полагаете, есть вампиры, которые питаются джазом?

– А почему бы и нет?

– То есть джазовые вампиры?

– Ну, если что-либо ходит, как утка, и крякает, как утка, то…

– Но почему именно джаз?

– Вот это уж не знаю, – ответил я.

А папа мой наверняка знал бы. Чем же еще им питаться, сказал бы он, ведь нет на свете музыки, кроме джаза.

– Думаю, надо собрать нескольких музыкантов, привести к ним вампира и потом посмотреть, чей мозг будет поврежден.

– Боюсь, такой эксперимент будет противоречить этическому руководству по исследованиям на живых людях, утвержденному Британской медицинской ассоциацией, – возразил доктор. – Не говоря уже о том, как трудно будет найти добровольцев, готовых стать подопытными кроликами.

– Да ладно, – сказал я, – это же музыканты. Согласятся, если предложить им денег. Даже если просто поставить пива.

– Значит, вы считаете, именно так погиб Сайрес Уилкинсон?

– Не только, – сказал я, – думаю, его гибель – лишь звено в большой цепи событий.

Я стал рассказывать доктору о Пегги, о Джонсоне «Змеиные Кольца», о взрыве в «Кафе де Пари». И рассказ мой с каждым словом становился все менее убедительным.

Когда я умолк, доктор как раз допил чай.

– Надо найти эту Пегги, – резюмировал я.

– Непременно, – кивнул доктор.

ЗАБИВАТЬ в систему данные не очень хотелось, а дозвониться до Лесли я по-прежнему не мог. Поэтому сохранил в высоком разрешении обрезанный портрет Пегги с фотографии сорок первого года и распечатал его в десяти экземплярах на лазерном принтере. Вооружившись этими копиями, я отправился в Сохо в надежде отыскать кого-то, кто ее узнает. И начать решил с Александера Смита. В конце концов, Пегги и Генри Беллраш были звездами его шоу.

Александер Смит, когда не отсчитывал девочкам наличные за стриптиз в стиле иронического постмодерна, сидел здесь, в маленьком офисе над кофейней (бывшим секс-шопом) на Грик-стрит. Я позвонил в домофон, и чей-то голос спросил, кто я такой.

– Констебль Грант, к Александеру Смиту.

– Кто-кто, не понял?

– Констебль Грант.

– Чего?

– Полиция! – рявкнул я. – Открывайте немедленно!

Домофон запищал, дверь открылась, и я снова шагнул в классический тесный подъезд Сохо, с нейлоновым ковролином и замызганными стенами. Наверху на лестничной площадке меня ждал какой-то человек. Снизу, от подножия лестницы, он казался вполне нормального роста, но по мере того, как я поднимался, он становился все выше и выше. Когда я дошел, он оказался дюйма на четыре выше меня и словно заполнял собой площадку от края до края. На нем был темно-синий пиджак от костюма «Хай энд Майти»[49], надетый поверх черной футболки с надписью «Лед Зеппелин». Шеи у него, похоже, и вовсе не было, а в одном из рукавов, вероятно, таилась дубинка. Глядя снизу вверх на его волосатые ноздри, я испытал настоящую ностальгию. Такую хрестоматийную гору мышц сейчас нечасто увидишь в Лондоне. Теперь-то кругом одни белые парни, тощие как скелеты, с безумными глазами и в толстовках с капюшоном. Передо мной же был настоящий, классический «злодей старых времен», каких наверняка помнит мой папа.

Прямо бросился бы ему на шею и расцеловал в обе щеки.

– Какого хрена тебе надо? – спросил злодей.

А может, и не бросился бы.

– Надо переговорить с Александером.

– Занят, – рыкнул Без Шеи.

На этот случай существует несколько полицейских приемов. В Хендонском полицейском колледже исповедовали подчеркнуто вежливую, но твердую формулировку: «Боюсь, вынужден просить вас отойти в сторону, сэр». Опыт работы постовым учил, напротив, что наилучшим решением будет вызвать наряд спецназа, и пусть они разбираются – даже и с помощью тазеров. А дух нахала-кокни, доставшийся мне от многочисленных предков с папиной стороны, вопиял о том, что мерзавец вконец распоясался и напрашивается на хорошую трепку.

– Слушайте, я из полиции, – начал я. – И мы можем… ну, вы понимаете… поступить согласно предписаниям, но вас тогда арестуют и все такое… оно вам надо? А мне всего-то нужно парой слов с Александером перекинуться.

Без Шеи какое-то время обмозговывал мои слова. Потом, что-то буркнув, подался в сторону ровно настолько, чтобы я смог протиснуться. Вот так настоящие мужчины решают свои проблемы. Путем бесстрастного анализа и логичных аргументов. Когда я подошел к внутренней двери, гигант громко пукнул – несомненно, чтобы выразить мне свое уважение.

Кабинет Александера Смита оказался неожиданно опрятным. Пара разборных столов, на стенах полки с журналами, книгами, дисками и пухлыми папками в твердой обложке. Окна закрывали пыльные жалюзи кремового цвета, причем одну заело посередине окна лет эдак десять назад, и с тех пор к ней никто не притрагивался. Смит что-то печатал на ноутбуке, но при виде меня демонстративно закрыл его. Выглядел он по-прежнему стилягой в лимонно-желтом пиджаке и лиловом галстуке. Но вне стен своего заведения казался каким-то мелковатым и скользким.

– Добрый день, Александер, – поздоровался я, плюхаясь в кресло для посетителей. – Как жизнь?

– Констебль Грант, – кивнул он, и я заметил, что у него начали непроизвольно дрожать колени. Заметив, что я смотрю, он опустил на колено ладонь, и дрожь прекратилась.

– Чем вам услужить?

Явно нервничает из-за чего-то, сообразил я. Надо бы проверить, даже если к моему делу это не имеет отношения.

– Вы не сильно заняты?

– Нет, не больше обычного.

Я спросил, как поживают его девочки, и он ощутимо расслабился. Значит, нервничал не из-за этого.

Вот черт, подумал я. Понял, что я ничего не знаю.

И точно – он любезно предложил мне чашечку растворимого кофе, но я отказался.

– Опасаетесь незваных гостей?

– А?

– Ну, не просто же так вашу дверь стережет такая горилла.

– Ах, вы о Тони, – махнул рукой Смит. – Я его унаследовал от брата. То есть не смог никуда пристроить. Он у нас, знаете, вроде семейного слуги.

– Тяжело, наверное, его прокормить?

– Девочкам спокойно, когда он рядом, – сказал Смит. – Но скажите же, что я могу для вас сделать?

Я достал копию фото Пегги и протянул ему:

– Это Пегги?

– Вроде бы да, – кивнул Смит. – А что?

– Вы давно видели ее в последний раз?

– В день выступления в «Кафе де Пари», – сказал Смит. Шикарное было шоу, ну просто шикарное, черт возьми!

Там было не только шикарное шоу, но и одно странное совпадение, про которое я Смиту говорить не собирался.

– У вас есть ее домашний адрес? – спросил я.

– Нет, – покачал головой Смит, – у нас, понимаете ли, исключительно деловые отношения. Что не касается дохода, о том душа не болит, а?

– Право, не знаю, – сказал я, – я за зарплату работаю.

– Сегодня так, а завтра иначе, – вздохнул Смит. – Вас интересует что-то еще? Дело в том, что не всем повезло работать за зарплату, некоторые вынуждены крутиться.

– А вы ловчите с деньгами, верно ведь?

– Все ловчат – кто-то больше, кто-то меньше.

– Так она давно с вами работает?

– Кто?

– Пегги. Танцевала она у вас в девяностых, к примеру?

– Знаете, – нахмурился Смит, – я не беру на работу несовершеннолетних. Так спокойнее.

– А как насчет восьмидесятых?

– Ага, я понял. Вы решили подшутить надо мной, – сказал он, выдержав паузу. Какую-то уж слишком долгую, на мой взгляд.

– А может, это была ее мама, – предположил я, – и Пегги просто на нее похожа?

– Увы, восьмидесятые я провел за рубежом, как и семидесятые. Впрочем, была одна девочка, она танцевала в театре «Мельница» – ну, в шоу с веерами. Но это было в шестьдесят втором, рановато даже для мамы Пегги.

– Почему вы были вынуждены уехать из страны?

– Нет-нет, меня никто не вынуждал, – затряс он головой, – но здесь в то время была полнейшая задница.

– Однако вы вернулись.

– Да. Соскучился, знаете ли, по заливному из угрей.

Я ему не поверил.

И решил, что больше ничего полезного нынче все равно не добьюсь. Но поставил себе галочку: непременно пробить его по базе, как только доберусь до техкаморки. Проходя мимо Тони Без Шеи, я покровительственно похлопал его по плечу.

– Ты просто ходячее сокровище, приятель.

Он буркнул что-то мне вслед. Ну слава богу, нашли общий язык, подумал я.

Итак, либо Пегги поразительно похожа на собственную бабушку, либо живет тут с 1941 года и питается жизненной силой джазменов. На данный момент единственная моя встреча с ней состоялась в Сохо, и все недавние смерти также произошли именно здесь. Вот отсюда и начнем. Еще надо определить круг ее знакомых и пообщаться с ними. Особенно с Черри (или Шерри), подружкой Микки Костяшки. На этой стадии копы из обычных отделов идут к своему начальнику и просят у него людей для обхода и допроса свидетелей. Но у нас в отделе для этого есть только я. И вот я приступил к делу – принялся прочесывать Комптон-стрит.

Ее не опознали по фото ни в «Соли жизни», ни в «Трактире Эда», ни в других едальнях в восточном конце улицы. Одна билетерша в «ГЕЙ», взглянув на фото, сказала, что лицо вроде знакомое – но и только. Продавщица в минимаркете вспомнила, что Пегги заходила к ней как-то раз за сигаретами. В «Адмирале Дункане»[50] я тоже не узнал ничего, зато получил пару приглашений на ужин. А вот в «Грязном белье» ее вспомнили – и обозвали «фифой, которая частенько захаживает, но всякий раз воротит нос». Я как раз подумал, что надо бы сходить с этим фото и в «Чулочек», как вдруг какая-то сумасшедшая пулей вылетела из кондитерской Валери и заорала на всю улицу мое имя.

Это была Симона. Она бежала по тротуару, лавируя между изумленными прохожими, скользя и чуть не падая на высоких каблуках. На ней были тертые узкие джинсы и темно-красный кардиган, запахнутый неплотно. Под ним не было ничего, если не считать лилового кружевного бюстгальтера – с застежкой спереди, как я сразу заметил. Она кричала и махала мне рукой. На щеке белело пятнышко крема.

Увидев, что я ее заметил, Симона сразу же умолкла и смущенно застегнула кардиган.

– Привет, Питер, – улыбнулась она, когда я подошел. – Вот так встреча!

Она коснулась пальцами своей щеки. Нахмурилась, обнаружив там крем, и попыталась стереть его краешком рукава. Потом обвила руками мою шею, заставляя склониться к ее губам.

– Ты, наверно, думаешь, я совсем безумная, – выдохнула она, прервав поцелуй.

– Безумно прекрасная, – поправил я, слегка выпрямившись.

Снова притянув мою голову к себе, она тихонько спросила, что я делаю сегодня после обеда.

– Ты меня вчера на весь день оставил одну, – шептала она мне прямо в губы, – так что с тебя минимум полдня сексуального насилия.

Я подумал и решил, что обход знакомых Пегги может и подождать, а то мне сейчас светит потратить на него несколько часов. Симона рассмеялась, взяла меня под руку, и мы пошли вверх по улице. Проходя мимо кондитерской Валери, я помахал рукой официанткам.

– Ты платить-то будешь?

– О, не беспокойся, – улыбнулась Симона, – у меня здесь открытый счет.

ПОСЛЕ обеда пошел дождь. Проснувшись в гигантской кровати Симоны, я обнаружил, что комнату затопил белесый свет, а по стеклу барабанят крупные капли. Симона уютно свернулась рядом, щекой на моем плече, по-хозяйски обхватив меня рукой поперек груди. Осторожно повернувшись и высвободив руку, я взглянул на часы. Было начало третьего. Ладонь Симоны сжалась на моей груди, а глаза открылись. Она лукаво глянула на меня и начала целовать в шею. Я решил, что для беготни по Сохо на улице слишком сыро и что вечером, в Безумстве, наверстаю упущенное: внесу в базу ту кучу нудных данных. Скорректировав таким образом свой график, я перевернул Симону на спину и стал проверять, насколько сильно смогу ее возбудить без помощи рук. Когда я нашел губами ее сосок, она вздохнула и нежно погладила меня по голове. По правде говоря, я не совсем этого добивался.

– Иди ко мне, – сказала Симона, притягивая меня за плечи и разводя ноги. Я скользнул в нее сразу же, без малейших усилий. Почувствовав меня внутри, Симона сжала мышцы и сладко улыбнулась.

Я двинул бедрами.

– Подожди, – шепнула она.

– Не могу, оно само.

– Ну, сделай над собой усилие, – улыбнулась она снова, – поверь, оно того стоит.

И мы лежали, не двигаясь, слившись воедино. Вдруг я почувствовал странную дрожь в груди и животе. И понял, что это Симона напевает какую-то мелодию, не разжимая губ, напрягая диафрагму, или что там еще напрягают профессиональные певицы. Мелодию я не узнавал, но она навевала образы прокуренных кафе, где сидят дамы в шерстяных пальто и шляпках-таблетках.

– Мне ни с кем не было так хорошо, как с тобой, – выдохнула Симона.

– А я думал, я у тебя первый.

– Я имею в виду гипотетически, – сказала она, – если бы у меня были другие мужчины, ни с кем из них мне бы не было так хорошо, как с тобой.

Я снова дернулся, и на этот раз Симона двинула бедрами мне навстречу.

Потом мы опять дремали, вспотевшие и счастливые, в объятиях друг друга. Я бы мог так лежать вечно, но пришлось вылезать из постели из-за переполненного мочевого пузыря и мерзкого чувства, что я бросил дела, к тому же важные.

Симона, абсолютно обнаженная, лежала на кровати. Призывно раскинувшись и томно полуприкрыв глаза, она наблюдала, как я одеваюсь.

– Возвращайся в кровать, – мурлыкнула она, как бы невзначай обводя пальцем сначала один напряженный сосок, потом другой.

– Мы – Столичная полиция, могучая армия закона и порядка, которой нельзя спать, – сказал я.

– Да кто ж ей даст спать-то, – возразила Симона. – Напротив, в отношении меня она должна работать особенно усердно. Я плохая девочка и должна получать по заслугам.

– Прости, – сказал я.

– Ну, пригласи меня хотя бы на концерт отца, – попросила она.

Я рассказывал ей, что папа готовится к концерту. Но не упоминал, что он будет играть с группой Сайреса Уилкинсона.

– Я очень хочу познакомиться с твоими друзьями и мамой, – сказала Симона, – буду паинькой, честно.

Я подошел, наклонился и поцеловал ее. Она обняла меня, крепко прижалась, и я подумал: а, ладно, все равно они когда-нибудь узнают! И пообещал взять ее с собой.

Оторвавшись от моих губ, Симона откинулась обратно на кровать.

– Ну, вот, другое дело, – улыбнулась она и приложила ладонь к голове, в шутку отдавая честь. – Идите, констебль, вас ждет служба, а я буду томиться в одиночестве до следующей встречи.

Ливень перешел в мелкую морось, которую истинные лондонцы и за дождь-то не считают. Но, плюхая по лужам, я все равно тормознул кеб, чтобы доехать до Безумства. Там Молли как раз подавала на стол пирог с говядиной и почками, а к нему жареную картошку, пареный горох и морковь.

– Она всегда так, когда я болею, – пояснил Найтингейл. – А на завтрак наверняка будет черный пудинг. Полезно для крови.

Ужинали мы в так называемой Отдельной столовой, по соседству с общей библиотекой на первом этаже. Общая столовая могла вместить человек шестьдесят, и мы никогда ею не пользовались – а то Молли еще взбредет в голову накрыть там все столы. Однако и я, и Найтингейл переоделись к ужину: у нас обоих есть определенные стандарты, и сегодня днем один из нас очень старался не уронить свой.

Эмпирическим путем я выяснил, что, если Молли подала пирог с говядиной и почками, резать его можно только после того, как рассеется адски горячий пар, а начинка перестанет прожигать тарелку насквозь.

Найтенгейл проглотил пару таблеток, запил водой и поинтересовался, как идет расследование.

– Какое именно? – спросил я.

– Во-первых, дело джазменов.

Я рассказал все, что выяснил о бомбардировке «Кафе де Пари», и сообщил, что ищу Пегги да и Шерри тоже.

– Так вы считаете, их несколько, – задумчиво сказал наставник, – этих, как вы их назвали?

– Джазовых вампиров, – подсказал я. – Но не думаю, что они именно питаются музыкой. Это, как мне кажется, лишь побочный эффект вроде шума, который издает генератор, вырабатывая тепло.

– Tactus disvitae, – кивнул Найтингейл. – Новый вид вампиров, а? Вольфе бы оценил.

Пирог остыл уже достаточно, можно было резать. Полдня в постели Симоны сделали свое дело, и я умирал с голоду. По словам Найтингейла, Молли всегда добавляла в такой пирог бычью печень, неукоснительно следуя старинному рецепту.

– Почему Молли никогда не ходит в магазин за продуктами? – полюбопытствовал я.

– А почему вы спрашиваете?

– Потому что она не такая, как мы, – сказал я, – а ближе к джазовым вампирам и Бледной Леди. Но, в отличие от них, ее мы можем изучать.

Найтингейл дожевал, проглотил и вытер губы салфеткой.

– Бледная Леди?

– Это Эш придумал.

– Интересное прозвище, – сказал Найтингейл. – А что касается продуктов, их всегда доставляют прямо сюда, насколько я знаю.

– Она их заказывает по интернету?

– О боже, нет, конечно, – усмехнулся наставник, – просто есть организации, работающие по традиционным старым правилам. Их сотрудники все еще в состоянии прочесть заказ, написанный от руки на листке бумаги.

– А сможет она отсюда уйти, если захочет?

– Она не пленница и не рабыня, если вы об этом.

– То есть она хоть завтра может взять и уйти?

– Если пожелает.

– Что же ее останавливает?

– Страх, – ответил Найтингейл. – Думаю, она боится того, что снаружи, за этими стенами.

– Что же за ними такого страшного?

– Не знаю, – пожал плечами наставник, – а она не скажет.

– Но наверняка догадываетесь?

Он снова пожал плечами:

– Там есть другие существа, подобные ей.

– Существа?

– Или люди, если вам так больше нравится, – сказал Найтингейл. – Люди, которые, как Молли, не похожи ни на вас, ни на меня, ни даже на genii locorum. Они либо сами изменились под действием магии, либо унаследовали измененные признаки от предков. Насколько мне известно, в том и другом случае они становятся несколько… неполноценными.

Найтингейл, хоть и представляет собой настоящий пережиток ушедшей эпохи, уже привык подбирать более-менее современные слова, когда разговаривает со мной. Я понял это, почитав старые книги: там отрицательные прилагательные чаще всего имеют префикс «противу»: противуестественный, противуприродный. На втором месте определения с приставкой «недо». Однако в данном случае по смыслу было ясно, что «неполноценные» существа вроде Молли не могут защититься от угнетения и насилия со стороны своих более сильных собратьев по магической природе. А также со стороны магов, лишенных моральных принципов. Или, говоря словами Найтингейла, самых что ни на есть черных.

– То есть, прошу прощения, адептов магии с ограниченными понятиями об этике, – поправился тот. – Мой первый начальник, инспектор Марвилл, расследовал печально известный случай, произошедший в Лаймхаусе в 1911 году. Там фигурировал знаменитый маг-постановщик, известный под псевдонимом Великий Манчу. Он собирал к себе в труппу самых «странных» людей, чтобы использовать их для реализации своих гнусных планов.

– Каких именно гнусных планов? – переспросил я.

– Представьте себе, он собирался ни много ни мало уничтожить Британскую империю, – сказал Найтингейл.

Инспектор Марвилл, прежде чем вступить в противоборство с Великим Манчу, узнал из достоверных источников, что тот организовал опиумный притон где-то на шоссе Лаймхаус. Там этот желтый дьявол сидел, словно жирный паук, и плел паутину своих омерзительных затей, в которой белые рабы были лишь основой.

– И как выглядело белое рабство[51] у себя же на родине?

Найтингейл умолк, задумавшись. Очевидно, во времена его молодости белое рабство сводилось к торговле женщинами и детьми с целью их последующего принуждения к проституции. Но вроде бы таинственные китайцы как раз и стояли за омерзительной торговлей лилейно-белой женской плотью. Не угрызения ли совести отчасти вынудили их поднять восстание?[52]

Этот вопрос я задал вслух, и Найтингейл ответил:

– Были доказаны конкретные преступления, Питер. Женщин и детей покупали и продавали, содержали в невыносимых условиях. Они терпели ужасные лишения. Не думаю, что их сколько-нибудь утешили бы парадоксы истории.

Инспектор Марвилл, оценив тяжесть положения, организовал рейд, взяв себе в помощь половину лондонских магов и попросив у Комиссара большую группу констеблей. Немало было взломано дверей, и много раз звучало грозное: «Ни с места, косоглазый дьявол!», а ответом было лишь потрясенное молчание.

– Манчу, Великий и Великолепный, – сказал Найтингейл, – оказался уроженцем Канады по имени Генри Спелц. Женат он был, впрочем, на китаянке, и у них было пять дочерей, каждая из которых периодически изображала на представлениях его «прекрасную помощницу Ли Пин».

При обыске в доме не нашли ничего, кроме странноватой юной девушки европейской наружности. Она жила в помещении для слуг и выполняла обязанности горничной. На допросе Спелц сообщил инспектору Марвиллу, что эту девушку, которой никто даже не подумал дать имя, нашли в одном из его «исчезающих ящиков» после дневного представления в «Хэкни Импайр». Она сидела там, скорчившись в три погибели.

Взяв из хлебницы последний ломтик хлеба, я собрал с тарелки остатки лукового соуса. Найтингейл съел только половину порции.

– Вы больше не будете? – спросил я.

– Нет, берите, пожалуйста.

Так я и поступил, а он тем временем продолжал свой рассказ.

Кое-что в этом мире никогда не меняется. Например, старший офицер полиции, организовавший операцию, которая потребовала много людей и много денег, не может признать, что она провалилась или шла вразрез с правилами. Как минимум до тех пор, пока не сделает все возможное, чтобы хоть кого-нибудь в чем-нибудь обвинить. Будь Спелц на самом деле китайцем, ему бы не поздоровилось. А так его всего лишь обвинили в нарушении общественного порядка, он получил предупреждение и отправился восвояси.

– Девушку изолировали для обеспечения защиты, – продолжал Найтингейл. – Даже старик Марвилл чувствовал, что с ней что-то не так. Вы закончили? – спросил он, вдруг глянув на дверь.

Я кивнул, он взял у меня опустевшую тарелку и поставил перед собой. В ту же секунду дверь открылась, и Молли вплыла в столовую, толкая перед собой тележку со сладостями. Убирая со стола тарелки, она бросила на Найтингейла откровенно недоверчивый взгляд. Но уличить его было невозможно.

Тогда она мрачно уставилась уже на нас обоих. Мы лучезарно улыбнулись в ответ.

– Очень вкусно, – похвалил я.

Молли поставила на стол торт с заварным кремом и молча удалилась, еще раз скользнув по мне подозрительным взглядом.

– Что сталось с той девушкой? – спросил я, разрезая торт.

– Ее привезли сюда для обследования, – ответил Найтингейл, – которое показало, что она слишком аномальна, чтобы отдавать ее на воспитание…

– Или в работный дом, – закончил я. Несмотря на огромное количество мускатного ореха, торт оказался превосходен – не хуже, чем в кондитерской Валери. Интересно, получится ли незаметно стащить пару кусочков для Симоны, подумал я. А еще лучше, если удастся тайно провести ее сюда.

– Возможно, вы смените гнев на милость, узнав, что у нас была договоренность с больницей Корама[53], – сказал Найтингейл. – Ее бы туда и поместили – но, увы, оказавшись в Безумстве, она уже не позволила себя отсюда забрать.

Под столом Тоби жалобно требовал вкусненького.

– Мы ведь говорим о Молли, верно? – спросил я.

– Так вот, она осталась здесь и поселилась в чулане. Воспитывала ее домашняя прислуга.

Я положил себе еще кусок торта.

– Постмартин был прав, – вздохнул Найтингейл, – я слишком расслабился. И пока жил здесь, вместе с Молли, мир вокруг Безумства не стоял на месте.

Я ОБЪЕЛСЯ, но с грехом пополам заставил себя подняться в техкаморку, чтобы засесть наконец за базу данных. Однако там меня неудержимо потянуло на диван, к телевизору, по которому шел матч между «Арсеналом» и «Тоттенхэмом». Дела «Горячих Голов»[54] шли хуже некуда, и тут вдруг зазвонил телефон. Странный голос в трубке произнес:

– Привет, Питер.

Я глянул на номер:

– Лесли, ты, что ли?

Раздался хриплый свистящий звук.

– Нет, – сказала Лесли, – Дарт Вейдер.

Я засмеялся. Вовсе не хотел ее обидеть, просто не удержался.

– Ну, главное, не Стивен Хокинг, – добавила она. Голос звучал так, словно она засунула в рот пластиковую бутылку и говорила через ее горлышко. И я сильно подозревал, что говорить ей больно.

– Что ж ты не сказала, что ездила в Лондон на операцию? – возмутился я.

– Врачи не давали гарантий, что все получится, – ответила Лесли.

– И как, получилось?

– Ну, слышишь же, что я разговариваю. Хотя это чертовски больно.

– Хочешь, будем снова переписываться?

– Нет уж, – сказала Лесли, – меня заколебало печатать. Ты еще не заходил в ХОЛМС?

– Нет, делал обход свидетелей.

– Я посмотрела документы, которые ты прислал. Профессор Джеффри Уиткрофт ничего официально не преподавал у Джейсона Данлопа, однако тот посвятил свою первую книгу «Мастеру Джеффри, давшему мне истинные знания». Это так вы, будущие волшебники, называете своих наставников?

Я-то уж точно не называю. Но оксфордские студенты просто так слово «мастер» не используют. Учитывая книги, которые нашли у Данлопа, это означало – если исключить самые невероятные совпадения, – что Джеффри Уиткрофт учил его ньютоновой магии.

Я поделился этим соображением с Лесли.

– Согласна, – ответила она. – Вопрос только, был ли он единственным учеником Уиткрофта. И если нет, как найти остальных?

– Надо пробить по базе отдела убийств, – сказал я, – вдруг у них проходит кто-то, кто учился в Колледже Магдалины, когда Уиткрофт там преподавал.

– Люблю, когда ты говоришь гадости, – сказала Лесли. – Становишься похож на настоящего копа.

– Так ты возьмешься за это?

– Почему бы и нет? Больше-то все равно нечем заняться. Когда приедешь меня навестить?

– Как только малость разгребусь, – солгал я.

– Мне пора, – сказала Лесли, – пока нельзя много разговаривать.

– Береги себя.

– Ты тоже, – сказала она и положила трубку.

Сколько же учеников может быть у одного учителя? Только классически обученный маг может передавать другим свое мастерство, «подавать пример работы с формой», как сказал Найтингейл. Но почему нельзя проделывать это с несколькими учениками сразу? Ведь все зависит от их мотивации. В заведении типа школы Найтингейла ученики вряд ли выказывали особый талант или рвение. Но чтобы университетский студент постигал магию ради забавы? По словам Найтингейла, чтобы стать хорошим магом, нужно учиться десять лет, но я-то уже после трех месяцев занятий мог, если хотел, причинить серьезный вред. И Джейсон Данлоп в этом вряд ли отличался от меня, как и его возможные соученики.

Я включил ноутбук, вошел в ХОЛМС и стал искать оксфордские контакты Джейсона Данлопа, которые не оборвались после выпуска. В итоге набралось больше двадцати имен – в основном бывшие студенты, которые пересекались в разное время с Данлопом по работе и, судя по данным отдела убийств, на дружеских встречах.

При расследовании крупного дела всякий, кто оказывается в поле зрения полиции, попадает также и в базу данных ХОЛМС как фигурант. Любое действие, которое следователь по этому делу считает необходимым, называется активностью. Активности систематизируются в порядке важности и передаются на выполнение ответственным сотрудникам. Выполнение активностей добавляет новых фигурантов и новые активности, и расследование стремительно превращается в бурный водоворот информации, из которого на первый взгляд нет никакого исхода. В ХОЛМС доступен поиск по ключевым словам и по критериям сравнения, но в конечном итоге он все равно приведет вас к новым активностям, новым фигурантам и новым потокам информации. Поработаешь так некоторое время и сразу затоскуешь по старым добрым временам, когда можно было просто выбрать самого «вкусного» подозреваемого и выбить из него признание толстым телефонным справочником.

Поиск оксфордских связей значился одним из последних, как наименее важная активность, поэтому я начал с Национальной компьютерной сети полиции. Надо было проверить, не привлекались ли выпускники из моего списка к уголовной ответственности, и пробить водительские права с такими именами. Времени я на это потратил уйму, но зато хотя бы был не в постели в час ночи, когда позвонила Стефанопулис.

– Я заеду через десять минут, – сказала она. – Захватите дорожную сумку со сменой одежды.

Никакой дорожной сумки у меня не было, поэтому я взял свою спортивную – и очень надеялся, что никто не захочет пригласить меня на официальный ужин, пока я буду в отъезде. Запихнул туда запасную гарнитуру Эрвейв и запасной же ноутбук – так, на всякий случай. Чтобы сэкономить время, воспользовался черным ходом и вышел через Бедфорд-Плейс на Рассел-сквер. Моросило, и из-за густого тумана каждый фонарь окружал желтый нимб.

Стефанопулис не стала бы звонить в такой час, если бы речь не шла как минимум об убийстве. Которое, учитывая приказ взять сумку, произошло за пределами Лондона.

Сначала я услышал шум мотора и только потом увидел автомобиль «Ягуар XJ», с двадцатидюймовыми колесами и, несомненно, восьмицилиндровым двигателем с наддувом – только у него такой характерный звук. Судя по тому, как он затормозил, водитель явно окончил все водительские курсы, которые не посещал я, и получил разрешение ездить с сумасшедшей скоростью.

Задняя дверь открылась, и я, скользнув внутрь, окунулся в аромат новенького кожаного салона. На заднем сиденье меня ждала Стефанопулис. Не успел я сесть, как машина рванулась с места, и я с трудом удержался, чтобы не свалиться на пол. Потом наконец нащупал ремень безопасности и пристегнулся.

– Куда едем? – спросил я.

– В Норидж, – ответила Стефанопулис. – Наша девочка опять порезвилась.

– Убила?

– О да, – сказал мужчина на переднем пассажирском сиденье, – и еще как.

Стефанопулис представила его как старшего инспектора отдела убийств Закари Томпсона.

– Все зовут меня Зак, – добавил он.

А я буду называть старшим инспектором, мысленно закончил я.

Томпсон был высокий и худой, с узким лицом и огромным крючковатым носом. Имея такой нос, надо быть как-то пожестче, если хочешь избежать проблем по жизни.

– Зак назначен старшим следователем по этому делу, – пояснила Стефанопулис.

– Ага, я ее «бойфренд для прикрытия», – хохотнул Зак.

Я теперь уже не принадлежу к культурной среде столовой Скотленд-Ярда. И отнюдь не скучаю по старым добрым денькам, когда копы были самыми настоящими копами. В основном потому, что вечно подвергался нападкам на почве расизма. Но даже меня изрядно нервирует, когда старший офицер просит обращаться к нему просто по имени. Ничем хорошим это по определению кончиться не может.

– В этом деле есть какие-то необычные детали? – спросил я. – В смысле, более необычные, чем всегда?

– Убит наш бывший коллега, – сказала Стефанопулис. – Старший инспектор отдела убийств Джерри Джонсон, ушел в отставку в 1979 году.

– У него были какие-то связи с Джейсоном Данлопом?

– В дневнике Данлопа есть запись, датированная мартом этого года: «Встреча с Джей Джей в Норидже», – сказал Томпсон. – По выписке с его кредитки видно, что в тот же день он купил билет в оба конца от вокзала Ливерпуль-стрит до Нориджа. Мы полагаем, Данлоп хотел о чем-то расспросить Джонсона, чтобы потом включить его рассказ в свою книгу.

– Если только это тот самый Джей Джей, – добавил я.

– А вот это уж мы сами выясним, – буркнула Стефанопулис. – Ваше дело – искать следы черной магии на месте преступления.

К моему изумлению, мы пристроились за парой копов на мотоциклах и на скорости сто двадцать миль в час выехали на трассу М11.

9. Исходный пункт

Папа утверждает, что слово «лондонец» не имеет никакого отношения к тому, где ты родился. Он говорит, есть такие, кто просто прилетает на «Боинге-747» в Хитроу, показывает на миграционном контроле паспорт неважно какой страны, садится в метро и, доехав до Пикадилли-Серкус, выходит из поезда уже лондонцем. А есть и другие – кое-кто из них родился там, где слышны колокола Сент-Мэри-ле-Боу[55], и всю жизнь мечтает уехать куда-нибудь подальше. А воплотив свою мечту, обычно направляется в Норфолк, где высокое небо, плоский ландшафт и исключительно добропорядочное население. Это, по словам папы, единственная альтернатива переезду в Австралию – теперь, когда в Южной Африке процветает мультикультурализм.

Джерри Джонсон относился ко второму типу нелондонцев. По милости Господа он появился на свет в 1940 году в лондонском округе Финчли, а умер сейчас, в коттедже на окраине Нориджа, с откушенным пенисом. Последнее и стало причиной, по которой мы, то есть я вместе с самой страшной дамой в лондонской полиции, ее «бойфрендом для прикрытия» и еще двумя копами на мотоциклах гнали теперь по трассе М11, изредка замедляясь до сотни миль в час. В два пополуночи мы свернули на местную магистраль, почти не сбавляя скорости. Итого путь до места преступления занял всего девяносто минут, и это нас очень обрадовало. В отличие от того факта, что полиция Норфолка уже успела забрать труп. Возмущенная Стефанопулис вместе со старшим инспектором Томпсоном пошла откусывать головы местным коллегам, благодаря чему я успел сам глянуть на место преступления.

– Следов взлома не обнаружено, – сообщил констебль Троллоп.

Вопреки папиным предубеждениям, здешнее отделение полиции составляют не сплошь тупицы. Явных дегенератов тоже не наблюдается. А если те мамины кузен с кузиной из Нориджа, которые целовались у нас в гостиной, все-таки заделали потом ребенка, то служить в полицию он точно не пошел. Посему вместо него я обнаружил здесь констебля Дэвида Троллопа, исполнительного и разумного молодого человека, из тех, что неизменно радуют душу любого местечкового начальника, воображающего себя министром внутренних дел.

– Думаете, он сам открыл убийце дверь? – спросил я.

– Судя по всему, да, – ответил Троллоп. – А вы как считаете?

Офицеры полиции, словно африканские матроны на свадьбе, мгновенно «считывают» любые, даже самые незаметные различия в статусе друг друга. Мы с Троллопом были в одном звании и примерно одного возраста, однако для меня неудобство нахождения на его территории компенсировалось тем, что я приехал на мощном «Ягуаре XJ», явно позаимствованном у отдела дипломатической защиты. Между нами установилось эдакое неловкое дружелюбие. И, подобно тем же африканским матронам, вместе приглядывающим, как бы кто не плеснул чего покрепче в чашу для пунша, мы готовы были действовать сообща без досадных эксцессов.

– У него была охранная сигнализация? – спросил я.

– Да, – кивнул Троллоп, – и очень неплохая.

Коттедж представлял собой неказистое здание из красного кирпича, построенное, наверное, в начале восьмидесятых. Проектировал его явно какой-то архитектор-недоучка, который задумал вроде бы ар-деко, а получилось нечто в стиле Трейси Эмин[56]. Внутри дом был таким же блеклым, как и снаружи. Диван из «Мира кожи», унылая сборная мебель, встроенная кухня. И целых три спальни, что меня изрядно удивило.

– У него есть семья? – спросил я.

Троллоп сверился со своим блокнотом:

– Разведен, есть дочь и внуки. Все живут в Австралии, в Мельбурне.

Две гостевые спальни выглядели так, будто перестановку там последний раз делали в восьмидесятых. Они были чистыми, опрятными – и нежилыми. Троллоп сказал, какая-то полячка дважды в неделю приходила к Джонсону «помогать по хозяйству».

– Она и обнаружила труп, – добавил он.

В хозяйскую спальню без защитных костюмов пока заходить было нельзя. Я остановился на пороге, стал рассматривать кровать. Простыни и подушки забрали криминалисты, но матрас остался на месте, и на нем, чуть ниже середины, темнело красновато-бурое пятно. Туда натекло слишком много крови с трупа, и она не успела высохнуть. Я чувствовал ее запах, даже когда пошел осматривать другие комнаты. Перчатки я с собой взял, но все равно попросил пару у Троллопа, чтобы дать ему почувствовать себя хозяином территории.

Если смерть Джонсон принял в спальне, то большую часть жизни он, несомненно, провел в гостиной, в компании огромного плазменного телевизора и DVD-плеера. Пульты от них все еще лежали на журнальном столике, на газете «Радио Таймс». Еще здесь стоял антикварный письменный стол с откидной крышкой. По словам Троллопа, его еще не обработали дактилоскопической пылью, поэтому мы к нему даже подходить не стали. Была здесь и пара книжных шкафов, сквозь их стеклянные дверцы виднелись многочисленные книги в мягких бумажных обложках. С шестидесятых там сохранились «Пингвины», «Пантеры» и «Корги», а с семидесятых – Лен Дейтон, Ян Флеминг и Клайв Касслер. Смахивало на секцию художественной литературы в благотворительной лавке. Полки были парные: нижняя служила подставкой для верхней, была чуть глубже и с непрозрачными дверцами. Очень осторожно, поскольку шкафы тоже еще не обрабатывали, я поочередно открыл нижние секции, но они оказались пусты, если не считать пары каких-то клочков бумаги. Их я тоже не стал трогать до прихода криминалистов.

На стене висела пара очень неплохих картин со сценами охоты, а также фото в рамке: группа выпускников Хендона на фоне колледжа. Я так и не смог определить, который из этих ребят в новенькой форме Джерри Джонсон. Рядом висела фотография, где он получает почетную грамоту из рук какого-то старшего офицера. Как я позже выяснил, ни много ни мало самого сэра Джона Уолдрона, служившего Комиссаром Лондонской полиции с 1968 по 1972 год. На каминной полке стояли многочисленные семейные фото. Свадьба: много гостей в пресловутых фраках и с бакенбардами. Дети, мальчик и девочка, в разном возрасте: совсем маленькие, потом в начальной школе, потом за границей, на бледно-желтом пляже, на берегу какого-то зеленого океана. Пару кадров сняли здесь, во дворе коттеджа, детям на них примерно девять-десять лет. И все. Больше ни одной фотографии. Прикинув в уме, я определил, что последнее фото сделали в самом начале восьмидесятых. То есть больше тридцати лет назад.

– Его родственники в Австралии живы и здоровы? – спросил я. – Не разбились на машине, не погибли еще как-нибудь столь же трагически?

– Я уточню, – ответил Троллоп. – Но почему вы спрашиваете?

– Ни единой фотки за тридцать лет – как-то странно получается, – сказал я.

Еще пара фотографий стояла вторым рядом, скрытая портретами жены и детей. На них, как и на свадебной, были джентльмены с бакенбардами и в пиджаках со старомодно широкими лацканами. Бар, в котором это снимали, показался мне смутно знакомым, и внезапно я с удивлением узнал «Френч-Хаус» в Сохо. И понял, что вон тот щеголь в бархатном пиджаке и рубашке с жабо – еще совсем молодой Александер Смит, хозяин ночного клуба.

– Случайно, нет подробностей о его карьере? – спросил я.

Троллоп полез в блокнот, но я и так знал: большую часть своей карьеры суперинтендант Джонсон провел в пределах Сохо.

– Он возглавлял Департамент уголовного розыска Центрального Вест-Энда, а до этого служил в каком-то ОБП, – сказал Троллоп.

ОБП – это отдел борьбы с порнографией, самая коррумпированная часть самого коррумпированного Департамента Лондонской полиции. И служба Джонсона пришлась на самое отравленное коррупцией десятилетие, считая с тех времен, когда лондонские «охотники на воров»[57] перестали получать плату от Короны.

Неудивительно, что на фото был Александер Смит. Отдел по борьбе с порнографией крышевал стрип-клубы и магазины с порнофильмами. Схема была такая: платите им много-много денег, и они пропускают ваше заведение при плановой проверке. А если не пропускают, то заблаговременно и неоднократно предупреждают о ней, чтобы вам хватило времени перебазировать куда-нибудь весь «крупняк». В качестве бонуса парни в синем «за стаканчик» могли устроить обыск у ваших конкурентов, конфисковать товар у них, а потом продать его вам прямо со склада улик в Холборне. Становилось понятно, каким образом Джонсон мог позволить себе так рано уйти на пенсию – а также, возможно, почему он был вынужден это сделать.

Эта мысль заставила меня еще раз взглянуть на журнальный столик, где лежали пульты. Я опустился на корточки около тумбы для телевизора. Это был обыкновенный дешевый хлам из ДСП, с серым глянцевым покрытием. С таких обычно нереально вытереть всю пыль – мешает дикое количество проводов, торчащих из телевизора сзади.

– Помогите-ка мне, – сказал я и объяснил Троллопу, что нужно делать. Осторожно, чтобы не захватать пальцами поверхность, мы взяли DVD-плеер за один бок и приподняли. Под ним обнаружился меньший по площади светлый прямоугольник. Что-то небольшое лежало там долгие годы, не позволяя накапливаться пыли. Я кивнул Троллопу, и мы так же аккуратно вернули плеер на место.

– Что скажете? – спросил Троллоп.

– У него был видеомагнитофон, – сказал я, указывая на пульты. Один от телевизора, другой от плеера, а третий…

– Ну, надо же! – удивился Троллоп.

– Скажите криминалистам, что из дома вынесли все видеокассеты.

– Но зачем ему видеомагнитофон? – спросил Троллоп. – Вот вы знаете кого-нибудь, у кого еще стоит дома видеомагнитофон?

– Возможно, у него были какие-то материалы, которые он опасался цифровать, – предположил я.

– Это в наше-то время? Там должен быть какой-то совсем запрещенный контент. Детское порно, или секс с трупом, или… ну не знаю, душение котят?

– Надо допросить его бывшую жену, – сказал я, – возможно, она что-то знает.

– Да, может, потому и бросила его, – кивнул Троллоп. – Как насчет командировки в Австралию, коллега?

– Нам не светит, – вздохнул я. – Констеблей никогда не посылают за границу. Для этого всегда есть «более опытные офицеры» – они и ездят на халяву.

Он тоже вздохнул, и некоторое время мы хмуро молчали.

– Если бы вам позарез надо было спрятать нечто от посторонних глаз, куда бы вы это дели? – спросил я.

– В сарайчик в саду, – не задумываясь ответил Троллоп.

– Серьезно?

– Да, мой папа именно там хранил свою травку.

– Да ладно?

– В здешних местах есть традиция курить то, что сам вырастил.

– И вам никогда не хотелось арестовать его за хранение?

– Разве что под Рождество, – усмехнулся Троллоп.

В идеале надо было бы пойти в сад и осмотреть сарайчик самолично, но в наше время нельзя топтаться на месте преступления без разрешения криминалистов. А они заявили, что не пустят нас туда, пока не осмотрят газон на предмет следов. А газон они смогут осмотреть только утром. Ну и ладно, решили мы и отправились излагать Стефанопулис результаты наших поисков. Она была очень довольна и выдала нам щедрое вознаграждение в виде сэндвичей и кофе. Правда, пришлось выйти со двора коттеджа, чтобы не загрязнять крошками место преступления. На улице внезапно оказалось холодно, но, к счастью, там стояли два полицейских микроавтобуса «Мерседес Транзит», и мы укрылись в одном из них. Даже здесь, рядом с Нориджем, небо казалось необъятным и каждую звездочку было видно.

– Городской ребенок, – усмехнулась Стефанопулис, заметив, как я поднял глаза.

Я поделился идеей отправиться в Австралию и допросить бывшую жену Джонсона. Стефанопулис одобрила, но сказала, что, по ее мнению, полиция штата Виктория отлично справится с этим сама и нет нужды посылать туда английского копа, вне зависимости от его опыта. Троллоп усмехнулся.

– Что смешного, констебль? – повернулась к нему Стефанопулис.

– Ничего, мэм.

Сэндвичи были из тех, что продают в круглосуточных ларьках на автозаправках. Они непостижимым образом сочетают в себе жирность и безвкусность. Мой, кажется, был с ветчиной и салатом, но я к нему едва притронулся. Стефанопулис разделалась со своим в два укуса.

– Мы должны выяснить, о чем Джонсон рассказал Данлопу, – сказала она.

– Думаю, о своей работе в отделе борьбы с порнографией, – предположил я. – О чем же еще?

– Ну, человек живет не только работой, – пожала она плечами.

– Нет, это не тот случай, – возразил я. – Но если у него были какие-то особые увлечения, то они как раз есть на пропавших пленках. И возможно, его и убили-то, чтобы их добыть.

– Ясно, – задумчиво протянула Стефанопулис, – ОБП, непонятные кассеты, плюс история для журналиста. Что это могло быть, какой-то грязный скандал из шестидесятых? Возможно, кто-то решил заткнуть ему рот. Если мы узнаем, о чем он рассказал, то поймем, у кого мог быть мотив.

Я упомянул о фото с каминной полки, на которых был Александер Смит.

– Кто такой? – спросила Стефанопулис.

– Импресарио в ночном клубе, – ответил я. – Причем уже давно, с шестидесятых. Правда, семидесятые и восьмидесятые провел в долгосрочном отпуске за границей.

– Бандит? – спросил Троллоп.

– Проныра, вот он кто.

– Как вы на него вышли? – спросила Стефанопулис.

– В ходе другого расследования, – осторожно ответил я, покосившись на Троллопа, ибо Стефанопулис не уточняла, что можно, а что нельзя говорить при коллегах из другого ведомства.

– Думаете, они как-то связаны?

– Не знаю, – ответил я, – но для начала стоит проверить.

Стефанопулис кивнула.

– Вы, – ткнула она мне пальцем в грудь, – сейчас ляжете спать. Завтра понадобитесь мне свежий как огурчик. А вы, – повернулась она к Троллопу, – кое-что сделаете, раз уж ваш босс отдал вас мне на растерзание.

– Есть, мэм, – сказал Троллоп.

– А что у нас завтра? – спросил я.

– Долгая душевная беседа с неким Александером Смитом, – ответила сержант.

СПАТЬ на заднем сиденье «Форда Транзит» оказалось неожиданно удобно. Я проснулся только утром, ясным и чертовски холодным, и был очень рад, когда констебль Троллоп посадил нас со Стефанопулис в «Форд Мондео» без маркировки и повез на железнодорожную станцию. По прибытии мы с ним обменялись номерами телефонов – чем больше рабочих контактов, тем лучше. Потом я отправился за кофе.

Станция Норидж – это классическая викторианская постройка: красный кирпич, чугунные стойки и стеклянный потолок. Со временем внутри налепилось множество пестрых сетевых ларьков с едой. Воодушевившись, я направился к «Аппер Краст», мечтая просто лечь там под краник кофемашины и открыть рот. Но в итоге ограничился двумя порциями двойного эспрессо и багетом с курицей тикка масала. Стефанопулис мой выбор не одобрила.

– Эту курицу забальзамировали, высушили и расплющили, а потом еще полили химикатами, – заметила она.

– А мне все равно, уж очень есть хочется, – ответил я.

Мы сели на экспресс до вокзала Ливерпуль-стрит. Стефанопулис показала удостоверение, и нас пересадили в первый класс, что на таком коротком маршруте означало чуть более широкие кресла и чуть меньше пролетариата в вагоне. Это полностью устраивало сержанта, ибо она уснула еще до того, как поезд тронулся.

Вай-фая в вагоне не было, поэтому я включил ноутбук, открыл в ПДФе «Латынь для чайников» и на полтора часа увяз в прилагательных третьего склонения. Когда до Ливерпуль-стрит оставалось минут двадцать и от дождливой мути за окном меня начало клонить в сон, позвонил Троллоп.

– Меня пустили в тот сарайчик, – сообщил он. – Я был прав, его дверь взломали.

Причем всех поставил в тупик способ взлома: замок просто аккуратно вынули вместе с небольшим куском двери вокруг него.

– Никто не понял, как это было сделано, – добавил Троллоп.

Я-то как раз понял: при помощи заклинания. Собственно говоря, я сам видел, как Найтингейл его использовал – в Парли, когда он открывал садовую калитку, ведущую к гнезду вампиров. Либо наш черный маг несколько расслабился, не подозревая, что здесь кто-то может его вычислить, либо же ему просто наплевать, что мы можем о нем знать.

По словам Троллопа, в сарае нашли обычный набор хлама: садовый инвентарь, цветочные горшки, запчасти от велосипеда и тому подобное.

– Вряд ли мы теперь сможем выяснить, пропало ли что-нибудь оттуда, – добавил он.

Но криминалисты все равно все засыпали дактилоскопическим порошком в поисках отпечатков. Результаты их экспертизы, фото выломанного замка и описание двух типов следов на газоне сейчас как раз загружали в файл Джонсона в ХОЛМС. Я поблагодарил Троллопа и пообещал, если будет что-то важное, сразу ему сообщить.

Стефанопулис, всхрапнув, открыла глаза, как раз когда мы подъезжали к станции. Пару секунд растерянно моргала, потом проснулась окончательно. Я выложил ей все, что услышал от Троллопа про сарай и замок.

– Вашего шефа не пора подключать? – спросила она.

На этот счет доктор Валид был категоричен.

– Пока нет, – ответил я. – Давайте сначала попробуем выбить признание из Александера Смита, шефу все равно нельзя вставать.

– Ах да, Смит, – вспомнила Стефанопулис. Поезд остановился. – Злодей старой закалки. Что ж, развлечемся малость.

Допрашивать удобнее всего в Центральном Вест-Энде, решила она. Это большое прямоугольное административное здание тридцатых годов на Сэвиль-Роу, отделанное дорогим портлендским известняком – наверняка чтобы скрасить его изначальную унылость. От самого Сохо его отделяет Риджент-стрит, и здесь находится штаб-квартира отдела по борьбе с проституцией и незаконной торговлей спиртным. Стефанопулис уговорила одного старого приятеля из этого отдела добыть нам Александера Смита. План был такой: заставить его ощутить, что он лишь мелкая сошка в огромном равнодушном механизме. Наша цель сочетала в себе идеи Кафки и Оруэлла, что доказывает, как опасно попадать на допрос к полицейским, превосходящим вас по уровню эрудиции. Для начала мы просто продержали Смита часа полтора в кабинете для допроса, а сами в это время сидели в столовой, пили отвратный кофе и набрасывали примерный сценарий грядущей беседы. То есть Стефанопулис набрасывала, а я, в соответствии с передовыми практическими методиками, аккуратно складывал документы в папку.

Александер Смит действительно провел семидесятые и восьмидесятые за границей – на юге Испании, возле Марбельи, на печально известном Берегу Бандитов. Там жили многие решительные джентльмены средних лет, на вид солидные, как Рэй Уинстон, но их моральные принципы были не крепче мокрой бумажной салфетки. Смит действительно был злодеем старой закалки, но злодеем хитрым и умным, и никому до сих пор не удавалось ни уличить его в чем-то, ни привлечь к ответственности. Он владел клубом, но основной доход получал за посредничество между порномагнатами Сохо и купленными копами. В буквальном смысле знал, где там собака (и не только она) зарыта, и, естественно, ожидал, что об этом речь у нас и пойдет.

– А ведь он боится, – заметила Стефанопулис. – Ни адвоката не потребовал, ни позвонить никуда не захотел. Как будто хочет, чтобы его закрыли.

– Да, но почему не просит о защите?

– А такие, как он, никогда не просят, – махнула рукой Стефанопулис. – И вообще предпочитают разговаривать с копами, только если хотят их подкупить. Но он действительно чего-то боится, и нам надо выяснить, чего именно. Так что сейчас вставим ножик меж створками, повернем – и наша улитка откроется.

– Ммм… может, все-таки устрица? – переспросил я.

– Делайте, что я скажу, – буркнула Стефанопулис.

– А если речь зайдет о… моей сфере ответственности?

Стефанопулис хмыкнула.

– Что ж, если нас занесет на этот «уголок в чужих полях»[58], вы зададите необходимые вопросы, – сказала она. – Но действуйте осторожно и разумно – я не люблю пинать кого-то ногой под столом, это непрофессионально.

Допив свой мерзкий кофе, мы по-быстрому обсудили, что из бумаг возьмем с собой. Следователи, готовясь к допросу, частенько подкладывают в свои папки стопку-другую фальшивых документов. Подозреваемый, увидев этот фолиант, должен понять: мы тут в полиции уже все про него знаем и в его интересах не тратить время попусту, а быстренько рассказать, что известно ему. Но Стефанопулис подозревала, что такой стреляный воробей, как Смит, на это не купится. И потом, мы хотели убедить его, что сведения, которые он может сообщить, не очень-то и важны.

– Ему от нас что-то нужно, – сказала сержант, – и он хочет, чтобы мы вынудили его сказать, что именно. Чем убедительнее мы покажем, что нам на него плевать, тем разговорчивее он будет.

Смит снова был в своем синем пиджаке. Но на этот раз его бледные щеки покрывала щетина, а воротник строгой, идеально подобранной рубашки был расстегнут. Мы демонстративно долго возились с магнитофоном, потом так же обстоятельно представились и зачитали Смиту его права.

– Напоминаю, вы не находитесь под арестом и в любой момент можете по собственному желанию прервать нашу беседу.

– Что, серьезно? – переспросил Смит.

– Вы также имеете право пригласить адвоката или иное лицо, представляющее ваши интересы.

– Да-да, я знаю, – кивнул Смит, – давайте же приступим.

– Так вам не нужен адвокат? – уточнил я.

– Не нужен мне никакой адвокат!

– Вы так торопитесь, – заметила Стефанопулис. – У вас срочные дела? Или, может быть, вас кто-то ждет?

– Чего вы хотите? – занервничал Смит.

– А мы, собственно, хотим понять, каким образом вы замешаны в ряде преступлений, – ответила Стефанопулис.

– Каких преступлений, о чем вы! – вскинулся Смит. – Я тогда был честным бизнесменом, владельцем клуба, вот и все!

– Тогда – это когда? – уточнил я.

– В прежние времена, – сказал Смит, – вы же об этом, верно? Я действительно был честным бизнесменом.

– Видите ли, Смитти, – улыбнулась Стефанопулис, – я служу в полиции не первый день и вообще не верю, что бизнесмены бывают честные. И констебль вот тоже не верит, ибо состоит в Революционной партии рабочих и полагает любую форму частной собственности преступлением против рабочего класса.

Вот это был неожиданный поворот. Пришлось импровизировать.

– Власть – народу! – сумел выдавить я.

Смит таращился на нас как на сумасшедших.

– Ну, так что насчет прежних времен, Смитти, – продолжил я, – и грязных дел, в которых вы были замешаны?

– Ну, я был не ангел, конечно, – сказал Смит, – и готов признать, что в свое время приходилось мне торговать… не самыми полезными веществами. Отчасти поэтому я и уехал за границу. Хотел отвлечься от всего этого.

– А почему вернулись?

– Затосковал по старой доброй Англии.

– Неужели? – поднял я брови. – Вы же говорили, здесь была полная задница.

– Да, но в этой заднице хотя бы говорили по-английски.

– Да у него просто кончились деньги, – вставила Стефанопулис. – Так, Смитти?

– Я вас умоляю, – улыбнулся он, – я мог купить и вас, и остальных старших чинов в этой конторе, и еще бы на квартиру в Мейфэре осталось.

– Ну, поделитесь со мной, раз так, – усмехнулась Стефанопулис, – сделаю новый загон для кур. Да и моя все хочет соорудить теплицу побольше.

Смит не собирался говорить ничего такого, что можно истолковать превратно или путем коррекции записи перефразировать под признание вины, и просто иронично улыбнулся.

– Значит, вы не из-за денег вернулись, – заключил я, – так из-за чего же?

– Я отправился в Марбелью, потому что сделал свой выбор, – ответил он, – и отошел от дел. Купил прелестную виллу, поселился там с женой – и честное слово, нам было так хорошо вдали от вечного дождя, холода и всей этой мерзости! Да, все было хорошо – до этих гребаных восьмидесятых, когда появились русские. Как только они добрались до большой кормушки, то принялись стрелять и калечить народ почем зря. Даже в собственном доме никто не чувствовал себя в безопасности. И я подумал: раз уж приходится терпеть этих ублюдков, это можно делать и на родине.

– Ну, что ж, в Марбелье убыло, в Лондоне прибыло, – кивнула Стефанопулис, – не так ли, констебль?

– Точно, – кивнул я, – вы принесли на серые улицы старого Лондона долгожданный колорит.

Из документов, которые Стефанопулис выпросила у Агентства по борьбе с серьезной организованной преступностью, мы знали, что на самом деле Александер Смит вернулся в Англию, прогорев на торговле наркотиками. Его товар периодически арестовывали в Испании и в Амстердаме, и когда он наконец сел в самолет до Гэтвика, в Марбелье у него оставались только долги и жена, которая впоследствии ушла к какому-то бразильскому дантисту. Смит, должно быть, очень страдал.

– Откуда вы родом? – спросил он меня.

– А вы как думаете?

Первейшее и непреложное правило ведения допроса – никогда не разглашать никакой информации, особенно о себе.

– Не знаю, – сказал он. – Я теперь, похоже, вообще мало что знаю.

– А Джерри Джонсона знаете? – спросила Стефанопулис.

– Это еще кто? – фыркнул Смит. Однако он вздрогнул, и от меня это не укрылось.

– Старший инспектор Джонсон, – сказал я, выложив на стол одну из тех фотографий, что мы нашли у него в доме. Лицо Смита вытянулось от удивления.

– Так я здесь из-за Грязнули Джонсона? – ахнул он. – Этого старого хрена?

– Ага, значит, его вы знаете, – заметил я.

– Да, он вечно таскался по Сохо и вымогал у народа деньги, – сказал Смит, – как и остальные чертовы копы. Да они и сейчас продолжают. Ну и как там наш старый Грязнуля? Я слыхал, его выгнали со службы.

Я был готов предъявить Смиту свеженькое фото Джерри Джонсона, полученное от криминалистов: он лежит нагишом на кровати, с откушенными причиндалами. Но Стефанопулис легонько стукнула указательным пальцем по столу – это означало, что нужно повременить. Приглядевшись к Смиту, я заметил, что нога у него снова дрожит, как тогда, в кабинете. Нет, мы, конечно, хотели его припугнуть – но не до такой степени, чтобы он рухнул в обморок или попытался сбежать.

– Его вчера убили, – сказала Стефанопулис, – в собственном доме в Норфолке.

Плечи Смита опустились. Облегчение, сожаление, отчаяние? Трудно было сказать.

– А ведь вы уже знали, – сказал я, – верно?

– Не понимаю, о чем вы.

– Вчера, – напомнил я, – когда я к вам заходил, вы уже это знали. Потому вас и колотило, потому вы и поставили у двери громилу Без Шеи.

– До меня дошли кое-какие слухи, – тихо сказал Смит.

– Какие именно? – спросила Стефанопулис.

– Что кое-кто, кого я считал мертвым, на самом деле жив.

– И как же его зовут?

– Джонсон водился с ним. Странный такой тип, на волшебника похож.

– Карточные фокусы, что ли, показывал? – «не поняла» Стефанопулис.

– Нет, не в этом смысле, – помотал головой Смит. – Что-то вроде настоящего колдовства вуду, только тот тип был белый.

– Вуду, говорите? – вклинился я. – То есть он вызывал духов, чтобы они в него вселялись, проводил ритуалы и приносил жертвы?

– Не знаю, – ответил Смит, – я старался держаться подальше.

– Но при этом думаете, что он взаправду умеет колдовать? – переспросил я.

– Не думаю, – сказал Смит, – я это видел.

– Что видели?

– Ну, мне кажется, что видел, – сказал Смит и как будто весь съежился, вжав голову в плечи. – Да нет, вы не поверите.

– Лично я и не собираюсь вам верить, – пожала плечами Стефанопулис. – А вот констеблю Гранту платят как раз за то, чтобы он верил в невероятное. Так что он вынужден верить и в фей, и в волшебников, и в троллей.

– И в хоббитсов, – добавил я.

– Вам смешно, да? – ощерился Смит. – А помните Ларри Пирсингема – все звали его Ларри Жаворонок, потому что он любил ходить на дело с утра пораньше? Помните его?

– Я не такая старая, как вы думаете, – поморщилась Стефанопулис. Я записал имя.

– Подробностей не знаю, но он вроде бы разозлил того колдуна…

– У него есть имя?

– У кого?

– У колдуна. Как его звали?

– Не знаю, – дернул головой Смит, – между собой мы его звали просто колдуном, а вообще предпочитали не упоминать без крайней нужды.

– Так что произошло с Ларри Жаворонком? – спросил я.

– У Ларри было много знакомых в Сомерз-Тауне – грабители, убийцы и иже с ними. Люди, которые в те дни проворачивали серьезные дела. С такими нельзя было не считаться – понимаете, о чем я?

Мы понимали. Сомерз-Таун, концентрированный рассадник преступности, расположился между вокзалами Юстон и Сент-Панкрас. До того как полиция начала использовать ротвейлеров, именно в таких районах народ держал в прихожих обрезы на случай прихода непрошеных гостей или налоговой службы.

Ларри, когда не грабил багажные вагоны с ценностями, подрабатывал вооруженным охранником у разных порномагнатов, сутенеров и тому подобных субъектов. И вот однажды он просто пропал. Его подружка потом ходила, спрашивала, не видел ли его кто. Но никто не видел.

– Да не особо-то его и искали, – добавил Смит.

Месяц спустя в «Акрополе» на Фрит-стрит состоялся большой праздничный банкет. Там в полном составе присутствовала банда Сомерз-Тауна и некоторые избранные представители сливок криминального сообщества Сохо.

– По какому поводу был банкет? – спросила Стефанопулис.

– Да не помню я, – сказал Смит, – и вряд ли кто вообще помнит.

«Акрополь» был рестораном греческой и кипрской кухни: много жареного мяса, рыбы и оливок.

– Нормальная греческая харчевня, – сказал Смит, – не то что эти курдские тошниловки.

– Если там собрались только истинные злодеи, как же туда попали вы? – поинтересовалась Стефанопулис.

– У меня была доля в некоторых их предприятиях, – сказал Смит, – но пришел я в основном потому, что они меня пригласили. А когда такие люди приглашали вас куда-то, не пойти было нельзя.

За первые два часа банкета Смит не заметил ничего необычного. Потом, когда еда на столе почти иссякла, два официанта внесли в зал огромный серебряный поднос с высокой крышкой и, убрав грязную посуду, водрузили его в центре стола.

– Это еще что? – спросил Майкл «Мик» Маккаллоу, который теперь, если не стоял во главе банды, наверняка сидел в тюрьме или уже лежал в могиле. – У меня вроде не день рождения.

Кто-то предположил, что там стриптизерша.

– Лилипутка, что ли? – усмехнулся Маккаллоу, протянул руку и снял крышку с подноса. Там лежала голова Ларри Жаворонка – совсем свежая, словно только что отрезали. Украшенная ни много ни мало омелой и остролистом. Эту деталь я на всякий случай тоже записал в блокнот – вдруг пригодится.

Банда Сомерз-Тауна по определению состояла из крутых ребят, которые сами иногда не прочь пустить кому-нибудь кровушки. Они хорошо умели припугнуть любого, и их трудно было сбить с толку такой мелочью, как голова на блюде.

– Это, – сказал Маккаллоу, – самый бездарный стриптиз из того, что я видел.

Все расхохотались и умолкли как по команде, когда голова заговорила.

– Помогите мне, – произнесла она.

Голос был вроде бы самого Ларри Жаворонка, но какой-то свистящий, словно шел из трубы. Вот это уже припугнуло ребят из банды основательно. Все повскакали с мест, опрокидывая стулья, и только Майкл Маккаллоу, не будучи суеверным, остался сидеть.

– Это же просто фокус, идиоты, – рявкнул он, схватил поднос обеими руками и перевернул.

– Думаю, он ожидал, что в столе окажется дыра, – сказал Смит. – Честно говоря, и я ожидал того же. Но дыры там не было, как и Ларри, то есть его тела.

Голова, подскакивая, покатилась по столу и упала на пол. И все эти крутые парни, грабители и убийцы, бросились к выходу, визжа, как перепуганные девчонки. Но не Мик Маккаллоу – надо отдать ему должное, это был храбрец. Встав со своего места и обойдя вокруг стола, он наклонился, поднял голову за волосы и тряхнул ею, показывая остальным.

– Это просто дурацкий розыгрыш! – крикнул он. – А вы трясетесь, как бабы!

– Мики, – сказала голова Ларри. – Ради бога, прошу тебя, помоги.

– Что ответил Маккаллоу? – спросила Стефанопулис.

Каблук Смита отбивал по полу частую дробь.

– Не знаю, – сказал он. – Я вместе со всеми вылетел оттуда пулей. После этого никто ни разу больше не говорил ни о том вечере, ни о Ларри Жаворонке. Ресторан скоро закрылся. Я залег на дно, собрал денег и уехал из страны.

– Чего хотел тот колдун от старшего инспектора Джонсона? – спросила Стефанопулис.

– Того же, что и все, – ответил Смит. – Чтоб тот обезопасил его дела от излишнего интереса служб правопорядка.

Я спросил, что за дела.

– Клуб, – ответил Смит. – На Брюер-стрит.

– На Брюер-стрит нет никакого клуба, – возразил я.

– Это был очень закрытый клуб.

– И что Джонсон получал взамен? – спросила Стефанопулис.

– У Грязнули Джонсона были свои предпочтения. О да, еще как были. И весьма своеобразные, – сказал Смит.

– Какие же? – спросила Стефанопулис. – Наркотики, казино, выпивка, девочки – что именно?

– Секс, – ответил Смит.

– А конкретнее? – спросил я. – С мальчиками, с девочками, с собственными носками, с овцами?

– Последнее, – кивнул Смит.

– С овцами? – нахмурилась Стефанопулис. – Издеваетесь, что ли?

– Не могу сказать, что прямо с овцами, – пояснил Смит, – но точно с кем-то звероподобным. Знаете, что такое девушка-кошка?

– Видел в аниме, – сказал я, – это девушки с кошачьими ушами и хвостом. По-моему, их называют неко-тян.

– Храни Господь японцев, а? Без них мы бы и не знали, как такое назвать, – сказал Смит.

– Вот чего хотел Джонсон. Девушек-кошек.

– То есть девушек в костюмах кошек? – уточнила Стефанопулис.

– Послушайте, – выдохнул Смит, – я ничего об этом не знаю и дал себе слово туда не лезть. Но костюмы кошек? Нет, об этом я не слышал. Зато слышал о физических уродствах.

– И он еще был здесь? – спросила Стефанопулис.

– Кто? – не понял Смит.

– Тот колдун. Был он в Лондоне, когда вы затосковали по родине и решили вернуться?

– Нет, его здесь не было, – покачал головой Смит. – Я специально навел справки заранее. Если б он был здесь, я бы направился в Манчестер.

– Серьезно? – переспросил я. – В Манчестер?

– Или в Блэкпул, если бы решил, что Манчестер слишком близко.

– Так куда же он делся?

– Понятия не имею.

– И кто же тогда убил Джерри Джонсона? – приняла эстафету Стефанопулис.

– Не знаю, – пролепетал Смит. Нога его задергалась еще сильнее.

– Это был он? Колдун? – продолжала сержант.

– Не знаю.

– Колдун или нет, черт вас дери?!

Смит замотал головой из стороны в сторону.

– Вы просто не понимаете, о чем спрашиваете, – прошептал он.

– Но вы же находитесь под нашей защитой, – напомнила ему Стефанопулис.

– Да что вы знаете об этом, а? – огрызнулся Смит. – Ничего, ничего вы не знаете!

– Констебль, прошу вас, покажите ему, – велела Стефанопулис.

Раскрыв ладонь, я выпустил шар-светлячок, для пущего эффекта сделав его ярко-красным и даже с искорками внутри.

Смит потрясенно уставился на него. Мне было приятно.

– Видите, мы знаем, о чем говорим, – сказал я. Для демонстрации я выдал совсем слабенький импульс, дабы не испортить нашу электронику. Но все равно с тревогой глянул на магнитофон и на всякий случай выключил его.

Смит продолжал таращиться на меня.

– Ну, дела, – сказал он, – с каких это пор у нас появились копы-волшебники?

– Со времен Боу-стрит, – ответил я.

– Ну, да, – хмыкнул он, – и где ж вы были, когда Ларри Жаворонку снесли башку?

Вот это был хороший вопрос. И я намеревался при первой же возможности задать его Найтингейлу.

– Ну, это было аж в семидесятые, – сказал я. – Теперь-то все иначе.

– А вообще, вы всегда можете вернуться в Марбелью, – доброжелательно посоветовала Стефанопулис.

– Или отправиться в Манчестер, – добавил я.

– Или в Блэкпул.

– Да, будете устраивать стрип-шоу на Фестивале света[59].

– Есть еще один тип, – сказал вдруг Смит. – Еще один чертов волшебник, откуда только взялся. Не было, не было, а тут вдруг взял и появился.

– Когда именно? – спросил я.

– Летом, – ответил Смит, – через пару недель после пожара в Ковент-Гардене.

– Вы его видели?

– Не видел, – покачал головой Смит, – и никто не видел.

– Тогда как же вы узнали, что он появился? – удивилась Стефанопулис.

– Вы, современные копы, думаете, что все на свете можете разнюхать, – усмехнулся Смит, – но я вам вот что скажу: Сохо – моя вотчина и моя территория. А я, как тигр, всегда чувствую на своей территории чужих. Черт возьми, да я тут же узнаю, стоит кому-то открыть здесь китайскую забегаловку. И злодея такого пошиба не почуять никак не мог.

Он глянул на нас с презрительной жалостью:

– Копы старой закалки тоже почуяли бы, даже такой придурок, как Джонсон, просек бы, что что-то не так.

– И принялся бы искать, с кого бы теперь стрясти взятку? – предположила Стефанопулис.

– Чего ж еще от вас ждать? – пожал плечами Смит.

– И почему вы не смылись? – спросил я.

– Теперь я не лезу куда не надо, – ответил Смит. – У меня нынче совсем другие клиенты, я честно зарабатываю себе на жизнь. Так чего мне бояться? И потом, я ведь вложил в свой бизнес все, что имел.

– Так что изменилось? – не понял я.

– Думаю, дело в вас, – сказал Смит. – После нашей первой встречи, не успели вы уйти, как заявился он и уселся в то же самое кресло.

– Кто явился? – переспросила Стефанопулис.

– В том-то и загвоздка, – покачал головой Смит, – не знаю. Я помню голос, помню, что он сказал, а вот лица не помню.

– Как это не помните лица?

– А вы всегда помните, куда дели долбаные ключи? – огрызнулся Смит. – Вот и со мной так было: помню, что он приходил и сидел напротив меня, но как выглядел – не помню, хоть убейте.

– А откуда вы тогда знаете, что это был именно волшебник? – не унималась Стефанопулис.

– У вас что, с ушами проблемы? Думаете, я с ума сошел? Коровье бешенство подцепил? Я лица не могу вспомнить – это, по-вашему, нормально?

Стефанопулис глянула на меня, но я в ответ только пожал плечами. С точки зрения магической службы за то, что я сейчас делал, мне должны были бы доплачивать. И еще в животе внезапно похолодело от предчувствия, что два наших дела начинают потихоньку сливаться в одно.

– И чего хотел мистер Незапоминаемый? – поинтересовался я.

– Спрашивал про ту же девочку, что и вы, – ответил Смит.

– Про Пегги?

Смит кивнул:

– Он спросил, что я знаю о ней, что знаю о вас и присутствовал ли я на дебюте Ларри Жаворонка. Так и сказал, «на дебюте».

Стефанопулис явно напряглась. Она хотела знать, кто такая Пегги, но второе железное правило ведения допроса гласит, что следователи должны держаться единым фронтом. То есть нельзя задавать друг другу вопросы в присутствии подозреваемого. По факту это бы нарушило и первый пункт, «никогда не разглашать никакой информации», но мы в полиции любим четкие и понятные правила.

– Вы точно уверены, что это какой-то другой волшебник? – спросила Стефанопулис.

– Ну, он был молодой и выглядел эдаким щеголем – вот и все, что я могу сказать.

– А где находился клуб прежнего колдуна? – спросил я.

– Поверьте, вам лучше не знать, – прошептал Смит.

– А я хочу знать, Смитти, – сказал я. – Непременно хочу, вот ведь какая штука.

ЕСЛИ по срокам нет аврала, то никто обычно не мчится на место обыска и не выносит дверь с ноги. Собственно говоря, это не так уж просто – я, например, в прошлый раз сломал палец на ноге. В коммерческие помещения попасть гораздо труднее, чем в жилые дома. Поэтому мы сперва уточнили, свободна ли группа захвата, а потом вызвали ее на вторую половину дня. Затем запросили ордер на обыск согласно параграфу восьмому «Закона о предоставлении доказательств при расследовании преступлений», используя в заявке тщательно подобранные цитаты из показаний Александера Смита. Я говорю «мы», хотя работа с отделом по расследованию убийств как раз тем и хороша, что у Стефанопулис есть толпа подручных. Их она и загрузила бумажной работой, сами же мы направились в «Барлингтон Армз» хлебнуть чего-нибудь крепкого, ибо заслужили.

В унылые старые времена в баре для копов пол покрывал линолеум, стены были обшиты деревянными панелями, потемневшими от табачного дыма, а медную отделку можно было смело считать антиквариатом, поскольку ее никто никогда не менял. Но времена изменились, и теперь здесь в зале на втором этаже можно заказать хрустящего картофеля и вполне съедобных жареных колбасок в луковом соусе. Они очень хороши с сидром «Скрампи Джек» – то, что надо после тяжелого утреннего допроса.

Стефанопулис взяла картофельный суп, салат с рукколой и порцию односолодового виски. В углу я заметил систему караоке и спросил, часто ли ею пользуются.

– Это вы еще на соревнованиях не бывали, – хмыкнула Стефанопулис. – Отдел по борьбе с проституцией против отдела искусства и антиквариата. Прошлый раз они вошли в такой раж, что даже подрались, и теперь песню I will survive тут петь запрещено. Ну, валяйте, рассказывайте про ваше дело.

И я выложил ей все о погибших джазменах и о своих поисках существа – или существ, – которое ими питается.

– Джазовые вампиры, – протянула Стефанопулис.

– Зря я все-таки придумал это название.

– Как думаете, для чего они нашему магу?

– Без понятия, – покачал я головой. – Может, хочет изучить, а может, подчинить себе. Трудно сказать, мы слишком мало знаем.

В этот момент один из ее подручных, констебль с довольно кислым лицом, принес подписанный ордер на обыск. Она дождалась, когда он уйдет, и спросила, как будем действовать на месте.

Если вы не готовы просто постучать в дверь и вежливо спросить разрешения войти, то вариантов исполнения ордера на обыск остается всего два. Первый традиционный: взломать дверь, ворваться в помещение с воплями «Полиция!» и «Ни с места!» и пинать всех, кто не лег лицом в пол по первому вашему приказу. У второго способа официального определения нет. Его суть вот в чем: группе в штатском нужно тихо подобраться ко входу, выломать дверь и бесцеремонно ввалиться внутрь, словно ватага наглых коммивояжеров. Я предложил второй вариант, помня, что мы не знаем, с чем придется там столкнуться.

– И держите несколько человек в резерве, – добавил я, – на всякий случай.

– Легко вам говорить, – буркнула Стефанопулис, – сверхурочные-то мы платить будем. Кто пойдет первым? – спросила она, допив скотч.

– Я.

– Исключено.

В итоге мы договорились войти туда вместе.

В пятидесятых и шестидесятых недвижимость в Сохо была очень дешевая. В самом деле, кто же захочет жить в грязном задымленном центре? Средний класс рвался на зеленые окраины, а рабочий расселяли в новые кварталы в трущобах Эссекса и Хартфордшира. Их потом прозвали «Новыми городками», потому что слово «бантустан»[60] тогда еще не придумали. Особняки эпохи Регентства, составлявшие основу старого жилого фонда, перепланировали, разделив на квартиры и маленькие магазинчики, а в подвальных этажах устроили клубы и бары. Как только цены на недвижимость стали расти, застройщики раскупили участки, пострадавшие от бомбежек, сровняли с землей брошенные дома и возвели на их месте бесформенные бетонные глыбы, благодаря которым семидесятые и признаны временем ярчайшего взлета современной британской архитектуры. Но, назло поборникам футуризма, сокрушить Сохо было не так-то просто. Долевое владение, старое доброе английское упрямство и откровенное взяточничество сообща мешали бурной деятельности застройщиков до той поры, пока их нездоровое стремление превратить исторические центры британских городов в общественные туалеты на открытом воздухе не утихло само собой. Однако застройщики народ пронырливый, и один из их хитрых приемов – бросить купленное здание, чтобы оно само со временем обветшало и годилось только под снос.

Примерно такая постройка ждала нас на Брюер-стрит, зажатая между минимаркетом «Фуд Сити» и секс-шопом. По сравнению с ними она выглядела совсем заброшенной. Грязные окна, потемневшие стены, облупившаяся краска на входной двери. Кстати, оформляя ордер на обыск, подручный Стефанопулис заглянул в реестр недвижимости и обнаружил довольно обычный мухлеж с долевой собственностью. Мы не могли ждать, пока с этим разберутся, поэтому оформили ордер на все здание целиком.

Мы часок посидели в серебристом «Опеле Астра» без маркировки, наблюдая за входной дверью. Так, на всякий случай. Никто не входил и не выходил, и, проверив готовность всех участников, Стефанопулис скомандовала начинать.

Мы вышли из машин и осторожно, крадучись, преодолели оставшиеся до входа сто ярдов. Там один парень из группы захвата, взяв сорокафунтовый стенобитный таран, одним отточенным движением вынес дверь. Другой вошел первым, держа перед собой прямоугольный щит из пуленепробиваемого пластика. Третий приготовил дробовик, на случай если в помещении есть собака. Обычно мы такое не афишируем, это настраивает общество против полиции.

За ними вошли и мы со Стефанопулис – действительно первыми, если не считать группу захвата. Под куртками у нас были бронежилеты, на поясах – телескопические дубинки. За дверью обнаружился коридор без окон. В конце его с левой стороны была запертая дверь, а с правой – лестница вниз. Я без особой надежды щелкнул выключателем, и коридор осветился тусклым светом лампочки в сорок ватт, свисавшей с потолка без всякого плафона. На стенах были ветхие обои с красно-золотыми завитками, отклеивающиеся у самого потолка.

Стефанопулис, хлопнув по плечу кого-то из ребят, указала ему на закрытую дверь. Снова удар тараном, еще один выход парней со щитом и ружьем, и наверх по лестнице отправилась смешанная группа из отдела убийств и подразделения тактической поддержки, в общей сложности человек шесть. Их делом было проверить верхние этажи здания. Мы же со Стефанопулис двинулись вниз.

Я посветил фонариком в темную глубину лестничного пролета. Ступеньки покрывал износостойкий палас с коротким ворсом – такой часто стелют в кинотеатрах и детских садах. Он тоже был красно-золотой, в тон обоям. У меня вдруг возникло сильное предчувствие чего-то нехорошего. Может, это был вестигий, а может, естественное нежелание спускаться по мрачной темной лестнице.

Было слышно, как группа захвата за дверью поднимается по лестнице, топоча, словно стадо слонов. Стефанопулис глянула на меня, я кивнул, и мы начали спускаться. У подразделения тактической поддержки мы одолжили пару сверхмощных шахтовых фонарей, и их яркие лучи осветили билетную кассу на лестничной клетке. Рядом с ней в нише была стойка, за которой зияла черная бездна. Я надеялся, что это просто вход в раздевалку.

Медленно и осторожно я шел вниз по ступенькам, держась рядом со стеной, чтобы впереди был хороший обзор. Очень не хотелось, чтобы что-нибудь внезапно выскочило из-за угла мне навстречу. Следующий пролет вел совсем в другую сторону, напротив билетной кассы была дверь с табличкой ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА. Пахло плесенью и отсыревшим ковром, и это как-то даже ободряло. Перегнувшись через стойку, я посветил фонарем в глубину раздевалки и увидел узкое помещение в форме буквы L, а в нем рейки с пустыми крючками для одежды. Я перелез через стойку и вошел в раздевалку. Здесь не было ни забытых плащей, ни сумок, только на полу валялись клочки бумаги. Я поднял один из них. Это оказался отрывной купон билета. Я вышел из раздевалки через дверь для персонала и снова оказался на лестничной площадке. Стефанопулис с тревогой смотрела на меня сверху:

– Есть что-то?

Я помотал головой. Она щелкнула пальцами, и двое оперативников из отдела убийств, прихватив перчатки и пакеты для улик, принялись осторожно спускаться. Одна из них была молодая сомалийка в кожаной байкерской куртке и дорогом шелковом черном хиджабе. Поймав мой взгляд, она улыбнулась и шепнула:

– Да, я шахидка.

Обычно полиция, вламываясь в здание, любит производить шум. В этом случае потенциальные преступники, если они не конченые психи, успевают как следует подумать, стоит ли сейчас делать глупости. Мы же двигались непривычно тихо, в основном для того, чтобы я мог почувствовать или услышать какой-нибудь вестигий на лестнице. Я попытался объяснить Стефанопулис, что это такое, но сомневаюсь, что она поняла. Хотя с готовностью пропустила меня вперед.

Сперва я увидел основание шкафа. В луче фонаря заблестело красное дерево, сверкнули медные ручки. По мере того как я спускался, весь шкаф постепенно выступал из тьмы. Передняя и задняя зеркальные стенки давали двойное отражение, и я сообразил, что передо мной автомат предсказаний[61], зачем-то воткнутый прямо на входе в зал клуба. Посветив вокруг, я заметил стулья, поднятые на столы, чуть подальше угадывалась барная стойка, а еще дальше – едва заметные темные прямоугольники дверей.

Вестигий вломился в мое сознание яркой вспышкой солнечного света, запахами сигаретного дыма, бензина, дорогого одеколона, нового кожаного салона авто. В ушах зазвучала I cant get no satisfaction группы «Роллинг Стоунз». Поспешно отступив на пару шагов, я посветил внутрь автомата предсказаний.

Вопреки обыкновению, в нем не было бюста предсказателя. А была голова – она венчала собой прозрачный стеклянный цилиндр, стянутый медными обручами. Из обрубка шеи росли два кожистых пузыря, неприятно напоминающие легкие. Голову покрывал, как и полагается, тюрбан, однако ни обычной бороды, ни тонких усиков не было. Кожа была как восковая, и все вместе выглядело до ужаса настоящим, ибо таковым и являлось.

– Ларри Жаворонок, надо полагать, – констатировал я.

Стефанопулис подошла ближе.

– О боже, – выдохнула она. Достала из кармана совмещенное фото анфас и в профиль – память о криминальной карьере Ларри Жаворонка, и сличила его с оригиналом.

– При жизни он выглядел лучше, – заметил я.

Я почувствовал, что сейчас что-то будет, это до странности напоминало мои ощущения на практике, когда Найтингейл показывал заклинание или форму. Точно так же что-то заметалось на самом краю сознания. Но ощущалось все же немного иначе: щелкало и стучало, как шестеренки в часовом механизме.

И вдруг как будто настоящий часовой механизм пришел в движение – это со свистом наполнились воздухом пузыри под головой Ларри, подняв облачко пыли. Рот открылся, обнажив неестественно белые зубы. Мышцы на горле напряглись, и голова заговорила:

– Приглашаем всех и каждого в сад неземных наслаждений! Здесь усталый пилигрим может сбросить пыльный плащ пуританских запретов, ослабить тесный корсет буржуазной морали и сполна вкусить все удовольствия, какие только может подарить жизнь.

Рот так и остался открытым, когда скрытый механизм снова защелкал и засвистел, наполняя пузыри новой порцией воздуха.

– Ради Христа, умоляю, убейте меня, – взмолился Ларри. – Прошу, убейте!

10. Парк развлечений[62]

СТЕФАНОПУЛИС ухватила меня за плечо и потянула назад, к лестнице.

– Звоните своему шефу, – сказала она.

Пузыри под головой Ларри наполнились воздухом в третий раз, однако мы так и не узнали, собирался ли он молить о смерти или хотел напомнить, что буфет предлагает ассортимент изысканных закусок. Как только мы отступили и оказались больше чем в ярде от автомата, губы Ларри сомкнулись и воздух с неприятным свистом вышел из пузырей.

– Питер, звоните шефу, – повторила Стефанопулис.

Я достал свой Эйрвейв, который странным образом не сдох, и позвонил в Безумство. Трубку поднял сам Найтингейл, и я обрисовал ему ситуацию.

– Выезжаю, – сказал он. – Дальше не продвигайтесь. Никого и ничто не выпускайте.

Я сказал: «Приказ понял», и он положил трубку.

– Босс, вы в порядке? – раздался голос сверху. Принадлежал он девушке в хиджабе, той самой шахидке.

– Я пойду гляну, что там наверху, – сказала Стефанопулис, – вы тут справитесь?

– Да, – кивнул я, – буду молодцом, даже лучше, чем Ларри.

– Вот и хорошо, – сказала сержант и, похлопав меня по плечу, стала подниматься.

– Попросите еще фонарей! – крикнул я ей вслед.

– Как только – так сразу! – отозвалась она.

Слегка наклонив фонарь, я направил луч на автомат предсказаний. Узкая, но придающая уверенности полоска света скользнула по его корпусу. Лицо Ларри, слава богу, в нее не попадало. В темноте за автоматом что-то блеснуло, я посветил туда и увидел ряд бутылок на полке за барной стойкой. За спиной вроде бы послышался вздох, я резко обернулся – но оба пузыря под головой Ларри были пусты и неподвижны.

Найтингейл велел никого и ничто не выпускать. Лучше бы он этого не говорил. Или хотя бы пояснил, что именно может попытаться отсюда выйти.

Сколько же времени магия может сохранять нетленной мертвую плоть? А может, из этой головы сделали нечто вроде чучела и выставили за стеклом, как охотничий трофей? Остался ли там внутри мозг? И если да, как он снабжается питательными веществами? Доктор Валид однажды брал у Найтингейла кровь и образцы клеток для анализа. Но при культивировании эти клетки вели себя точно так же, как клетки обычного сорокалетнего мужчины. Когда же я спросил, брал ли он такие образцы у кого-то из богов реки, доктор посмеялся и предложил мне попробовать самому это сделать. Никому даже в голову не приходило взять анализ крови у Молли. Доктор Валид вывел такую теорию: каково бы ни было влияние магии, она воздействует только на весь организм целиком. Клетки, отделенные от тела, утрачивали свойства, которые позволяют организму оставаться молодым.

– Или исправлять ошибки репликации, – добавил доктор, – или обращать вспять необратимые процессы. Но больше я ничего не смог выяснить, и это очень досадно.

На момент попадания в Темзу Эш был почти что мертв. Однако я знал из надежного источника, что сейчас он преспокойно гуляет по окрестностям Челси, волнуя сердца богатых горожанок, выехавших на пикник или охоту. Что-то ведь восстановило серьезно поврежденные ткани его грудной клетки. И если это получилось с ним, почему не может сработать с Лесли? Возможно, она права и то, что магия разрушила, она же может и восстановить?

Из темного угла за автоматом Ларри донесся какой-то звук. Негромкий скрежет по полу. Вряд ли это шуршали крысы, слишком регулярно он повторялся. Я посветил в тот угол фонарем, но его луч выхватил из темноты только ножки стола. Глаза Ларри блеснули в искусственном свете. На стеклянные они не походили.

Снова шкряб-шкряб по полу.

Я набрал по Эйрвейв Стефанопулис и спросил, когда примерно ждать Найтингейла и дадут ли еще фонарей. Гарнитура цифровая и, в отличие от аналоговой рации, не дает привычных помех. Вместо этого ваш собеседник периодически «пропадает», обычно в самые неподходящие моменты. В результате я услышал «что-то там через десять минут» и что я должен оставаться на месте.

Шкряб-шкряб.

Я вынул из гарнитуры аккумулятор, отключил телефон и засветил небольшой, но яркий шар-светлячок. Он поплыл по фойе мимо автомата с головой Ларри. Если вы освоили импелло, дальше надо учиться перемещать в пространстве «подвешенный» предмет. Это все равно что управлять радиомоделью самолета пальцами ног. Когда светлячок скользнул мимо автомата, глазные яблоки Ларри стали медленно вращаться вслед за его движением. Чтобы убедиться в этом наверняка, я хотел заставить шар облететь автомат по кругу, но добился лишь того, что он замедлил движение и задрожал. Пришлось даже закрыть глаза и полностью сосредоточиться на том, чтобы он не лопнул. Потом я их открыл и впервые как следует оглядел фойе.

Снова те же красно-золотые завитки на обоях и тяжелые бархатные портьеры густого красного цвета на входе в зал. Справа были тускло поблескивающие двери из потемневшего полированного дерева с табличками «Леди» и «Джентльмены». Задняя стенка бара оказалась зеркальной – даже если бы что-то таилось в темноте за стойкой, я увидел бы это в отражении.

Мой отец выступал в таких клубах. Я в таких клубах зависал и поэтому сразу обратил внимание, что портьеры подозрительно чистые, и это несмотря на сильный запах плесени. С потолка на длинном шнуре свисала люминесцентная лампочка характерной спиралевидной формы – в семидесятые такие точно не продавались в магазинах. Стало быть, кто-то бывал здесь относительно недавно и достаточно часто, чтобы раскошелиться на новые лампочки.

Снова проскрежетало по полу, но на этот раз я успел заметить движение в дальнем конце фойе, где вход в зал прикрывали бархатные портьеры. Красная ткань как-то странно подергивалась изнутри. Мне удалось подвести туда светлячок, и в его свете я увидел две человеческие ноги, скорее всего женские, торчащие из-под портьеры. На ногах были чулки того же насыщенного красного цвета, что и узоры на обоях. На одной ноге была остроносая туфля на шпильке. Светлячок подплыл ближе, и ноги снова начали дергаться. Это было какое-то рефлекторное, непроизвольное движение, неприятно напоминающее о ранних опытах биологов с лягушачьими лапками[63]. Изнутри не доносилось ни звука, только глухо стучал каблук по полу, застеленному ковром. Все, что выше бедер, скрывала портьера – если допустить, что выше бедер что-то было.

Но если там действительно человек и он в беде, то мой долг ему помочь, подумал я. Вот только как заставить себя сделать хоть один шаг вперед? Ноги задергались еще сильнее, и тут мой светлячок начал меркнуть и постепенно приобретать красноватый оттенок. Я успел как следует отточить это заклинание, и светлячки никогда не меняли цвет, если только я не изменял саму форму. Но такое было, когда я «кормил» призрака капитана де Вриса. И вывод напрашивался только один: когда магию светлячка что-то поглощает, первым исчезает свет как самая энергоемкая составляющая. Логично, если не видеть, как жутко это выглядит в реальности.

Ноги замолотили по ковру еще яростнее, туфля свалилась со ступни и, крутясь, отлетела в темноту. Шар угасал, а я все не мог заставить себя шагнуть вперед.

– Погасите его, Питер, – раздался у меня за спиной голос Найтингейла. Я погасил, и ноги тотчас затихли. Мой наставник привел с собой большую группу криминалистов в защитных костюмах и с контейнерами для улик в специальных чехлах. Вслед за ними пара сотрудников отдела убийств, в том числе и сомалийская шахидка, тащили по лестнице мощные прожекторы. Найтингейл тоже был в защитном костюме. Хотя это самая современная одежда, какую я на нем видел, он все равно умудрялся выглядеть как главный герой черно-белого фантастического кино пятидесятых годов. В руке он нес одну из своих тростей с серебряным навершием, через плечо была перекинута бухта тонкой нейлоновой веревки.

– Не надо кормить зверей, – сказал он.

– Думаете, там есть кто-то живой? – спросил я.

– Это нам придется выяснить самим.

Пока криминалисты устанавливали прожекторы, Найтингейл надел альпинистскую страховку, закрепил на ней один конец веревки и передал бухту мне. Поманил поближе и сказал почти шепотом, чтобы никто не слышал:

– Там могут быть мины-ловушки. Если веревка ослабнет, вы с ее помощью вытянете меня обратно. Но ни при каких обстоятельствах не входите туда сами. Если там находится нечто превосходящее мои силы, вас оно попросту уничтожит. Это ясно?

– Как день, – кивнул я.

– Есть также небольшая вероятность, что этим путем что-то попытается выйти, и это буду не я, – продолжал он. – Оно может даже выглядеть как я, то есть находиться в моем теле. Но, я полагаю, вы-то не позволите себя обмануть. Понимаете?

– И что тогда делать? – спросил я.

– Я надеюсь, вы сможете сдерживать его до тех пор, пока остальные, – он кивнул в сторону криминалистов и людей из отдела убийств, – не покинут здание. Используйте любые средства, но лучше всего попытайтесь обрушить на это существо потолок.

– То есть на вас обрушить?

– Это буду уже не я, – напомнил Найтингейл, – поэтому не стоит волноваться, что это оскорбит мое достоинство.

– Да уж, обнадеживает, – сказал я. – Предположим, я героически выстою в этом арьергардном бою, что тогда?

Найтингейл довольно улыбнулся:

– Помните гнездо вампиров в Парли?

Мы тогда забросили пару фосфорных гранат в подвал, где жили – или не жили, кто их знает, – вампиры.

– Такое, пожалуй, забудешь.

– Сделаете то же самое, – сказал Найтингейл, – только в большем масштабе.

– А потом?

– Честно говоря, это будет уже не моя забота, – жизнерадостно ответил наставник, – но вообще вам тогда следует как можно скорее встретиться с Постмартином.

– А вы уверены, что выдержите? – спросил я. – Если вам станет хуже, доктор Валид меня убьет.

В этот момент одновременно включились все принесенные прожекторы, фойе озарилось резким светом. Лицо Ларри Жаворонка в нем казалось белым, как бумага, а чулки на женских ногах стали алыми, как свежая кровь. Найтингейл глубоко вздохнул.

Я повернулся к коллегам, собравшимся у прожекторов:

– Леди и джентльмены, я настоятельно рекомендую вам выключить все ноутбуки, айпады, айфоны, гарнитуры Эйрвейв – словом, все устройства, имеющие внутри микропроцессоры. Отключите их и выньте аккумуляторы.

Криминалисты непонимающе уставились на меня. Потом один спросил, зачем это нужно. Вопрос был хороший, но у меня, к сожалению, не было времени отвечать.

– Мы полагаем, за той аркой может быть установлен опытный образец электромагнитной бомбы, – сказал я, – так что на всякий случай…

Похоже, мое объяснение не вполне их убедило. Но странные слухи, наверняка ходившие о моем начальнике, заставили сделать, как я говорю.

– Что такое электромагнитная бомба? – шепотом спросил Найтингейл.

– Долго объяснять, сэр, – ответил я.

– Хорошо, расскажете позже, – кивнул он. И спросил, уже громче: – Все готовы?

Все были готовы. По крайней мере, никто не сказал «нет».

– Запомните, – сказал Найтингейл, – если вы позволите тому, что захватило меня, захватить и вас тоже, то окажетесь не в том положении, чтобы меня спасать.

С этими словами он развернулся, переложил трость в правую руку и шагнул вперед. Я принялся стравливать веревку. Найтингейл обошел по широкой дуге автомат с головой Ларри и вошел в занавешенную бархатом арку.

– Что тут у вас? – спросила сомалийская шахидка, неслышно подойдя сзади.

– Хотите помочь?

– Ага, – кивнула она.

– Тогда доставайте блокнот и готовьтесь записывать.

Она скорчила презрительную рожицу.

– Я серьезно, – сказал я.

– А, – сказала она и полезла за блокнотом и ручкой.

В зазор между портьерами было видно, как Найтингейл опустился на колени возле лежащих на ковре женских ног.

– Обнаружил труп женщины, – донесся до нас его голос. Сомалийка стала записывать. –   Обнаженная, возраст примерно двадцать с небольшим, уроженка Кавказа. Внешних повреждений нет, признаки трупного окоченения отсутствуют. В правый висок воткнуто нечто вроде серебряной булавки. Кожа вокруг отверстия не воспалена. Полагаю, это либо украшение, либо какой-то инструмент сверхъестественного воздействия.

Сомалийка прекратила писать и подняла на меня глаза.

– Магического, – шепнул я, – пишите «магического воздействия».

Поднявшись, Найтингейл двинулся дальше. Судя по длине отмотавшейся веревки, он прошел футов десять, перед тем как снова остановиться.

– В этой части помещения недавно провели масштабную перепланировку, – сказал он. Голос звучал неожиданно четко. –   В ниши, где раньше, видимо, стояли столики, вмонтированы металлические клетки. Четыре слева и столько же справа. Первая слева клетка пуста, в следующей находится труп… вероятно, обезьяны или другого примата. Взрослого, мужского пола. В третьей клетке, насколько можно судить, находятся останки крупного животного семейства кошачьих, с черным мехом. Предположительно пантеры или леопарда. Четвертая клетка в этом ряду также пуста. Перехожу к правому ряду.

Я слегка сместился влево, чтобы держать веревку в натянутом состоянии, пока Найтингейл двигался вправо.

– В первой клетке слева находится труп женщины, также уроженки Кавказа. Он имеет следы мутации или, возможно, какой-то пластической операции. На трупе спортивное трико в тигровую полоску, сшитое таким образом, чтобы оставалось место для хвоста. Определить, протез это или мутация, пока невозможно.

Девушки-кошки, подумал я, борясь с дурнотой. Настоящие девушки-кошки.

– Вторая и третья клетки пусты, – донеслось до нас. – Слава богу.

Он двинулся дальше. Я стравил еще пару ярдов веревки.

– Обнаружил мину-ловушку, – сообщил Найтингейл. На этот раз ему пришлось повысить голос, чтобы мы услышали. – Судя по всему, самодельный капкан для демонов.

Я искоса глянул на сомалийку – та, помедлив, все-таки записала «капкан для демонов».

– Сделан по типу немецких, – прокричал Найтингейл, – но, судя по деталям, изготовлен совсем недавно. Я намерен попытаться обезвредить его. Питер, будьте наготове.

Я крикнул, что готов.

Вестигий, который предшествовал взрыву, очень напоминал то, что чувствуешь, взлетая на американских горках на максимальную высоту. То самое сочетание ужаса и восторга перед падением вниз. Его сменила беспорядочная смесь ощущений: мягкость бархата на щеке, вонь формальдегида и внезапный всплеск острого сексуального желания.

А потом сама ударная волна докатилась до нас и обрушилась, словно невидимая стена. Меня как будто ударило с двух сторон в уши. Я, пошатываясь, шагнул назад, то же самое сделали все остальные. Сомалийская шахидка коротко выругалась по-коптски. Кто-то позади меня спросил, что это, мать его, было.

– Капкан для демонов, – с умным видом ответил я, и тут лампы всех прожекторов резко погасли. Темный шкаф с головой Ларри внезапно озарился изнутри светом маленьких цветных лампочек. Пузыри надулись, Ларри открыл рот и воскликнул:

– Наконец-то!

После этого воздух со свистом и щелканьем в последний раз покинул его «легкие», и наступила тишина. Затем раздалось глухое бум! – это челюсть Ларри, отвалившись, упала на дно автомата.

Нащупав в темноте свой фонарь, я включил его и начал судорожно осматриваться. Вокруг замелькали другие фонари. Все хотели удостовериться, что из проема за красной портьерой может выйти только тот, кого мы хорошо знаем.

Веревка у меня в руках ослабла.

– Инспектор, вы в порядке? – крикнул я.

Она снова натянулась, причем так резко, что я чуть не потерял равновесие.

– В полном порядке, – ответил Найтингейл, – благодарю за участие.

С этими словами он вышел в фойе. Я стал сматывать веревку. В свете фонаря лицо шефа было белым как мел. Я снова спросил, все ли с ним в порядке, но он только молча посмотрел на меня и как-то странно скривился, словно от застарелой боли. Отстегнув веревку, он подошел к главному криминалисту и принялся что-то ему объяснять. Что бы это ни было, криминалисту оно не понравилось. Когда Найтингейл отошел, он подозвал двоих техников из своей команды и начал что-то тихо-тихо им говорить.

Один из них, парень с эмо-челкой и в очках с черной оправой, начал было возражать, но начальник его приструнил и вместе с товарищем отправил наверх.

Найтингейл попросил сомалийку сбегать туда же и сказать Стефанопулис, что здание безопасно и подозреваемые не обнаружены.

– Значит, капкан для демонов? – спросил я.

– Это просто общее название, – сказал наставник. – Там была мина-ловушка. Думаю, можно даже сказать «магический фугас». Я не видел таких с сорок шестого года.

– Мне нужно будет их изучать? – спросил я.

– Список того, что вам, Питер, следует изучать, чрезвычайно велик, – сказал Найтингейл, – и я нисколько не сомневаюсь, что рано или поздно вы все это изучите. Однако не вижу смысла объяснять вам устройство ловушек для демонов, когда вы еще даже не постигли базовых чар.

С этими словами он продемонстрировал мне навершие своей трости, оплавленное и почерневшее в нескольких местах. Из книг я знал, что чары – это насыщение неживых объектов магическими свойствами.

Найтингейл с сожалением оглядел трость.

– Хотя, – добавил он, – не исключено, что в ближайшие пару месяцев я покажу вам, как работают такие ловушки. Раз уж они нам попались, можем добыть вам учебную.

– А эта ловушка была с подписью? – спросил я. – Вы узнали ее?

– Сигнаре? – переспросил Найтингейл. – Нет, конкретно это сигнаре мне незнакомо, но думаю, я понял, кто обучал нашего маленького негодяя.

– Джеффри Уиткрофт?

– Совершенно верно.

– Мог ли он быть тем старым колдуном?

– Этот вопрос еще предстоит прояснить, – сказал наставник.

– Но тогда ему пришлось бы мотаться между Лондоном и Оксфордом, – заметил я. – И, если так, у него наверняка был помощник.

– Один из его учеников?

– Который и стал впоследствии вторым, «новым» магом.

– Пока, увы, мы можем только предполагать, – сказал Найтингейл. – Но помощника, если он был, нужно найти.

– Надо бы опросить всех, кто общался когда-либо с Джеффри Уиткрофтом или Джейсоном Данлопом.

Раздались саркастические возгласы: это починили один из прожекторов и он включился.

– Список будет весьма обширный, – заметил Найтингейл.

– Тогда нужно начать с людей, которые знали их обоих, – предложил я. – Мы расследуем убийство Данлопа и можем использовать это как предлог.

– Прежде всего, – сказал Найтингейл, – вы должны отправиться в офис Смита и провести там обыск.

– А разве я не нужен вам здесь? – удивился я.

– Я бы предпочел, чтобы вы не видели, что там, в зале, – сказал шеф.

Мне показалось, я ослышался.

– А что там?

– Нечто крайне неприятное, – сказал он. – Доктор Валид направил сюда людей, которые уже работали в подобных условиях.

– Каких людей? – переспросил я. – И в каких условиях?

– Судебно-медицинских экспертов, – пояснил он, – которые служили в Боснии и Руанде. В условиях, характерных для этих мест.

– Вы имеете в виду массовые захоронения?

– В том числе, – уклончиво ответил Найтингейл.

– Но разве я не должен…

– Нет, – сказал он, – ничего полезного для себя вы там не увидите. Поверьте мне, Питер, как ученик наставнику, который поклялся заботиться о вас и защищать. Я не хочу, чтобы вы туда входили.

И я задумался: а точно ли я хочу войти?

– Что ж, – сказал я, – поеду. Заодно пообщаюсь с Тони Без Шеи, вдруг он что-то знает.

– Отличная мысль, – сказал Найтингейл с явным облегчением.

Стефанопулис отрядила со мной сомалийскую шахидку, которую звали Сара Гулид и которая, как выяснилось, выросла в Госпел-Оук, то есть через дорогу от моего дома. Училась она, правда, в другой школе. Когда встречаются два цветных копа, первый вопрос, который они задают друг другу, может быть любым. А вот второй непременно будет звучать так: «А ты почему пошел в копы?»

– Смеешься? – удивилась Гулид, когда я его задал. – Тут же можно легально бить людей.

Обычно никто никогда не отвечает честно. А идеалистов я с первого взгляда вижу.

Противная морось никак не мешала народу тусоваться субботним вечером на Олд-Комптон-стрит, и я замучился объезжать пьяных. Заметил неподалеку своего старого знакомого Парди, который заталкивал в полицейский микроавтобус мужчину средних лет с обалдевшим лицом, одетого в розовую балетную пачку. И я его вроде где-то уже видел. Парди дружелюбно помахал мне и уселся на переднее пассажирское сиденье. В ближайшие пару часов если кому и предстояло мокнуть, то точно не ему.

Слегка нажав на Александера Смита, мы получили разрешение на обыск в офисе и ключи от него. Но когда добрались до нужного дома на Грик-стрит, дверь подъезда была приоткрыта. Я обернулся к Гулид, та достала телескопическую дубинку и сделала приглашающий жест – мол, иди первый.

– Дам пропускают вперед, – сказал я.

– Старшим надо уступать, – возразила она.

– А я думал, ты любишь бить людей.

– Да, но случай-то ваш.

Тогда я тоже достал дубинку и первым шагнул на лестницу. Гулид, подождав пару секунд, двинулась следом, держась в нескольких футах позади меня. Когда обыск производят всего два офицера, очень важно сохранять хорошую дистанцию. Тогда если с первым что-то случится, у второго будет время среагировать спокойно и рационально. Или, что более вероятно, броситься за подмогой.

Дойдя до первой лестничной площадки, я обнаружил, что внутренняя дверь в офис Смита открыта, а дешевая многослойная фанера вокруг замка разбита в щепки. Подождав, пока поднимется Гулид, я легонько толкнул дверь левой рукой.

Офис перевернули вверх дном. Все ящики стола были выдвинуты, содержимое коробок валялось на полу. Плакаты, висевшие на стенах в рамках, были сдернуты и разорваны. Но этот бардак явно производили столь же тщательно, сколь и планомерно. Здесь, в Сохо, невозможно просто так поднять шум – кто-нибудь обязательно позвонит в службу спасения. Так где же был Тони Без Шеи, когда здесь все разносили? Последнее, впрочем, выяснилось очень скоро: я споткнулся о его ногу. Нет хуже способа обнаружить труп, чем наступить на него. Я отскочил назад.

Тони был погребен под грудой бумаг и глянцевых журналов. Видно было только ногу, на которую я наступил, и часть лица. Достаточно, чтобы идентифицировать труп.

– О боже, – ахнула Гулид, увидев его, – он мертв?

Осторожно, чтобы не испортить картину криминалистам, я присел на корточки возле Тони и попытался нащупать у него пульс там, где у всех нормальных людей находится шея. Пульса не было. Гулид набрала Стефанопулис, а я, натянув перчатки, решил проверить, можно ли определить причину смерти. Причина была очевидна: два проникающих ранения груди, почти незаметные на черной майке с надписью «Лед Зеппелин». Одна пуля вошла в букву «З», другая – во вторую «П». Раны окружали ожоги, какие могли появиться от выстрела в упор. Но наверняка я не знал – в моей практике это был первый такой случай.

По мнению Гулид, нам первым делом следовало убраться из разгромленного офиса, дабы не портить улики. Я с ней согласился – как-никак она представляла здесь отдел убийств.

– Осмотрим верхние этажи, – предложила она, – вдруг преступники еще здесь.

– Вдвоем? – спросил я.

Она закусила губу:

– Да, пожалуй, не стоит. Лучше останемся здесь. Если кто-то попытается уйти этим путем или проникнуть на место преступления, мы задержим его.

– А если с другой стороны есть аварийный выход?

– Вот не мог промолчать, а? – сказала она, с отвращением глянув на меня и хлопнув дубинкой по бедру. Потом вздохнула: – Ладно, пойду проверю, а ты охраняй место преступления.

– Один? – поднял я бровь. – А вдруг там нет аварийного выхода?

– Издеваешься?!

– Издеваюсь, – кивнул я.

Тут у нее запиликала гарнитура. На проводе была Стефанопулис.

– Да, босс?

– Я уже на Грик-стрит, – сообщила Стефанопулис. – Труп один?

– Вроде того, – сказал я.

– Вроде того, – повторила в трубку Стефанопулис.

– Скажите Гранту, что в Вестминстер я его больше не пущу, – сказала сержант, – и черт с ними, со сверхурочными. Где вас найти?

– На втором этаже, на лестничной площадке.

– А почему никто не следит за аварийным выходом, если он, конечно, есть? – спросила Стефанопулис.

Мы с Гулид начали перепалку на языке жестов – так все делают, когда хотят о чем-то договориться незаметно для звонящего. «Ладно, я пойду», – беззвучно вызвался я, и тут хлопнула входная дверь.

– Поздно, – донесся голос Стефанопулис, – я уже здесь.

Тяжело топая, она поднялась по ступенькам, протиснулась мимо нас и встала в дверном проеме, обозревая место преступления:

– Имя и фамилия жертвы?

Мне пришлось сказать, что его зовут Тони, у него нет шеи и он работал у Смита охранником, а больше я о нем ничего не знаю. Что-то во взгляде сержанта Стефанопулис намекало, что она, мягко говоря, недовольна моей работой.

– Питер, вы идиот, – вздохнула она. – Ну как можно было не узнать его полного имени? Все детали нужно выяснять, понимаете, Питер? Все!

Гулид, услышав это, не стала хихикать. От меня это не укрылось, от Стефанопулис тоже.

– Я хочу, чтобы вы, – ткнула она меня пальцем в грудь, – немедленно отправились в Вест-Энд и вытрясли из Смита все, что он знает об этом парне.

– Сказать ему, что он убит?

– Я вас умоляю, – закатила она глаза, – да если он узнает, то будет молчать как рыба, и правильно сделает.

– Я понял, шеф, – сказал я.

Гулид спросила, ехать ли ей со мной.

– Ни в коем случае, – ответила Стефанопулис, – еще нахватаетесь от него дурных привычек. И, повернувшись ко мне, рявкнула: – Вы еще здесь?!

ВСЕМ известно, что если на входе в такое безопасное место, как полицейский участок, вас не задержали, то дальше можно разгуливать совершенно свободно. Главное, иметь деловой вид и папку с документами в руках. Но проверять на себе не советую по двум причинам: во-первых, отсюда нельзя украсть ничего такого, что невозможно добыть другим способом – например, купить у не слишком честного офицера полиции. А во-вторых, здесь полно копов, чья болезненная подозрительность граничит с паранойей. Среди них даже констебль Филлип Парди, редкий недотепа и известная вешалка для формы. И в тот вечер именно он предпринял эффектную попытку вписать свое имя в историю Лондонской полиции. Позже выяснилось, что события развивались так. Парди, успешно препроводив своего пленника в балетной пачке в камеру предварительного заключения, направлялся в столовую, чтобы «поработать с документами», как вдруг заметил неизвестную белую женщину. Она поднималась по боковой лестнице в сторону кабинетов для допроса. На записи камеры наблюдения над лестницей было четко видно, как Парди окликнул женщину, а когда та не отозвалась, последовал за ней вверх по ступенькам.

В этот самый момент, если верить часам камеры в вестибюле, ваш покорный слуга как раз показывал удостоверение на входе. На записи видно, как я со стаканом двойного макиато из «Коста Кофе» в одной руке и «улиткой» с корицей в другой иду к центральной лестнице и начинаю подниматься к тому же кабинету для допроса. Пока я был все еще этажом ниже Парди.

Кабинеты для допроса – это самые обычные комнаты, в которых есть стол, стулья, хорошая звукоизоляция и место, куда можно после беседы с подозреваемым сложить толстые телефонные справочники. Современные кабинеты для допросов оснащены как минимум двумя камерами, магнитофоном, односторонним зеркалом и еще дополнительным закутком, где старший следователь может мониторить несколько допросов одновременно – или, как вариант, немного вздремнуть. В Центральном Вест-Энде все это было втиснуто в помещение, спроектированное аж в тридцатые годы и предназначенное под скромный офис со свободной планировкой. Это означало, что коридор, ведущий мимо кабинетов для допроса, был, мягко говоря, узковат. Единственная камера, направленная на него, перестала работать, когда я начал подниматься по лестнице, а все магнитофоны в кабинетах были выключены. Но все к лучшему: когда я, поднявшись, завернул за угол и столкнулся нос к носу с Бледной Леди, мое тридцатисекундное остолбенение – а следовательно, и бездействие – не было увековечено для потомков.

Ее внешность почти полностью совпадала с показаниями свидетелей: мертвенно-бледное лицо, большие глаза, тревожно-алый рот. Только волосы были неровно обрезаны до уровня каре. На ней были серые спортивные брюки и розовая толстовка с капюшоном. Сперва она меня вообще не заметила – пыталась стряхнуть со своей ноги констебля Филлипа Парди. Он распростерся на полу с безвольно болтающейся левой рукой, сломанной, как потом выяснилось, в двух местах. Правой изо всех сил вцепился в неестественно тонкую лодыжку Бледной Леди. Один глаз у него начинал уже заплывать, из носа текла кровь.

Я словно прирос к месту. Может, из-за шока, может, потому, что во рту как раз был кусок булки, а может, просто уже плоховато соображал после всего, что сегодня случилось.

Но Парди меня заметил.

– Помоги, – прохрипел он.

Бледная Леди тоже уставилась на меня, склонила голову набок.

– Помоги, – снова выдохнул Парди.

Я попытался сказать ему, чтобы разжал руку, но выдал только невнятное бурчание и целый фонтан крошек. Изящным движением Бледная Леди подняла руку и ударила Парди по запястью. Захрустели кости, он взвыл и отпустил ее ногу. Бледная Леди улыбнулась, демонстрируя чересчур много зубов. Я уже видел раньше такую улыбку. И знал, что сейчас будет. Она вся подобралась, я сделал то же самое. А потом она бросилась ко мне, невероятным молниеносным прыжком, раскрыв рот и оскалив зубы. И когда оказалась совсем рядом, я плеснул ей в лицо кофе. Я его только что купил, и он был очень горячий.

Она завизжала. Я сразу же отскочил в сторону, чтобы убраться с ее пути. Но в узком коридоре она все же задела меня плечом. Удар был такой силы, что я крутанулся вокруг своей оси и свалился на пол. Ощущения были, как будто в меня врезался велосипедист. Я откатился подальше, чтобы Бледная Леди не сразу смогла меня достать, поднялся на ноги и обнаружил, что ее уже и след простыл.

Возле двери каждого кабинета для допроса есть кнопки аварийного сигнала. Перешагнув через Парди, я нажал такую кнопку и ворвался в кабинет, куда мы посадили Смита.

Смит сидел на стуле, откинувшись на спинку. Голова его была запрокинута, рот открыт, а посреди груди зияло отверстие, словно от пули. Вокруг отверстия темнел ожог, как у Тони Без Шеи.

В кабинет осторожно заглянула девушка в форме констебля. Увидела меня, схватилась за тазер:

– Вы кто?

– Питер Грант, – ответил я. – Подозреваемая – белая женщина, одета в серые спортивные брюки и розовую толстовку.

Если ничего не предпринять, какой-нибудь придурок попытается ее схватить, и она выпустит ему кишки.

– Психически нездорова, очень опасна. Предположительно вооружена. Возможно, еще не покинула здание.

Констебль изумленно на меня уставилась:

– Ну, да…

– Вы проходили курс первой помощи? – спросил я.

– Месяц назад.

– Тогда давайте сюда тазер и позаботьтесь о Парди.

Она протянула мне тазер. Тяжелый, хотя и пластиковый, он напоминал пушку из «Доктора Кто». Констебль, несмотря на шок, сразу поняла, что Смит мертв, и побежала за аптечкой, чтобы помочь Парди.

Я снова перешагнул через него и заодно проверил, дышит ли.

– Сейчас тобой займутся, – сказал я. – Но какого черта ты тут делал?

Парди совсем побледнел от боли, лицо покрылось испариной. Но он все же попытался усмехнуться:

– Тут столовка лучше, чем у нас.

Я пообещал ему, что все будет хорошо, и рванул к лестнице.

Работая в полиции, люди проводят гораздо больше времени на улицах города, нежели в участках. В самый обычный день число полицейских на улицах относится к количеству обычных граждан как один к трем. Таким образом, если в каком-то участке что-то случается, все мчатся туда на помощь. А на это нужно время. Бледная Леди хоть и вела себя как зверь, вряд ли была неразумной. И соответственно, намеревалась кратчайшим путем покинуть здание, пока сюда не сбежались копы со всего города.

С тех пор как в семидесятые ирландские террористы взрывали в Лондоне бомбы, у полиции появилось очень четкое понимание того, что должно находиться внутри здания участка, а что – снаружи. И что разделять внутреннюю и наружную части должны толстые стены из армированного плексигласа. Центральный Вест-Энд исключением не являлся. Но чтобы туда войти, надо было подняться по облицованной мрамором лестнице, которая не отвечала нуждам людей с ограниченными возможностями. И поэтому здесь сделали еще одну дверь – на уровне тротуара, слева от главного входа. Она вела в холл, прямо к подножию внутренней лестницы, так что при необходимости человек мог подъехать на инвалидной коляске сразу к лифту. Но проектировщики подошли к вопросу серьезно. Дверь была очень толстая, и камера над ней была установлена таким образом, чтобы дежурный мог заранее видеть, кого он впускает. И все было бы хорошо, если бы молодой констебль из отдела убийств, возвращаясь из китайской забегаловки с полным пакетом еды, не решил срезать путь через эту дверь.

Бледная Леди врезалась в него на входе. Я сбежал с лестницы именно в тот момент, когда он падал в лужу темно-красной жидкости. Потом выяснилось, это был кисло-сладкий соус.

– Вызывайте подкрепление! – крикнул я, перескочил через него и вылетел на улицу под ливень.

Я видел, как она зигзагами неслась по центральной части Сэвил-Роу, мешая движению машин. Серебристый «Мерседес SL500» вильнул в сторону, чтобы не сбить ее, и въехал в бок припаркованному у тротуара «Поршу Каррера». Сигнализации всех соседних машин дружно завыли. Я бежал за Бледной Леди, изо всех сил стараясь сократить дистанцию, ведь кроме меня никто из копов не знал ее в лицо. На улицах, несмотря на непогоду, гулял народ – был обычный субботний вечер в центре. И я понял, что, если сейчас потеряю ее из виду, она растворится в толпе без следа.

Сунув тазер в карман куртки, я нашарил там же Эйрвейв. Несколько раз попытался включить, потом вспомнил, что так и не вставил батарейки обратно. На перекрестке Сэвил-Роу и Виго-стрит Бледная Леди свернула налево, к Риджент-стрит. В сторону Сохо. Лихо завернув за угол, я выронил гарнитуру, и она, подпрыгивая, закатилась под какую-то машину.

Виго-стрит – это просто-напросто переулок с претензиями, узенькая улочка с множеством фастфудов и кофеен. Она соединяет Сэвил-Роу и Риджент-стрит. Было уже поздно, забегаловки позакрывались, и Бледная Леди лавировала между высыпавшими наружу людьми. Видно, избегала ломиться напрямую и сбивать их с ног – это задержало бы ее еще больше. Я изловчился и на бегу достал из кармана телефон. Как любой коп моложе сорока, я пользуюсь кнопкой «горячей линии» Лондонской полиции – она переключает на оператора сразу, без всяких «выберите нужную опцию».

Когда гонишься за подозреваемым по узкой улочке под проливным дождем, очень трудно расслышать, что тебе говорят по телефону. Поэтому я выждал несколько секунд, и, задыхаясь, начал объяснять, кто я такой и кого преследую. Говорить тоже трудно, когда пытаешься не отстать от преступника, который несется со всех ног и к тому же бросается через перекресток на широченной улице, не дожидаясь зеленого светофора.

По Риджент-стрит медленно текла река мокрого металла. И Бледная Леди наверняка бы достигла своей цели, но тут мне на помощь внезапно пришел «водитель белого фургона»[64]. От удара о бампер его «Форда Транзит» Бледную Леди швырнуло вперед, она треснулась о задний бампер «Ситроена», взвизгнула от ярости и, пошатываясь, рванула к повороту на Глассхаус-стрит.

К счастью для меня, река металла совсем обмелела, ибо посреди нее воздвиглись опасные рифы будущих страховых случаев. Движение остановилось, я бросился через улицу вслед за Бледной Леди. Теперь меня отделяли от нее ярдов пять, не больше. Я достал тазер, лихорадочно пытаясь припомнить его дальность поражения. Было ясно, куда она направляется: через двадцать ярдов от Глассхаус-стрит ответвлялась Брюер-стрит. Бледная Леди рвалась обратно в клуб.

И тут она ускорила бег и исчезла. Я молодой, здоровый и крепкий парень, в школе неплохо бегал на скорость. Но сейчас по сравнению с ней чувствовал себя как жирный подросток на «Веселых стартах». На углу Глассхаус и Брюер-стрит я затормозил, уперся руками в колени и постарался хоть немного отдышаться. Заядлые курильщики, отдыхающие снаружи паба «Глассблоуэр», ехидно посмеивались надо мной. Ах вы твари, подумал я, вас бы заставить так побегать.

Издалека донесся вой сирены. Я поднял глаза и увидел, что Бледная Леди повернула обратно и несется ко мне. А позади нее мелькают мигалки как минимум двух полицейских микроавтобусов. Заметив, что я ее поджидаю, Бледная Леди глянула на меня даже не с ненавистью или страхом, а с каким-то усталым отвращением. Словно я был очень неприятным запахом, от которого никак не отделаться. Я даже как-то обиделся и выстрелил ей в грудь из своего тазера.

Лондонская полиция использует тазеры модели X26 производства компании с оригинальным названием «Тазер Интернэшнл Компани». С помощью заряда из сжатого азота они стреляют двумя металлическими иглами, которые, попадая в преступника, шарахают его разрядом в пятьдесят тысяч вольт. Это вызывает временный нервно-мышечный паралич, и человек падает. Вот почему я был малость разочарован, когда Бледная Леди негромко рыкнула, пару раз моргнула и преспокойно вырвала обе иглы у себя из груди. Потом злобно зыркнула на меня, и я непроизвольно попятился. А она круто развернулась и бросилась бежать по Глассхаус-стрит, разметав в разные стороны курильщиков.

Бросив тазер, я рванул за ней. Подошвы ботинок скользили по мокрой брусчатке, но все же, мне казалось, этим бешеным рывком я выиграл пару секунд. Если бы мне только удалось дотянуться и пнуть ее, она бы упала. Я бы мог удерживать ее пару минут, а там бы и группа захвата подоспела.

Она мчалась вниз по Глассхаус-стрит, шлепая, как я только что заметил, босыми ступнями по асфальту. Я, задыхаясь, несся за ней, пот застилал глаза. То ли она начала наконец уставать, то ли я каким-то чудом ускорился, но, как бы то ни было, я стал ее настигать. Только куда же ей деваться? Глассхаус-стрит выходит на Пикадилли-Серкус, там сумасшедшее движение, толпа туристов, в которой легко затеряться, и станция метро. Метро… Лестница в подземку расположена как раз там, где Глассхаус-стрит выходит на площадь.

Так и вышло. Миновав отвратительно-розовый фасад пышечной, она стала держаться правой стороны – там был вход в метро. Я это просек, но нас все еще разделяло не меньше двух ярдов, и я никак не мог сократить это расстояние. Тут она внезапно метнулась влево, чтобы обогнуть магазин «Бутс» и выскочить на Шефтсбери-авеню. Сперва я не понял зачем, а потом заметил у входа в метро пару констеблей из Общественной поддержки, лениво облокотившихся на перила лестницы. Очевидно, Бледная Леди решила, что они тоже ее ловят.

Она пересекла островок безопасности, оттолкнулась от хэтчбека, вскочила на крышу «Форда Мондео», пробежала по ней и спрыгнула вниз, аккурат перед кафе «Джунгли». И бросилась бежать, расшвыривая по сторонам туристов. Проскользнув между машинами, водители которых ожесточенно сигналили, я снова рванул за ней. И прямо взвыл от досады, когда она, резко свернув, метнулась к Трокадеро. Вход туда один: эскалаторы, поднимающие посетителей на один этаж над землей. Гнаться за преступником вверх по эскалатору – ночной кошмар каждого копа. Нет никакой гарантии, что преступник не затаился там, наверху, и не столкнет вас обратно вниз. Но упускать Бледную Леди было нельзя, и я бросился вверх по эскалатору, движущемуся вниз, рассчитывая, что если она и будет меня ждать, то с другой стороны. Моя затея увенчалась бы полным успехом и я мог бы собой гордиться, если б Бледная Леди и впрямь дожидалась меня наверху.

Центр Трокадеро – пятиэтажное незаконное дитя здания, возведенного в 1896 году в стиле псевдобарокко. За сто с лишним лет оно, несчастное, чем только не служило: и концертным залом, и рестораном, и галереей восковых фигур. В середине восьмидесятых его интерьер полностью демонтировали, заменив сюжетами из «Бегства Логана»[65]. Хотя, может быть, это просто мне так запомнилось. Теперь здесь кинотеатр и многоуровневый развлекательный центр, и его-то я помню лучше некуда, потому что мама в свое время работала здесь уборщицей. А один из ее братьев знал, как на халяву сыграть во второго «Уличного Бойца».

Я добрался наконец до верхней ступеньки эскалатора. Впереди мелькнуло розовое – это Бледная Леди спрыгнула на маленькую лестницу, ведущую на промежуточный этаж, и приземлилась прямо посреди компании пухленьких белых девчонок в черных толстовках. Они бросились врассыпную. А я рванул за ней и мысленно взмолился: пожалуйста, только не в кинотеатр! Ибо мультиплекс – худшее место для преследования преступника, не считая минного поля. Поскользнувшись на мокром полу, Бледная Леди метнулась налево.

– Полиция! – заорал я. Девчонки снова поотскакивали в стороны.

– Козел! – крикнула одна из них мне вслед. Я сбежал по ступенькам и бросился за Бледной Леди по промежуточному этажу. Она пробежала сквозь часть ресторанного дворика с кучей столов и стульев, которые загораживали путь. Какой-то бедолага выбрал неудачный момент, чтобы встать из-за стола, и Бледная Леди заехала ему локтем по голове. Он тяжело рухнул на пол, перевернув столик. Поднос из-под еды выпал за перила лестницы и, крутясь, полетел вниз через все три этажа.

– Полиция! – снова заорал я. Ответом послужили лишь недоуменные взгляды посетителей. Я правда не знаю, зачем мы так сотрясаем воздух. Его мне в этот момент и так не хватало.

Бледная Леди, сбежав по следующему межэтажному пролету, свернула в темный зал, где мигали разноцветные огни и играла громкая музыка. Голубая неоновая вывеска над входом гласила ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ПАРК РАЗВЛЕЧЕНИЙ.

В зале было полно народу, в основном молодежь и подростки, коротающие время до открытия ночных клубов. Они сидели за игровыми автоматами и играли кто во что, в том числе и в старые-престарые гонки, которые я помню еще из своего детства. Если Бледная Леди смешается с этой толпой, подумал я, мне ее уже не найти. Но либо она следовала какому-то определенному плану, либо понимала, что карающий меч Лондонской полиции уже готов обрушиться на нее с огромной высоты. Нельзя так просто убить человека в полицейском участке и избежать возмездия. По крайней мере, не имея в кармане полицейского удостоверения.

Посреди зала было два эскалатора, они вели наверх. Заметив парнишку, который на что-то показывал пальцем, в то время как его приятель доставал смартфон, я понял, что они увидели Бледную Леди. Заранее оглядевшись, я сообразил, что если вспрыгну на автомат с драже «Скиттлз», то, подпрыгнув повыше, дотянусь до перил эскалатора и смогу перелезть на ступеньки. Так я и поступил – и оказался совсем рядом с Бледной Леди, которая ехала вверх, лежа на спине, чтобы ее не было видно из зала. Она зашипела и попыталась ударить меня ногой в лицо, но я вовремя увернулся. Ее ступня просвистела у меня над ухом. Я отпрянул, в то же время пытаясь наступить ей на ногу в районе колена. Она отдернула ногу, а другой снова попыталась ударить меня, теперь уже по яйцам. Я дернулся в сторону, и удар пришелся в бедро. Он был такой силы, что я аж пошатнулся. Бледная Леди уже готовилась врезать мне снова, но тут мы доехали до верха.

Она вдруг взвыла, и я увидел, что волосы у нее застряли в зубцах эскалаторного полотна, там, где оно соединяется с полом. Она яростно забила ногами, перекатилась на бок и сделала невероятную стойку на голове, пытаясь освободиться. Я схватил дубинку, растянул ее и, размахнувшись, ударил со всей силы. Второго такого случая могло и не представиться.

Нас вообще-то специально учат работать с дубинками. А вовсе не вручают просто так – держите, мол, ребята, и постарайтесь никого не убить. Нет, дубинкой можно легонько хлопнуть – это будет предупреждение, или намеренно долго замахиваться от плеча, чтобы у потенциального преступника было время уйти из-под удара. Еще есть подлый удар понизу, в бедро, – его обычно не записывают на видео. Но основной принцип такой: сила удара всегда должна соответствовать ситуации и быть точно рассчитана.

Вот поэтому, улучив момент, когда Бледная Леди встала вверх тормашками, я бросился к ней и ударил по бедру что было сил. Под дубинкой хрустнуло, и Бледная Леди взвыла так, что заглушила даже громыхающую музыку и треки игровых автоматов. А потом ударила меня в лицо.

Это был не лучший из ее ударов, и все же голова у меня запрокинулась, так что я не видел, куда наступаю, и чуть не споткнулся, сходя с эскалатора. Бледная Леди рухнула спиной назад, перевернулась и стала отползать. Меня это никоим образом не устраивало, и я прыгнул ей на спину. Прыгнул тяжело, так чтобы выбить воздух у нее из легких. Но она каким-то странным текучим движением изогнула спину и вмазала меня боком в монетный игровой автомат. Локоть врезался в стекло, оно треснуло, и я понял: классический случай, рука сначала онемеет, а потом адски заболит. Я выпрямился и увидел ее кулак, летящий мне в лицо. Но она, видимо, начала уставать, потому что на этот раз я увернулся без труда и кулак проломил стекло. Я, в свою очередь, изо всех сил ударил ей по запястью дубинкой. Снова раздался хруст, из пореза на кисти брызнула кровь. Прерывисто выдохнув, Бледная Леди повернула голову и уставилась на меня.

– Сдавайся, – сказал я.

Ее лицо исказилось от боли, ярости и жалости к себе – такое сочетание часто можно увидеть на лицах хулиганов, которым не дали побезобразничать на улицах. Бледная Леди дерзко ощерилась и выдернула свою израненную руку из автомата. В лицо мне брызнула кровь. Опустив голову, я бросился вперед и двинул ее плечом в грудь. Она принялась молотить мне по плечам, а я оттеснял ее от эскалатора к перилам лестницы. Если она до сих пор меня не прибила, подумал я, то можно попробовать уложить ее лицом в пол до прибытия подкрепления.

Если оно, конечно, поторопится.

Она уперлась спиной в перила. Мы замерли, дрожа от напряжения. Я попытался ухватить ее за ногу, чтобы повалить на пол, но она ударила меня в висок, а потом отшвырнула от себя с такой силой, что я упал на бок футах в десяти. Помотав головой, я поднял взгляд как раз в тот момент, когда Бледная Леди бросилась ко мне, с пятнами крови на одежде и с жаждой убийства в глазах. Она могла бы попытаться скрыться, я не собирался больше ее преследовать. Она, видимо, понимала, что проиграла, и хотела, чтобы кое-кто дорого за это заплатил. А именно ваш покорный слуга.

Я не стал выкрикивать предупреждения, а просто воспроизвел в голове нужную форму и крикнул даже громче, чем собирался:

– Импелло!

Заклинание подняло Бледную Леди в воздух и с силой ударило спиной о перила лестницы. Затем я с ужасом увидел, как она завалилась назад и полетела вниз.

11. Все эти глупости[66]

Центральный атриум Трокадеро имеет в высоту четыре этажа и еще открытый цокольный. Это пространство изрезано во все стороны эскалаторами: очевидно, проектировщики посчитали, что тотальная дезориентация и невозможность быстро найти туалет должны стать для посетителей неотъемлемой частью здешнего шопинга. Как мне сказали позже, Бледная Леди, падая вниз, ударилась спиной о перила одного из эскалаторов. Наверное, хотела приземлиться, но не рассчитала расстояние. Сломала позвоночник в двух местах, но тем не менее была еще жива, когда рухнула вниз головой на пол цокольного этажа.

Мгновенная смерть, сказал доктор Валид.

Падение со стофутовой высоты со скоростью тридцать два фута в секунду, то есть две с половиной секунды полета, во время которого наблюдаешь, как пол несется навстречу, – как-то это не мгновенно, я бы сказал.

Подкрепление прибыло через минуту. Они видели, как Бледная Леди упала, но их помощь все равно понадобилась: нужно было оцепить первый этаж и опросить свидетелей. Я успел кратко изложить Стефанопулис положение дел, а потом Найтингейл сказал, что нам пора в больницу. Потом я помню только, что оказался в отделении интенсивной терапии Университетского госпиталя. Доктор Валид нервировал постоянными советами молодого ординатора, который мною занимался. Но тут он заметил, что Найтингейл слегка побледнел и как-то нетвердо стоит на ногах, и пошел устраивать его в соседнюю палату. Молодой врач заметно успокоился и начал оживленно болтать, промывая мои царапины и ссадины. Но о чем он говорил, я не помню. Потом он умчался готовить рентген, поручив меня заботам рыжей медсестры-австралийки, которую я помнил по делу Панчинелло. Она подмигнула мне, стирая кровь с моего лица и обрабатывая заживляющим гелем царапину на щеке, которую я даже и не заметил.

– Да пребудет с вами благодать реки, – шепнула сестра, когда меня повезли в лабораторию делать снимок. Там пару раз приложили к рентгеновской установке и прикатили назад в палату, где я провалялся еще час в бесформенном больничном халате. А может, и больше – я слегка задремал. Поскольку был субботний вечер, по коридору во множестве разносились пьяные стоны и вопли, а также голоса моих собратьев-констеблей, которые унимали пострадавших и расспрашивали, что с кем случилось. Доктор Валид, заглянув ко мне, сообщил, что Найтингейл останется в госпитале до завтра. Я попросил стакан воды. Доктор потрогал мне лоб и вышел.

В соседней палате кто-то с характерным ливерпульским выговором твердил, что хочет домой. Доктор отвечал, что сперва нужно вправить вывихнутую ногу. Ливерпулец повторял, что он в порядке, а врач настаивал, что нужно подождать, пока не выветрится алкоголь, чтобы можно было сделать анестезию.

– Я хочу домой, – повторил ливерпулец.

– Вы туда отправитесь, как только мы поставим вас на ноги, – сказал доктор.

– Да нет, – уныло протянул ливерпулец, – хочу назад в Ливерпуль.

Голова у меня раскалывалась от яркого света люминесцентных ламп.

Вернулся доктор Валид со стаканом воды и парой таблеток ибупрофена. И сразу ушел: внизу его ждал свеженький труп. Через некоторое время ко мне снова заглянул тот молодой ординатор.

– Переломов у вас нет, – объявил он, – можете отправляться домой.

И я пошел в Безумство пешком, благо было недалеко.

Проснувшись утром, я не обнаружил в столовой завтрака. Спустился в кухню выяснить почему и увидел, что Молли сидит на столе, повернувшись спиной к двери. Рядом на полу сидел Тоби, но он хотя бы обернулся, когда я вошел.

– Что-то случилось? – спросил я.

Молли не шелохнулась. Тоби заскулил.

– Пойду позавтракаю в городе. Где-нибудь в парке, например, – сказал я.

Молли, похоже, не возражала. Тоби радостно подпрыгнул и устремился за мной.

– Корыстная ты скотина, – сообщил я ему.

Тоби согласно тявкнул. Наверное, решил, что колбаса – она всегда и есть колбаса, без разницы, кто угостит.

Наш особняк расположен на южной стороне Рассел-сквер, центр которой занимает небольшой парк с посыпанными гравием тропинками, неизвестными мне высокими деревьями и фонтанами, как будто созданными для того, чтобы дети и мелкие собаки промокали около них насквозь. На северной стороне парка находится кафе, где дают сносные сосиски, яичницу с беконом, картошку и кровяную колбасу. Было солнечно и довольно тепло, поэтому я сел за столик снаружи и стал чисто механически запихивать в рот содержимое своей тарелки. Оно было совершенно безвкусным, и я, решив отдать остатки Тоби, поставил тарелку под стол.

Потом двинулся обратно в особняк и вошел через парадный вход, возле которого лежала пачка флаеров. Как всегда, реклама доставки пиццы и кебабов, да еще аляповатая листовка от некоего провидца из Ганы, обещавшего стопроцентно удачные предсказания. Я сунул все вместе в журнальную стойку, которую Молли специально для этого держит в атриуме.

Тут мне стало как-то нехорошо, поэтому я пошел в туалет и расстался со своим завтраком. Потом вернулся к себе в комнату, лег в постель и снова уснул.

Проснулся я сильно за полдень, взмокший и немного осовевший – такое бывает, когда без всяких причин проспишь полдня. Поплелся по коридору в ванную комнату и налил воды в то чугунное эмалированное чудовище на бронзовых ножках-лапах, которое у нас заменяет нормальный душ. Воду я пустил максимально горячую, насколько мог терпеть, и все равно зашипел, когда она коснулась ссадин у меня на бедре. Я сидел в ванне до тех пор, пока все мышцы полностью не расслабились, а мне не надоело изображать Луи Армстронга, напевая Ain’t Misbehavin. Побриться я не мог из-за пореза на щеке, поэтому оставил брутальную щетину и отправился обратно к себе искать какие ни на есть чистые шмотки.

Когда я рос, единственным способом помешать маме заходить ко мне в комнату могла бы стать стальная дверь с кодовым замком. Да и то не факт. Поэтому я привык спокойно относиться к тому, что кто-то может войти ко мне в спальню, особенно с целью прибраться и забрать белье в стирку. Я надел чиносы цвета хаки, дорогую рубашку и хорошие кожаные ботинки. Посмотрел на себя в зеркало. Сам Майлз Дэвис был бы доволен: воистину, мне недоставало только тромбона. Когда выглядишь так классно, совершенно очевидно, что делать дальше. Я взял телефон и стал звонить Симоне.

Но телефон не работал – микропроцессор сдох, когда я заклинанием поднял в воздух Бледную Леди.

Тогда я достал из комода старенькую запасную «Нокию» с сим-картой без абонентской платы. Все любимые номера были там сохранены. Я добавил номер Симоны и набрал его.

– Привет, детка, – сказал я, – не хочешь прогуляться?

Она расхохоталась и сказала, что будет очень рада.

По воскресеньям в клубы ходят только студенты и приезжие из Бэзилдона, и мы с Симоной отправились в «Ренуар» смотреть «Синдром лестницы» режиссера Доминика Боди. Несмотря на субтитры, это оказалась романтическая комедия. «Ренуар», в котором крутят артхаусное кино, находится под Брансуик-центром, торговым комплексом, оформленном в светло-кремовых тонах и напоминающем вывернутую наизнанку ацтекскую пирамиду. От Безумства до него всего две минуты ходу. И там еще сохранились старомодные кресла, где можно сидеть, обняв свою девушку и не намять при этом руку о держатель для стакана.

Симона спросила меня о царапине на щеке, и я ответил, что побывал в стычке с хулиганами.

После кино мы пошли ужинать в «Йо! Суши». Симона, как выяснилось, там никогда не бывала, хотя возле ее дома тоже есть такая забегаловка.

– Я не в силах изменить кондитерской Валери, – пояснила она.

Ей понравились маленькие разноцветные мисочки, ползущие по подвижной ленте, и скоро возле ее тарелки выросла горка таких мисочек, словно курган из диковинных черепов. Ела она довольно изящно, но размеренно и целеустремленно. Я ограничился порцией острого риса с лососем. Желудок еще не вполне успокоился, но мне нравилось наблюдать, с каким восторгом она пробует каждое блюдо. К счастью, суши-бар закрылся до того, как заказы Симоны превысили лимит моей кредитки. Мы вывалились из Брансуик-центра и побрели по Бернард-стрит к метро «Рассел-сквер». Пока мы были в кино, прошел дождь, и мокрые улицы дышали свежестью. Симона остановилась и, обхватив меня за шею, притянула к себе. Ее губы пахли соевым соусом.

– Не хочу домой, – прошептала она.

– Может, пойдем ко мне?

– К тебе?

– Ну, вроде того.

Каретный сарай, конечно, не лучшее место для свиданий с ночевкой, но я категорически не хотел знакомить Симону с Молли, особенно учитывая, в каком та настроении. Не обратив никакого внимания на мои сокровища из разряда бытовой электроники, Симона сразу прошла в мастерскую со стеклянным потолком.

– Кто это? – спросила она, показывая на портрет обнаженной Молли на тахте и с вишнями.

– Она работала здесь много лет назад, – ответил я.

Симона лукаво прищурилась.

– Отвернись, – скомандовала она, – и закрой глаза.

Я подчинился. Позади меня тихо зашуршала одежда. Потом послышалось ругательство сквозь зубы, потом звук расстегивающейся молнии, стук подошв туфель по полу, шорох шелка, соскальзывающего с кожи. Пару секунд было тихо, потом старая тахта заскрипела: Симона устраивалась поудобнее.

– Можешь повернуться, – сказала она.

Она полулежала на тахте, обнаженная и прекрасная. Вазочки с вишнями под рукой не оказалось, и она просто запустила пальцы в спутанную гриву своих темных волос. Она была такая соблазнительная, что я даже не знал, с чего начать.

А потом увидел в уголке ее рта маленькое красное пятнышко вроде винной родинки. Измазалась, наверно, когда ела, подумал я, но тут пятно прямо у меня на глазах разрослось в зияющую рану. Челюсть с отвратительным хрустом раскололась, неровный треугольник кожи оторвался с лица, обнажая мышцы, жилы и кость. Хрясь! Кость лопнула, и отвалившаяся челюсть повисла, как у сломанной куклы.

– Что такое? – спросила Симона.

Ничего. Ее лицо снова стало прежним, округлым и прекрасным, но улыбка угасла оттого, что я отшатнулся.

– Питер?

– Прости, – выдохнул я, – сам не знаю, что на меня нашло.

Опустившись на колени рядом с тахтой, я бережно подложил ладонь под щеку Симоны и слегка сжал. Кости внутри были целыми и твердыми, и это успокаивало. Я начал ее целовать, но через миг она увернулась.

– Что-то случилось?

– На работе был один неприятный случай. Со смертельным исходом, – ответил я.

– О, – выдохнула она, обнимая меня, – какой именно?

– Мне нельзя об этом рассказывать, – сказал я и, чтобы отвлечь ее, скользнул ладонью по ее бедру.

– А если б было можно, ты бы мне рассказал?

– Конечно да, – кивнул я.

На самом деле не рассказал бы.

– Бедный ты мой, – шепнула она и приникла к моим губам.

Теперь, когда я крепко прижимал ее к себе, жутких галлюцинаций больше не было. В какой-то момент тахта под нами угрожающе заскрипела, раздался треск ломающегося дерева. Мы поспешно вскочили, но только для того, чтобы я кинул на пол несколько подушек и поверх них плед. Потом Симона толкнула меня, и я упал на спину, она оседлала меня и… все было резко, страстно и просто восхитительно, а потом она в изнеможении опустилась мне на грудь, мокрая и скользкая, словно рыбка.

– Вот странно, – сказала она, слегка отдышавшись. – Я всегда любила гулять. А с тобой мне совсем не хочется выходить из дома.

Скатившись с меня, она скользнула ладонью по моему животу и ниже, мягко обхватила яйца.

– А знаешь, чего мне сейчас хочется? – мурлыкнула она.

– Пирожные в холодильнике, – ответил я.

У меня снова встал, и я направил ее ладонь выше.

– Ты просто чудовище, – выдохнула она. Несколько раз двинула пальцами вверх-вниз, словно проверяя мою готовность, потом наклонилась, быстро поцеловала головку. Встала и направилась к холодильнику.

– Япошки, конечно, хорошо готовят, – сказала она, – но в сладостях, я тебе скажу, они ничего не понимают.

Потом, совершенно измотанный, я все равно не мог уснуть и лежал рядом с Симоной под окном в потолке, глядя, как дождь заливает стекло. Симона снова положила голову мне на плечо, по-хозяйски закинула ногу на мое бедро и еще обняла за талию, словно хотела быть уверена, что я никуда не смоюсь посреди ночи.

Я не плейбой, но раньше ни с одной девушкой не встречался дольше трех месяцев. По мнению Лесли, мои бывшие в какой-то момент начинали чувствовать, что я теряю к ним интерес, а потому старались бросить меня первыми. Мне это виделось несколько иначе, но Лесли божилась, что может запросто составить календарь моей личной жизни. Циклический, говорила она, как у майя, и с аналогичным апокалипсисом в конце. Лесли такая умная, когда не надо.

Я глядел на Симону, уютно устроившуюся у меня под боком, и думал: даже если все так, у меня в запасе еще два месяца. Потом, конечно, подключилась та часть мозга, в которой всегда живет коп. И снова задалась вопросом, не имеет ли Симона отношение к смертям джазменов. В конце концов, она же жила с Сайресом Уилкинсоном. Но ведь Генри Беллраш на момент смерти жил с женой… А вот другой вопрос, еще интереснее: если Симона действительно «дитя ночи» и соблазняла музыкантов, чтобы пить их жизненную энергию, то зачем же она спит со мной, которому не досталось не только отцовского таланта, но даже и вкуса к хорошей музыке? Да и на тех фотографиях сорок первого года я ее не видел.

На самом деле в колледже нам читали лекцию на эту тему, и большинство ее успешно проспали, так как по ней не было ни зачетов, ни эссе. Но в памяти все же всплыли слова лектора о том, что естественные инстинкты полицейского могут быстро перерасти в неконтролируемую паранойю. Жизнь невероятно сложная штука, говорил он, и совпадения будут подстерегать вас на каждом шагу. Если утром подозрения тебя не оставят, сказал я себе, просто проверишь ее алиби по всем подозрительным смертям в прошлом году. Ведь ничто так не укрепляет отношения, как допрос с пристрастием во время завтрака.

С этой мыслью я наконец погрузился в сон. А утром обнаружил, что Симона с первым лучом солнца улизнула, оставив меня сладко спать. Оставалось надеяться, что это не было дурным предзнаменованием.

Тем же утром меня вызвали в Центр Джона Пила в Хендоне, где два офицера отдела профессиональных стандартов должны были со мной «побеседовать». Беседовали в переговорной, за чаем, кофе и относительно съедобным печеньем «Сейнзбери». Короче, вполне культурно. Установив, что у меня было законное основание находиться в тот день и в то время на соответствующем этаже Центрального Вест-Энда, они стали спрашивать о погоне за подозреваемой до Трокадеро-центра, и о ее последующей гибели вследствие падения с балкона верхнего этажа. Четкая запись камер, очевидно, не оставляла сомнений: меня и близко не было рядом с подозреваемой, когда она упала за перила, и значит, я не мог ни столкнуть ее туда, ни, напротив, удержать ее и предотвратить падение.

Удовлетворившись моими объяснениями, они разрешили мне вернуться к работе, но предупредили, что только начали расследовать этот случай.

– Возможно, к вам будут еще вопросы, – сказали они.

Я был почти уверен, что мне предложат воспользоваться психологической поддержкой, но никто не предложил. И очень жаль, потому что как раз это бы сейчас не повредило. Но негласные правила, к сожалению, ужасно строги. Офицер полиции, будучи настоящим мужчиной, может принять психологическую помощь, только если ее навязывает какой-нибудь инспектор по социальным проблемам, обчитавшийся «Гардиан». Да не просил я ни о какой поддержке, объясняете вы потом коллегам, но что было делать, если этот крючкотвор развел сантименты? Ну а потом, выпив залпом свою пинту, можно возвращаться к службе, сохранив репутацию бесстрашного копа.

Помимо рапорта для отдела профессиональных стандартов, я должен был еще составить отчеты для файлов по нашим делам. Их я решил загрузить из своей техкаморки и выслал предварительно на проверку Лесли. Она предложила специально сделать несколько ошибок, ибо ничто так не выдает липовый отчет, как скрупулезно перечисленные факты. И, вообразив себя простым гражданином, я «перепутал» кое-какие детали. Лесли также выразила мнение, что гоняться за подозреваемой в Трокадеро в одиночку было не только глупо, но и непрофессионально. Ей, мол, жаль такое говорить, но я стремительно деградирую, поскольку она не может быть рядом и держать в узде мои дурные привычки. Я не перебивал и не возражал – пусть почитает мне нотации, это ее хоть немного порадует.

Потом пообещал впредь быть осторожнее.

Днем доктор Валид отпустил Найтингейла домой, и он вернулся, только чтобы переодеться, а потом сразу уехал в клуб, руководить группой криминалистов. На вопрос, нужен ли я ему, он ответил «нет» и выдал мне список литературы, в котором, кроме всего прочего, значился глоссарий Бартоломью на латыни. Думаю, он рассчитывал, что я проведу весь день с книгой в одной руке и словарем в другой. Но я просто загрузил текст в соответствующий раздел электронного переводчика, после чего оставалось только довести до ума ахинею, которую он мне выдал.

Бартоломью выдвинул идею, что с помощью магии можно соединить в одном организме качества двух совершенно разных существ, в нарушение великой цепи бытия. Той всеобщей иерархии, внизу которой находятся черви, а на вершине – ангелы. На полях моей книги кто-то оставил комментарий, тоже на латыни. «Человек – это природа, а природа – это человек» – так перевел его мой электронный помощник.

Настоящие девушки-кошки, подумал я. Стрип-клуб доктора Моро[67]. Интересно, каково спать с мохнатым жилистым существом вроде тигра? Владелец клуба, кем бы он ни был, явно сколотил огромное состояние. Прежний «маг с ограниченными понятиями об этике» благодаря старшему инспектору Джонсону мог не опасаться, что о его деятельности узнают. Но его преемник и вероятный ученик, тот самый Безликий, – он-то каким образом рассчитывает сохранить свое заведение в тайне?

На следующее утро Найтингейл взял меня с собой, на экскурсию в стрип-клуб доктора Моро. Лестничная площадка и гардероб превратились в довольно сносную раздевалку, где криминалисты надевали и снимали свои защитные костюмы. Доктор Валид уже ждал нас и попросил внимательно смотреть под ноги. По ступенькам тянулись бесконечные удлинители, аккуратно прикрепленные к стенам при помощи скотча.

– Из соображений безопасности мы решили не пользоваться электропроводкой самого здания, – пояснил доктор.

Он провел меня вниз, в фойе. Там я обнаружил, что Шкаф Ларри исчез, как и ноги, которые молотили по ковру.

– Я был вынужден попросить у госпиталя дополнительную площадь, – сказал доктор, – поскольку впервые имею дело с таким количеством материала.

Бархатные портьеры больше не закрывали вход в зал, и мы шагнули в проем. Я увидел само помещение клуба, место сцены и танцпола там занимали привинченные к полу клетки. На вид они были совсем новые и очень напоминали те, в которых биологи держат подопытных животных.

– Да, они точно такие же, – кивнул доктор Валид, когда я указал на это. –   Клетки для содержания животных, фирма «Боллинтек». В лаборатории нашего госпиталя тоже такие есть. Эти установлены меньше года назад.

– Люди Стефанопулис как раз проверяют их серийные номера, – сказал Найтингейл.

Все клетки были пусты, однако я ощущал резкую вонь звериного дерьма. Все поверхности, которых мог касаться хозяин зверей, покрывал дактилоскопический порошок.

– Сколько их было? – спросил я.

– Всего пять, – ответил доктор. – Анализы еще не готовы, но, по-видимому, все они химеры.

Определение этого термина я искал и нашел накануне вечером, когда переводил Бартоломью. Химерой называется существо, у которого часть клеток имеет один набор ДНК, а часть – другой. У млекопитающих этот феномен можно найти крайне редко: такое бывает, когда две яйцеклетки оплодотворяются разными сперматозоидами и затем сливаются до того, как образуется зародыш. Бартоломью, конечно, не мог ничего знать о тетрагаметической химероидности: когда он писал, не только основатели генетики Крик и Уотсон[68], но даже и их отцы еще не появились на свет. Он описывал химер как ущербные плоды противоестественных слияний, созданные при помощи самой черной, самой гнусной магии. И у меня возникло ужасное предчувствие, что в нашем случае эти два определения могут совпасть.

– Среди них были живые?

Доктор Валид неуверенно глянул на Найтингейла.

– Да, одна была живая, – кивнул тот, – но умерла, как только мы ее забрали.

– Она что-нибудь сказала?

– Нет, она была без сознания.

Мы пришли к выводу, что, поскольку клетки совсем новые, установил их скорее Новый Маг, нежели Старый.

– Мы ведь полагаем, что Старый Маг – это Джеффри Уиткрофт, верно? – уточнил я.

– Нет никаких доказательств, что его что-то связывает с этим местом, – сказал Найтингейл. – Кроме того, мне представляется маловероятным, что он вел двойную жизнь: делал научную карьеру и одновременно управлял ночным клубом.

– Но был наставником Нового Мага? Безликого? – уточнил я.

– О, это несомненно, – кивнул Найтингейл. – Я совершенно уверен.

– Хорошее определение «Безликий», – заметил доктор Валид. – Сами придумали?

– Возможно, у него был сообщник, – предположил я. – Например, адепт магии, который контролировал дела в Лондоне. Как вы считаете, это возможно?

– Вполне, – кивнул Найтингейл. – Хорошая мысль, Питер.

– Или даже несколько сообщников. Возможно, целая – как назвать банду магов? Шайка? Или может быть, ковен?

– Совет, – сказал доктор Валид. – Преступный магический совет.

Мы оба посмотрели на него.

– Вам обоим следует побольше читать, – пожал он плечами.

И это говорит эксперт-консультант «Европейского журнала по гастроэнтерологии и гепатологии».

– Клика, – нашелся Найтингейл. – Это называется «магическая клика».

– И она действует у нас под носом начиная с шестидесятых, – добавил доктор.

– Не сыпьте соль на рану, – вздохнул Найтингейл.

– Тогда я пройдусь по списку из Оксфорда и проверю их возможные связи с известными бандами Сохо, – решил я.

– Сначала я должен показать вам кое-что еще, – сказал Найтингейл.

Я похолодел. Когда мы сюда пришли, я был очень рад, что криминалисты все убрали, и теперь был совершенно не готов увидеть «что-то еще». Найтингейл повел меня в глубь клуба. За клетками обнаружилась еще одна дверь с надписью ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА, она вела в небольшой коридор. В конце него было несколько комнат – очевидно, бывших кабинетов или кладовых. Выглядели они примерно одинаково: грязные матрасы на полу, картонные коробки, набитые всевозможной одеждой и обувью, DVD-плеер и старомодный громоздкий телевизор. Слабая попытка как-то оживить стены выражалась в двух плакатах: на одном котята, на другом Джастин Тимберлейк. Картина, печально знакомая каждому, кто хоть раз участвовал в обыске конспиративной квартиры торговцев людьми.

– Сколько? – спросил я.

– Мы обнаружили здесь много образцов ДНК, – сказал доктор Валид. – Кровь, сперма, волосы. По ним мы идентифицировали восемь особей, все они были химерами.

– Боже, – вырвалось у меня.

– Должно быть, у него есть еще одно убежище, – сказал Найтингейл, – и оно может быть где угодно.

НО плохие новости на этом не закончились. Чуть позже позвонила Лесли с совершенно новой идеей насчет того, как мне заработать проблем на свою голову. Эта идея возникла у нее в процессе изучения оксфордского списка. Прямой связи между Уиткрофтом и Александером Смитом она не нашла, но…

– Угадай, чье имя мне попалось на глаза?

– Принца Гарри?

– Не пори чушь, Гарри учился в Сэндхерсте, – сказала Лесли. – Нет, это была некая студентка последнего курса по имени Сесилия Тайберн Темза.

– Леди Тай была знакома с Уиткрофтом? – удивился я.

– Да нет же, идиот, – фыркнула Лесли, – но…

Разговор прервался: Лесли раскашлялась. Она отодвинула руку с трубкой подальше ото рта, но я все равно слышал, как она кашляет и чертыхается. Потом несколько секунд было тихо – видно, решила хлебнуть воды.

Я спросил, все ли в порядке, и Лесли ответила, что да. На конец года ей назначили еще одну операцию, в ходе которой будут дальше восстанавливать функции речевого аппарата.

– Но, – продолжала она, – во-первых, Тайберн училась в Оксфорде примерно тогда же, когда и Джейсон Данлоп. А во-вторых, ты как-то говорил, что одна ее сестра почуяла в тебе мага.

– Это была Брент, – сказал я. – Ей четыре года.

– И значит, эта способность у нее врожденная, – добавила Лесли.

Я сказал, что Тайберн, даже если чувствовала в Оксфорде магию, вряд ли захочет рассказывать об этом мне.

– Тебе просто не хочется снова с ней встречаться, вот и все, – насмешливо заметила Лесли.

Да, черт побери, мне не хотелось снова встречаться с Тайберн! Я унизил ее в присутствии матери. Да прогони я ее голую кнутом по Кенсингтон-Хай-стрит, она и то бы меньше взбесилась. Но с Лесли я спорю только по двум поводам, и ни один из них не имеет отношение к службе. Попытаться стоит, решил я.

Я помнил, что у Тайберн есть дом в Хэмпстеде: в прошлый свой визит туда я разнес вдребезги один особенно ценный старинный фонтан. Исключительно в рамках самозащиты, ибо Тайберн пыталась управлять моим сознанием. Но там был лишь исток ее реки. Жила же она, как я слышал, где-то в Мейфэре. У богачей и бедняков есть одна общая черта: они все оставляют о себе огромное количество информации. Богачи в прессе, бедные – в обширных архивах государственных контор. Но богачи, желая избежать публичности, имеют возможность предпринять какие-то шаги для сохранения инкогнито. Например, статья о Леди Тай в Википедии выглядит так, словно ее составлял пиар-агент, которого Тай, несомненно, наняла, чтобы статья выглядела так, как ей нужно. Или, что вероятнее, кто-то из ее людей заключил договор с пиар-компанией, та наняла фрилансера, который и состряпал эту самую статью за полчаса, стремясь поскорее разделаться с ней и вернуться к написанию романа.

В статье говорилось, что Леди Тай замужем, причем не за кем-нибудь, а за инженером-проектировщиком, и что у них двое замечательных детей. Сыну уже восемнадцать: достаточно взрослый, чтобы водить машину, но достаточно юный, чтобы все еще жить с родителями.

Быть копом – значит часто прибегать к запрещенным приемам. Например, залезть в Национальную компьютерную систему полиции в поисках личных данных, которые даже самые богатые и влиятельные граждане обязаны предоставлять государству. В моем случае это были данные об экзамене по вождению. Стивен Джордж Макалистер Темза сдал свой в январе, адрес в удостоверении – Мейфэр, Честерфилд-Хилл.

Это был классический особняк эпохи Регентства, с фасадом, отделанным граненым камнем, и изящной кованой оградой. Такие дома и у самого прожженного риелтора способны вызвать слезы восторга. Располагался он меньше чем в миле от Трокадеро-центра. Путь туда лежал по улицам, которые выглядели бы гораздо уютнее, если бы весь их колорит не истерся за те десятилетия, что здесь живут толстосумы.

Дверь мне открыл высокий юноша-метис. Я запомнил его лицо по копии водительского удостоверения. От отца он унаследовал весьма неудачные уши и шевелюру, которую моя мама назвала бы сносной. А от бабушки ему достался кошачий разрез глаз. И не только он.

– Мама! – закричал он куда-то в недра особняка. – Тут к тебе волшебник пришел!

Затем, как и положено подростку, ссутулившись, поплелся обратно заниматься тем, от чего я так бесцеремонно его оторвал. Его мать разминулась с ним в коридоре, подошла к двери и встала на пороге, сложив руки на груди. Секунд десять молча смотрела на меня, потом спросила, что мне нужно.

– Я хотел узнать, не согласитесь ли вы помочь мне в моем расследовании, – вежливо сказал я.

Тайберн провела меня в кухню, отделанную французским дубом и бледно-зеленой плиткой, и предложила чаю, от которого я из соображений безопасности отказался. Себе она налила белого вина.

– И что же это за расследование? – спросила она.

Я попросил ее припомнить последний год обучения в Оксфорде.

– Оксфорд, – кивнула она. – Там я получила свой диплом по двум специальностям с отличием. Но я не считаю это таким уж большим достижением. По мне, так гораздо важнее родиться там, откуда слышно колокола Сент-Мэри-ле-Боу.

С этими словами она допила свой бокал и наполнила его снова.

– А в Оксфорде, – начал я, – вы, случайно, не замечали, чтобы кто-нибудь практиковал магию? Хотя бы и тайно?

– Это как-то связано с происшествием в Трокадеро? – спросила она.

– Да, – ответил я, – а также с нападением на Эша.

– Интересно, – прищурилась Леди Тай, – а почему вы решили, что я стану вам что-то рассказывать?

– Так, значит, магию там вы все же чувствовали.

– Почему вы так думаете?

– Потому что вы уверены, что знаете нечто важное для меня.

– Это не очень логично, – сказала она, – но у меня все еще есть желание послать вас к черту. Почему я должна вам помогать?

– Обещаю немедленно покинуть ваш дом, если вы мне расскажете все, что знаете, – сказал я.

– Звучит заманчиво, – вздохнула она.

– А еще потому, что в Лондоне, как мы полагаем, орудует черный маг, который учился в Оксфорде тогда же, когда и вы. Вы даже могли его знать, – добавил я, глядя ей в глаза.

– Нет, я бы почуяла, что он маг, – сказала Леди Тай, – так же, как сейчас чую вас.

– И что именно вы чуете?

– Амбиции, тщеславие и гордыню, – пожала она плечами. – Запах жареных бананов и цветущей жимолости. Не спрашивайте почему.

– Кто они были? – спросил я. – Те, кто занимался магией в Оксфорде? Я же знаю, что вы знаете.

Она долго отпиралась – но, в конце концов, есть секреты, которые как раз и существуют для того, чтобы ими делиться.

– Там был обеденный клуб. Вы знаете, что это такое?

Конечно, я знал: это повод, по которому студенты собираются вместе, чтобы хорошенько выпить. Возможность вступить туда зависит от множества критериев, основанных на богатстве и высоте общественного положения. Тайберн вряд ли хотела состоять в таком клубе, а меня, учись я в Оксфорде, не приняли бы туда ни под каким видом.

Она сказала, клуб назывался «Крокодильчики». Был он сугубо мужским и, хотя принадлежность к конкретному колледжу не являлась обязательной, состоял в основном из студентов Колледжа Магдалины. Их считали очень занудными, недостаточно аристократичными для тех, кто рвется в высшее общество, и недостаточно разгульными для тех, кто в нем родился.

– Компания эта меня не интересовала, – сказала Тайберн, – но пару раз я встречалась с ними на вечеринках, и от них тоже исходило это, – она помахала ладонью перед носом. –   Неуемные амбиции и запах пота, как будто кто-то из кожи вон лезет, чтобы добиться успеха.

– Вы помните, как их звали?

Она помнила, ибо способность помнить, кто есть кто, была у нее в крови. Всего она назвала полдюжины имен бывших «Крокодильчиков».

– И вы уверены, что в этом обеденном клубе занимались практической магией?

– Я специально присмотрелась повнимательнее, чтобы почуять магию каждого из них по отдельности, – сказала Тайберн. – Я полагала, они как-то связаны с профессором Постмартином и вашим боссом. И что Безумство таким образом пытается распространить свое влияние на Оксфорд.

Поболтав бутылкой, она вылила остатки вина в бокал.

Я решил, что самое время откланяться. Поблагодарил ее, положил блокнот в карман и поднялся.

– Пятьдесят лет никто ничего не делает – и тут на тебе, появляетесь вы, – фыркнула Тайберн. – Как это понимать?

– А знаете, Тай, какой запах я ощущаю от вас? Запах бренди, сигар и старой пеньковой веревки, – сказал я.

– Джонатана Уайльда казнили на Тайбернской виселице, – напомнила она. – А ведь он считал себя главным Охотником за ворами во всей Британии.

На это я ничего не ответил. Гораздо важнее было поскорее оказаться за дверью, целым и невредимым.

НА следующее утро за завтраком я рассказал Найтингейлу обо всем, что узнал от Тайберн. И после завтрака он решил, что настало время нам отправиться в подвал и угрохать еще пару-тройку мишеней. На самом деле я думаю, он запланировал несколько таких тренировок. Однако вслух этого не сказал.

За несколько месяцев беспорядочной пальбы файерболами я совершенно изничтожил наш запас картонных солдат времен Второй мировой войны и теперь заказал по интернету несколько мишеней стандартного натовского образца. Шлемы, похожие на ведра для угля, навсегда покинули наш подвал вместе с неистовыми гуннами из картона, а на смену им пришли фигуры с оскаленными лицами, напрочь лишенные какой бы то ни было национальной принадлежности. Очевидно, это означало, что НАТО принимает к себе бумажных солдат со всего мира.

Найтингейл послал три файербола в центр самой левой мишени.

– Почему вы решили, что Леди Тай вам что-то расскажет? – спросил он.

– Она бы все равно не удержалась, – ответил я. – Первое правило сплетника: нет смысла что-то знать, если никто не в курсе, что ты это знаешь. И потом, думаю, она о нас такого низкого мнения, что не сомневается: рано или поздно мы… полностью провалим наше дело, и тогда она примчится в сияющих доспехах и все исправит.

– Учитывая наши достижения, – пожал плечами Найтингейл, – вряд ли это произойдет.

– А Министерство Магии? – спросил я. – Неужели она правда требует его создать?

– Глубокий вдох, – скомандовал Найтингейл, – и огонь!

Секрет правильного файербола в том, что «форма» для него должна прочно засесть у вас в голове. Над этим заклинанием нельзя задумываться ни на секунду. Я выпустил три файербола подряд и наблюдал их перемещение. Уже одно это было плохо, но по крайней мере в мишень я попал. Точнее, в одну из мишеней. Еще я забыл мгновенно «отпустить» файерболы, и они еще некоторое время шипели на поверхности мишени, прежде чем взорваться.

– Вы вообще отрабатывали это заклинание? – поинтересовался Найтингейл.

– Конечно, босс. Вот, взгляните, – сказал я и бросил скинни-гранату точно в центр мишени.

– Прицел стал лучше, – кивнул Найтингейл, – жаль, что пока не получается отпускать…

Граната взорвалась, мишень разлетелась на две половинки.

– А что это такое было? – полюбопытствовал Найтингейл. Он далеко не всегда одобрял мои отступления от жестких форм, которые установил для отработки заклинаний. Его девизом было «Дурные привычки ведут к гибели».

– Скинни-граната, – ответил я. – Берете скиндере – как в связке люкс импелло скиндере, только в конечной точке получаете не свет, а взрыв.

– Скинни-граната? – поднял брови Найтингейл.

– От слова «скиндере», – пояснил я.

Наставник покачал головой:

– Как вы рассчитываете время?

– Чаще всего наугад, – признался я. – Я провел несколько экспериментов и установил, что время варьируется от десяти секунд до пяти минут.

– И вы не можете точно определить, в какой момент произойдет взрыв?

– По правде говоря, нет.

– Могу ли я привести хоть какой-то довод, который заставил бы вас отказаться от этих самовольных экспериментов? – со вздохом вопросил он.

– Честно? Думаю, нет, сэр, – ухмыльнулся я.

– И я хотел спросить, – продолжал он, – там, в Трокадеро-центре, вы ведь использовали импелло, а почему не файербол?

– Я не хотел ее убивать, – сказал я, – и потом, в своем импелло, в отличие от всего остального, я уверен.

– Но вы же понимаете, что она нужна была только для отвода глаз, а Александера Смита убили двумя малокалиберными файерболами, попавшими в грудь?

– Я решил, что это пулевые ранения.

– Правильно, он и использовал такие файерболы, чтобы раны выглядели как огнестрельные.

– Хотел сбить криминалистов с толку, – протянул я. – Хитер, гад!

– Потом он, вероятно, покинул здание в то самое время, когда вы преследовали Бледную Леди на улице.

Я бросил еще один файербол, который разорвал мишень пополам.

– Гораздо лучше, – одобрительно кивнул Найтингейл, – но нужно увеличить скорость. Если враг будет видеть, как в него летит файербол, то лучше уж попросту таскать с собой пистолет и стрелять из него.

– А почему, кстати, мы не используем пистолеты? У вас же их полно.

– Ну, во-первых, – начал Найтингейл, – нынче для этого требуется поистине изнуряющее количество документов. Потом необходимо обеспечивать уход за оружием, его сохранность, а также иметь гарантии, что вы не забудете его в общественном месте – скажем, в метро. К тому же файербол более практичен и может иметь большую ударную мощь, чем любой сколь угодно хороший пистолет.

– Серьезно? – спросил я. – Даже если это «Магнум» сорок четвертого калибра?

– Несомненно.

– А какую самую большую цель вы поразили файерболом?

– Думаю, это был тигр, – сказал Найтигейл.

– Гринписа на вас нет, – усмехнулся я, – это же исчезающий вид.

– Нет, другой тигр, – пояснил наставник. – Панцеркампфваген аусф Е[69].

Я ошеломленно вытаращил глаза:

– Вы подбили «Тигр» файерболом?!

– Два «Тигра», если быть точным, – сказал Найтингейл. – Должен признать, что на первый ушло целых три: один, чтобы обездвижить гусеницы, один для смотровой щели и один для командирского люка. Качественно подбил, что и говорить.

– А второй?

– С ним у меня не было времени на особые изыски, поэтому я прямой наводкой послал файербол туда, где башня соединяется с корпусом. В этом танке, очевидно, везли боеприпасы, потому что он взлетел на воздух, словно целая фабрика пиротехники. Башню оторвало начисто.

– Это случилось в Эттерсберге, да?

– Это был последний бой, – кивнул, помрачнев, Найтингейл. – Мы уже отходили, как вдруг из лесополосы появился взвод «Тигров». Мы не знали, что у немцев осталось что-то помимо тылового эшелона, и им удалось застать нас врасплох. Я был в группе прикрытия и должен был их остановить.

– Вам повезло, – пробормотал я. Мозг отказывался усваивать тот факт, что файерболы Найтингейла пробивали броневую сталь толщиной в несколько дюймов. А мои с грехом пополам ломают картонные мишени.

– Никакого везения, – отрезал Найтингейл. – Только постоянная практика.

Наша практика продлилась до обеда, а потом меня ждала весьма увлекательная работа с документами. Особенно радовал длиннющий протокол, в котором я должен был объяснить, как ухитрился потерять дорогостоящий тазер Х26 и что такого сделал с гарнитурой Эйрвейв, что ее внутренность превратилась в мелкий песок. На презентабельное объяснение того и другого ушло уйма времени, и когда ближе к вечеру позвонила Симона, я только-только освободился.

– Я сняла номер в отеле, – сообщила она и назвала адрес на Аргайл-сквер.

– Во сколько встретимся?

– Да я уже жду тебя. Голая и вся во взбитых сливках.

– Серьезно?

– Ну, честно говоря, – сказала она, – сливки я уже съела, но важна сама идея.

Аргайл-сквер находится примерно в пятнадцати минутах ходьбы от Безумства. Двадцати, если заскочить в минимаркет и купить пару баллонов взбитых сливок. Лучше уж опоздать, чем прийти неподготовленным.

Отель был самый простой, двухзвездочный. Но кровать оказалась широкой и крепкой, простыни – свежими, и еще в номере имелся крошечный туалет и душ. Звукоизоляция, правда, была так себе, но мы это обнаружили, только когда из соседнего номера забарабанили в стену, призывая нас к тишине. В тот последний раз мы превзошли сами себя – длилось это, я полагаю, около двух часов, и на следующий день мы оба ходили враскоряку.

А пока просто остались в этой жесткой, но удобной кровати и уснули под извечную лондонскую колыбельную, состоящую из полицейских сирен, гудков автомобилей и кошачьих серенад.

– Питер, – спросила Симона, – ты не передумал насчет завтра?

– А что будет завтра?

– Концерт твоего папы, – напомнила она, – ты же сказал, что мне тоже можно прийти.

– Можем встретиться прямо там, – сказал я.

– Хорошо, – шепнула она и сладко уснула в моих объятиях.

У РЫНКА Кэмден есть одна интересная особенность: никто и никогда не планировал его застройку. Кэмден-Таун, до того как Лондон поглотил его целиком, был известен в первую очередь благодаря постоялому двору под названием «Матушка Красный Чепец». На пути в дикие дебри Миддлсекса он служил последним пунктом, где еще можно было получить пиво, гонорею и дубинкой по затылку. В начале девятнадцатого века серьезные господа во фраках и с пышными бакенбардами заложили здесь восточный рукав Риджентс-канала, к северу от постоялого двора. Я говорю «господа заложили», но всю грязную работу делала пара тысяч дюжих ирландцев, которые благодаря этому стали известны как специалисты по внутренним водным путям – а проще говоря, чернорабочие. Они, как и рабочие, которые пришли им на смену, как раз и стали создателями трех главных столпов развития инфраструктуры, которые характеризуют историю технического прогресса: каналы, железные дороги и автомагистрали. Я знаю это потому, что в начальной школе сделал из пластилина модель этого района и был вознагражден золотой звездочкой, похвальной грамотой и лютой ненавистью Барри Седжуэрта, дворового хулигана и вечного неудачника. Рядом с Чок-Фарм-роуд построили два здоровенных шлюза, которые и дали название рынку – Кэмден-Лок[70]. Вдоль канала тянулись бесконечные склады и большой рынок пиленого дерева.

В шестидесятые в Департаменте планирования Совета Лондонского графства, чьим негласным девизом было «Закончим начатое Люфтваффе», решили, что городу очень не хватает кольцевых автодорог, которые непременно должны проходить через самое его сердце. Бездарная планировка, ставшая результатом этой идеи, привела к тому, что потенциально прибыльную территорию, которую можно было оставить под будущие многоуровневые парковки или очередной муниципальный крольчатник, отдали на откуп трем предприимчивым лондонцам в дубленках. Эти ушлые ребята построили мастерские на месте старого рынка древесины, а по выходным устраивали базар, на котором можно было купить и продать все что угодно. К середине восьмидесятых рынок растянулся по всей Чок-Фарм-роуд, до самого клуба «Электрик Болрум». И только тогда Совет Кэмдена оставил попытки его закрыть. На сегодняшний день эта точка Лондона занимает второе место по популярности у туристов. И именно здесь расположен джаз-клуб «Арки», где мой папа после долгого перерыва готовился выйти на сцену вместе с музыкантами Сайреса.

Те, к моему удивлению, заметно нервничали, зато папа сохранял полную невозмутимость.

– Я выступал и на концертах покруче, – пояснил он. – А однажды играл с Джо Хэрриотом в подвале Кэтфорда. И с тех пор больше никогда не боялся выходить на сцену.

Джаз-клуб «Арки» в начале существования Кэмденского шлюза представлял собой очень сомнительный подвал бывшего склада под кирпичным железнодорожным мостом в форме арки – отсюда и название. Когда рынок начал разрастаться, клуб переехал в один из складов в западной его части, рядом с пешеходным мостом. Теперь посетители, ожидая начала концерта, могли посидеть снаружи, за столиком кафе, и выпить, наслаждаясь видами канала и шлюза. Папа говорит, нынче в канале даже дохлых собак почти не плавает.

Чертенок Грант и Джазовые Добровольцы должны были выступать на разогреве у основного коллектива. На сцене Дениэл и Макс проводили финальный саундчек. Народу в зале пока было немного, в основном все тусовались на улице с выпивкой и сигаретами. Я спросил ребят, где Джеймс.

– Блюет в туалете, – ответил Дениэл. – Перенервничал.

Я увидел маму в лучшем выходном платье, она нервно переминалась с ноги на ногу. Помахала мне рукой, я в ответ жестом показал, что пойду на улицу ждать Симону. Мама кивнула и вышла следом за мной.

Был конец сентября, и к семи часам сумерки уже совсем сгустились. Но в разрыве между тучами неожиданно проглянуло заходящее солнце, и его последние лучи окрасили кирпичный верх шлюза в теплый оранжевый цвет. Я увидел Симону: она сошла с Чок-Фарм-роуд и, радостно помахав мне рукой, направилась к нам. На ней были туфли на шпильке и с открытыми мысами – моя мама периодически покупает такие, но никогда не надевает. Симона явно решила, что это будет вечер в стиле восьмидесятых: волосы она убрала под широкополую шляпу, а жакет, надетый поверх прозрачного топа, застегнула на все пуговицы.

Я повернулся к маме:

– Мам, познакомься, это Симона.

Мама ничего не сказала – я, по правде говоря, ожидал какой-то другой реакции. А потом она вдруг сжала кулаки и бросилась вперед.

– А ну пошла отсюда, сука! – заорала она.

Симона резко остановилась, бросила ошарашенный взгляд на летящую к ней маму, затем на меня. Не успел я сделать и шага, как мама уже подскочила к ней и отвесила такую пощечину, что Симону аж назад качнуло.

– Убирайся! – крикнула мама.

Симона отступила на пару шагов назад, прикрывая бледной ладонью щеку, по которой уже расползалось красное пятно. Лицо ее выражало шок и возмущение. Я бросился к ней, но опять не успел: мама ухватила ее левой рукой за волосы, а правой вцепилась в воротник жакета. Симона кричала и билась, пытаясь вырваться, а мама ногтями рвала ее прозрачный топ.

Маму нельзя бить, даже если она внезапно принимается лупить вашу подружку. Нельзя зафиксировать захватом, бросить на пол, заломить руки – в общем, нельзя использовать ни один из приемов, которыми нас учили усмирять буйных нарушителей порядка. В итоге я просто ухватил ее за запястья и рявкнул прямо в ухо:

– Прекрати!

Она отпустила Симону – та сразу же поспешила отойти подальше и резко повернулась ко мне.

– Ты что творишь? – гневно спросила мама, яростно вырвалась и ударила меня наотмашь по лицу. – Что творишь, я спрашиваю?

– Я?! Это ты что вытворяешь, черт побери?

За это я получил новую затрещину, но в отличие от первой она была послабее, для проформы, так что в ушах у меня на сей раз не зазвенело.

– Как ты посмел притащить сюда эту ведьму?

Я оглянулся, но Симона к этому моменту успела благоразумно смыться.

– Да объясни же, в чем дело? – потребовал я.

Она отрывисто сказала что-то на сьерра-леонском диалекте, я таких слов раньше точно от нее не слышал. Потом расправила плечи и сплюнула на землю.

– Держись от нее подальше, – сказала она. – Это ведьма. Она преследовала твоего отца, а теперь липнет к тебе.

– То есть как – моего отца? – переспросил я. – Папу? В каком смысле?

Мама бросила на меня уничижительный взгляд. Так она смотрела всегда, когда я просил объяснить нечто, на ее взгляд, абсолютно элементарное. Теперь, когда Симоны рядом не было, она вроде начала успокаиваться.

– Она преследовала твоего отца, когда мы с ним встретились.

– Где встретились?

– Когда познакомились, – раздельно произнесла она. – До твоего рождения.

– Мам, послушай, – сказал я, – Симона моя ровесница. Она никак не могла застать время вашего с папой знакомства.

– Вот об этом я тебе и твержу, – сухо бросила мама. – Она – злая ведьма.

12. Это ничего не значит[71]

Она сидела на тротуаре рядом со входом в салон пирсинга около «КиЭфСи». Должно быть, заметила меня издали, потому что резко поднялась, постояла несколько секунд, повернулась ко мне спиной и пошла прочь. Но на таких каблуках не побегаешь, я без труда догнал ее и окликнул по имени.

– Не смотри на меня, – сказала она.

– Не могу.

Она остановилась. Я сразу же обнял ее, прижал к себе. Она тоже меня обняла, спрятала лицо на моей груди. Всхлипнула, потом глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться.

– Что это такое было? – спросила она.

– Моя мама, – сказал я, – иногда бывает слишком раздражительной.

Слегка отстранившись, Симона взглянула мне в глаза:

– Но она сказала… Не понимаю, как ей могло прийти в голову, что я… в чем она меня обвиняет?

– Она принимает антидепрессанты, – сказал я.

– Не поняла, – сказала Симона, – а зачем?

– Она не вполне здорова.

– Ты хочешь сказать, она сумасшедшая?

Я сделал скорбное лицо.

– О, – прерывисто вздохнула Симона, – бедняжка! И бедный ты! Нам, наверно, не стоит возвращаться.

Я обнаружил, что посетители «КиЭфСи» глазеют на нас. Наверно, решили, что мы устраиваем уличное представление.

– А я так хотела послушать, как играет твой папа, – грустно сказала она.

– У него будут еще концерты, – сказал я, – а пока предлагаю провести вечер в частном клубе «У Питера».

– О нет, только не тахта! – возмутилась она. – У меня до сих пор спина ноет.

– А у меня есть пирожные, – подмигнул я.

– Это подозрительно, – нахмурилась она. – Ты что, заранее знал, что вернешься с концерта не один? И кого же, интересно, ты собирался пригласить в гости?

Я обнял ее за плечи, и мы пошли в сторону Ковент-Гардена.

– Ваши домыслы, юная леди, меня не волнуют, – сказал я.

– А где купил пирожные? – спросила она. – В Теско?

– Нет, в «Марксе и Спенсере».

Ее рука крепче сжалась на моей талии.

– Как ты хорошо меня знаешь, – вздохнула она.

Чтобы добраться до Безумства, я тормознул кеб, так было быстрее и безопаснее.

Когда мы дошли до каретного сарая и поднялись ко мне, Симона первым делом заглянула в маленькое зеркальце, которым я пользуюсь, когда бреюсь.

– Я выгляжу ужасно, да? – спросила она. – У тебя такое крошечное зеркало, я просто не могу ничего разглядеть.

Я сказал, что она прекрасна, и нисколько не солгал. Пятно на щеке, оставшееся после маминой пощечины, в кебе было еще ярко-красным, но теперь начало бледнеть. Губы она тоже уже успела подкрасить заново. Ее прозрачный топ пережил схватку с моей мамой, и теперь безумно захотелось разодрать его до конца. Так захотелось, что меня бросило в жар и слегка замутило. Я сосредоточился на папке с музыкой в Айподе, выбирая нужные песни, потом проверил, подключены ли наушники.

– Я обещал пирожные, – сказал я, когда Симона шагнула ко мне.

Но отвлечь ее было не так просто.

– Пирожные потом, – шепнула она, обвивая руками мою талию. Скользнула ладонью под рубашку. Я слегка отстранился и включил проигрыватель Айпода.

– Что это? – спросила она, когда начался первый трек.

– Коулмен Хокинс, – ответил я, – «Тело и душа».

Трек оказался не тот, я-то хотел поставить Билли Холлидея.

– Да? – удивилась Симона. – А знаешь, в записи звучит как-то неестественно.

Просунув руку под ее жакет, я притянул ее к себе. Кожа под моими пальцами была горячей.

– Так лучше, – мурлыкнула Симона и вдруг, наклонив голову, откусила верхнюю пуговицу с моей рубашки.

– Э-эй! – возмутился я.

– Око за око, – улыбнулась она.

– А ты слышала его вживую? – спросил я. – Коулмена?

– О да, – выдохнула она. – Публика каждый раз просила эту песню, а он ужасно злился.

С этими словами она откусила вторую пуговицу и поцеловала меня в грудь. Ее язык коснулся моей ключицы.

И тогда я почувствовал. Сначала аромат цветущей жимолости, потом запах битого кирпича и ломаного дерева. Как я мог принимать это за духи?!

– А Сайрес когда-нибудь играл «Тело и душу»? – спросил я.

– Кто такой Сайрес? – томно спросила она, откусывая третью пуговицу. Если так пойдет дальше, подумал я, их у меня вообще не останется.

– Ты встречалась с ним, – напомнил я, – и жила в его доме.

– Разве? Мне кажется, это было так давно, – сказала она, снова целуя меня в грудь. – Мне так нравилось смотреть, как они играют.

– Кто «они»?

– Все мои красавчики-джазмены, – ответила она. – Когда они играли, я была так счастлива! Мне нравилось быть с ними рядом, заниматься сексом, но истинным счастьем было слушать их музыку.

Следующий трек заставил меня мысленно застонать от досады. Это был Джон Колтрейн. Неужели я по ошибке включил случайный порядок песен? Медляк под «Тело и душу» в аранжировке Колтрейна танцевать невозможно: там только первые несколько нот идет оригинальная мелодия, а после пары тактов начинаются музыкальные дебри, доступные только страстным ценителям вроде моего папы. Не выпуская Симону из объятий, я стал потихоньку двигаться в сторону холодильника, чтобы «случайно» нажать следующий трек. Слава богу, на сей раз это оказалась Нина Симон, совсем еще юная, с голосом, способным растопить даже ледяную скульптуру на съезде шотландских банкиров.

– А как насчет Чертенка Гранта? – задал я вопрос, который меня мучил.

– А, это который от нас ускользнул, – вспомнила Симона. – Говорили, он может стать английским Клиффордом Брауном[72], но он твердо решил уйти со сцены – и ушел. Шерри была в ярости. Она вроде как имела на него виды. И как-то говорила, что почти поймала его, но он сбежал.

Симона улыбнулась своим воспоминаниям.

– Но мне кажется, я была больше в его вкусе. Кто знает, чем бы все кончилось, если бы он не завел эту ужасную жену.

– Ужасную?

– Да, просто жуть какая-то, – содрогнулась она. – Но тебе ли не знать, она же твоя…

С этими словами Симона замерла в моих объятиях и, подняв на меня взгляд, нахмурилась, но я снова вовлек ее в ленивый медляк. И смотрел, как недавние воспоминания постепенно гаснут где-то в глубине ее глаз.

– Ты всегда любила джаз?

– О да, – кивнула она.

– Еще со школы?

– О, у нас была самая невероятная учительница музыки, – улыбнулась Симона. – Ее звали мисс Пэттерност. Она иногда приглашала нескольких любимчиков к себе на чай, там мы слушали разные пластинки и «были наедине с музыкой».

– Ты тоже была ее любимицей?

– Разумеется, – кивнула она, снова скользнув ладонью мне под рубашку, – меня всегда все любят. И ты тоже меня любишь, разве нет?

– Конечно, – сказал я. – А Шерри и Пегги тоже?

– Да, – кивнула Симона. – Мы втроем прямо поселились в гостиной у Пэттерност.

– То есть вы с сестрами учились вместе?

– На самом деле они мне не сестры, – покачала головой Симона. – Они мне стали как родные, заменив сестер, которых у меня никогда не было. Мы познакомились в школе.

– Как она называлась? – спросил я. Если скажет, можно будет легко установить личности всех троих.

– Косгроув-Холл, – ответила Симона. – Где-то неподалеку от Гастингса.

– И что, хорошая была школа?

– Да вроде бы, – пожала плечами Симона. – Учителя не слишком зверствовали, и там была собственная конюшня с верховыми лошадьми и, конечно, мисс Пэттерност – как ее можно забыть! Она обожала Элизабет Уэлш[73], особенно ее «Бурю». Иногда она заставляла нас ложиться на ковер – у нее был прекрасный восточный ковер, скорее всего персидский, – и мысленно рисовать картины.

Я спросил, какие пластинки они слушали. Оказалось, это почти всегда был джаз: Флетчер Хендерсон, Дюк Эллингтон, Фэтс Уоллер и, конечно, Билли Холидей. Мисс Пэттерност объясняла своим ученицам, что джаз – это величайший вклад чернокожих в мировую культуру и, пока они дарят миру такую прекрасную музыку, могут спокойно жарить и есть миссионеров сколько захотят. В конце концов, говорила она, с конвейера общества еженедельно сходят сотни миссионеров, а вот Луи Армстронг на свете только один.

Припомнив папину коллекцию, я сообразил, что многие из этих пластинок трудновато было достать по эту сторону океана. И спросил, где же они их брали. Симона в ответ рассказала о Сэди, подруге мисс Пэттерност.

– Случайно, не помнишь ее фамилию?

Симона замерла, перестав вытягивать мою рубашку из брюк:

– А почему ты спрашиваешь?

– Я же полицейский, – напомнил я, – мы от рождения любопытны.

Симона сказала, что и они, и остальные девочки знали подругу мисс Пэттерност просто как Сэди.

– Так ее нам представила мисс Пэттерност, – добавила она.

Никто никогда не упоминал профессию Сэди, но по нескольким случайным фразам девочки заключили, что она работала на киноплощадках Голливуда и что они с мисс Пэттерност больше пятнадцати лет состояли в душевной переписке. И каждый месяц, в дополнение к почти ежедневным письмам, Сэди присылала мисс Пэттерност посылки, завернутые в коричневую бумагу и туго перетянутые бечевкой. На упаковке была пометка «Обращаться осторожно». Это были бесценные пластинки, записанные на студиях «Вокалион», «Оке» и «Геннет». Раз в год Сэди приезжала сама, обычно на пасхальные выходные, и уютно располагалась в квартире мисс Пэттерност. И с вечера до раннего утра там звучал джаз. Это неприлично, твердили другие старшеклассницы. Но Симоне, Пегги и Шерри было плевать.

– Толченые жуки, – вдруг сказала Симона.

– Какие жуки? – переспросил я.

И угораздило же меня испортить заклинанием Айфон! Его диктофон сейчас бы очень пригодился.

– Для глазури на торте, – пояснила Симона. Оказалось, в пансионе Косгроув-Холл самым главным подарком на день рождения ученицам была возможность самим выбрать цвет глазури для праздничного торта. И делом чести было измыслить самый что ни на есть невероятный цвет. Особенно популярны были фиолетовый и оранжевый в голубую крапинку. Повара всегда как-то умудрялись добывать нужные красители, но девочкам внушали, что для фиолетовой глазури берутся толченые жуки.

Старые добрые времена, подумал я, когда еще не было ни усилителей вкуса, ни технологов пищепрома. Я и сам жалел, что они прошли.

На Айподе в этот момент, к счастью, заиграл последний трек моего плей-листа – авторская аранжировка «Тела и души» Кена «Змеиные Кольца» Джонсона. Снобы вроде моего папы могут думать что хотят, но когда хочется танцевать, нет ничего лучше свинга. Симона, видимо, тоже так думала: она прекратила меня раздевать, и мы принялись танцевать, нарезая маленькие круги по комнате. Она вела, но я не возражал: так и было задумано.

– А его ты когда-нибудь слышала вживую? – спросил я как мог небрежно. – Кена Джонсона?

– Только один раз, – ответила Симона.

Конечно же, в марте сорок первого.

– Это был наш последний день свободы, – сказала Симона. – Мы же достигли совершеннолетия и должны были уйти в армию.

Она сказала, что Шерри зачислили в Женский вспомогательный территориальный корпус, а Пегги пополнила ряды Женской вспомогательной службы ВМС. Сама же Симона выбрала Женские вспомогательные Военно-воздушные силы, поскольку кто-то ей сказал, что можно будет стать пилотом.

– Ну или хотя бы познакомиться с симпатичным летчиком, который возьмет меня к себе в кабину.

Дядя Пегги, канадец, привел их в тот день в «Кафе де Пари», и Шерри заверила его, что они будут вести себя прилично, экономить деньги, выпьют только по одному коктейлю и не станут заказывать никакой еды.

Симона прижалась щекой к моей груди. Я тихо гладил ее по голове.

– Хотя столик можно было найти и получше, – сказала Симона. – Он был какой-то совсем маленький, да и расположен неудачно. Если смотреть на сцену, мы сидели сбоку в самом углу.

В клубе было полным-полно симпатичных канадских офицеров, один из которых прислал им на столик бутылку шампанского. Это вызвало бурную дискуссию на тему того, допустимо ли принимать такой подарок. Пегги, однако, прекратила этот спор, единым махом выпив свой бокал. Началась вторая волна дискуссии, уже касательно того, нельзя ли будет добыть у канадцев еще одну бутылку. И что, мрачно осведомилась Шерри, они рассчитывают получить взамен?

Пегги сказала, что лично она готова отдать канадцам все, что они только захотят. Она придерживалась мнения, что патриотический долг британских девушек – обеспечить храбрым воинам-союзникам достойный прием, и была полностью готова исполнять этот долг и думать об Англии[74].

Но им не было суждено получить вторую бутылку, а канадцы остались без «сладкого». Ибо в этот самый момент группа заиграла «Тело и душу», и девушки уже больше не могли отвести глаз от Кена Джонсона.

– Никто не сказал мне, что чернокожий мужчина может быть настолько красив, – мечтательно вздохнула Симона. – А как он двигался! Неудивительно, что его прозвали Змеиные Кольца.

Она умолкла и, поглядев на меня, нахмурилась:

– Ты уже возмутительно долго меня не целовал.

Она надула губки, и я наклонил голову и поцеловал ее. Вот это была самая большая глупость из всех, какие я когда-либо совершал. Включая тот раз, когда я влетел в высотное здание за полминуты до его сноса.

Вестигий обычно трудно идентифицировать. Это как смутная тревога, которую ощущаешь на кладбище, как полузабытый детский смех во дворе, как знакомое лицо, краем глаза замеченное в толпе. Но то, что меня накрыло, едва я коснулся губ Симоны, представляло собой самый настоящий видеоряд – цветной, в высоком разрешении. И показывал он последние минуты жизни Кена Джонсона, а вместе с ним еще сорока человек, находившихся в тот вечер в «Кафе де Пари». Мне очень не понравилась атмосфера этого вестигия. Смех, люди в форме, оркестр – прославленный джаз-бэнд, играющий нежную танцевальную мелодию, – и затем тишина.

В эпоху Возрождения, расцвета искусства, культуры и вечных кровопролитных войн, некоторые особо отчаянные военные инженеры прорывали оборону крепостей так: подбегали к воротам и закладывали возле них нехитрые взрывные устройства. Но поскольку в те дни взрывные устройства были скорее предметами искусства, нежели детищами науки, они нередко взрывались сразу, и незадачливый взрывотехник, не успевший отойти в сторону, взмывал в воздух. Иногда по частям. Французы, прославившиеся своим тонким и острым, как рапира, умом, называли такие мины «шутихами» или пукалками. Выражение «подорваться на собственной шутихе»[75] до сих пор в ходу и означает «пострадать от своих же козней».

Это и произошло со мной, когда я заставил Симону погрузиться в воспоминания, а она присосалась к моему мозгу.

Взрыв бомбы мозг воспринимает не сразу – скорее уж потом осознаешь, что произошло. А в первый миг это похоже на бракованную киноленту или заедающую пластинку. Сначала музыка, смех и флирт, а через миг все это сменяется потрясенным отупением. А потом приходит боль. Запах пыли и ломаного дерева, красно-белое пятно, оказавшееся мужской выходной рубашкой. Под перевернутыми столами – оторванные конечности и безголовые тела. Тромбон с оторванной кулисой стоит на столе, словно забытый кем-то из музыкантов. Рядом на стульях двое мужчин в военной форме смотрят на него пустыми немигающими глазами, убитые на месте взрывной волной.

А потом – шум, крики и вкус крови во рту у Симоны.

Моей крови, как оказалось, – я прокусил себе губу.

Симона сама меня оттолкнула.

– Как по-твоему, сколько мне лет? – спросила она.

– Что-то около девяноста, – ляпнул я, потому что иногда сначала говорю, а потом думаю.

– Твоя мама была права, – сказала Симона. – Я ведьма.

Я внезапно обнаружил, что слегка пошатываюсь и что рука у меня дрожит. Поднял ее на уровень глаз.

– Она была права, – повторила Симона, – я не человек, я ужасное, отвратительное существо.

Я попытался объяснить ей, что она, несомненно, человек и что многие из моих друзей вообще фактически бессмертны. Хотел сказать, что мы что-нибудь придумаем и все будет хорошо, но изо рта вырывалось какое-то нелепое бульканье, как в мультике про Чарли Брауна.

– Прости, – сказала Симона, – я должна идти, мне надо к сестрам. Но только они ведь мне не сестры, верно? – горько усмехнулась она. – Я Люси, мы все трое – Люси Вестенра[76].

С этими словами она повернулась и выбежала вон. Я слышал, как ее каблуки стучат по спиральной лестнице. И решил догнать ее, но, едва шагнув вперед, тяжело повалился на пол лицом вниз.

– ЭТО был не самый разумный ваш поступок, – заметил Найтингейл, пока доктор Валид светил своим фонариком мне в глаза, желая проверить, цел ли мой мозг. Не знаю, сколько я провалялся на полу у себя в техкаморке, но позвонил доктору сразу, как только нашел в себе силы подняться. Доктор заявил, что у меня атонический припадок: пока он не разберется, что со мной в действительности, нужно же было как-нибудь мудрено это обозвать. Я очень надеялся придумать адекватное объяснение своих действий до того, как увижусь с Найтингейлом, но он вошел в кабинет вслед за доктором.

– Я хотел убедиться, что она имеет отношение только к делу «Кафе де Пари» и никак не связана со стрип-клубом доктора Моро, – начал оправдываться я. – То есть что она не химера, вроде Бледной Леди. Я думаю, она вообще случайно стала такой, какая есть.

И я рассказал о мисс Пэттерност и ее занятиях, где музыка рождала образы.

– Вы полагаете, эти «образы» действовали наподобие форм? – уточнил Найтингейл.

– А почему бы нет? – сказал я. – В детстве я много чего воображал, когда засыпал или слушал музыку. Все так делают, а людей в мире миллиарды, и, сколь бы невероятным это ни казалось, если повторить много раз, будет результат – магия. Как же еще Ньютон мог обнаружить этот принцип? А те девушки просто оказались в неудачном месте в неудачное время, и…

– И что же? – спросил доктор Валид.

– Я думаю, они выжили при взрыве в «Кафе де Пари» потому, что «направили» магию, или жизненную энергию, или не знаю что, через формы в своем сознании. Но мы знаем, что магия высвобождается в момент смерти – вот вам и жертвы.

– Вот вам и вывод: это вампиры, – добавил Найтингейл.

– Они не вампиры, – возразил я, ибо внимательно читал трактат Вольфе. – Отличительная черта вампира – tactus disvitae, не-жизнь. А у них похоже скорее на алкогольную или наркотическую зависимость. И поражение мозга «жертвы» в этом случае скорее дурное последствие, как цирроз печени при алкоголизме.

– Но человек все-таки не бутылка коньяка, – нахмурился Найтингейл. – А Вольфе слишком уж любил все распределять по категориям и подкатегориям. Но роза, как ни крути, пахнет розой. Куда, вы говорите, она могла направиться?

– Скорее всего, домой, на Бервик-стрит, – ответил я.

– Значит, вернулась в логово, – сказал Найтингейл. И так он это сказал, что мне стало не по себе.

Доктор Валид выдал мне пару таблеток обезболивающего и бутылку диетической колы – должно быть, нашел в холодильнике. Я запил ею лекарство. Она совсем не шипела, когда я открыл крышку, и была абсолютно безвкусной. Видимо, давно выдохлась.

Сев на диван рядом, доктор тронул меня за локоть:

– Если ваш отец когда-то действительно близко общался с Симоной, то, возможно, удастся выявить последствия. Поэтому нужно, чтобы вы завтра к одиннадцати утра привезли его в Университетский госпиталь. А вы, – повернулся он к Найтингейлу, – чтобы в течение получаса выпили горячего молока, приняли снотворное и отправились в постель.

– Но как же… – попытался возразить Найтингейл, однако доктор Валид помешал ему не то что закончить, но даже и начать толком.

– Если не будете следовать моим предписаниям, то, клянусь жизнью отца, я вас обоих отправлю на принудительный больничный, – отрезал он. – Я ясно выразился?

Мы дружно кивнули.

Позже мы выпросили у Молли горячие напитки и остались в кухне ждать, пока она их приготовит. И Найтингейл спросил, считаю ли я, что доктор Валид имеет право выполнить свою угрозу насчет нас.

– Думаю, имеет, – ответил я. – Во всех бумагах он значится как официальный консультант нашего отдела по вопросам медицины. Если бы у нас здесь были камеры и узникам вдруг потребовалась бы медицинская помощь, мы также обратились бы именно к нему. А кстати, они у нас есть?

– Теперь уже нет, – сказал Найтингейл. – После войны их все заложили кирпичом.

– Ну, так вот, я за то, чтобы не заставлять его демонстрировать всю широту своих полномочий.

Молли почтительно протянула Найтингейлу кружку горячего шоколада.

– Спасибо, – кивнул он.

– А мне? – возмутился я.

Молли взяла со стула поводок Тоби и выразительно помахала им.

– А чего опять я-то?

– Мне нельзя, – сказал Найтингейл, – у меня постельный режим. Доктор прописал.

Я поглядел на Тоби: он припал к полу, почти скрывшись за широкой юбкой Молли, и нерешительно тявкнул.

– Не подлизывайся, – строго сказал я.

ДОКТОР Валид разрешил мне остаться в кабинете, когда уложил отца в тубу магнитно-резонансного томографа. Он сказал, это аппарат «3.0 Тесла» – очень неплохой, но для нужд такого крупного госпиталя лучше подошел бы более современный.

Внутри тубы есть микрофон, чтобы пациент мог сразу сообщить врачу, если почувствует себя плохо. Папа, оказавшись внутри, принялся негромко напевать.

– Что это за звук? – спросил доктор Валид.

– Папа поет, – ответил я. – Ain’t Misbehavin’, Луи Армстронг.

Доктор сел за панель управления. На вид такую мудреную, что хоть спутник на орбиту запускай, хоть диджейскую версию какого-нибудь хита микшируй. Магнитный барабан томографа начал медленно вращаться с характерным стуком. Если такой издает мотор автомобиля, надо срочно сворачивать к ближайшему автосервису. Но папу этот звук, похоже, ничуть не тревожил: он продолжал напевать себе под нос и даже слегка сменил ритм, чтобы подстроиться под стук магнитного барабана. Сканирование длилось довольно долго, и через некоторое время в динамике раздалось папино тихое похрапывание.

Доктор Валид обернулся ко мне, вопросительно подняв бровь.

– Кто может уснуть, когда моя мама говорит с ним по телефону, может вообще где угодно уснуть, – пояснил я.

Закончив с папой, доктор Валид велел мне раздеться и тоже лечь на стол томографа.

– Зачем? – не понял я.

– Возможно, Симона питалась и вашей энергией, – сказал он.

– Но я же не играю джаз, – возразил я. – Я его даже не сильно люблю.

– Питер, вы делаете ложные выводы. Возможно, вся эта связь с джазом – лишь побочный эффект. Если ваша подруга в самом деле представляет собой еще не описанное существо, питающееся магией, то мы не можем пока определить, что именно она делает. Нужно больше данных, поэтому я и прошу вас лечь на этот стол. Пожалуйста, для блага науки, – сказал доктор.

Когда въезжаешь в тубу томографа, возникает очень своеобразное ощущение, сродни клаустрофобии. Крутящиеся магниты поражают своими габаритами и создают магнитное поле, в шестьдесят раз превышающее земное. При этом на тебе лишь короткая больничная рубаха, и прохладная струя воздуха из внутреннего кондиционера овевает твои причиндалы.

Хорошо хоть результаты обследования были готовы сразу.

– Вот мозг вашего отца, – сказал доктор Валид и показал картинку на мониторе.

Я заметил посередине пару маленьких темно-серых пятнышек.

– Это какие-то небольшие патологические изменения, возможно, вызванные гипермагической деградацией. А вот ваш мозг: он не только не замутнен ни единой мыслью, но и не имеет никаких повреждений.

– Значит, из меня она энергию не тянула, – заключил я. – Но отчего же я тогда упал в обморок?

– Готов поспорить, что тянула, – покачал головой доктор. – Просто началось это недавно и еще не успело вызвать повреждения мозга.

– Она делала это, когда мы занимались сексом, – сказал я. – И сама, можно сказать, в этом признавалась. А можно ли определить, что конкретно она поглощала?

– То, что мы здесь видим, соответствует симптомам начальной стадии гипермагической деградации.

– Значит, она вампир, – угрюмо протянул я. – Джазовый вампир.

– Вполне возможно, что джаз для нее – просто приправа, – сказал доктор. – А поглощает она магию.

– Которая по сути своей является – чем?

– Как вы знаете, природа магии нам до сих пор не известна, – сказал доктор и отправил меня переодеваться.

– У меня что, рак мозга? – спросил отец, когда мы одевались.

– Нет, доктор просто решил запечатлеть твою пустую голову для будущих поколений, – ответил я.

– А тебе, как всегда, не повезло с девушкой, а? – не остался он в долгу.

Оказывается, это так странно, видеть своего пожилого родителя полуобнаженным. Взгляд поневоле притягивает его обвисшая морщинистая кожа с пигментными пятнами, и в голову приходит мысль, что настанет день, когда вы увидите все то же самое, но уже в зеркале. Разумеется, если вас еще в молодости не угораздит получить пулю или влюбиться в вампиршу.

– Помимо инцидента с мамой, как все прошло?

– О, совсем недурно, – сказал папа. – Неплохо было бы еще порепетировать, но совершенству ведь нет предела, сам знаешь.

Несмотря на то что Национальная медицинская служба все еще обеспечивала папу стерильными шприцами, он продолжал беречь давным-давно исколотые вены. Я было решил, что он теперь колется в вены на ногах, но там тоже не было ни единого следа.

– Когда ты в последний раз кололся? – спросил я.

– Я временно завязал, – ответил отец.

– Давно?

– С лета. Я думал, мама тебе сказала.

– Она сказала только, что ты бросил курить.

– Не только, – сказал папа, застегнул свою темно-зеленую рубашку и потер руки классическим жестом настоящего кокни.

– Соскочил и с того, и с другого, – добавил он. – Но, честно говоря, бросить колоться было куда трудней, чем отказаться от курева.

Я предложил подбросить его до дома на такси, но он заявил, что не только превосходно чувствует себя, но и желает насладиться редкими моментами тишины и покоя, поэтому доберется своим ходом. Солнце уже клонилось к горизонту, и, посадив папу на автобус, я зашагал в сторону Рассел-сквер.

Вообще я успел уже привыкнуть, что в особняке у нас чужих не бывает. Поэтому был немножко в шоке, когда вошел в атриум и увидел полдюжины парней, вольготно расположившихся в креслах. Одного из них, плотного, со сломанным носом, я узнал – это был Фрэнк Кэфри, наш партнер из Пожарной службы и десантник запаса. Поднявшись с кресла, он протянул мне руку.

– Мои ребята, – сказал он, кивнув на остальных.

Я тоже молча кивнул им. Все шестеро крепкие, коротко стриженные типы средних лет, одеты в штатское. Но по манерам было очевидно, что форма им гораздо привычнее. Они неспешно пили чай, принесенный Молли, а под столиками и креслами лежали их прочные черные фибровые сумки. С прочными ремнями и петлями для ручной переноски, чтобы безопасно и удобно транспортировать небольшие, но тяжелые металлические предметы.

Я спросил Фрэнка, где Найтингейл.

– Говорит по телефону с Комиссаром, – ответил тот. – А мы ждем приказа.

При слове «приказа» меня прошиб холодный пот. Вряд ли это будет приказ позвать Симону с сестрами к нам на чай. Стараясь не показывать страха, я жизнерадостно помахал ребятам Фрэнка и вышел через заднюю дверь во двор, а потом на улицу через ворота у каретного сарая. Я рассчитал, что Найтингейл хватится меня минимум через десять минут, а если я не стану брать машину, то и через двадцать. Он слишком хорошо меня знает и сразу поймет, что я затеял. И когда начнет действовать, будет думать, что защищает меня от меня самого. По иронии судьбы я был убежден, что пытаюсь сделать для него то же самое.

Итак, двадцать минут, чтобы заметить мое отсутствие, и десять минут на сборы и погрузку в микроавтобус без маркировки, на котором явно приехали десантники. Еще десять минут им ехать до Бервик-стрит. Итого максимум сорок минут.

Я выскочил на тротуар с воплем «Такси!», и из-за угла тут же вывернул черный кеб. Я энергично замахал рукой, но чертов ублюдок сделал вид, что не заметил меня, и просвистел мимо. Я выругался, но номер машины запомнил, чтобы потом, если представится случай, совершить маленькую, но сладкую месть. К счастью, из-за поворота тут же показался еще один кеб, остановился около отеля на Саутгемптон-Роу, и из него вышли несколько туристов. Я запрыгнул внутрь еще до того, как водитель успел понять, что не видит негров в темноте. У него была короткая стрижка, обычная для человека, считающего ниже своего достоинства отращивать и зачесывать волосы, чтобы прикрыть лысую макушку. Для полного счастья я показал ему удостоверение.

– Довезешь до Бервик-стрит меньше чем за десять минут – и ни одного штрафа до конца года, – пообещал я ему.

– А у жены?

– Тоже, – кивнул я.

– Договорились, – сказал водитель и воочию показал мне диаметр поворота лондонского кеба: круто развернулся через двойную сплошную, и на огромной скорости понесся к Бедфорд-сквер. Либо он был не в своем уме, либо не просто так просил отмазать от штрафов жену, но так или иначе, через пять минут мы были на месте. Я так удивился, что даже заплатил ему по таксе.

Пятничный вечер на Бервик-стрит был в самом разгаре, и в двери небольших секс-шопов на углу Питер-стрит то и дело заходили покупатели. Рынок уже закрылся, но пабы и музыкальные магазины еще работали. Узенький ручеек журналистов тянулся с работы к метро сквозь толпу гуляющих. Я дошел до дома Симоны, задрал голову. И точно: в окне верхнего этажа горел свет.

Мне не хотелось думать о том, что Симона и ее сестры могут просто погибнуть от рук Кэфри и его парней. Да, я верю в принцип законности, а это дело, сколь угодно странное, находилось в ведении полиции. А я принес присягу констебля и, значит, должен сделать все возможное, чтобы закон не нарушался.

Или, как сказала бы Лесли, я совсем поехал мозгами.

Я набирал разные комбинации кодов, пока в динамике домофона не раздался чей-то голос.

– Хозяюшка, снимем показания счетчика? – спросил я, и дверь открылась. Мысленно пометив себе сообщить номер дома в отдел профилактики преступлений Центрального Вест-Энда и заодно сделать им строгое внушение, я двинулся вверх по лестнице.

Она была все такой же крутой и узкой. Неудивительно, что Симоне и ее сестрам приходилось восполнять запас энергии за счет других людей.

Я едва дошел до двери и остановился, чтобы немного отдышаться. И тут кто-то схватил меня сзади за локти. Я почувствовал у горла нож.

– Это он, – прошипел женский голос, – открывай.

Из-за разницы в росте ей пришлось подняться на цыпочки, чтобы достать ножом – старым кухонным, насколько я мог судить, – до моей шеи. Приставила бы к спине или к животу, было бы хуже. Если бы пришлось действовать решительно, я ударил бы ее по руке и оттолкнул. Тогда все зависело бы от быстроты ее реакции и готовности убить меня.

Дверь открылась. На пороге стояла Симона.

– Здравствуй, Симона, – сказал я. – Нам надо кое о чем побеседовать.

Женщина с ножом толкнула меня в спину, и я, осторожно перешагнув порог, оказался в комнате. Пегги тоже была там, бледная и напуганная. Как и в прошлый раз, в широких брюках из саржи, и с короткими волосами, торчащими словно иголки. Значит, нож у моего горла держала Шерри. Симона закрыла за нами дверь.

– Заберите у него наручники, – велела Шерри.

Пегги ощупала меня в районе талии.

– У него их нет, – объявила она.

– Почему ты не взял наручники? – спросила Симона. – Я сказала, что они у тебя будут.

– Я не собирался никого арестовывать, – пояснил я.

– Конечно, – прошипела Шерри, – ты собирался нас убить.

– Один? Своими силами? – уточнил я. Но в голове пронеслась мысль о Кэфри и его ребятах, устроивших чаепитие в Безумстве. Только теперь чаепитие, надо думать, уже закончилось, а ребята погрузились в микроавтобус – скорее всего, «Форд Транзит» без знаков отличия – и в последний раз проверяют системы ночного видения и табельное оружие.

– Я не стану никого убивать.

– Лжешь, – бросила Шерри, – он сказал, ты хочешь уничтожить нас.

– Возможно, так и надо, – грустно сказала Пегги.

– Мы не сделали ничего плохого! – огрызнулась Шерри, и плотнее прижала нож – слава богу, тупой – к моей шее.

– Сделали, – возразила Симона. По щекам у нее текли слезы. Заметив мой взгляд, она отвернулась.

– Кто сказал, что я хочу вас убить?

– Тот человек, – ответила Шерри.

– Какой человек? Где вы встретились с ним, в пабе? – спросил я. – Можете вспомнить, как он выглядел?

Шерри замялась, и тут я все понял.

– Не могу, – призналась она. – Да какая разница? Он сказал, ты работаешь на правительство, а правительство хочет только одного: ликвидировать всех, кто не похож на обычных людей.

Ну что я мог сказать? Я, собственно, затем и пришел, чтобы сообщить им примерно то же самое.

– Какого цвета у него глаза? – спросил я. – Он белый или чернокожий? Хоть что-то вы запомнили?

– Тебе какое дело? – рявкнула Шерри.

– Почему вы не запомнили, как он выглядел?

– Не знаю, – сказала она, слегка расслабив руку с ножом.

Я не стал ждать, пока она опомнится. Схватив ее за запястье, я вывернул руку вверх и вбок. По правилам боя с противником, у которого нож, первым делом нужно отвернуть от себя острие, а потом сделать так, чтобы преступник разжал руку от боли. У меня под пальцами что-то хрустнуло, Шерри вскрикнула и выронила нож. Пегги попыталась меня ударить, я увернулся, и ее удар пришелся по лицу Шерри.

– Прекратите! – завопила Симона.

Я толкнул Шерри к сестрам. Она врезалась в Пегги, и обе, ударившись о край кровати, упали на пол. Пегги, поднимаясь, зашипела, как кошка.

– Успокойтесь, – сказал я, – я хочу помочь вам. Потому что знаю, что здесь, в Лондоне, есть злодей, с которым вам лучше не встречаться.

– Еще бы тебе не знать, – фыркнула Пегги, – ты же на него работаешь.

– Мы не виноваты, – сдавленно пролепетала Шерри. Симона села рядом и обняла ее.

– Я понимаю, – кивнул я. – Правда, понимаю. Можете что угодно думать насчет моего шефа, но зловредный негодяй, которого вам следует опасаться, – вовсе не он. И кстати, почему вы, черт возьми, все еще здесь? Всем и каждому известно, где вы живете.

По моим расчетам, оставалось десять минут до того, как Найтингейл с Кэфри явятся и покажут, как надо штурмовать труднодоступную цель, а затем дадут уникальную возможность посмотреть вблизи операцию «Найти и уничтожить».

– Он прав, – сказала Пегги. – Нам нельзя здесь оставаться.

– Но куда же мы пойдем? – спросила Шерри.

– Я могу отвезти вас в гостиницу, – сказал я, – там вместе подумаем, что делать дальше.

Обращался я в основном к Симоне – та смотрела на меня с какой-то болезненной тоской.

– Симона, решайся, у нас нет времени.

Она кивнула:

– Думаю, надо уходить немедленно. И возвращаться нельзя.

– А как же мои вещи? – запричитала Шерри.

– Не волнуйся, достанем тебе все новое, – сказала Пегги, взяла ее за руку и заставила встать.

– Пойду проверю, что там снаружи, – сказал я, вышел на лестничную площадку и нажал крошечную кнопку выключателя. На потолке зажглась тусклая лампочка в сорок ватт.

С первого этажа донесся грохот, два совершенно отчетливых тяжелых удара, один в дверь снаружи, второй – распахнувшейся дверью по внутренней стене. Шарахнуло так, что несколько секунд было тихо: ублюдка, который сунулся в подъезд первым, наверняка приложило дверью как следует.

Я понял, что опоздал. И не знал, кто там внизу – Найтингейл с Кэфри и его командой или ребята из вооруженного спецподразделения СО19[77], которых прислала Стефанопулис. А выяснить было нужно, причем до того, как они поднимутся. Я велел Симоне с сестрами оставаться в комнате.

– Полиция на месте! – заорал я вниз. – Оружия нет, заложников нет! Повторяю, оружия нет, заложников нет!

Потом умолк, прислушиваясь. И вроде бы расслышал далеко внизу чье-то хихиканье. А потом низкий голос с присвистом произнес: «Превосходно». По ступенькам внизу кто-то затопал. Я поднял руки на уровень груди, ладонями наружу, показывая, что не вооружен. Совсем нелегко было принять такое решение: одна из целей полицейских тренингов по конфликтным ситуациям – преодолеть обычное для нас, лондонцев, стремление к самообороне.

Внезапно у меня за спиной сам собой щелкнул выключатель, и стало темно. Я поспешно нажал на него: толпа людей с оружием может наломать дров при свете, а в темноте она их наломает в два раза больше.

Шаги донеслись уже с предпоследнего этажа. Из-за угла выскочил какой-то темный силуэт и так же, скачками, начал подниматься по лестнице.

Вот тут способность мыслить здраво меня покинула. Ибо, что бы вам ни говорили, увидеть – еще не значит поверить. Мозгу надо осмыслить уйму различных фактов и сопоставить их, и только потом он соизволит вам сообщить, что же, черт побери, происходит. Если вы вдруг увидите что-то совершенно непривычное – изуродованное человеческое лицо или машину, летящую по воздуху прямо на вас, – в общем, что-то не вполне реальное, вам может понадобиться несколько секунд, чтобы мозг успел обработать информацию. И эти секунды могут оказаться роковыми.

Например, если вверх по лестнице прямо на вас мчится химера.

Это был самец – мускулистый, обнаженный по пояс, что позволяло видеть короткий рыжий мех, покрывающий тело. Волосы у него были длинные, черные и взлохмаченные. Нос вообще не напоминал человеческий: он был черный и влажно блестел, как у здорового кота. Скачками поднимаясь по ступенькам, он широко раскрыл пасть. Я увидел острые белые зубы и длинный розовый язык, высовывающийся меж челюстями. Но полностью я это все осознал, только когда он кинулся на меня. И успел только резко отпрянуть и пнуть его ногой.

«Мартенсы», кожаные ботинки на толстой и тяжелой кислотоустойчивой подошве, абсолютно незаменимы, если вам жизненно необходимо спустить кого-нибудь с лестницы. Полиция и скинхеды рекомендуют.

Как я и предполагал, Тигра, свалившись вниз, приземлился на лестничную площадку, как кошка: изогнув спину и упав на все четыре лапы.

– Выходите на крышу! – скомандовал я через закрытую дверь.

Тигра помотал головой и широко раскрыл пасть в довольной кошачьей ухмылке. У него были очень красивые янтарные глаза, раскосые, как у кошки, и наверняка приспособленные для охоты в темноте.

Я услышал, как открылась дверь, и Пегги с Симоной потащили все еще хнычущую Шерри вон из комнаты и вверх по лестнице, на крышу. Отвести взгляд от Тигры я не решился: он явно только этого и ждал.

– Кто это, черт возьми? – спросила Симона.

– Вам лучше не знать, – выдохнул я.

Тигра зашипел. Дернул хвостом, и я поневоле задумался, пришлось ли ему прорезать сзади в трусах дырку.

– Маленький мышонок, – прошипел он, – что же ты не скачешь? Люблю, когда мышата скачут и мечутся, так забавнее.

Выключатель щелкнул снова. Свет погас, и Тигра бросился на меня.

Я швырнул ему в лицо шар-светлячок.

Практика не прошла даром: я наловчился делать светлячки, по яркости не уступающие фотовспышке. Прикрыл глаза, но свет все равно проникал сквозь веки. А зорким, приспособленным к темноте глазам Тигры он должен был сделать очень больно.

Тигра взвыл. Я бросился к нему и теперь уже исхитрился задействовать для удара оба своих тяжелых ботинка. Весил я, наверное, меньше своего противника, но на моей стороне был Исаак Ньютон со своим законом всемирного тяготения, а потому, когда мы вместе покатились по лестнице вниз, Тигра считал ребрами ступеньки, а я сидел на нем верхом. Вроде бы.

На лестничную клетку мы приземлились слишком быстро и слишком жестко. Где-то в районе моих ступней щелкнули зубы, левое колено пронзила острая боль. Я заорал, он зарычал от боли.

– Ты прав, – прошипел я, – когда скачешь, забавнее.

Ни веревки, ни наручников у меня не было, поэтому я просто пополз обратно вверх по лестнице, стараясь не обращать внимания на дергающую боль в колене. Тигра жалобно подвывал, а главное, не пытался меня преследовать. Я выскочил на крышу, увернулся от неумелого удара Пегги и захлопнул за собой дверь.

– Извини, – сказала Пегги, – я думала это он.

Я глянул на них троих. Они обнимали друг друга, чтобы не было так страшно. У всех троих был ошалелый невидящий взгляд, как у свидетелей взрыва или серьезной автоаварии.

– Нам туда, – сказал я, указывая на север. – Лезьте через балюстраду на правую сторону крыши. Там пожарная лестница, она ведет на Дак-лейн.

Лестницу я заметил в ту ночь, когда мы с Симоной впервые предавались страсти, и подумал про себя, что она может стать идеальной лазейкой для грабителей. Это еще раз доказывает, что лондонский констебль всегда на посту, даже когда на нем нет трусов.

Но сестры не последовали за мной. И вообще двигались как-то замедленно и вяло, словно были пьяны или чем-то одурманены.

– Пойдемте же, – позвал я, – надо скорее убираться отсюда.

– Помолчи, – отрезала Пегги. – Не видишь, мы разговариваем.

Я обернулся и увидел позади себя черного мага.

13. Опавшие листья[78]

Непринужденно опираясь спиной о балюстраду, он стоял в дальнем конце сада, разбитого на крыше. На нем был дорогой, искусно сшитый темный костюм и светлый шелковый галстук. В руке – трость с навершием из перламутра. Все очевидцы были правы насчет его лица. Я поймал себя на том, что неотрывно смотрю на его блестящие золотые запонки и ярко-красный треугольник платка в нагрудном кармане. Словом, куда угодно, кроме лица. Это был он. Безликий.

– Эй, вы! – крикнул я. – Ни с места!

– А я никуда и не тороплюсь, – откликнулся Безликий. – Хочу побеседовать с дамами.

У него был классический выговор представителя высшего класса – такой приобретают в частной школе и потом шлифуют в Оксфорде. Это полностью соответствовало его досье и отнюдь не располагало к нему мою пролетарскую натуру.

– Что ж, можете сперва побеседовать со мной, – предложил я, – или же сразу отправиться в больницу.

– С другой стороны, – парировал Безликий, – почему бы вам не забраться на балюстраду и не спрыгнуть вниз.

Его тон был настолько убедителен, что я успел сделать целых три шага по направлению к балюстраде, прежде чем осознал, что делаю. Это, конечно, было седьюсере, заклятье искушения, и оно бы непременно сработало, если б мне последний год не приходилось то и дело защищать свой мозг от посягательств всевозможных полубогов и прочих духов природы. Ничто так не тренирует силу разума, как противостояние Леди Тайберн, которая пытается сделать из вас домашнего слугу. Но я продолжал идти к балюстраде: если у вас есть преимущество, не нужно демонстрировать его противнику. И потом, я хотел знать, что ему нужно от Симоны и ее сестер.

– Леди, – начал он, – я понимаю: осознание вашей истинной сущности могло шокировать. И сейчас вы, естественно, в легком замешательстве.

Он говорил очень мягко, и все же слова звучали у меня в ушах с неестественной четкостью. Тоже седьюсере? Надо будет детально обсудить это с Найтингейлом.

Тем временем я уже подошел к краю крыши, развернулся боком и задрал ногу, делая вид, что собираюсь влезть на балюстраду и спрыгнуть оттуда навстречу ужасной смерти. Такое положение давало возможность наблюдать за Безликим.

А он продолжал, по-прежнему обращаясь к девушкам:

– Я знаю: вы думаете, что прокляты. И вынуждены удовлетворять свои неестественные потребности, высасывая жизненную силу из других людей. Но я бы хотел, чтобы вы взглянули на это с новой точки зрения.

Я все еще не мог уловить черты его лица. Но с тех пор, как Александер Смит дал – или, вернее, не дал – показания насчет его внешности, я успел полистать кое-какую литературу. Виктор Бартоломью, наверное, самый занудный из когда-либо живших магов, назвал это явление vultus occulto (даже я знал, что это так называемый «свинский латинский») и посвятил целую главу в своей книге способам борьбы с ним. Смысл этой главы, равно как и многих других текстов Бартоломью, можно было ужать в одно-единственное предложение: смотрите как можно внимательнее, и вы увидите.

Именно так я и поступил.

– Но что, если, – заметьте, это лишь предположение, – что, если питаться энергией других людей вполне естественно? Что, если вы их просто так используете? Нам ведь нравится использовать людей в своих целях, верно?

Я взглянул на Симону. Они с сестрами перестали держаться друг за друга и теперь смотрели на Безликого с тем вежливым вниманием, какое обычно выказывают важному визитеру, в надежде, что он скоро иссякнет и заткнется.

Ха, подумал я, перед Тайберн вы бы уже на коленках ползали.

– Утверждение, что все люди равны, совершенно несостоятельно как идея, – вещал Безликий. Я продолжал смотреть на него. Моргнул раз, другой – и вдруг увидел его лицо. Точнее, не увидел, ибо его скрывала обычная маска телесного цвета, натянутая сверху на голову. Это делало его похожим на мексиканского борца-лучадора[79], только очень элегантного.

Должно быть, он почувствовал, что я вижу сквозь его маскировку, потому что резко повернулся ко мне и вопросил:

– Вы еще здесь?

– Да вот думаю, как лучше прыгать – «солдатиком» или вниз головой.

– А что, есть разница?

– По статистике, если «солдатиком», то больше шансов остаться в живых.

– Просто прыгайте, вот и все. Как раз и проверим.

Теперь я четко ощутил седьюсере, на этот раз мощнее. Оно несло с собой запахи жареной свинины, свежескошенной травы, вонь немытых тел и резкий, металлический привкус во рту. Я развернулся лицом к балюстраде, немного помедлил и повернулся обратно:

– Как, вы сказали, вас зовут?

– Прыгай! – рявкнул Безликий.

Теперь он полностью сосредоточился на мне. Но седьюсере может работать только в одну сторону, и если сейчас оно воздействовало на меня, то Симону с сестрами уже «отпустило».

– Бегите! – завопил я.

Симона первой пришла в себя и потянула за руку Пегги. Испуганно оглянувшись на меня, они, слава богу, ухватили Шерри под локти и потащили к парапету, отделявшему сад от соседней крыши. Я перевел взгляд на Безликого как раз вовремя, чтобы увидеть, как он, замахнувшись всем корпусом, энергично выбросил правую руку в моем направлении. Я узнал это движение, поскольку сам отрабатывал его последние полгода. Это и спасло мне жизнь: я как раз успел метнуться влево, как вдруг что-то яркое и горячее просвистело мимо моего правого плеча и прожгло в балюстраде дыру диаметром не меньше двух футов. А если бы не успел, эта дыра зияла бы у меня в животе.

Я швырнул в него пару скинни-гранат, еще даже не долетев до пола. Это, несомненно, было бы круто, если бы не одно «но»: планировал-то я бросить файербол, а вовсе не гранаты. Я упал и перекатился по полу, а позади меня в балюстраде образовалась новая дыра. Одна граната лопнула в воздухе, как мыльный пузырь, не причинив Безликому никакого вреда. Вторая упала на пол и, крутясь, подкатилась к самым его ногам. Он глянул вниз, и маленький снаряд чисто случайно рванул именно в этот момент. Взрывная волна шатнула Безликого назад и крутанула на месте. Я использовал эти несколько секунд, чтобы подняться на ноги и встать лицом к лицу с ним.

– Вооруженная полиция! – крикнул я. – Ни с места, руки за голову.

Теперь я был уверен, что выбрал нужное заклинание, и тщательно выстроил его в голове.

Он пристально уставился на меня. Несмотря на маску, я видел, что он не верит в мои способности.

– Так вы из полиции? – переспросил он.

– Да, и я вооружен. Лицом к стене, руки за голову!

Я рискнул и оглянулся. Симона с сестрами успели-таки покинуть крышу.

– О, насчет них не волнуйтесь, – сказал маг. – Я нашел нечто гораздо более интересное. И потом, я в любой момент могу создать еще таких же, как они.

– Вооруженная полиция! – снова возопил я. – Лицом к стене, руки за голову!

В Хендоне нам раз и навсегда внушили: если вы собираетесь атаковать преступника, необходимо четко удостовериться, что вы представились, предупредили о своих намерениях и преступник вас услышал.

– Хотите открыть огонь? – уточнил он. – Так давайте!

И я дал. Оно того стоило, хотя бы ради неподдельной ярости, исказившей лицо черного мага. Я наслаждался этим зрелищем ровно до того момента, как он поймал мой слабенький файербол рукой, положил на ладонь, поднял на уровень глаз и уставился на него, словно Гамлет на череп бедного Йорика.

Я «отпустил» файербол, как только он долетел до цели, но он почему-то не взорвался. Маг вертел его так и эдак, рассматривая с видом знатока. Которым, судя по всему, и являлся. Думаю, он ждал, чтобы я кинул еще один, чтобы тоже поймать, или направить в другую сторону, или сделать еще что-нибудь в том же духе и с той же ужасающей легкостью. Осознав это, я не стал кидать. Решил, пусть лучше он надо мной поглумится – Симона с сестрами успеют убежать подальше.

– А знаете, – сообщил он, – когда я вас впервые увидел, решил, что вы такой же, как дочки Темзы. Или какой-то новый дух, или нечто совсем диковинное: ведун, знахарь или вообще американец.

С этими словами маг слегка сжал мой файербол, и тот лопнул как мыльный пузырь. Маг потер большой палец об указательный. Понюхал.

– Кто наставлял вас в магии? – спросил он. – Не Джефферс, это точно. Не то чтобы у него не хватило бы мастерства, просто вы слишком строптивы. Кто же тогда? Цепляла? Он из тех, кто любит болтать о своих делах. Журналисты все такие, согласны? Только и хотят о себе говорить.

Цепляла – это, конечно, Джейсон Данлоп. Шины Данлоп, сцепление с дорогой – отсюда и Цепляла. Вот она, живость ума, которую прививают высшему классу в университетах. И Цепляла был отнюдь не единственным, кто любит поговорить. Нет никакого удовольствия смотреть на окружающих свысока, если не можешь дать им понять, что ты выше. Ну, давай, ублюдок, подумал я, назови еще пару имен.

– Вы слишком мало говорите, – заметил он. – И не внушаете мне доверия.

И тут по глазам ударил яркий свет, по воздуху замолотили лопасти вертолета, взметнув вокруг нас мусор и пыль. Безликий швырнул в меня файербол. А я в него – дымовую трубу. По-нашему, по-лондонски!

Пока он трепался, я расшатывал эту трубу с помощью заклинания, которое я называю импелло вибрато, а Найтингейл – «не-отвлекайтесь-на-ерунду». Когда в лицо магу с полицейского вертолета ударил луч прожектора, я мысленно слепил такое идеальное импелло, что даже мой строгий наставник остался бы доволен. И запустил им прямо в проклятого выродка. Я понимал, что он в долгу не останется, поэтому уклонился вправо, и его файербол пронесся мимо моего плеча. Я рассчитывал, что он машинально проследит за мной взглядом, и поэтому не заметит четверть тонны кирпича и бетона, летящие в него с другой стороны. Но он, похоже, успел краем глаза увидеть подлетающую трубу, потому что резко выбросил вперед правую руку, и труба рассыпалась в футе от его ладони.

Я едва успел глянуть на обломки кирпича, в облаке песка и бетонной пыли кружащие вокруг мага, словно по орбите невидимой сферы. Внимательнее приглядываться было некогда, я торопился сократить расстояние между нами. Если мы продолжим драться при помощи магии, то Безликий, несомненно, скоро расколошматит меня о соседние крыши. И я бросился к нему, чтобы метким ударом в лицо помешать этому плану.

Оставалось меньше ярда, как вдруг этот гад развернулся и выставил передо мной ладонь. Я врезался в точно такую же штуку, о какую разбился кусок трубы. Это вовсе не походило на прозрачную стену из армированного плексигласа. Напротив, я ощутил странное дрожащее скольжение, которое возникает, например, если поднести друг к другу два магнита. Крутанувшись волчком, я упал на спину, а маг шагнул ко мне. Я не стал ждать, что он сделает – посмеется надо мной или просто прикончит. Нет, я с помощью импелло поднял пластмассовый садовый столик, стоявший позади Безликого, и шарахнул этим столиком ему под коленки. Он качнулся вперед, и я в этот момент ударил его обеими ногами.

– Черт! – взвыл он. Достаточно громко, чтобы его услышали с вертолета.

Я поднялся на ноги и успел-таки разок вмазать ему как следует по морде. А потом нечто мохнатое и рычащее прыгнуло на меня справа. Это был Тигра, который, очевидно, выломал дверь на крышу, чтобы добраться до нас. Мы врезались в решетку балюстрады, и я не свалился вниз и не разбился насмерть только потому, что успел крепко ухватиться правой рукой за один из прутьев. Быстро подтянулся, влез обратно на крышу и поднял взгляд. Как раз вовремя: Тигра заносил мускулистую руку, готовясь ударить. На кончиках его пальцев вместо ногтей блестели когти. Ну и как прикажете драться с противником, у которого когти?

Выстрела я не услышал, то ли из-за шума вертолетного винта, то ли из-за собственного страха. Увидел только, как голова Тигры дернулась назад, и позади него в луче прожектора мелькнула красная струйка.

Это наконец прибыло подкрепление. Я только не знал, кто именно – Кэфри со своими десантниками или же снайперы из CO19, вооруженного подразделения столичной полиции. Я показал на Безликого, изобразив ладонью «пистолетик». И надеялся, что стрелял один из парней Кэфри, потому что офицер из CO19 вряд ли станет стрелять в предположительно безоружного человека без нормального приказа, а только по моей безмолвной просьбе. Девять из десяти, что не станет.

Безликий дураком не был. Он быстро смекнул, что расклад поменялся, и запустил еще один файербол. Я пригнулся, но целил он не в меня: шар взмыл вверх, и через миг прожектор вертолета погас. Я помнил, где маг стоял, и метнулся туда, но его уже не было. Когда глаза немного привыкли к темноте, я огляделся и понял, что его вообще нет на крыше. В небе надо мной завис вертолет, его мотор работал прерывисто, с тревожным стуком и дребезжанием. Это совсем не тот звук, который хочется слышать от вертолета. Особенно если он висит прямо у вас над головой.

Я смотрел, как вертолет постепенно заваливается вбок над домами, как его мотает из стороны в сторону. Очевидно, пилот лихорадочно пытался справиться с управлением. Пора было убираться с крыши, но меня словно загипнотизировало это зрелище. Сохо застроен плотнее некуда: если вертолет сейчас рухнет, будут сотни жертв. Я услышал, как лопасти замедлили вращение, и пилот, очевидно, изо всех сил нажал на рычаг, стремясь сохранить высоту. Снизу доносились разноголосые вопли: люди на улице, похоже, заметили, что происходит. Вечером в новостях появится множество видео с телефонов тех придурков, чье стремление попасть в телевизор перевешивает здравый смысл.

Я понял, что тоже не блещу здравомыслием, когда вертолет сильно качнуло в мою сторону и его шасси оказалось на уровне моих глаз. Я бросился на пол, и вертолет пронесся надо мной, обдав потоком воздуха с запахом перегоревшего машинного масла. Я увидел вмятины от отлетевших кусков трубы на нижней части корпуса, увидел в носу дыру размером с кулак, которую тип в маске прожег своим файерболом. Потом вертолет с ревом и скрежетом кое-как набрал высоту, и пилот принялся выбирать более-менее широкую крышу, на которую можно приземлиться.

Внезапно стало тихо, только полицейские сирены завывали вдалеке, постепенно приближаясь. Я уселся на матрас, который до сих пор мысленно называл «нашим с Симоной». И стал ждать, что еще свалится мне на голову.

Первым на крышу вышел Томас «Гроза Немецких Танков» Найтингейл. Увидев меня, он показал пальцем на свои глаза, потом на темный пятачок за лестничным колодцем. Я помотал головой, кивнул в сторону убитого Тигры и изобразил пальцами шагающего человека. Найтингейл не понял.

– Он сбежал! – крикнул я.

Выйдя на открытое место, мой шеф первым делом огляделся вокруг. Следом за ним на крышу вышли Фрэнк Кэфри и пара его десантников.

Я ожидал, что на этих ребятах будет полное обмундирование, однако все они были в гражданском. Если бы не боевые винтовки, на улице я бы на них и внимания не обратил.

Двое десантников подошли к Тигре. Тот не ожил, даже когда один из них пнул его под ребра.

Убедившись, что на крыше безопасно, Найтингейл подошел ко мне. Я поднялся на ноги: никому не хочется получать разнос, глядя на начальство снизу вверх.

– Это был он? – спросил Найтингейл.

– Да, Безликий, – кивнул я. – Но я заметил, что он в маске.

– Это часть заклятья, – кивнул наставник. – Вы не ранены?

Я оглядел себя:

– Нет, только подвернул ногу и заработал пару синяков.

– Ваша работа? – спросил Найтингейл, указывая на обломки трубы.

– Моя, только это не помогло. Он поставил какой-то заслон вроде силового поля.

Полицейские сирены завыли прямо под нами, и вскоре внизу захлопали дверцы служебных автомобилей.

– Фрэнк, вам с ребятами лучше вернуться в машину, – посоветовал мой шеф. – Мы присоединимся к вам, как только уладим все с коллегами.

Десантники гурьбой побежали к пожарной лестнице на другой стороне крыши, чтобы спуститься на Дак-лейн. А я в очередной раз понадеялся, что у Симоны с сестрами хватило ума убраться подальше.

– Замкнутый заслон, говорите? – вернулся к теме Найтингейл.

– И еще он поймал мой файербол, – добавил я. – Я не сказал? Просто взял и ухватил его голой рукой.

– Да, этого человека явно обучал профессионал, – нахмурился Найтингейл. – Вы представляете, сколько лет нужно тренироваться, чтобы достичь такого уровня? Какая нужна целеустремленность, какая самодисциплина? Вы только что столкнулись с одним из самых опасных людей в мире.

Внезапно похлопав меня по плечу, он добавил:

– И остались живы. Нет, это просто поразительно.

На миг я испугался, что он собирается на радостях заключить меня в объятия, но, к счастью, мы оба вовремя вспомнили, что мы англичане. И все же момент был опасный.

Внизу, на первых этажах, раздался отчетливый топот ног множества полицейских.

– Что сказать, когда меня спросят о нем? – спросил я, кивнув на покойного Тигру.

– Вы не знаете, кто его застрелил, – сказал Найтингейл. – И считаете, что это один из снайперов. Что соответствует действительности, верно?

Я кивнул. Всегда лучше сказать полуправду, чем наполовину солгать. Мы же в Лондоне, босс, откуда здесь военизированные «эскадроны смерти»?

– Надо это обсудить, – заметил я, – прежде чем действовать дальше.

– Надо, – кивнул Найтингейл, – непременно надо.

С этими словами он шагнул назад и, открыв дверь, крикнул вниз, что он старший следователь, а крыша – место преступления и если никто из коллег не представляет отдел расследования убийств, то им во избежание дальнейших неприятностей лучше оставаться на лестнице.

– Да вашу мать, я представляю отдел убийств! – донесся ответный рык сержанта Стефанопулис. Четыре пары лестничных пролетов отнюдь не улучшили ее настроение, и она свалилась на нашу голову, словно уведомление о задолженности по налогам. Несколько секунд буравила взглядом Найтингейла, затем осторожно, чтобы не испортить криминалистам улики, прошла туда, где на плиточном полу распростерлось тело Тигры. Из раны на голове натекла лужа крови, теперь она почернела и лаково блестела в свете уличных фонарей.

Оглядев тело, Стефанопулис повернулась ко мне.

– Неужели еще один? – устало вздохнула она. – Ты бы поосторожнее, парень. Такими темпами отдел профессиональных стандартов скоро внесет твой телефон в список любимых номеров.

И, сощурившись на Найтингейла, спросила:

– А вы, сэр, что думаете?

– Совершенно очевидно, сержант, – сказал Найтингейл, указывая тростью на тело, – что он убит неизвестным лицом или лицами. Я бы сказал, стреляли с крыши или с верхнего этажа вон того здания.

Стефанопулис даже не глянула, куда он показывал.

– Кто он такой? Есть догадки на этот счет?

– Боюсь, никаких, – пожал плечами Найтингейл. – И сомневаюсь, что у него остались друзья или родственники.

Это означало, что никто не будет поднимать шум, не станет добиваться расследования и не потребует выдачи тела. Которое, соответственно, большей частью окончит свой земной путь в лаборатории доктора Валида.

С крыши я спускался примерно час, после чего привычно сдал одежду и ботинки криминалистам. По моим прикидкам, к ним уже перекочевала почти вся моя обувь. Наши с Найтингейлом руки исследовали на предмет остатков пороха. Потом мы вышли на улицу, и нас развели по разным автомобилям для дачи предварительных показаний. Когда Стефанопулис наконец отпустила нас с миром, было три часа ночи и даже Сохо словно бы выдохся.

Кэфри и его десантники нырнули в переулок, выходящий на Бродуик-стрит. Я оказался прав насчет микроавтобуса, это был белый «Форд Транзит» с явно фальшивыми номерами.

– Нам неохота платить за въезд в центр, – пояснил Фрэнк, когда я спросил. – Но с этим автобусом все абсолютно законно, он принадлежит брату моей жены.

Его ребята тем временем где-то добыли мне черные джинсы, темно-серую толстовку с капюшоном и надписью АГРО поперек груди, а еще пару простецких кроссовок. Теперь можно было избавиться от защитного костюма, который выдали криминалисты. От джинсов исходил едва уловимый запах машинного масла, и я заподозрил, что они вместе с толстовкой находились в сумках и служили прослойкой для гранат, чтобы те не стукались боками.

Найтингейл терпеливо ждал под промозглой моросью, пока я переоденусь. Я уже собирался выходить, но Фрэнк Кэфри остановил меня, положив руку на плечо.

– Нам надо убраться отсюда до рассвета, – сказал он.

– Не беспокойтесь, – ответил я, – мы скоро закончим.

В свете уличных фонарей Найтингейл выглядел совсем изможденным, мертвенно-бледным. Под глазами темнели круги, он отвернулся, пытаясь это скрыть, и я заметил, как он время от времени ежится. Но лицо было спокойным.

– Пойдете первым, сэр?

Он молча кивнул и смерил меня долгим холодным взглядом. Потом сказал:

– Когда я брал вас в ученики, то думал, что смогу защитить от необходимости принимать определенные… решения. Теперь я вижу, что был неправ, и прошу меня простить. Однако чего вы, черт побери, добивались?

– Пытался выполнить свой долг констебля в соответствии с присягой и Законом о правах человека, – ответил я. – А точнее, с его статьей номер два, которая касается права на жизнь и гласит, что если уж мы лишаем жизни какого-то бедолагу, то он хотя бы имеет право на быструю и безболезненную смерть.

– Это если учесть, что под определение «человек» у вас подпадают и вампиры с химерами?

– Тогда, сэр, давайте передадим это дело в суд, а еще лучше, попросим Парламент изменить сам закон, – сказал я. – А решения принимать – это же совсем не наше дело, верно? Мы ведь просто копы.

– Питер, а будь они безобразными, вы бы так же о них пеклись? – с горечью спросил Найтингейл. – В мире есть много самых отвратительных существ, наделенных разумом и способностью говорить. Интересно, встали бы вы на их защиту столь же решительно?

– Возможно, и не встал бы, – ответил я. – Это бы доказало мое малодушие, но отнюдь не неправоту.

– Я полагаю, что конкретно Симона и ее сестры в период с 1941 года по настоящее время убили или искалечили в общей сложности около двухсот двадцати человек. А ведь у них у всех тоже было право на жизнь.

– Я хочу сказать, что мы не можем просто закрыть глаза на этот закон.

– Очень хорошо, – кивнул шеф, – предположим, нам удалось их арестовать и один бог знает каким образом предъявить обвинение в…

– …причинении смерти по вопиющей неосторожности, сэр, – закончил я. – Думаю, было бы вполне логично, если бы они через несколько лет – скажем, двадцать – обратили внимание, что ничуть не старятся, а их ухажеры периодически отбрасывают коньки.

– Они скажут, что ничего такого не помнят, – возразил Найтингейл.

– И я поверю им, сэр, – сказал я. – Это будет означать, что они страдают расстройством психики, согласно определению Закона о психическом здоровье от 1983 года, и поскольку представляют очевидную угрозу для общества, мы в соответствии с параграфом 1.35 этого закона можем изолировать их и поместить в безопасное место, для ухода и лечения.

– А что будет, когда они проголодаются? – спросил шеф. – Или вы полагаете, будет более гуманно заставить их умирать от голода?

– Мы не знаем, умрут ли они, – пояснил я. – Возможно, их обмен веществ просто придет в норму. А если не сработает, придется их накормить. Много им не надо, ведь больше одной жертвы в год никогда не бывало.

– И вы готовы этим заниматься всю оставшуюся жизнь?!

– Но нельзя же прикончить кого-то просто потому, что так удобнее! – воскликнул я. – Все ваши друзья, чьи имена выбиты на стене, ради чего они погибли, если не ради этого?

Найтингейл отшатнулся, словно его ударили.

– Я не знаю, ради чего они погибли, – ответил он. – Тогда не знал, не знаю и теперь.

– Зато я знаю, даже если вы успели забыть. Они погибли потому, что верили: есть другой выход, пусть даже и не пришли к согласию насчет того, какой именно.

По взгляду Найтингейла было видно: он отчаянно хочет мне верить.

– На свете нет ничего такого, с чем мы не могли бы справиться. Ну неужели вы правда думаете, что мы с вами и доктором Валидом ничего не придумаем? Может быть, у меня получится скормить им пару калькуляторов или мобильников. И если нам удастся излечить их от этого, значит, и с другими существами сможем проделать то же самое. Так ведь гораздо лучше, чем просто бросаться в них фосфорными гранатами, верно? И потом, думаю, Молли будет рада их обществу.

– Вы что, хотите содержать их в Безумстве?

– Только первое время, – сказал я, – пока не удостоверимся, что их вампиризм надежно вылечен. Потом, возможно, найдем какое-нибудь жилье на период реабилитации. Желательно подальше от клубов, где играют джаз.

– Какой бред.

– И потом, будет кому выгуливать Тоби, – добавил я.

– О боже, почему бы нам в таком случае не открыть двери Безумства для всех и каждого? – вздохнул он, и я понял, что победил.

– Не знаю, сэр, – опустил я глаза. – Может быть, как раз для первого опыта их будет достаточно?

– Однако мы по-прежнему не знаем, где их искать, – напомнил Найтингейл.

– Я знаю где.

МЫ припарковали «Форд Транзит» на Грейт-Уиндмилл-стрит, рядом с «Макдоналдсом», и, оставив там наш маленький отряд, двинулись к служебному входу в «Кафе де Пари».

– Почему мы не отпустили Фрэнка? – спросил я.

– Он может понадобиться, если этот проклятый черный маг вернется, – ответил Найтингейл.

– Хотите сказать, у вас не хватит сил справиться с ним?

– Береженого бог бережет.

Дверь служебного входа была приоткрыта. Это означало, что Симона с сестрами, возможно, находятся внутри, а еще давало прекрасную возможность проникнуть в здание без ордера на обыск, обычно необходимого согласно параграфу 17 Закона о полиции и доказательствах по уголовным делам от 1984 года. В кухне на полу валялось битое стекло. Очевидно, девушки решили побаловать себя поздним перекусом. Дверца холодильника была открыта, и его гудение слышалось даже в коридоре.

– Они, скорее всего, в зале перед сценой, – сказал я. Найтингейл кивнул. – Дайте мне пять минут, чтобы все им объяснить, и заходите.

Он снова кивнул.

– Будьте осторожны, Питер.

Коридор круто свернул в сторону. В конце его была дверь. Войдя в нее, я оказался на лестничной площадке, с которой просматривался зал кафе. В отличие от прошлого раза, теперь по всему танцполу были расставлены столики, накрытые крахмальными белыми скатертями.

Я понял сразу. Как только увидел их, сидящих за тем самым столиком, совсем маленьким, в дальнем углу. На столике стояло три бутылки, по одной на каждую. Сердце у меня упало, а в ушах зазвенело, но я все равно заставил себя спуститься.

Они по-прежнему были в той одежде, в которой убегали, однако постарались привести себя в пристойный вид с помощью туши и помады. Анализы, взятые доктором Валидом, позже показали, что сестры воспользовались смесью алкоголя и снотворного. Состав последнего соответствовал описанию на пустых блистерах, аккуратную пачку которых обнаружили в сумочке Пегги.

Жертвы суицида редко выглядят эстетично. Но сестрам удалось избежать жалких поз, высунутых распухших языков и луж рвоты на столе. Думаю, они сами оценили бы получившуюся композицию: три прелестных юных создания, застывших в самом расцвете своей красоты. А я был в такой ярости, что пришлось постоять и отдышаться, прежде чем хоть что-то делать.

Глаза Симоны были открыты. Волосы свободно рассыпались по плечам, и я отвел их в сторону, чтобы попытаться нащупать пульс на шее. Кожа еще даже не полностью остыла – потом выяснилось, что смерть наступила за двадцать минут до моего прихода. То есть когда мы с Найтингейлом обсуждали вопросы сравнительной этики. Сейчас, рядом с Симоной, я по-прежнему чувствовал запахи цветущей жимолости и кирпичной пыли. А вот музыка, которая, оказывается, все это время сопровождала их, умолкла.

Я не стал ни целовать ее, ни гладить по щеке.

Нельзя было портить улики.

14. Сегодня утром я проснулся[80]

На следующее утро после подниматься надо так: откидываете одеяло, переворачиваетесь, спускаете ноги на пол и встаете. Идете в туалет, потом в душ, одеваетесь и спускаетесь в столовую завтракать. Потом общаетесь с начальником, отрабатываете формы, обедаете, затем идете в спортзал и вышибаете там дух из боксерской груши. После этого принимаете душ, одеваетесь, садитесь в служебный «Форд» и едете в центр, чтобы вас там увидело как можно больше людей. Вы будете так делать, потому что это ваша работа, потому что иначе нельзя и еще потому, что вы это просто любите. Повторять до тех пор, пока не перестанут сниться кошмары – или пока вы к ним просто не привыкнете, смотря что случится раньше.

Заключение судмедэксперта гласило, что сестры совершили самоубийство. Таким образом, им удалось снискать минуту славы в прессе групповым актом суицида. Но никто из журналистов не попытался выяснить причину.

Дальнейшее расследование взял на себя Найтингейл, а Вестминстер выделил ему в помощь двух констеблей, одним из которых оказалась моя старая знакомая, сомалийская шахидка. Мы не могли им сообщить, что погибшие были бессмертными вампиршами и питались джазом. Поэтому я должен был проследить их историю до самого начала, то есть до войны.

В 1941 году родители Симоны Фитцуильям, Шерри Мансье и Маргарет «Пегги» Браун заявили в полицию о пропаже дочерей. Полиция, конечно, провела расследование, но не слишком тщательное. И неудивительно – город был охвачен огнем. Я подумал, не поискать ли ближайших родственников, но что я им скажу? Что какая-то двоюродная бабушка, о которой все давно забыли, погибла в «Кафе де Пари» во время печально известной бомбардировки, но умудрилась обрести вполне приятное посмертие? И наслаждалась им, пока не появился я и не стал виновником ее смерти, теперь уже окончательной.

Однако я узнал кое-что о мисс Пэттерност, их учительнице музыки. После войны она пересекла Атлантику и поселилась вместе с некоей Сэди Вайнтрауб, секретарем продюсера из «Уорнер Бразерс», в ее миленьком коттедже в Глендейле.

Я также нашел людей, которые выросли в Сохо в послевоенные годы. Они помнили трех девушек, что жили на Бервик-стрит. Кто-то считал их распутницами, кто-то лесбиянками, но большинство просто не обращало внимания. В прежние времена для Сохо это было в порядке вещей.

Хватало доказательств того, что сестры имели отношение еще как минимум к пятнадцати смертям джазовых музыкантов. Еще были данные о девяноста шести случаях, когда они, вероятно, способствовали возникновению хронических заболеваний у своих жертв и стали причиной краха их карьеры. Под эту категорию подпадал и мой папа. Но ни один из этих фактов не убедил меня, что Симона и ее «сестры» имели хоть малейшее подозрение о страданиях и смерти, которые они сеяли. Доктор Валид предпринял слабую попытку убедить меня, что Симона, возможно, полностью сознавала, к чему ведут ее действия, а я клюнул на не слишком тонкую уловку больного социопатией монстра. Но я-то понимал, что он просто хочет меня подбодрить.

Составив общий отчет по делу с примечаниями, я распечатал его, вложил вместе с остальными документами в картонную папку и отнес в защищенную секцию общей библиотеки. Потом стер все данные из своего компьютера и изменил кодовый номер дела в базах ХОЛМС и Государственной компьютерной системы полиции. Возможно, какой-нибудь особо любопытный журналист, специализирующийся на независимых расследованиях, обратит внимание на то, что множество самых разных заключений о смерти объединяет один и тот же номер уголовного дела. Но поскольку ни один из погибших не был футболистом, поп-звездой или членом королевской семьи, то и беспокоиться на этот счет не стоило.

А вот кто действительно беспокоит меня, так это Безликий. Человек в маске, способный голой рукой поймать файербол и попросту отмахнуться от летящей в него дымовой трубы. Сильнее, чем мысль о профессиональном маге с нездоровой тягой к опытам на живых людях, меня тревожит, пожалуй, только одно. Подозрение, что Джеффри Уиткрофт в своем закрытом магическом клубе мог воспитать не одного ученика. Сколько всего их было, Крокодильчиков? И сколько стало мерзавцами, подобно Безликому практикующими черную магию? Я знаю, у Найтингейла это тоже не выходит из головы, потому что мы как никогда много времени проводим на подвальном стрелковом полигоне.

В первый понедельник октября папа и Добровольцы сыграли свой первый совместный концерт под новым названием. Играли они в клубе под названием «Около полуночи»[81] – это в Айлингтоне, на территории Чэпл-Маркета. Папа блестяще отыграл двухчасовой сет, ни разу не сфальшивив. На знаменитом соло в композиции «Любовь на продажу» его лицо стало таким одухотворенным, что я всерьез задумался: может, музыка и правда сродни магии? Может быть, джаз и есть сама жизнь?

После концерта он был как выжатый лимон, но старательно не подавал виду. Поэтому я посадил их с мамой в кеб, расплатился с водителем и показал ему свое удостоверение, просто чтобы вел себя с пассажирами вежливо. Потом отправился обратно, отметить успех с Максом, Дениэлом и Джеймсом, но цены на напитки в «Около полуночи» слишком кусались, и мы двинулись оттуда в «Альму», где и пиво дешевле, и футбол на большом экране показывают.

– Нас пригласили сыграть там еще, – сказал Джеймс.

– Потому что мы создаем посетителям правильный настрой, чтобы выпить, – сказал Макс, – а это полезно для кассы.

– Музыка всегда была двигателем торговли, – кивнул Джеймс.

– Поздравляю, – сказал я. – Вы классная группа, и всякие чудаки обязательно будут платить, чтобы послушать вас.

– Все благодаря твоему папе, – сказал Макс.

– И Сайресу, – добавил Дениэл.

– За Сайреса! – поднял кружку Макс, и мы выпили не чокаясь.

– Так вы выяснили, что тогда произошло? – спросил Джеймс. – Я имею в виду, с Сайресом?

– Нет, приятель, – покачал я головой. – Следствие зашло в тупик.

– Ну, за неразгаданные тайны Джазовой Полиции! – провозгласил он.

Мы чокнулись.

– За Чертенка Гранта и его Добровольцев! – сказал я.

Мы чокнулись снова.

Так ушло еще по три кружки на брата, потом мы съели по порции карри и разошлись по домам.

Кошмары как таковые мне не снятся. В основном я вижу вполне нормальные сны, но… меня мучают воспоминания. Яркие, как вестигии. Запах цветущей жимолости, чуть фыркающий смех, мягкие округлости тела, которое я держал в объятиях. Иногда все это не дает уснуть до самого утра.

Итак, я спал с джазовой вампиршей. Это навевает странные мысли. Богиня маленькой речушки на юге Лондона, джазовая вампирша из Сохо… а дальше кто? Оборотень из Челси? Или суккуб откуда-нибудь из Сайденхэма? Надо придумать себе свод правил, чтобы к нему можно было добавлять новые. Вот такие, например: никогда не оскорбляй чью бы то ни было маму, не играй в шахматы с курдской мафией и не спи с женщиной, которая несет в себе больше магии, чем ты сам.

ХОЛОДНЫМ и ненастным октябрьским днем я выехал из Лондона. Выползая по утренней пробке на междугороднюю трассу, я наблюдал, как люди в серых пальто спешат на работу, понурив плечи и опустив головы. Лето совсем кончилось, и перспективный центральный форвард улетел в Рио с визажисткой из Малаги.

Но Лондону нет до этого никакого дела. Ему всегда безразлично, когда его кто-то покидает, ибо он знает: уедет один, приедут двое других. И потом, столице не до этого – она слишком занята: рядится в алый и золотой, красит губы неоновым блеском. Разве ты не знал, милый, звезды футбола уже давно не в моде? А театр всегда только там, где происходит действие. И теперь она ждет, чтобы какая-нибудь новая голливудская знаменитость показала свое актерское мастерство на улицах Вест-Энда.

Я снова миновал Колчестер, но на этот раз позвонил заранее, предупредил Лесли, что еду. Мутно-серый горизонт постепенно приближался, а вокруг вставал Брайтлинси, словно сложенный из ледяных глыб, под низко нависшими дождевыми тучами. Лесли уже ждала, когда я подъехал к их дому. Она стояла на парковочной площадке, под фонарем. Для защиты от дождя она надела непромокаемую куртку с капюшоном, а шарф футбольного фаната и солнечные очки сменила на розовую маску из мягкого гипоаллергенного пластика, полученную в госпитале. Но голос, когда она заговорила, был по-прежнему не ее.

– Мне надо тебе кое-что показать, – сказала она.

Мы шли по мокрым скользким улицам, и на пути нам пару раз попались местные. Они приветливо помахали Лесли и подозрительно глянули на меня.

– Вот она, жизнь в маленьком городке, – пояснила Лесли, – все друг друга знают, и никого ничем не удивишь.

– Думаю, я им не понравился, – заметил я.

Мы прошли через парковку, где холодный ветер трепал снасти лодок, выставленных рядами и обтянутых на зиму брезентом, и вышли на бетонную набережную с деревянными сарайчиками и открытым бассейном. Лесли снова повела меня в приснопамятное кирпичное строение с фресками, изображавшими неправдоподобно голубое небо и белые песчаные пляжи.

– Сейчас я сниму маску, – предупредила Лесли. – Ты готов?

– Нет, – признался я. – Но как-нибудь переживу.

Лесли нащупала застежку с одной стороны.

– Эти штуковины ужасно неудобные, – пожаловалась она. – У меня есть еще одна, на липучках, но она еще хуже – о, готово.

И прежде чем я успел как-то настроиться, она сняла маску.

Все было еще ужаснее, чем я представлял. Настолько страшно, что мой мозг отказывался воспринимать это как человеческое лицо. Подбородок отсутствовал полностью. Ниже непропорционально толстой нижней губы кожа расходилась множеством неровных клочков, которые в районе горла снова сливались в гладкую и ровную поверхность. Нос представлял собой бесформенную плосковатую шишку, торчащую из центра выпуклых белых шрамов, тянущихся от щеки ко лбу. Меня передернуло. Если бы я не был заранее готов держать себя в руках, то вообще отскочил бы в самый дальний угол.

– Ну что, закончил осмотр? – спросила Лесли. – Можно открывать глаза?

Я не помню, что ответил.

Она открыла глаза, по-прежнему небесно-голубые, такие знакомые. Ее глаза. Я изо всех сил старался смотреть только на них.

– Ну, что скажешь?

– Видал и пострашнее, – сказал я.

– Врешь, – фыркнула она. – Это кого же?

– Твоего папу, – отшутился я. Шутка вышла неудачная, но я старался, и она это оценила.

– Как думаешь, получится у тебя привыкнуть?

– К чему? – не понял я.

– К моему лицу.

– Да сколько можно болтать о своем лице? – проворчал я. – Нельзя быть такой самовлюбленной. Надо же иногда думать и о других, не только о себе любимой.

– И о ком же мне думать?

Когда она говорила и клочки кожи под нижней губой шевелились, это выглядело особенно отвратительно.

– Да хоть обо мне, – сказал я. – А я, между прочим, ушиб ногу о бордюр, когда ты тащила меня через эту лодочную парковку.

– Неужели?

– Представь себе, и это чертовски больно. Могу поклясться, палец уже распух. Хочешь глянуть?

– Не хочу я смотреть на твой палец.

– Уверена?

– Абсолютно, – кивнула она и принялась надевать свою маску.

– Если не хочешь, не надевай, – сказал я.

– Не люблю, когда дети меня пугаются.

Я очень постарался скрыть облегчение, когда ее лицо снова спряталось под маской.

– А еще операции будут делать? – спросил я.

– Возможно, – ответила она. – А теперь я хочу показать тебе кое-что еще.

– Валяй, – сказал я, – и что же это?

Она вытянула вперед руку ладонью кверху. И над ней поднялся шар-светлячок, мерцающий изнутри великолепными радужными переливами. Он был гораздо красивее всех, какие когда-либо получались у меня.

– Охренеть можно, – выдохнул я. – Ты научилась колдовать.

Историческая справка

Кен «Змеиные Кольца» Джонсон действительно погиб восьмого марта 1941 года во время выступления в «Парижском кафе». Свидетели единогласно утверждают, что в момент гибели он исполнял «О, Джонни», но я взял на себя смелость изменить эту деталь, поскольку, честно сказать, «Тело и душа» просто лучше подходит для названия главы.

Благодарственное слово

Спасибо всем, кто упомянут в предыдущей книге, а также сотрудникам Лондонского архива и Саре, которая привела меня в «Граучо».

Notes

1

Боудикка (Боудика, кельт. Boudic(c)a, неточная римская передача Боадицея, лат. Boadicea, ум. 61 г.) – жена Прасутага, тигерна зависимого от Рима бриттского племени иценов, проживавшего в районе современного Норфолка на востоке Англии. После смерти мужа римские войска заняли ее земли, а император Нерон лишил ее титула, что побудило ее возглавить антиримское восстание 61 года.

2

Супермарин «Спитфайр» (англ. Supermarine Spitfire) – английский истребитель времен Второй мировой войны.

3

Алистер Кроули – крупнейший философ-эзотерик XX века. «Книга лжи» – «За названием этой книги, давно уже ставшей одним из классических трудов современного эзотеризма, не кроется никакой мистики и черной магии: всем известно, что “мысль изреченная есть ложь”. Лишь мысль, еще не облеченная в слова, может быть истинной. Отсюда – надежда на то, что слово, намеренно искаженное, может оказаться ближе к Истине…»

4

Yale, Chubb – британские компании, занимающиеся производством замков и сейфов.

5

Flying Squad (Летучий отряд) рифмуется со Sweeney Todd. В жаргоне кокни принято для краткости опускать рифмующуюся часть, таким образом Flying Squad превращается в Sweeney.

6

Кокни – один из самых известных типов лондонского просторечия, на котором говорят представители низших социальных слоев населения Лондона. Для кокни характерны особое произношение, неправильность речи, а также рифмованный сленг. Sweeney Todd – Flying Squad.

7

Династический кризис – 1936–1937 гг., после смерти короля Георга V преемником престола стал Эдуард VIII, подвергший монархию серьезным испытаниям, желая вступить в брак с американкой Уоллис Симпсон. В ответ на желание короля церковь, правительство и королевская семья решительно заявили: «Или трон, или Симпсон». Эдуард отказался от престола, который занял Георг VI.

8

Грайм – музыкальный жанр, возникший в начале 2000-х годов в Восточном Лондоне (Ист-Энд) на стыке гэриджа и хип-хопа.

9

Муса ибн Шакир – средневековый персидский астроном, отец трех сыновей – Мухаммада, Ахмада и ал-Хасана, выдающихся ученых, известных как Бану Муса («сыны Мусы»).

10

ЦЕРН – Европейский центр ядерных исследований.

11

«Клуб «Буэна Виста» (англ. Buena Vista Social Club, 1999) – документальный фильм немецкого режиссера Вима Вендерса о музыке Кубы. Свое название фильм получил в честь клуба в Гаване, который был средоточием кубинской музыки в 1940-е годы.

12

Кен Джонсон по прозвищу Змеиные Кольца – один из первых чернокожих британских поп-звезд. Он создал свою негритянскую музыкальную группу, впервые в Англии исполнявшую свинг. Тогда же он получил прозвище Змеиные Кольца, благодаря тому, что начал заплетать волосы в косички, эту манеру позднее перенял ямайский музыкант Боб Марли.

13

Оскар Питерсон – легендарный канадский джазовый пианист, композитор, руководитель трио, преподаватель и один из самых выдающихся пианистов – виртуозов джаза.

14

«Лондонский Блиц» – бомбардировка Великобритании нацистской Германией в период с 7 сентября 1940 года по 10 мая 1941-го, часть Битвы за Британию. Хотя «блиц» был направлен на многие города по всей стране, он начался с бомбардировки Лондона в течение 57 ночей подряд. К концу мая 1941 года более 40000 мирных жителей, половина из них в Лондоне, были убиты в результате бомбардировок. Большое количество домов в Лондоне были разрушены или повреждены.

15

Североафриканская кампания (10 июня 1940 года – 13 мая 1943 года) – военные действия между англо-американскими и итало-немецкими войсками в Северной Африке – на территории Египта и Магриба во время Второй мировой войны.

16

A Long Drink of the Blues – альбом, записанный в 1957 году американским альт-саксофонистом Джеки Маклином.

17

Термин Sixth Form относится к школьным годам Year 12 и Year 13, которые во многих школах называют Lower Sixth и Upper Sixth. Также они могут быть обозначены как L6 и U6. Сам термин проистекает из более ранней системы образования в Англии. Хотя сама система была изменена в 1990–1991 годах, термин Sixth Form решено было сохранить.

18

MNU – MidAmerica Nazarene University, Среднеамериканский Назаретский университет. Христианский гуманитарный университетский колледж в Канзасе. MNU соревнуется в 18 межвузовских университетских видах спорта, спортивное прозвище – «Пионеры».

19

Гилфорд – административный центр графства Суррей, которое считается одним из самых благополучных и фешенебельных районов страны.

20

Общественная служба поддержки полиции – добровольческая организация, ее представители не имеют удостоверений полицейского, но носят форму. Их привлекают для патрулирования улиц, помощи в урегулировании беспорядков и расследования мелких правонарушений.

21

Кен Нортон и Рон Лайл – звезды мирового бокса в тяжелом весе эпохи семидесятых.

22

System Shock 2 – культовая компьютерная игра в стиле киберпанк, разработанная Irrational Games и Looking Glass Studios и выпущенная Electronic Arts 7 июля 1999 года.

23

«Я требую, чтобы мое тело кремировали. Одна десятая часть моего пепла должна быть передана моему агенту, в соответствии с нашим контрактом». Фраза Граучо Маркса – американского актера, комика, участника комик-труппы, известной как Братья Маркс. Он всегда изображал язвительного дельца и авантюриста, который постоянно доставляет проблемы добропорядочному обществу. Клуб же носит имя Граучо благодаря его фразе: «Пожалуйста, исключите меня, я не желаю быть членом клуба, который принимает в свои члены людей, подобных мне».

24

«Английское наследие» (англ. English Heritage) – обиходное название британской государственной Комиссии по историческим зданиям и памятникам Англии (Historic Building and Monuments Commission for England). Комиссия осуществляет управление значимыми историческими памятниками страны.

25

Ананси – одно из божеств-трикстеров, относящихся к западноафриканскому пантеону. Его изображают по-разному: как паука или человека, иногда он предстает в комбинированном образе.

26

Джон Нэш – британский архитектор, крупнейший представитель британского ампира («регентский стиль»).

27

Исаак Ньютон в своем письме к Роберту Гуку (Robert Hooke) от 5 февраля 1676 года пишет: If I have seen further it is by standing on the shoulders of Giants (англ.). Как утверждают историки, Исаак Ньютон хотел этим сказать Гуку, что его слава была построена на славе других и благодаря им («Если я узнал больше, то только потому, что стоял на плечах гигантов»).

28

Оксфам (Oxfam) – международное объединение из 17 организаций, работающих в более чем 90 странах по всему миру. Целью деятельности объединения является решение проблем бедности и связанной с ней несправедливости во всем мире. Во всех проектах Оксфама конечной целью является предоставить людям возможность реализовать свои права и возможности, лично руководить жизнью, получать достойную оплату за выполненный труд и так далее.

29

Sinister (англ. «злой», «мрачный», «зловещий») – по-латыни означает «левый».

30

Dexter – мужское имя, также означает «правый» на английском языке и на латыни.

31

Старина Билл – вымышленный карикатурный персонаж, пожилой английский солдат с трубкой в зубах и моржовыми усами. Был создан художником Брюсом Бейрнсфазером в 1914 году.

32

Orca – новозеландская компания, производящая костюмы для водных видов спорта.

33

Роберто Кальви – директор «Банко Амброзиано», за незаконную финансовую деятельность он был приговорен к огромному штрафу в шестнадцать миллиардов лир и четырем годам тюрьмы, но до апелляционного суда выпущен на свободу. 11 июня 1982 года Кальви бежал из Италии в Лондон, где давно поддерживал связи с Объединенной великой ложей Англии и ложей «Черные братья», и 18 июня того же года был найден повешенным под лондонским мостом Black Friars («Черные братья» по англ.). Его тело с затянутой сзади петлей было перекинуто через парапет и наполовину опущено в воду, а в карманы для увеличения веса положены кирпичи, которые полиция извлекла вместе с суммой в двадцать тысяч долларов.

34

Отсылка к Евангелию от Луки, глава 10, стихи 38–42. «Марфа же в кухнях заботилась о большом угощении».

35

Гарольд Шипман (14 января 1946 – 13 января 2004) – серийный убийца, орудовавший в пригороде Манчестера Хайде. Убивал своих пациентов, вкалывая им морфий. Он регулярно обходил свой участок, навещая пациентов, закрепленных за ним по долгу службы, или просто проведать. Жертвами Шипмана, как правило, становились пожилые женщины-пенсионерки. После каждого убийства он забирал себе какую-нибудь безделушку на память. Обязательно посылал соболезнования родственникам. Он стал подделывать завещания умерших. Получил довольно неплохую прибыль.

36

Тереза Корнелис, урожденная Тереза Имер (Венеция – 19 августа 1797, Лондон) – итальянская певица, театральный антрепренер, хозяйка салона, куртизанка, авантюристка. В 1759 году вышла замуж за богатого голландца Яна Рийгербооса Корнелиса, взяла его фамилию. В 1760 году под этой фамилией обосновалась в Лондоне, где в купленном ею особняке семейства Карлайль в квартале Сохо давала пышные приемы, концерты и костюмированные балы для английской и европейской аристократии.

37

Кристин Килер (22 февраля 1942) – в прошлом британская модель и девушка по вызову, звезда общенационального политического скандала, потрясшего Британию в 1963 году и получившего название «Дело Профьюмо». В разгар скандала Кристин Килер согласилась на фотосессию у известного фотографа Льюиса Морли. Эти портреты получили огромную известность.

38

Цитата из комической оперы «Пираты Пензанса» в двух действиях на музыку Артура Салливана и либретто Уильяма Гильберта. Опера «Пираты Пензанса» гротескна, пародийна и сатирична: в ней высмеиваются различные стороны английской жизни.

39

«Фортнум и Мейсон» – старейшая лондонская бакалея, была основана в 1707 году придворным лакеем Ее Величества королевы Анны Уильямом Фортнумом. В XVIII веке господа, жившие в апартаментах на Пикадилли, чтобы принять гостей или просто поесть, отправляли слуг за провизией. Уильям Фортнум стал первым в этом районе, кто посылал своим клиентам корзины с едой.

40

Almost Like Being In Love («Так похоже на любовь») – песня, сочиненная Фредериком Лоу (музыка), чей мюзикл «Моя прекрасная леди» (1956) вошел в сокровищницу мировой музыкальной культуры, и Аланом Джейем Лернером (слова). Песня Almost Like Being In Love считается джазовым стандартом и была написана для мюзикла Brigadoon (1947), рассказывающего о шотландской деревне под названием Бригадун, которая появляется из туманов в один и тот же день каждые сто лет.

41

«Арчеры» – британский радиосериал, многосерийная «мыльная опера».

42

Airegin – классическая джазовая композиция, написанная в 1954 году американским саксофонистом Сони Роллинзом. Ее название – слово «Нигерия», написанное наоборот.

43

Корпус мира – независимое Федеральное агентство правительства США. Его цель – продвигать мир во всем мире и дружбу, направлять в заинтересованные страны и территории мужчин и женщин из Соединенных Штатов, имеющих необходимую квалификацию для службы за рубежом и готовых служить, при необходимости, в затруднительных условиях, чтобы помочь людям этих стран и территорий обеспечить их потребность в обученном персонале.

44

Third Stream – Третье течение, термин, придуманный в 1957 году композитором и профессором Гюнтером Шуллером на лекции в Брандейском университете, чтобы описать тот музыкальный жанр, что вышел напрямую из джаза и представляет собой синтез классической музыки и джаза. Импровизация, как правило, рассматривается в качестве важнейшего компонента в Третьем течении.

45

Корпорация лондонского Сити – муниципальная администрация лондонского Сити. Глава Корпорации – лорд-мэр Лондона. Формально главное назначение корпорации – укреплять репутацию Лондона как финансового и делового центра.

46

Ричард Уиттингтон (ок. 1354 или 1358 года – 1423 год) – английский средневековый купец, ставший прототипом известного персонажа английских легенд пантомимы Дика Уиттингтона. Он был трижды лорд-мэром Лондона (в 1397–1399, 1406–1407 и 1419–1420 годах), членом парламента и шерифом Лондона.

47

Дым застилает глаза (Smoke Gets in Your Eyes) – строка из одноименной песни, написанной американским композитором Джеромом Керном.

48

Ливерпульский акцент отличается быстрой, очень акцентированной манерой речи, с диапазоном роста и падения тона, нетипичным для большинства диалектов северной Англии. В южной части города акцент более мягкий, лиричный, а на севере грубый, твердый. Эти различия в основном можно заметить при произношении гласных.

49

High and Mighty – британская марка одежды больших размеров.

50

Публичный дом на Олд-Комптон-стрит, Сохо, в центре Лондона, который хорошо известен как один из старейших гей-пабов Сохо.

51

Словосочетание «белое рабство» употреблялось с начала XX века, когда большинство стран тогдашней Европы подписало в 1904 году в Париже Международный договор, направленный на борьбу с этим явлением. В то время особое внимание уделялось женщинам из Великобритании, которых принуждали к проституции в странах континентальной Европы. Позже этот термин распространился на общее понятие торговли «живым» товаром.

52

Восстание Бай Лана (1912–1914) – крестьянское восстание в Китае. Началось летом 1912-го в юго-западных уездах провинции Хэнань. Руководителем восстания был Бай Лан (биографические сведения о нем очень скудны; до ноября 1911-го был офицером). Восставшие отбирали у богачей имущество, сжигали здания местных властей, громили помещичьи вооруженные отряды, разрушали иностранные предприятия и миссионерские учреждения. Повстанцы объединились в партизанскую армию, которая вела военные действия против правительственных войск.

53

Corum’s Foundling Hospital – Больница для подкидышей, приют для воспитания и содержания незащищенных и брошенных детей, основанный в 1739 году в Лондоне, Англия, филантропом капитаном Томасом Корамом. Считается первой в мире благотворительной организацией. Служила в основном для размещения детей-подкидышей и детей-сирот, а также детей из бедных семей, матерей-одиночек, которые не могли обеспечить средства для существования своих отпрысков.

54

Tottenham Hotspurs – «Горячие Головы», футбольная команда Тоттенхэма.

55

В соответствии с поверьем, истинный кокни – это житель Лондона, родившийся в пределах слышимости звона колоколов церкви Сент-Мэри-ле-Боу (звон их слышен на расстоянии не больше пяти миль от церкви).

56

Трейси Эмин – эпатажная английская художница-концептуалистка.

57

«Охотники на воров» – частные лица, которых английское правительство нанимало для поимки преступников. Такая практика существовала в семнадцатом и восемнадцатом веках. «Охотники на воров» получали от правительства награду за информацию о преступниках и вознаграждения от жертв ограблений за то, что им возвращали украденное. Однако они были прочно связаны с преступным миром и отдавали ворам комиссионные из цены, заплаченной за возвращенные вещи. «Охотники на воров» считаются символом коррупции и лицемерия.

58

Цитата из стихотворения Руперта Брука «Солдат» в переводе М. Зенкевича:

«Когда в бою умру я на чужбине,

Считай, что уголок в чужих полях

Навек стал Англией».

59

Фестиваль света Blackpool Illuminations. Ежегодное празднество, проводящееся в Блэкпуле с конца августа по конец октября. Практически весь город украшен немыслимым количеством лампочек, гирлянд, световых установок, светящихся картин.

60

Бантуста́ны – территории, использовавшиеся в качестве резерваций для коренного черного населения Южной Африки и Юго-Западной Африки (ныне Намибия) в рамках политики апартеида.

61

Волшебный автомат предсказаний «Золтар» из фильма «Большой», превративший двенадцатилетнего мальчика во взрослого мужчину, чтобы тот смог попасть на карнавал, перекочевал в реальность. Много где в последние годы появились такие гадательные машины. Любой желающий может подойти к ней и, опустив купюру в приемник денег, получить от восточного волшебника «Золтара» добрые слова напутствия или мудрую пословицу. А еще, помимо голосового сообщения, автомат выдает красивый билетик с напечатанными подбадривающими словами и со счастливыми номерами.

62

Парк развлечений (Funland) был частью Трокадеро, развлекательного комплекса на Ковентри-стрит с выходом на Шафтсбери-авеню. Первоначально он был построен в 1896 году как ресторан, который закрылся в 1965-м. В 1984 году комплекс вновь открылся как выставочное и развлекательное пространство. Он стал известен благодаря аттракционам SegaWorld, ориентированным на видеоигры, которые были добавлены в 1996 году, а затем уменьшены и переименованы в Funland перед его закрытием в 2011-м. Часть здания была снова открыта как отель в 2020 году.

63

Имеются в виду опыты Луиджи Гальвани. В 1771 году он начал опыты по изучению мышечного сокращения и вскоре открыл феномен сокращения мышц препарированной лягушки под действием электрического тока.

64

White van man – «водитель белого фургона», британский стереотип, обозначающий представителя рабочего класса, чаще всего слесаря-сантехника, человека наглого и бесцеремонного, который ездит по адресам своих клиентов на белом грузовом микроавтобусе.

65

«Бегство Логана» (Logan's Run) – фантастический кинофильм в жанре антиутопии, действие которого происходит в XXIII веке н. э. Премия «Оскар» 1976 года за спецэффекты. По книге Уильяма Нолана и Джорджа Клейтона Джонсона.

66

These foolish things – строчка из одноименной популярной песни, написанной в Англии в 1936 году. Автор слов Эрик Машвиц, автор музыки Джек Стречи. Позже ее много раз аранжировали, в том числе и как джазовую композицию.

67

Стрип-клуб доктора Моро – аллюзия на «Остров доктора Моро́» (англ. The Island of Dr. Moreau, 1896) – фантастический роман Г. Уэллса, рассказывающий о событиях на острове в Тихом океане, населенном животными – жертвами опытов по вивисекции, вследствие этих опытов принявшими получеловеческий облик.

68

Джеймс Уотсон, Фрэнсис Крик и Морис Х.Ф. Уилкинс в 1962 году открыли структуру молекулы ДНК, за что были удостоены Нобелевской премии по физиологии и медицине.

69

Panzerkampfwagen ausf Е (Pz.Kpfw.I, Pz.I; транслитерируется как «Панцеркампфваген аусф Е») – «Тигр», немецкий тяжелый танк времен Второй мировой войны.

70

Lock – англ. шлюз.

71

It Don't Mean a Thing («Это ничего не значит») – песня, написанная в 1931 году Дюком Эллингтоном на слова Ирвинга Миллса. Впоследствии стала классикой джаза.

72

Клиффорд Браун (1930–1956) по прозвищу Брауни – известный американский джазмен-трубач, оказавший большое влияние на дальнейшее развитие стиля.

73

Элизабет Уэлш (1904–2003) – американская актриса и певица.

74

Думать об Англии – «Закрой глаза и думай об Англии!» – фраза-совет, приписываемая нередко королеве Виктории, которая якобы так напутствовала свою дочь перед первой брачной ночью.

75

Выражение hoisted by his own petard – цитата из пьесы У. Шекспира «Гамлет» позднее вошло в поговорку.

76

Люси Вестенра – персонаж романа Брэма Стокера «Дракула», юная девушка, которая стала жертвой вампира Дракулы. Свою лучшую подругу Мину Мюррей она называет сестрой, не имея с ней кровного родства. Три вампирши, «невесты Дракулы», также называли Мину сестрой после того, как она выпила кровь Дракулы и тоже заразилась вампиризмом.

77

CO19, Metropolitan Police Specialist Firearms Command – вооруженное спецподразделение Лондонской полиции, которое обеспечивает немедленную вооруженную поддержку остальным подразделениям полиции, т. к. в Великобритании большинство подразделений полиции не вооружены.

78

Autumn leaves – «Опавшие листья» – популярная песня середины прошлого века, написана французским композитором Жозефом Космой в 1945 году на слова Жака Превера; оригинальное название Les feuilles mortes, что в буквальном переводе означает «мертвые листья».

79

Луча Либре (исп. lucha libre) – стиль (разновидность) реслинга. Борцы в Луча Либре называются лучадорами. Неотъемлемым атрибутом лучадоров является маска. Многие из них носят маску вне ринга, чтобы люди не видели их лицо.

80

Сегодня утром я проснулся (I woke up this morning) – песня, написанная в 1969 году британской рок-группой Ten Years After.

81

Round midnight («Около полуночи») – классический джазовый стандарт, написанный в 1944 году пианистом Телониусом Монком.

Content

Бен Ааронович
Луна над Сохо

1. Тело и душа

2. Соль жизни

3. Полный стакан печали

4. Одна десятая моего пепла

5. Ночные ворота

6. Императрица удовольствий

7. Так похоже на любовь

8. Дым застилает глаза

9. Исходный пункт

10. Парк развлечений

11. Все эти глупости

12. Это ничего не значит

13. Опавшие листья

14. Сегодня утром я проснулся

Историческая справка

Благодарственное слово

Notes