Розанна А. Браун

Псалом бурь и тишины

Посвящается моим сестрам Рэйчел, Эмме и Марии – за вас я сразилась бы с любым демоном.

И всем, кто исцеляется от боли, которой вы не можете ни с кем поделиться: путь ваш нелегок, но он того стоит.

Roseanne A. Brown

A Psalm of Storms and Silence

Copyright © 2021 by Rosseanne A. Brown

© А. Белоруссов, перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Предупреждение автора

Пожалуйста, обратите внимание: в этой книге есть описания самоповреждений, физического и эмоционального насилия, приступов тревоги и паники, мыслей о самоубийстве. Я старалась касаться этих тем со всей возможной деликатностью, но, если они тем не менее вызывают у вас сильную негативную реакцию, будьте осторожны при чтении.

Итак, ты пришел за еще одним рассказом о юноше и девушке, о принцессе и скитальце, о завенджи и улраджи – да, я знаю, что случилось с ними дальше. Я расскажу об этом, когда придет время, обещаю.

Однако вначале позволь мне перенести тебя в ту ночь, которая не имеет к ним никакого отношения, зато прямо связана с другим мальчиком. Той ночью он впервые услышал, как кричит его приемная мать…

Схватки начались у султанши Зирана прямо на заседании Совета. Визири так жарко спорили о том, как сохранить зерно во время предстоящего сезона дождей, что обратили внимание на царицу только тогда, когда она согнулась от боли, а по ее алому одеянию расползлось кровавое пятно.

Прибежали дворцовые повитухи и отвели султаншу в родильную комнату. Вскоре в Ксар-Алахари прибыли все семь Верховных Жриц – каждая со знаками благословения богов: священными травами для воскурения и освященными маслами для помазания новорожденного члена царской семьи.

Во время четвертого приступа схваток султанша начала кричать.

– Неужели матери всегда так кричат при родах? – прошептала старшая дочь царицы, прислушиваясь к доносящемуся из-за двери крику. Восьмилетняя девочка мало чем могла помочь повитухам, поэтому принцессу Ханане оставили сторожить дверь. Это задание она выполняла со всей серьезностью, и воины, которые на самом деле охраняли родильную комнату, ни одним взглядом не давали ей усомниться в том, что она делает нужное дело. Однако теперь, после нескольких часов, проведенных у двери, радостное волнение от того, что у нее скоро появится братик или сестричка, сменилось растерянностью: Ханане не ожидала, что произвести на свет нового человека настолько тяжело.

Принцесса вздрогнула, когда до нее в очередной раз донеслись сквозь дверь низкие протяжные стоны и беспокойные, быстрые перешептывания.

– Кажется, она умирает.

– Умирающие стонут совсем по-другому, – сказал мальчик, стоявший рядом с принцессой все это время. Фарид – сирота на попечении у царицы, который повсюду следовал за Ханане, словно вторая тень, – был склонен к подобным мрачным высказываниям. Он появился в Ксар-Алахари почти год назад, после того как при нападении разбойников были убиты его сановные родители, а он выжил – единственный из всей семьи. И по сей день голос его оставался тихим и невыразительным, а взгляд темным и тусклым – гораздо темнее и тусклее, чем должен быть у десятилетнего ребенка.

Этот взгляд переместился со встревоженного лица Ханане на небо за балконным окном. На горизонте клубились черные тучи, в них вспыхивали белые зигзаги молний – невиданное в это время года зрелище.

– Уж я-то знаю, – добавил он.

Из родильной комнаты снова донесся крик. Ханане прислушалась, широко раскрыв глаза. Прошло еще несколько томительных минут, и дверь наконец открылась, но в проеме стояла не ее среброволосая мать с младенцем на руках – это был царь.

– Баба! – Ханане подбежала к отцу. Фарид, как обычно, не отставал от нее. – Все закончилось? Мой братик родился?

– Еще нет. – Царь вздохнул и потер глаза, вокруг которых наливалась синева. – И мы ведь еще не знаем, кто родится, мальчик или девочка. Возможно, у тебя будет сестричка.

– Нет, братик. Я это точно знаю, – безапелляционно заявила она, и король при виде ее детской непосредственности улыбнулся впервые за несколько дней. Однако улыбка эта сразу угасла – снова раздались крики султанши. Ротик Ханане искривился, взгляд заметался между отцом и дверью в родильную комнату.

– С-с ними же все будет хорошо, да? – спросила она отца. В воздухе между ними, казалось, материализовались и замерцали души не переживших роды младенцев. Если и этот не выживет, то мертворожденных братьев и сестер у Ханане будет уже четверо. Она давала им имена, которые знал только Фарид, – если бы она рассказала об этом родителям, то причинила бы им сильную боль.

– Конечно, – сказал царь – и сказал совершенно искренне, потому что сердце не позволяло ему помыслить о каком-либо ином исходе. Небо расколола пополам ослепительная молния, и после долгого мгновения тишины до дворца докатились низкие раскаты грома. В эту минуту служители Храма Ветра, без сомнения, бросились лихорадочно расшифровывать это послание Сантрофи, Ветром Рожденного, небесного покровителя всех, кто принадлежит к Сизигии Ветра.

Царь бросил взгляд на окно, за которым бушевала буря, сказал что-то так тихо, что ни Ханане, ни Фарид его не расслышали, и присел на корточки, не обращая внимания на взгляды стражников, которые были изумлены его намерением, умалявшим, по их мнению, его царское достоинство. Он распахнул руки для объятия, и хотя Ханане и Фарид уже приближались к тому возрасту, когда такая ласка могла показаться им слишком детской, они с благодарностью прижались к нему.

– Твоей матери доводилось превозмогать тягости и похуже. В этот раз она тоже все преодолеет, и у тебя появится младший братик или сестренка. Ты будешь с ним играть.

– Даже если не появится, у тебя всегда буду я, – сказал Фарид.

Ханане улыбнулась ему.

– Да. У меня всегда будешь ты.

Царю стало не по себе при виде того, как просветлело лицо сироты после слов Ханане, но он не поддался тревоге. Когда Фарид только появился в Ксар-Алахари, он больше походил на призрака, чем на живого мальчика: он был так замкнут в себе, что можно было часами находиться с ним в одной комнате и позабыть, что он там вообще есть. Благодаря Ханане он начал выглядывать из своего панциря, и это дорогого стоило. И кроме того, разве не каждому родителю хочется, чтобы его дети дружили, как Ханане с Фаридом?

Царь собрался было сказать что-то еще, но его прервали крики звавших его повитух. Он вскочил на ноги и бросился в родильную комнату. Прежде чем за ним закрылась дверь, принцесса успела заметить мечущихся по комнате женщин, покрытое потом лицо матери и ворох окровавленных тряпок. Ханане бросило в дрожь, Фарид потянулся, чтобы успокоить ее, но она оттолкнула его и сложила руки в молитве. Она родилась под покровительством Сизигии Солнца и молилась Львице Гьяте о том, чтобы ее братик или сестренка, – конечно, лучше бы братик – родился здоровым и веселым и всегда играл с ней, даже когда ей не хотелось бы делиться с ним игрушками или сладостями.

Жрицы говорили, что боги более охотно вознаграждают просителей, если те предлагают взамен какую-то жертву, поэтому она пообещала:

– Я готова отдать тебе все-все, что ты только захочешь, если они будут жить.

Не успела она договорить, как алебастровые стены дворца сотряслись от оглушительного громового раската. Принцесса открыла глаза и вдруг увидела чудо: на долю мгновения – столько времени занял бы взлет бабочки или последний вздох – все дождевые капли повисли в воздухе, словно тысячи маленьких жемчужин. Ханане воскликнула: «Фарид, смотри», – но, когда он обернулся к балкону, там уже шел обычный дождь.

Пройдут годы, и этот вечер превратится в смутное воспоминание и займет свое место в длинном ряду детских впечатлений принцессы. Но в это мгновение она верила – верой высокой, как гора, и широкой, как море, – что боги услышали ее мольбу и ответили на нее. Не прошло и минуты, как дворец огласился младенческим криком, и Ханане, сразу позабыв о Львице Гьяте и о том, что она дала ей обет, бросилась в родильную комнату, к только что пришедшей в мир сестре.

1. Малик

В сверкающем дворце из алебастра и серебра, на высоком холме в сердце золотой пустыни, лежал мальчик. А в этом мальчике росло дерево.

Из всей рощи это дерево было самым большим и высоким, в его пышной кроне желтели крупные яркие лимоны. Оно было ненастоящим, как и вся роща, где оно росло, но Малика это ничуть не заботило. Долгие годы он считал, что его разум – это пустырь, где не приживается ничего, кроме полученных в детстве травм; но если он может создать нечто прекрасное и полное жизни, то, может быть, он не так уж бесплоден, как ему казалось.

Да, лимонная роща была прекрасна, и она была бы идеальной, если бы не плененный там змей.

– Глупец, мальчишка! – взревел Царь Без Лица, и в его голосе слышались громовые раскаты и грохот разбивающихся о берег волн, темное колдовство и еще более темная одержимость местью. Извиваясь, он старался ослабить веревки, которыми он был привязан к дереву в самом сердце рощи. – Тебе не удастся держать меня здесь вечно.

Малик вздрогнул, ощутив внутри своего существа всю силу гнева обосуме. Давным-давно Царя Без Лица почитали во всей пустыне Оджубай. Его знали как Эве, и он был олицетворением реки Гоньямы – в те времена еще полноводной. На вершине своего могущества он мог сокрушать и строить заново целые царства.

А сейчас его захватил в плен обычный мальчишка, который ничего не смыслит в колдовстве. Унизительность положения приводила Царя Без Лица в еще большую ярость.

Царь Без Лица снова забился в веревках, и это отозвалось нестерпимой болью во всех уголках сознания Малика. Его как будто разрывало надвое изнутри. Он рухнул на колени и стиснул зубы, чтобы не закричать. Все это не по-настоящему. Как только он проснется, все закончится.

Во время сна власть человека над собственным разумом ослабевает, и поэтому Царь Без Лица пытается сбежать, когда Малик спит. На Малика обрушилась волна боли, и он напомнил себе, что случится, если обосуме вдруг вырвется на свободу. Этот злой дух носил еще одно имя: Идир. Когда-то, много веков назад, он был возлюбленным царицы Баии Алахари, а теперь он так сильно ненавидит Зиран, что, даже если хотя бы малая часть его силы прорвется сквозь путы, он без сожаления сотрет весь город с лица земли и убьет всех, кто дорог Малику.

Причиной его ненависти была несправедливая обида, нанесенная ему за тысячу лет до рождения всех, кто жил сейчас в Зиране: Баия Алахари предала Идира ради того, чтобы избавиться от тирании предков Малика – Улраджи Тель-Ра.

Малик не сожалел о том, что пленил духа внутри собственного разума, – но, помоги ему Великая Мать, как же это было больно.

– Как ты смеешь сравнивать себя с прежними улраджи? – сказал Идир, и хотя Малик делил с ним свой разум уже почти пять дней, он все равно вздрогнул от неожиданности, когда тот прочитал его мысли. – Твой слабенький дар – только малая частица их сил, и даже они на пике своего могущества не смогли бы удерживать меня в плену долгое время.

Еще одна волна магической мощи Царя Без Лица ударила изнутри в череп Малика. Она обжигала, словно раскаленное железо. Это должно было его разбудить и хотя бы на время отсрочить изматывающую борьбу с обосуме, но Малик продолжал спать. Любопытно, бьется ли он сейчас в конвульсиях или спокойно лежит в постели и на его лице не дрожит ни один мускул? Если Идир сейчас убьет его и завладеет его телом, кто-нибудь об этом вообще узнает?

– Это был умный ход – поймать меня в ловушку, – прошипел Идир, – но ты не учел одну вещь. – Ты можешь проникнуть в мое сознание, оно открыто перед тобой, – но и у тебя нет никакой защиты против меня. Я знаю о каждом движении, каждом повороте твоих мыслей, я могу добраться до самых темных углов твоего разума, даже туда, куда сам ты не осмеливаешься заглянуть. – Плененный Царь Без Лица вынужден был оставаться в человеческом обличье, но о его настоящем облике напоминали змеиные глаза, сверлившие Малика с древней, тысячелетней ненавистью. – Вот откуда я знаю, что тебе не хватит сил на то, чтобы держать меня здесь вечно.

В животе у Малика зашевелились слишком знакомые ему щупальца паники. В конце концов, разве можно противопоставить его поверхностные познания в улраджийской магии духу, которого когда-то почитали как божество? Да, он умеет плести сказы, но как это может помочь ему в противостоянии обосуме? Эта борьба требует нечеловеческих сил, а он всего лишь человек – маленький, слабый, жалкий. Он не выдержит этой борьбы, он не должен был бросать вызов обосуме, он только оттягивает неизбежное, он…

Нет. Нет.

Малик понимал, что, если крутящийся водоворот паники втянет его, он в конце концов, как последний трус, запросит у Идира пощады. По крайней мере, так поступил бы тот Малик, каким он был в прошлом.

Но тот Малик умер в последний день Солнцестоя, когда вонзил кинжал себе в сердце. А новый Малик, хотя и не обладал силами божества, все же не был таким беспомощным.

– А мне и не обязательно быть сильным, – сказал Малик и заставил себя встать на ноги, хотя каждая частичка его тела взвыла от боли. Он вспомнил всегдашние успокаивающие слова бабушки, и они наполнили его существо, прогнав боль и неуверенность.

Дыши. Будь здесь. Будь сейчас.

Малик поднял голову и решительно встретил пристальный, испытующий взгляд Царя Без Лица.

– Мне достаточно быть просто сильнее тебя.

Дух и раньше был зол, но это не шло ни в какое сравнение с тем взрывом гнева, который вызвали слова Малика. От ярости Царя Без Лица задрожала вся лимонная роща. Чтобы не упасть, Малик схватился за ближайшее дерево, но отдернул руки – кора дерева налилась нестерпимым жаром. Земля под ногами превратилась в пепел, потом провалилась, и Малик стал падать вниз, в такие глубины своего разума, откуда не было пути назад. Он всеми силами старался остановить стремительное падение в разверзшуюся под ним бездну, всеми силами пытался проснуться – и не мог.

А затем сквозь клубящийся хаос пробился луч золотого света: единственная нить нкра, стихии, из которой проистекала вся магия на свете. Не зная, куда ведет эта нить, Малик ухватился за нее – потому что ухватиться было больше не за что. Он ощутил аромат теплой земли после весеннего дождя.

Так пахнет Карина.

Не успел он это подумать, как снова полетел вниз, в скрытую область своего разума, быстро отдаляясь от лимонной рощи и запертого в ней Царя Без Лица.

Вдруг чувство падения исчезло. Малик медленно открыл глаза и увидел, что окружен пышной зеленой растительностью.

Все вокруг было словно затянуто легкой дымкой, указывавшей на то, что он так и не смог проснуться, но это не помешало Малику поразиться богатству флоры зеленого мира: нигде в Оджубае не найти было ничего подобного. В воздухе разносились гортанные крики турако и звенел детский смех. Малик перевел взгляд и увидел несколько приземистых построек из саманного кирпича, украшенных спиралевидными узорами, которые он не мог отнести ни к одной из известных ему культур. Он видел это место впервые, но все же у него возникло странное ощущение, что оно ему не чужое.

Стало ясно, откуда доносится детский смех: мимо Малика пробежали две девочки. Он не мог различить их лиц: они были смазаны, словно краски, смешавшиеся на палитре художника.

– Кхену, быстрее! Старейшины заставят нас колоть дрова, если мы опоздаем! – крикнула девочка постарше. Малика она как будто вовсе не заметила.

– Бегу! – крикнула девочка помладше – Кхену.

Ее быстрые птичьи движения напомнили Малику о его сестре Наде. Не пробежав и десяти шагов, Кхену запнулась о пересекавший тропу корень дерева и шлепнулась прямо в грязь. Она тут же разревелась, и девочка постарше, недовольно вздохнув, вернулась по тропе, чтобы ей помочь.

– Ну что ты за улраджи, если по любому поводу льешь слезы? – шутливо сказала она и посадила Кхену себе на спину. Малик удивленно вскинул брови: неужели эта кроха – улраджи? Тогда, наверное, он сейчас внутри воспоминания о далеком прошлом, потому что только в древние времена можно было свободно говорить о принадлежности к этому племени колдунов. Но чье это было воспоминание – его или Царя Без Лица?

Малик шагнул было к девочкам, но снова почувствовал аромат дождя и замер. Он обернулся, и его бросило в жар, не имевший никакого отношения к магии: рядом с ним стояла Карина.

Ее взор был устремлен на уходящих в джунгли девочек, и это позволило Малику какое-то мгновение просто любоваться ею. Она ничуть не изменилась за те несколько дней, что прошли после ее безумного, сопровождаемого бурей побега из Зирана. В ее янтарных глазах застыла настороженность, серебристые локоны спрятаны под зеленым платком. Только когда девочки исчезли в зеленой листве, она взглянула в его сторону. Ее взгляд скользнул по его лицу, на миг задержался на губах, и, хотя Малик понимал, что это всего лишь сон, огонь, разлившийся по его жилам, стал еще жарче. Он тут же вспомнил тот последний раз, когда они были вдвоем.

Прошло пять дней с тех пор, как они поцеловались на крыше Храма Солнца. Этот поцелуй поверг его душу в смятение.

Пять дней с тех пор, как он попытался убить ее, чтобы спасти свою младшую сестру.

Пять дней с тех пор, как Карина под рев урагана и вспышки молний исчезла из Зирана, а ее старшая сестра восстала из мертвых.

Такой короткий срок, а мир, каким они его знали, перевернулся с ног на голову. Малику столько нужно было ей сказать, извинения и объяснения теснились на языке. Он сделал шаг к ней, а когда увидел, что она не отстранилась, – еще один.

– Карина… – начал он, и тут ее кулак с размаху врезался ему в челюсть.

– Малик? Малик!

Малик распахнул веки. Грудь залила боль – кто-то тряс его за плечо. Мгновенно включились инстинкты, отточенные годами внезапных стычек с отцом. Чернильно-черная татуировка, обыкновенно обхватывавшая его плечо, скользнула в ладонь и превратилась в кинжал с черным клинком и золотой рукоятью. Свободной рукой Малик ухватил нападавшего за рубаху и приставил кинжал ему к горлу. Тот рванулся, но высвободиться ему не удалось.

– Малик, это же я! Убери кинжал! – вскричал он, и Малик одновременно осознал две вещи: что он вцепился мертвой хваткой в свою старшую сестру Лейлу и что к его собственной шее прижато массивное лезвие копья.

– Отпустите ее, – сказал Страж. Сквозь высокий звон в ушах Малик слышал оглушительные удары собственного сердца. Он тут же отпустил Лейлу. Отметина забралась обратно под кожу. Он закрыл лицо ладонями, стараясь отдышаться.

Дыши. Будь здесь. Будь сейчас.

Он явно уже не находился внутри своего разума. Не сражался с Идиром за власть над своим телом. Не был во сне о далеком прошлом, где видел Карину. И не был спрятавшимся в углу мальчишкой, который молится всем богам, чтобы отец его в этот раз не нашел, хоть бы не нашел.

Он, с самого окончания Солнцестоя, лежит в больнице Ксар-Алахари. С его сестрами все хорошо. С ним относительно тоже, хотя это может быстро измениться, если Страж вдруг решит чуть сильнее надавить копьем на его шею.

Лейла взглянула на замершего под копьем Малика и резко сказала Стражу:

– Уберите оружие, вы его пугаете!

Если бы в Обуре, их родном городе, какой-нибудь эшранец позволил бы себе обратиться в подобном тоне к элитному зиранскому воину, его бы в лучшем случае наказали палками, а в худшем – казнили. Как видно, по сравнению с прошлыми временами их положение сильно укрепилось, потому что Страж только пристально посмотрел на Малика, затем кивнул и возвратился на свой пост в углу палаты. Лейла щелкнула языком и тихо произнесла несколько успокоительных слов, но Малик заметил, что она по-прежнему держит руки перед собой, как будто опасается, что он может в любой момент напасть на нее.

– Прости, пожалуйста, – хрипло сказал он.

– Не извиняйся. Не надо было тебя так резко будить. – Она скрестила руки на груди. – Все хорошо. Ничего страшного не произошло.

Но могло произойти. Поэтому в палате и находился Страж: не для того, чтобы защищать Малика от кого бы то ни было, а чтобы защищать кого бы то ни было от Малика. Вряд ли можно было осуждать Фарида и Совет за то, что они желали быть готовыми на случай, если Идир вдруг освободится, но это не означало, что Малику нравилось пребывать под круглосуточным наблюдением.

– Это был Царь Без Лица? – спросила Лейла. – Он пытается вырваться?

Пальцы Стража крепче сжали древко копья – только по этому незаметному движению можно было догадаться, что он их вообще слышал. У него через плечо была красно-серебряная перевязь – наверное, знак отличия либо принадлежности к определенной категории войск.

– Вроде того… – сказал Малик и, заметив обеспокоенный взгляд старшей сестры, тут же добавил: – Но у него ничего не получается, так что беспокоиться не о чем!

Чтобы удостовериться в этом, он обратил взор внутрь себя и попробовал на прочность преграду, отделявшую его от Идира. Стена держала хорошо, боль, мучившая его во сне, исчезла.

В отличие от Малика, Лейла не была улраджи, поэтому она не вполне понимала, что произошло, когда он впустил Царя Без Лица в свое тело. За те дни, что прошли после Солнцестоя, он не раз замечал, что Лейла смотрит на него так, будто ждет, когда злой дух разорвет Малика изнутри, освободится и переубивает всех вокруг.

И это было не так уж невероятно, как показало только что произошедшее.

Но им не придется долго тревожиться о том, что Идир вырвется на свободу, потому что именно сегодня Малик должен был начать обучаться магии улраджи. Под руководством Фарида он научится управлять магическими силами и сделает свой разум крепче, так что Царь Без Лица ни за что не сбежит.

Взгляд Малика упал на Надю: она мирно сопела на кровати подле него. Это хорошо: после возвращения из мира духов она вообще не смыкала глаз. Он первый раз с того момента видел ее спящей. Он подоткнул одеяло ей под подбородок, и она тихонько вздохнула.

Все, через что прошел Малик, все, чем он пожертвовал, – все искупал этот вздох. Вся пережитая им боль была не напрасной, потому что ему удалось вернуть свою сестру.

– Он больше никогда не причинит нам зла, – поклялся Малик, и в голове у него тут же вспыхнула боль.

Это мы еще посмотрим, маленький улраджи, – прошипел Идир. – Даже в наикрепчайшей стене можно найти слабое место.

Малика охватило нестерпимое желание расцарапать ногтями предплечье – старая привычка, появившаяся еще в детстве из-за того, что бурлящая в нем магия не находила выхода.

Но вместо этого он щелкнул плетеным каучуковым браслетом – тем самым, что подарил ему Тунде во время Солнцестоя.

Это все еще его разум. Он по-прежнему сильнее Царя Без Лица.

Наверное, на его лице появилась гримаса боли, потому что Лейла схватила его за запястье одной рукой, а другой дотронулась до кровоподтека, красовавшегося у него чуть ниже губ.

– А это откуда?

Отличный вопрос. Малик не знал, как рассказать Лейле о странном сне, где появилась Карина, не упоминая о том, что незадолго перед тем Царь Без Лица чуть не освободился из заточения.

И кроме того, он не хотел признаваться, что видел Карину во сне, – ведь в тот последний раз, когда они были наедине, он вонзил кинжал ей в сердце. И хотя он не сожалел об этом – на кону была жизнь Нади, – чувство вины, видимо, все же засело в нем, иначе с чего бы ему представлять в сновидении, как принцесса на него нападает.

Однако ее присутствие казалось таким осязаемым. Будто если он протянет руку, то сможет коснуться ее. А что, если… нет, такого не может быть. Он прекрасно умел ткать иллюзии, но никакая магия не может превратить сон в реальность.

– У меня был кошмар, и я прикусил губу, – сказал он. По-другому и быть не могло. Он случайно нанес себе травму во сне, а его измученный ум вообразил, будто Карина его ударила. Так и было, тут и думать нечего.

Чем больше Малик размышлял о Карине, о маленькой девочке-улраджи, о странно знакомом месте, которое он видел во сне, тем сильнее запутывались его мысли. Хотя он знал, что ему следует как можно лучше отдохнуть перед первым днем занятий с Фаридом, он еще долго просто сидел рядом с опять заснувшей Лейлой. Соседство Царя Без Лица было легче переносить в состоянии бодрствования, и Малик то прислушивался к дыханию сестры, то обращал внимание на ароматы трав, развешанных в палате от темного народца, то старался не замечать щекотки от перемещающейся по спине Отметины – все что угодно, лишь бы не думать о предстоящем дне и о том, каких усилий может потребовать от него обучение магическому искусству улраджи.

В таком положении и застал его Фарид, когда, чуть рассвело, вошел в больничную палату.

– Я не думал, что ты уже проснулся, – сказал наставник Малика. Выглядел он, как всегда, безупречно: волосы зачесаны в сторону волосок к волоску, фигуру облекал наичистейший, без единой складки кафтан, на лице нет и следа усталости, несмотря на то смятение, которое ему и всему Зирану пришлось пережить за те дни, что прошли с окончания Солнцестоя. Приблизившись к кровати, он даже не взглянул на замершего на своем посту Стража. «Интересно, каково это – всю жизнь не ведать страха перед вооруженными людьми?» – подумал Малик.

– Тебе хорошо спалось?

– Да, – соврал Малик. Лейла проснулась и мгновенно села на кровати. Как только она увидела Фарида, сонное выражение на ее лице сменилось настороженностью.

– Сегодня вы наконец перестанете держать его под замком? – резко спросила она, и Малик почувствовал, как краска приливает к лицу.

Он любил сестру всем сердцем, но сейчас ему стало стыдно за нее. Разве можно так грубо говорить с тем, кто к ним добр?

– Этот человек в один и тот же день воскресил мертвую девушку и устроил государственный переворот, – зло сказала она, когда Малик заявил, что собирается стать учеником Фарида. – Мы не знаем, на что он способен.

Но они также не знали, на что способен сам Малик, и именно поэтому ему необходимо пройти обучение у Фарида.

Бывший дворцовый камергер ответил на ледяной взгляд Лейлы кроткой улыбкой.

– Именно так. Я подготовил для вас троих новые покои, уверен, вы найдете их более предпочтительными, чем больничная палата. Если сегодня все пройдет хорошо, к вечеру мы вас в них переселим.

Малик не мог поверить своим ушам: личные комнаты для него и его сестер здесь, во дворце! Они и мечтать о таком не смели… погодите-ка.

– Что значит «если сегодня все пройдет хорошо»? – Малик, совершив над собой усилие, отстранился от сестер – он хотел выглядеть перед своим новым учителем сильным и уверенным в себе.

– Я объясню, когда придет время. Пойдем со мной – пока один. Сестры смогут присоединиться к тебе позже, – сказал Фарид. Оглянувшись на Лейлу, которая нахмурила брови, Малик последовал за ним. Недосып тут же дал о себе знать, но Малик справился с волной слабости и постарался не отстать от шедшего быстрым шагом учителя. – Но сперва еще кое-то, – добавил Фарид. – Тебе нужна другая одежда. Принцесса желает тебя видеть.

2. Карина

Почему из всех вероломных, сладкоречивых мальчишек в мире ей должен был присниться именно он?

– Гляньте-ка, принцесса наконец проснулась! – поддразнила девушку Деделе, когда Карина утром вышла на свет. Краешек солнца только показался из-за горизонта в сияющих волнах розового и голубого, – получается, Карина не так уж и проспала, но ее спутницы так бодро вышагивали по песчаной барже, что можно было предположить, что они на ногах уже несколько часов. Деделе остановилась на нижней палубе и проверила запасы провизии. Завязав сетку с тыквами-горлянками, она кивком указала на разбитые костяшки пальцев на левой руке Карины.

– Ты что, с гориллой не поладила?

– Плохой сон приснился, – проворчала Карина. И это уже стало обычным для нее – с того дня, как они сбежали из Зирана, ей только кошмары и снились. Только Карина смыкала веки, как оказывалась на возвышении, возведенном для третьего испытания, легкие наполнялись едким дымом, и Фарид – почти родной ей человек – предавал ее и, поправ Древние законы, воскрешал из мертвых ее сестру. Затем взгляд Карины встречался со взглядом Ханане – ненастоящей, неправильной Ханане, – и она с криком просыпалась. Поэтому за последние пять дней она в общей сложности не проспала и четырех часов.

Но сон в эту ночь отличался от предыдущих. События в нем не были связаны с воскрешением Ханане, и он казался более реальным – был похож на забытое воспоминание, хотя Карина не узнала ни девочек, присутствовавших в нем, ни деревни, где все происходило. Там был только один знакомый ей человек, и сейчас, вспоминая выражение лица Малика – как будто он хотел дотронуться до нее, – она жалела, что успела нанести только один удар.

– Я видела Малика, – выпалила Карина и тут же пожалела, что упомянула о нем вслух. Это подразумевало, что он ей небезразличен, – но ей до него абсолютно точно нет дела, особенно после того, как он попытался ее убить. Даже его имя ложилось на язык как-то не так, ведь во время Солнцестоя он назвался Адилем. Кто знает, может, его зовут и не Малик?

Однако на спутницу Карины ее признание, похоже, не произвело никакого впечатления. Деделе рассеянно присвистнула и бросила Карине веточку для чистки зубов.

– Этот сон точно можно обсуждать в присутствии ребенка? – спросила она, кивнув в сторону третьей участницы их путешествия. Афуа презрительно фыркнула. Она сидела, скрестив ноги, на верхней палубе; из ее ладоней струился фиолетовый свет, который впитывался в старое дерево баржи.

– Я не ребенок! – обиженно заявила она, хотя тембр ее голоса свидетельствовал об обратном. – Я все знаю о поцелуях и всяком таком.

– Это был не такой сон! – огрызнулась Карина и вцепилась зубами в веточку, решив ничего больше не рассказывать.

Обычно она спокойно воспринимала добродушное подтрунивание – да и, что греха таить, сама любила кого-нибудь поддеть, – но обычно она просыпалась во дворце, где толпа слуг готова была исполнить любое ее пожелание, а не под куском рогожи, от которой воняло так, будто ей укрывали дохлую свинью. Обычно она не была самым разыскиваемым беглецом в Сонанде и ей не приходилось ежеминутно ожидать, что ее таки настигнет какая-либо из многочисленных опасностей пустыни Оджубай.

Благодарить за такое положение вещей следовало Малика. Точнее его, Фарида и всех прочих изменников, из-за которых ей пришлось бежать из города – из дома, – поджав хвост, словно побитой собаке.

Карина рассеянно провела пальцем по тонкой линии посветлевшей кожи прямо над сердцем. Хотя Малик, нанеся эту рану, не причинил ей никакой физической боли, ее трясло от злости всякий раз, когда она вспоминала, как он заманил ее на крышу Храма Солнца с помощью образа ее погибшей сестры. Там он поцеловал ее, а в следующую секунду попытался убить.

И Фарид. Ее правая рука, брат по всему, кроме крови. Он хотел лишить ее жизни из мести за совершенное по неосторожности убийство, о котором она даже не помнила. И сейчас она отчетливо ощущала холод кандалов, защелкнувшихся на ее запястьях, и обжигающий жар пламени, из которого вышло чудовище с лицом ее сестры. Сердце Карины сжалось, когда она вспомнила тот момент, когда ее мертвая сестра сделала первый вдох. В тот момент мир, каким она его знала, перестал существовать.

Вдруг мощный шквал ударил в борт баржи, и она сильно накренилась. Три спутницы покатились по палубе.

– Карина! – воскликнула Деделе, а Афуа прижала ладони к палубе, стараясь с помощью магии выровнять корабль.

– Простите, я не нарочно! – крикнула Карина в ответ. Сжав зубы, она обратила взор внутрь себя, дотянулась до нити нкра, связывавшей ее с воздухом, и приказала ветру утихнуть. Баржа качнулась еще раз-другой под его порывами, а потом все затихло. Деделе пробормотала благодарственную молитву Эзебе-леопарду, ее покровителю, а затем налетела на Карину.

– Если ты не научишься управлять своими силами, то скоро здесь соберутся все Стражи, оказавшиеся в радиусе ста миль, – сказала она. – Для песчаных бурь еще слишком рано, так что они сразу поймут причину внезапного изменения погоды. Ты не должна использовать магию, пока мы не доберемся до Арквази.

– Я прекрасно это понимаю, – проворчала Карина. Деделе легко говорить, ей не приходится постоянно укрощать бурю, бушующую под кожей. Одна неверная мысль, одна неосторожная эмоция – и Карина могла заморозить их до смерти или сжечь молнией, как это произошло много лет назад с ее отцом и сестрой.

– Тебе надо больше заниматься дыхательными упражнениями, которые я тебе показала, – сказала Афуа. В ее голосе Карина уловила намек на утомление: Афуе пришлось за короткое время использовать слишком много магических сил. – Контроль эмоций – краеугольный камень магии завенджи, и он начинается с умения управлять дыханием.

Карина много лет занималась музыкой и умела управлять дыханием – умела очень хорошо, но сейчас они живы только благодаря этой девочке, так что ее слова следовало воспринимать всерьез. Карина послушно отошла на корму корабля, чтобы ее спутниц не сбил с ног случайный порыв ветра, если она вдруг потеряет концентрацию. Там она уселась, скрестив ноги и сложив руки на коленях. В начале медитации Афуа всегда обращалась к покровительствующему божеству. Карина решила последовать ее примеру.

– Слава тебе, Сантрофи, Ветром Рожденный, господь небес и всех, кто родился под твоей защитой. Слава тебе за воздух, наполняющий мои легкие, и за ветер, несущий к дому заблудшие в пустыне корабли. Помоги мне лететь по этому миру, подобно весенней грозе, и пусть твоя мудрость ведет меня через жизнь от первого до последнего вздоха.

Предполагалось, что в это мгновение на Карину должно было снизойти религиозное чувство, она должна была ощутить единство с живущей внутри нее магией и с даровавшим ее божеством и понять, почему люди верят в богов-покровителей до такой степени, что готовы отдать за них жизнь.

Но ничего не произошло и на этот раз. Почувствовав вместо связи с божественным знакомый укол разочарования, она открыла глаза.

Корабль преодолевал золотые дюны пустыни Оджубай, как он мог бы идти по настоящим морским волнам, – по крайней мере, так казалось Карине, которая никогда не видела моря. Как и все Алахари со времен Баии, она не могла проникнуть за магическую Преграду, защищавшую Зиран. Разрушение Преграды – это, наверное, единственное счастливое из всех последних событий. За тысячу лет никто из ее семьи, включая ее славную мать, не видел мира, лежащего за Преградой.

К сожалению, Карина не могла в полной мере насладиться свободой, поскольку бежала, спасая свою жизнь.

Позабыв о медитации, Карина провела большим пальцем по линии, где небо встречалось с землей. Где-то за этой линией остался Зиран. Интересно, сколько воинов Фарид отправил, чтобы поймать ее? Или у них приказ убить ее на месте? Принимает ли какое-либо участие в обсуждении его злодейских планов то чудовище, которое он сотворил из мертвого тела Ханане?

Налетел новый порыв ветра, и Карина, спохватившись, попыталась подавить воспоминание о рождении этой твари. «Мертвые – мертвы», – гласит Древний закон. Истинная Ханане умерла десять лет назад, что бы там ни воображал Фарид. То существо, которое выползло из огня, было ее сестрой настолько же, насколько Малик – другом.

Карина нуждалась в армии – и сопоставимой по силам с имевшейся в распоряжении Фарида. А единственным государством в Сонанде, которое могло по своей военной мощи сравниться с Зираном, было Арквази. И Карина переживала сейчас суровые дни и адские ночи путешествия по пустыне, чтобы добраться до Арквази: она надеялась на помощь его верховного властителя и Конгрегации, тайного сообщества завенджи, где Афуа научилась всему, что она знает.

Когда принцесса заручится поддержкой Арквази, она сможет потребовать обратно то, что по праву принадлежит ей.

Но ей не удастся заполучить армию, если она похоронит баржу в песке и даже не доберется до Арквази, так ведь?

Эта мысль заставила Карину с удвоенным усердием возобновить дыхательные упражнения. Однако на третьей неудачной попытке она сдалась и принялась просто смотреть на убегающую вдаль пустыню. Они находились уже значительно севернее Зирана, пустыня здесь была безжизненной. Все, что видела кругом Карина, – песок, камни, пересохшая потрескавшаяся глина, труп, снова песок… погодите-ка.

Карина протерла глаза. Но очертания лежащего тела не исчезли, и они не расплывались и не дрожали, как это бывает при мираже.

– Деделе! Афуа! – воскликнула она, почувствовав, как часто забилось ее сердце. – Мне кажется, я вижу человека!

В мгновение ока Деделе и Афуа оказались рядом с ней. Деделе сняла с пояса подзорную трубу и всмотрелась в даль.

– Пятна Эзебе, там что, мертвец?

Карина выхватила у Деделе подзорную трубу и приставила к глазу. Они были уже слишком далеко, чтобы можно было разглядеть детали, но она увидела, что тело на песке подбросило в конвульсиях.

– Он еще жив! Мы должны как-то ему помочь!

Деделе скривила рот и отобрала у нее трубу.

– Возможно, это ловушка. Какой-нибудь разбойник притворяется путником, попавшим в беду, чтобы заманить и ограбить доверчивых путешественников.

Карина и сама это понимала, но все же… в ее голове возник образ матери, падающей на землю.

– Надо, по крайней мере, проверить. Афуа, скорее!

Маленькая завенджи послушно сменила курс баржи. Как только корабль остановился, Карина спустилась по борту на песок и подбежала к лежащему человеку. Это оказалась пожилая женщина, годившаяся ей в бабушки. На ее морщинистой коже цвета умбры проступали темно-фиолетовые синяки. По песку за ней тянулись широкие борозды, говорившие о том, что она долго ползла, прежде чем совсем не обессилела.

– Вы меня слышите, атти? – спросила Карина, использовав ласковое обращение к пожилым женщинам, какое было принято в Зиране. Афуа поднесла к губам старухи мех с водой. Несколько пугающих мгновений она никак не реагировала, затем жадно стала глотать воду, но тут же закашлялась.

– Моя дочка, – прохрипела она, когда кашель наконец утих. – Пожалуйста, помогите, они забрали мою дочку!

– Кто забрал, атти? Что произошло? – спросила Деделе.

– Они пришли прошлой ночью и у-увели всех. Тех, кто сопротивлялся, они убили. Я притворилась мертвой, и они меня не тронули. – Она цеплялась за подол Карининого платья, но ее руки так ослабели, что он выскальзывал из них. – Дочка! Единственная моя! Они ее забрали. Я ее больше не увижу.

Старуха взвыла, как раненый зверь. Она упала бы на песок, если бы Карина ее не поддержала. Она не сказала, кто напал на их селение, но этого и не требовалось: всем в Зиране было известно, что в Оджубае действуют банды работорговцев. Эта пожилая женщина пережила их набег только благодаря помощи богов – или удаче, кому что по вкусу.

Оторвав взгляд от всхлипывающей старухи, Карина посмотрела на Деделе и Афуу. На их лицах было написано то, что чувствовала и она сама: сострадание и беспомощность.

– Мы должны что-нибудь сделать, – сказала она.

– Что именно? – спросила Деделе. – Отыскать работорговцев и вежливо попросить их вернуть ей дочь? В лучшем случае нас просто убьют. А в худшем – они тебя узнают, и тогда… – Деделе умолкла и бросила на старуху настороженный взгляд, но та, похоже, ничего не понимала от горя и истощения. Лишь благодаря изумрудного цвета платку, скрывавшему серебристые волосы Карины, старуха не узнала ее с первого взгляда. Но вообще-то такая маскировка никуда не годилась.

В словах Деделе был здравый смысл. И сама Деделе, и Афуа рисковали жизнью, чтобы вытащить Карину из Зирана, и снова рискуют ради того, чтобы доставить ее в Арквази. Какое право имеет она подвергать их еще большей опасности ради старухи, о которой ей ничего не известно – даже как ее зовут? Теперь Карине казалось, что лучше бы они просто проехали мимо нее, оставив умирать. А так они дали ей надежду только для того, чтобы тут же ее отобрать.

Но не только сострадание заставляло Карину размышлять о помощи старухе. Из головы у нее не выходили слова, которые сказал ей Малик в некрополе под Зираном.

А ты не думаешь о тех людях, которые каждый день погибают в пустыне, или о тех, которых убивают в Эшре по приказу властей Зирана?

Эти его слова вызывали в ней жгучий стыд – что тогда, что сейчас. Да, он предатель, он пытался ее убить – но он прав. Она никогда не думала ни об умирающих от жажды беженцах, ни о жертвах резни. Ей не приходилось этого делать, она просто не знала о них, обитая в своем алебастровом дворце. Бедствия простого народа были от нее так же далеки, как страдания героев сказок.

Даже сейчас она не испытала на себе самых тяжких последствий учиненного Фаридом государственного переворота. Когда ее подданные нуждались в ней больше, чем когда-либо, она просто сбежала. Несмотря на всю ее магию и высокое положение, она оказалась совершенно беспомощной, когда разрушился мир, каким она его знала.

Такой же беспомощной, как в тот день, когда погибли баба и Ханане.

И как в тот день, когда убили ее мать.

Рядом с баржей вновь загулял ветер. Что из нее за царица такая, если она не может спасти даже одну-единственную старуху?

– Если работорговцы не вернутся и не добьют ее, то ее сожжет сама пустыня, – тихо сказала она, и даже Деделе опустила глаза, представив, как разлагается в песке тело старухи. – Но если мы доставим ее в ближайшее селение, у нее появится шанс выжить.

Карина посмотрела на Деделе тем пронзительным взглядом, которым Пустельга пригвождала к полу самых упрямых оппонентов.

Наконец бывшая Избранница от знака Огня вздохнула.

– Примерно в часе езды отсюда есть маленькая деревушка под названием Тиру, – с неохотой сказала она. – Я сомневаюсь, что дотуда уже добрались вести о твоем побеге, так что там, я надеюсь, нас не ждут неприятности. Но после этого никаких остановок до самого Арквази.

Карина кивнула и помогла старухе встать на ноги. Скоро они продолжат путь к Карининому отмщению.

Но сначала заедут в Тиру.

3. Малик

«Принцесса желает тебя видеть», – сказал Фарид, как будто предлагал за рыбой на базар сходить. Как будто эта принцесса не была всего неделю назад высохшей мумией, завернутой в белый погребальный саван.

Ни сам Малик, ни его сестры Обряда Воскрешения не видели, но вокруг все только о нем и говорили. Вот и сейчас, приготавливая Малика к аудиенции у принцессы, слуги обсуждали это невиданное событие.

«Я слышал, Мвале Фарид держит принцессу в самой высокой башне, куда можно попасть только через дверь, которая отпирается хрустальным ключом. А ключ он носит на шее на цепи и никогда не снимает», – шептал один прислужник другому, пока они терли Малика мочалками в хаммаме.

«Под волосами у нее маленькие рожки, а кончики ушей острые, как у козы, – клялся второй, пока они облачали Малика в черный, расшитый золотом кафтан, стараясь не задевать его еще не зажившие раны. – А если слишком долго смотреть ей в глаза, то она заберет твою душу!»

Это, конечно, были все сказки и детские страшилки – Зиран полнился ими с самого начала Солнцестоя, а сейчас, по причине последних событий, их стало еще больше. Но если учесть, что со дня Воскрешения принцессу еще никто не видел и сказки эти успели упрочиться в умах, люди, наверное, даже разочаруются, если у нее не окажется копыт на ногах или еще какого-нибудь чудовищного изъяна.

Так размышлял Малик, пока Фарид вел его, запинающегося, куда-то в глубь дворца. Из-за сохраняющейся угрозы нападения – со стороны как внешних противников, так и тех, что были в самом Зиране, – местонахождение принцессы Ханане держалось в тайне даже от тех, кто жил во дворце, поэтому на глазах Малика была повязка, а сопровождали его только Фарид и Страж из больничной палаты.

Он быстро потерялся в череде поворотов и уже совершенно не представлял, в какой части дворца они находятся. Страж за спиной Малика тоже заставлял юношу нервничать. Каждый шаг Малика, отдающийся эхом от стен, напоминал ему о том, сколько мирных эшранцев убили зиранские воины.

Как будто ты сейчас не можешь сделать с ними то же самое, стоит тебе только захотеть.

– Замолчи! – едва слышно прошипел Малик, и тут же пальцы Фарида крепче ухватили его за плечо.

– Что-то не так?

– Н-нет, все хорошо! – Мысленно выругав себя за то, что попался на удочку Царя Без Лица, Малик щелкал браслетом до тех пор, пока на внутренней стороне его запястья не образовалась саднящая полоса.

Его утешало в этой ситуации только то, что нигде не было видно темного народца – и теней в том числе. Еще во время Солнцестоя, когда Малик впервые попал во дворец, он заметил, что что-то не дает потусторонним существам проникнуть в Ксар-Алахари. «Надо будет спросить Фарида, почему, после приема у принцессы», – подумал Малик.

Налево, направо, снова направо, затем вверх по лестнице, опять налево – и здесь наконец Фарид велел ему остановиться. В желудке у Малика взыграла желчь, когда кто-то объявил:

– Адиль Асфур, избранный от знака Жизни состязатель Солнцестоя, прибыл, ваше высочество.

Фарид снял с лица Малика повязку, и в неярком свете факелов юноша увидел перед собой обширный каменный зал, который, наверное, был древним уже тогда, когда крепость Ксар-Алахари только строилась. Одна стена зала полностью была занята развешанным по ней оружием: мечами, копьями и щитами. В центре зала располагалась неглубокая овальная арена, ее каменные стенки были испещрены выбоинами, некоторые из них сильно напоминали следы от гигантских когтей. Воздух пронзал резкий запах – будто здесь недавно затушили костер.

Больше Малик не успел ничего рассмотреть, потому что его взгляд упал на принцессу Ханане. Старшая сестра Карины сидела на возвышении в дальнем конце древнего зала, устроенном для наблюдения за происходящим на арене. Она посмотрела на него взглядом госпожи, оценивающей нового слугу, и Малика охватил страх. Он хотел подойти ближе и поклониться, но весь будто одеревенел, а его ноги будто приросли к полу.

Все слухи о ней оказались враньем: не было у нее никаких трупных пятен на коже и когтей на руках. Принцесса обладала неземной красотой, была примерно его возраста, и ее кожа светилась, словно обсидиан. Разрез глаз такой же, как у Карины, – косой, такая же мягкая линия подбородка и волосы с таким же серебряным отливом. Но на этом их внешнее сходство заканчивалось: где Карина была округлой и мягкой, Ханане была сухой и тонкой. Несмотря на разделявшее их расстояние, Малик заметил, что нос у нее усыпан очаровательными веснушками. Ее волосы падали вниз тяжелыми волнами, а не завивались в кудри, как у Карины. Даже неяркий пастельно-красный цвет ее платья отличался от чистых ярких тонов и простых орнаментов, предпочитаемых ее младшей сестрой.

И она была босая и без малейших следов копыт. По какой-то причине это поразило Малика больше всего – ведь Ханане восстала из мертвых, должна же быть какая-то отметина, свидетельствующая об этом. Но Малик видел перед собой лишь принцессу c царственной осанкой.

Полукругом по обе стороны от принцессы Ханане расположились члены Совета – но под ее пристальным взглядом Малику казалось, что кроме них двоих в зале никого нет. Принцесса подняла палец и сделала ему знак приблизиться.

– Значит, это ты одолел Царя Без Лица. – В голосе Ханане отсутствовала хрипотца, свойственная речи ее сестры, но слышались повелительные нотки, отбивавшие у человека, к которому она обращалась, всякое желание ей перечить. Малик задался вопросом, не тяготили ли Карину постоянные сравнения со старшей сестрой, но потом вспомнил, что ему это, вообще-то, должно быть безразлично.

Внутри его разума беспокойно заворочался Царь Без Лица.

Беги от этой нежити. Чем дальше, тем лучше.

В кои-то веки Малик был с ним согласен, но у него хватило самообладания не сбежать с аудиенции, данной ему особой царской крови.

– Да, ваше высочество, – ответил он.

– Фарид хорошо о тебе отзывался. Ты, вероятно, очень силен, если можешь удерживать в плену своего разума такое могущественное существо.

Малик решил не упоминать о том, что нынешней ночью дух чуть не вырвался на свободу.

– Я очень польщен вашим мнением обо мне, ваше высочество.

Принцесса Ханане окинула его взглядом, и у него душа ушла в пятки, хотя он постарался не показать этого.

– Мне говорили, ты способен ткать иллюзии?

Малик кивнул.

– Я могу создать зримый образ всего, что представлю у себя в голове.

– Создай что-нибудь для меня. Прямо сейчас.

Несколько мгновений Малик находился в замешательстве, а потом вспомнил, что покойная царица любила цветы. Может быть, ее дочь тоже к ним неравнодушна?

По жилам Малика разлилось живительное тепло – так согревает жар очага после многих часов, проведенных на холоде. Можно прожить тысячу жизней и не узнать этого ощущения. Оно возникало тогда, когда окружавшие его невидимые нити нкра превращались в чистую магию.

– Какие цветы вам больше нравятся? Красные? Голубые? Желтые с розовой серединой? – Взгляд Ханане смягчился, когда в воздухе перед ней возник цветок. Его лепестки поменяли цвет с насыщенного темно-красного на небесно-голубой, потом на солнечный желтый. Малику нравилось, что он может показать кому-то свое искусство, что кто-то может его оценить по достоинству. Он почувствовал себя увереннее.

– Это необязательно должны быть растения или неодушевленные предметы. Я могу соткать и животное, например…

– Сделай гориллу! – сказала Ханане. Малик хотел создать что-нибудь поменьше, – скажем, котенка, – но он выполнил просьбу принцессы. Она вскрикнула от восторга, когда горилла враскачку обошла трон и понюхала ее волосы, однако ее улыбка увяла, когда она попыталась погладить зверя, но ее рука, не встречая сопротивления, прошла через его голову.

– Твои иллюзии нельзя потрогать?

Краска прилила к лицу Малика.

– Пока нет.

Фарид, который уже некоторое время стоял рядом с троном принцессы, одобрительно кивнул своему протеже и сказал:

– Говорят, в старые времена жили ткачи сказов, которые могли создавать настолько сложные иллюзии, что человек мог целыми неделями голодать и в конце концов умереть с голода, думая, что все это время он вкушает изысканные яства. За все годы изучения тайных наук я никогда не слышал о том, чтобы кто-либо сохранил власть над своим телом после того, как в него вселилось потустороннее существо. Возможно, ты еще не освоил осязаемые иллюзии, но причину этого следует искать скорее в отсутствии надлежащего обучения, нежели в недостатке таланта.

Их слова были приятными на самом деле, но не объясняли, почему они собрались в зале, явно предназначенном для поединков. И Малик никак не мог отделаться от жути, накатывавшей на него рядом с нежитью. Сам факт, что принцесса Ханане сидела тут, ощущался так же, как если бы кто-то решил, что огонь больше не жжется, а север стал югом. В этом чувствовалась такая противоестественность, что у Малика волосы на затылке встали дыбом.

Но Фарид не казался встревоженным. Во взгляде, которым он смотрел на принцессу, светилась лишь ровная нежность, и Малик подумал, что, раз его ментора не беспокоит ее присутствие, ему тоже не следует так остро на него реагировать.

– Возможно, ты хочешь узнать, зачем мы вызвали тебя сюда, – сказала принцесса Ханане. – Сегодня первый День знака Воды в новой Эре Воды, и, согласно обычаю, в Храме Воды пройдет праздничная церемония для рожденных под Сизигией правящего в новой эпохе божества. Обязанности помощника Верховной Жрицы на этой церемонии должен исполнять Победитель Солнцестоя, но, поскольку местонахождение Избранного от знака Воды Адетунде по-прежнему неизвестно, они переходят тебе как к состязателю, прошедшему все испытания и занявшему второе место.

– Тунде пропал? – вырвалось у Малика. Что еще он пропустил за те пять дней, что валялся в больничной палате?

Впервые с момента его прихода в каменный зал заговорила Великая визирша Дженеба:

– Адетунде никто не видел с завершающего дня Солнцестоя. Мы считаем, что он мог покинуть город вместе с Кариной.

Это известие глубоко уязвило Малика, хотя он и не понимал почему. Ведь он знал, что у Карины с Тунде были отношения до того, как Малик пришел в Зиран. Тунде любил ее, и она, наверное, отвечала взаимностью, раз подстроила все так, чтобы Малику не достался главный приз Солнцестоя – ее рука.

И все же мысль о том, что они вместе сбежали из города, пробуждала в Малике какую-то темную, уродливую часть души, о существовании которой он до этого даже не знал.

Лоб Фарида пересекли морщины, лицо его выразило глубокое сожаление.

– Также возможно, что бедный Адетунде стал одной из многочисленных жертв вызванной Кариной бури. Но, как бы то ни было, пока его местонахождение остается неизвестным, ты единственный, кто имеет право исполнять его обязанности. Мы должны удостовериться, что ты справишься с этой задачей.

Малик проследил за взглядом Фарида и увидел, что в центре арены стоят три Стража: тот, что надзирал над ним в больничной палате, и плечом к плечу с ним еще двое. Ему все стало ясно.

– Так это проверка, – сказал он.

– Совершенно верно, – ответила принцесса Ханане. – Сегодняшняя Церемония Очищения – первое официальное событие, когда соберется весь двор, с тех пор, как меня… как я вернулась. Несмотря на то, что лично я не буду на ней присутствовать, очень важно, чтобы люди видели, что власти контролируют ситуацию в городе. А они увидят нечто обратное, если Царь Без Лица вырвется на свободу.

– А как же наши занятия? – спросил Малик Фарида, ненавидя себя за то, как предательски задрожал от страха его голос. – Разве вы не собирались научить меня именно тому, как избежать такого исхода?

– Малик, контроль – это основа всех методов обучения магии, – спокойно сказал Фарид. – Сегодняшняя проверка – это и есть твой первый урок. Выполни его, и твое учение продолжится. Но если ты потерпишь неудачу…

Намек был понятен: если они заподозрят, что Малик не в силах сдерживать Царя Без Лица, они убьют его. Все лишения, что он пережил, окажутся напрасными, если он не сможет убедить собравшихся здесь людей, что целиком и полностью контролирует свои магические силы.

Этого он не умел даже до того, как в его тело вселился злой дух.

– Царь Без Лица – чуть ли не самая серьезная опасность из всех, что угрожали Зирану с самого его основания, – сказала Великая визирша. – Поэтому Баия Алахари и закрыла ему доступ в город. Мы должны сделать все для того, чтобы этот злой дух не смог навредить нашему народу. Таким образом мы почтим ее память.

Малика пронзила острая игла ярости.

«Почтим ее память? – взревел Идир. – Знали бы они, чью память они собираются почтить! Из нас двоих чудовищем был не я…»

Малик представил, что запирает обосуме в каком-то далеком и темном месте, откуда его не видно, не слышно. Ярость утихла, но он чувствовал, что она затаилась где-то под кожей.

Наверное, на его лице отразился ужас, потому что Фарид выступил вперед и положил руки ему на плечи.

– Я понимаю твой страх, но не забывай, что однажды ты уже укротил Царя Без Лица. Я уверен, тебе достанет сил сделать это снова.

Раз Малик сам не верил в себя, ему оставалось только принять веру Фарида. В желудке у него тяжелым комом застыл страх, но он кивнул.

Фарид ободряюще сжал ему плечо, затем вывел на арену и возвратился к трону Ханане. Дождавшись, пока он займет свое место, принцесса сказала:

– Когда я отдам приказ, Стражи атакуют тебя. Ты не должен во время всего поединка применять магию, одновременно ты обязан держать в узде Царя Без Лица. – Карина указала наверх, и Малик заметил, что на выступе, опоясывающем зал для поединков на высоте двух человеческих ростов, изготовились к стрельбе не меньше полудюжины лучников. И целились они все в него. – Если ты выкажешь даже мельчайшие признаки потери контроля, то умрешь. Все понятно?

Земля будто ушла у Малика из-под ног, ведь то, о чем принцесса умолчала, пугало больше, чем то, что она сказала. После того, как умертвят его, убьют и его сестер. Им не позволят жить – они слишком много знают. Их жизнь тоже зависит от исхода этого испытания.

– Понятно, – прошептал Малик, и ему показалось, будто это сказал не он, а кто-то другой.

Принцесса кивнула.

– В таком случае, командир Стражи, начинайте.

Ее слова еще звенели в воздухе, а Страж с красно-серебристой перевязью уже летел на Малика. Тот едва успел подумать, что, оказывается, за ним надзирал сам командир всех Стражей Зирана, как на его ребра обрушился первый удар.

По телу Малика разлилась боль. Ему удалось увернуться от следующих двух ударов, но тем временем второй Страж оказался позади него. Его стопа врезалась Малику в спину. Он отлетел к каменным ступеням на краю арены и остался лежать. В глазах у него потемнело, поясница взорвалась болью – а вместе с болью вспыхнула и магия.

Неужели, Малик? Четыре удара, и ты уже на земле?

Малик глухо застонал. Магия бурлила у него в груди, он готов был соткать самые страшные ужасы, какие только можно было представить.

Но если он это сделает, то подпишет смертный приговор себе и своим сестрам. Малик успокоил поднявшуюся волну магии – от того, что могло превратиться в цунами, остался лишь ручеек. Он будет сдерживать магию до конца испытания.

Не успел Малик подняться на ноги, как командир отдал отрывистую команду двум другим Стражам. Те отступили, а командир, не спуская глаз с Малика, вытянул руку вперед, ладонью вверх. В центре ладони вспыхнули яркие оранжевые искры. Вращаясь, они слились в огненный шар, который он швырнул прямо в голову Малика. Тот едва успел увернуться от плотного пламени. Его разум отказывался верить в то, что только что произошло.

Стражи умели обуздывать нкра, подобно ему самому и Карине. Гвардейцы Зирана владели магией.

Но времени обдумать это у него не было – по всей арене начали вспыхивать языки пламени, и Малику надо было пошевеливаться, если он не хотел сгореть заживо. Он запетлял среди огненных столбов и вдруг всей грудью налетел на валун, появившийся там, где мгновение назад была ровная земля.

Командир вызвал огненный дождь, а второй Страж вздыбил землю у Малика под ногами, так что ему некуда было ступить. Он запрыгал через ямы, одновременно уклоняясь от летящих сверху огненных капель. При этом он по-прежнему уделял часть своего сознания для контроля за путами, удерживающими от побега Царя Без Лица. И тут его сбила с ног мощная струя ледяной воды – это вступил в схватку третий Страж.

«Почему ты это все терпишь? – спокойный тихий голос Царя Без Лица пробился сквозь бушующий вокруг Малика хаос. – Перестань убегать. Сражайся».

Магические узы, удерживающие обосуме, натянулись до предела. Сейчас Малик не мог укрыться в лимонной роще и восстановить душевные силы – он должен был противостоять непрекращающемуся натиску земли, воды и огня. А средство, способное остановить этот натиск, было так легко использовать. Одна иллюзия, настоящая иллюзия, – и все закончится.

Давление магии внутри него стало нарастать, и мысленным взором он увидел, как Царь Без Лица рвет ослабевшие путы: да, вот так, еще немного…

– Нет! – с отчаянием, словно загнанный в угол зверь, вскричал Малик и укусил себя за руку. Рот наполнился металлическим вкусом крови, и вместе с болью к нему вернулась ясность мысли. Он вновь полностью контролировал собственный разум. Обосуме взревел от ярости, но узы его держали. Перед мысленным взором Малика предстали лица сестер.

Он справится – ради них, он это сделает.

Время превратилось в вихрь огня, воды и земли. Оно медленно, по-черепашьи двигалось вперед, а Малик прилагал все усилия, чтобы магия горела лишь в самой глубине его существа. Все мысли покинули его, в голове осталась лишь стальная решимость пройти через все ради спасения сестер.

И наконец, спустя, кажется, вечность – хотя вряд ли испытание длилось больше часа – принцесса Ханане крикнула:

– Достаточно.

Стражи вмиг встали навытяжку, словно марионетки, подчиняющиеся руке кукловода. Стихии улеглись, после боя осталась только неровная, залитая водой и обожженная арена. Малик упал на колени, обратил взор внутрь себя и проверил узы.

Они выдержали. Он прошел испытание.

Стражи подняли его с земли и отвели к возвышению, откуда принцесса Ханане наблюдала за поединком. В ее взгляде читалось большее уважение, чем при его появлении перед испытанием.

– Твоя выдержка производит впечатление. Очевидно, что…

Принцесса замолчала, лицо ее вдруг выразило замешательство. Она вскочила на ноги и схватила Малика за руку – левую, именно за нее Малик укусил себя во время схватки. Малик вздрогнул, но она этого даже не заметила.

– Этот браслет, – сказала она в растерянности, – откуда он у тебя?

– От Тунде. Он подарил мне его во время Солнцестоя, – ответил Малик.

Взгляд принцессы затуманился, она схватилась за грудь той рукой, что не сжимала запястье Малика мертвой хваткой.

– Тунде… пропавший Избранный. Да, Тунде… Этот браслет… Отчего-то он показался мне знакомым.

Принцесса Ханане застыла на месте, и Малику показалось, что в ее глазах промелькнуло такое выражение, будто она что-то почти вспомнила. Фарид положил руку ей на плечо, и она отпустила Малика.

– Не беспокойтесь об Адетунде, ваше высочество. Мы расследуем его исчезновение, – сказал Фарид, и напряжение понемногу ушло из тела принцессы. Обратившись к Малику, он сказал: – Ты великолепно показал себя сегодня. Я бы не смог выбрать лучшего ученика. Стражи отведут тебя в больницу, чтобы ты мог забрать сестер. Оттуда вас препроводят в отведенные вам комнаты. Потом я сам приду за тобой, и мы отправимся на церемонию.

В голосе Фарида сквозила спокойная доброжелательность, но Малик почувствовал укол досады оттого, что его так быстро отослали прочь после всего, через что ему пришлось пройти. Он доказал, что даже в самых сложных условиях может смирять могущественного духа. Разве это не достойно восхищения?

Но внимание его наставника целиком принадлежало принцессе, он шептал ей на ухо что-то успокаивающее. Малику ничего не оставалось, кроме как последовать за стражами прочь из зала для поединков. Он бросил последний взгляд на Фарида. Тот продолжал что-то тихо говорить Ханане, и лицо его выражало такую нежность, что у Малика защемило сердце.

Никто никогда не смотрел на него так: как будто одно твое существование делает мир лучше.

И, скорее всего, никогда не посмотрит.

4. Карина

В деревне Тиру было что-то странное. Карина почувствовала это в ту минуту, когда силуэты сонных домиков появились на горизонте. Во второй раз это ощущение возникло у нее тогда, когда они вошли в деревню.

Слишком уж она была опрятной. Чересчур чистые грунтовые улочки, пересекавшиеся под прямым углом, чересчур свежая краска орнаментов на стенах, чересчур новые каменные дома – как-то это все не вязалось с обликом крохотной деревушки на караванном пути. Но, возможно, она несправедлива к крохотным деревушкам; только потому, что остальной мир – не Ксар-Алахари, ему не обязательно быть неприглядным. Но все же Карине казалось странным, что селение, состоявшее из караван-сарая, пыльного рынка и дюжины домов, могло поддерживаться в таком прекрасном состоянии.

Однако эту загадку можно отложить на потом. Вначале им нужно найти кого-то, кто мог бы позаботиться о Фатиме.

– Да благословит вас обеих Великая Мать, – простонала старуха. Они медленно шли по главной улице Тиру – быстро не получалось, потому что Карина и Деделе вели старуху под руки. Благодаря магии Афуы баржа двигалась быстро, и они прибыли в деревушку раньше, чем досюда добрались вести о Каринином побеге. Отряды воинов, отправленных на поиски принцессы, еще не заполнили улицы. Некоторые дома тут еще даже были украшены к Солнцестою. При взгляде на них у Карины защемило сердце.

– Это самое малое, что мы можем для вас сделать, атти, – ответила она и перехватила руку женщины, чтобы взять на себя больший вес и идти хоть немного быстрее. Хотя волосы ее были заплетены в аккуратные косички и спрятаны под платок, а эмблема Сизигии Ветра скрыта намотанным вокруг кисти куском ткани, она не чувствовала себя в безопасности. Со дня переворота она впервые вышла из пустыни и, медленно бредя по улице, невольно искала в лицах прохожих признаки предательства. Кто этот пастух, доящий овец, – друг или враг? А торговец пряностями – останется ли он верен ей или переметнется к Фариду? Кто здесь придет ей на помощь, а кто отправит на верную смерть, как только представится такая возможность?

Как бы Карине ни было не по себе в этой деревне, она не могла бросить Фатиму посреди улицы. Надо было хотя бы найти ей ночлег. Карина нужна была целому народу – и покинула его. Но хотя бы эту старуху не оставит.

Когда они наконец доплелись до караван-сарая, Деделе сказала Карине:

– Ты оставайся здесь, а я пойду попробую устроить ее на ночь. И ради любви Великой Матери, ни с кем не заговаривай.

Деделе исчезла за деревянными воротами постоялого двора, а Карина и Фатима остались стоять в тени чахлой пальмы. Еще на корабле они решили, что Афуа в деревню не пойдет, будет сторожить их средство передвижения. Солнце неуклонно ползло к зениту, и Карина, как могла, стирала пот со лба старухи. Если бы она лучше умела управлять своими магическими силами, то, наверное, могла бы сделать воздух чуть прохладнее. Но с таким контролем, как у нее сейчас, лучше даже не пробовать.

– Еще немного потерпите. Скоро мы найдем место, где вы сможете отдохнуть, – сказала она. Фатима, превозмогая слабость, посмотрела на нее.

– Ты… так мне его напоминаешь…

– Кого, атти?

Старуха снова застонала.

– Но его больше нет. А теперь и мою дочь забрали эти чудовища. Лучше бы они забрали меня! Да зачем я им нужна. Котоко, дочка!

Фатима принялась плакать, и Карина обняла ее – больше для того, чтобы заглушить всхлипывания, чем для утешения. Он хотела приободрить ее, но вдруг услышала:

– Я тебе верно говорю! Бурю, которая разразилась в последний день Солнцестоя, вызвала ведьма!

У Карины кровь застыла в жилах.

Глубоко вздохнув, чтобы успокоить колотящееся сердце, она быстро огляделась и увидела, что сказал это одетый в лохмотья старик с бородой. От него так несло пальмовым вином, что запах долетал до Карины. Язык его заплетался. Сопроводив свои слова резким жестом, он случайно смахнул несколько фигур со стоявшей перед ним игровой доски.

– Откуда такой сильной буре взяться в это время года? Ведьма это была, тут и думать нечего.

Карина закусила губу. Если люди уже стали подозревать, что буря над Зираном не природного происхождения, то ей грозит бо́льшая опасность, чем она думала. Деделе была права – зря они завернули в Тиру. Надо немедленно убираться отсюда, пока «ведьму» не раскрыли. Если так пойдет и дальше, ее грандиозные планы отмщения могут не воплотиться в жизнь.

Однако в ответ на речи старика его собеседник, крепко сбитый, похожий на наймита мужчина, только громко рассмеялся. Кажется, лет ему было не больше, чем Фариду, но руки его были испещрены многочисленными шрамами, а лицо обветрено: условия его жизни были явно не как у зиранских придворных.

– Конечно, это была ведьма, повелевающая небесами, кто же еще? А еще, ты знаешь, принцесса Карина – моя двоюродная бабка! – просипел он.

– Не слишком ли ты глубоко залез в бутылку с пальмовым вином, если начал верить в детские сказки?

– Насмехаться над сверхъестественными силами – готовить себе погибель, Каракал, – сказал пьяница.

– Я не питаю к сверхъестественным силам ничего, кроме искреннего уважения – уважения, которое может неизмеримо вырасти, если они избавят меня от необходимости лицезреть твое бородатое лицо. – Мужчина, названный Каракалом, поставил упавшие фигуры на место и постучал пальцем по доске. – Твой ход, старик.

Карина облегченно вздохнула. Не похоже, что старик был шпионом, подосланным Фаридом: ведь он не смог убедить собеседника – не блистающего умом, судя по его виду, – в своей правоте. Он даже не знал, что тех, кто использует магию, называют вовсе не ведьмами, а завенджи и улраджи. Но в конце концов вести о том, что на самом деле случилось на Церемонии Закрытия, доберутся и до этого не самого шумного уголка пустыни.

Пьяница оказался гораздо более искусен в игре, чем в споре, и вскоре его фигуры полностью окружили фигуры Каракала. Они играли в «Четырех друзей». Названием своим эта требующая сообразительности игра была обязана сказке о том, как четыре волшебных существа вызвали гнев Великой Матери. Карина рассеянно отогнала муху и думала уже о том, не пойти ли в караван-сарай проверить, как там Деделе, когда в бородатого пьяницу врезался какой-то паренек.

– Ой, дяденька, извините! – воскликнул он и бросился поднимать старика. В возникшей суете никто, кроме Карины, не заметил, как Каракал сделал быстрое движение пальцем. Миг – и две фигуры на доске поднялись в воздух и поменялись местами.

Спустя три хода игра закончилась победой Каракала. Старик выругался про себя, отсчитал Каракалу несколько монет и ушел восвояси. Карина не могла прийти в себя от изумления. Что этот наймит только что сделал? Он что…

– Карина!

Карина резко обернулась. Ее ладонь уже лежала на рукояти короткого кинжала, одолженного ей Деделе, – но это была Афуа. Путаясь в джеллабе и поддерживая рукой сползающий на лицо капюшон, она со всех ног бежала к Карине.

– Я же говорила тебе, чтобы ты не называла меня на людях настоящим именем… – прошипела Карина, но Афуа ее перебила:

– Сюда направляется отряд зиранских воинов. Я заметила их с баржи и прибежала. Они с минуты на минуту будут здесь!

Обычно невозмутимая Афуа дрожала с головы до пят. Глядя на нее, Карина невольно представила, как в голове девочки вьются воспоминания о том времени, что она провела в темнице Зирана. На язык Карине просилось множество бранных слов, но она молча махнула Афуе и Фатиме, чтобы они шли вместе с ней в караван-сарай.

Во дворе караван-сарая было людно. Торговцы предлагали товары путешественникам со всех концов Сонанде. Деделе стояла у одного из торговых лотков и торговалась за мешочек папайи. Карина, стараясь ничем не выдать своего волнения, подошла к ней сбоку.

– Афуа заметила рядом с селением зиранских воинов. Нам надо уходить, прямо сейчас, – проговорила она сквозь сжатые зубы.

Надо было отдать Деделе должное: не подав и виду, что что-то случилось, бывшая Избранница от знака Огня расплатилась за фрукты, и они с Кариной отошли от прилавка. Только тогда она дала волю злости:

– Я тебе говорила, что не надо сюда ехать…

– Знаю, знаю. Ты оказалась права, а я нет. Может быть, попробуем избежать поимки, чтобы ты и завтра смогла напомнить мне о своей правоте?

– А как поступим с Фатимой?

Карина взглянула на старуху, и сердце ее сжалось.

– Мы ничего больше не можем сделать, атти. Простите, нам надо идти.

Старуха слабо кивнула. Карине стало худо от собственной трусости. Она и ее спутницы направились к выходу, но выйти со двора караван-сарая не успели: в воротах замелькали красный и серебряный цвета.

Цвета царского войска Зирана.

Они быстро спрятались за пустующим прилавком. Во двор зашли несколько дюжин зиранских воинов. Что-то в этом было не так – Карине ничего не было известно о каком-либо значимом скоплении войск возле Тиру. Неужели так быстро добрался сюда один из поисковых отрядов, посланных Фаридом за ней?

Но еще более странным, чем присутствие здесь этих воинов, было то, что они привели с собой большую группу людей, в основном женщин и детей. Почти все они были одеты в лохмотья. Фатима сдавленно вскрикнула.

– Это они! – воскликнула она. Белки ее глаз, блестевшие от страха, резко выделялись на фоне темной кожи. – Это они забрали у меня дочь!

Деделе зажала рот старухи ладонью – не хватало еще привлечь внимание вояк. Карина перестала что-либо понимать. У нее голова шла кругом. Зиранские воины не могут заниматься работорговлей! Ее мать этого бы не потерпела. Деделе с жалостью посмотрела на нее.

– На самом деле это не такое уж редкое явление. Скорее всего, именно таким способом и разбогатело это селение. Работорговля – единственный способ для маленького городка заработать хорошие деньги, если он находится вдали от крупных торговых путей. Тут меньше любопытных глаз, и никто не может помешать царским войскам заниматься такой «деятельностью».

Воздух над ними наэлектризовался – Карина начала злиться, и вместе с гневом в ней пробуждалась магия.

– Мы должны вмешаться!

– Их в пять раз больше, чем нас! В лучшем случае они нас просто прирежут за то, что помешали им вести дела. В худшем – они поймут, кто мы, и приволокут прямо к Фариду. – Деделе смотрела на происходящее с не меньшим отвращением, чем Карина, но предъявлять претензии работорговцам не собиралась. – Если хочешь выбраться отсюда живой, лучше притворись, что ничего не видела.

Притвориться, что ничего не видела? Как такое возможно, если все ее предки вели непримиримую борьбу с работорговлей?

Бездействие перед лицом такого явного зла противоречило всем жизненным установкам Карины. Но с другой стороны… Деделе права. Если они погибнут в схватке с этими воинами, кто поднимет восстание против Фарида? Придет день, и у нее в руках окажется достаточно власти, чтобы остановить подобное насилие над человеком раз и навсегда.

Но все же Баия Алахари что-нибудь предприняла бы в ее ситуации. И ее мать не стала бы отсиживаться за деревянной перегородкой.

Но Карина не была ни знаменитой прародительницей рода Алахари, ни собственной почитаемой подданными матерью. Она была всего лишь принцессой без царства, без власти и без способности помочь кому-либо, кроме себя самой. И несмотря на то, что чувство вины, словно нож, кололо ей грудь, она успокоила магию и сделала единственное, что могла.

Стала ждать.

5. Малик

– Поверить не могу, что они такое с тобой проделали! – Резкость интонаций Лейлы контрастировала с той нежностью, с какой ее пальцы перебирали волосы Нади. – Ты ведь мог погибнуть!

Возможно, Малик и ответил бы, если бы в этот момент он мужественно не терпел боль. Попробуй не дернуться, когда портниха больно колет тебя острыми иголками, прямо на тебе сшивая части праздничного наряда для церемонии Дня Воды. Тяжелая, гладкая, похожая на шелк синяя ткань с орнаментом лежала на его груди и плечах, подчеркивая их ширину. Да, в таком кафтане особо не посутулишься. Малик вынужден был признать, что раз-другой потерпеть укол иголкой – небольшая цена за этот наряд, учитывая, что он стоил столько, что, если его продать, можно было бы на целый год обеспечить едой все население Обура.

И все это принадлежало им: украшенная драгоценными камнями одежда, просторные богатые комнаты, слуги, выполнявшие каждую их прихоть еще до того, как она будет озвучена. Малику казалось, что он никогда к такому не привыкнет, даже проживи он во дворце всю оставшуюся жизнь.

Когда портниха наконец заменила иглы настоящим швом и, в качестве последнего штриха, перепоясала Малика жемчужным поясом с ярким золотым подвесом, она отступила на шаг назад, скромно сложила руки и сказала:

– Избранник Адиль, все готово. Если вам что-то не по нраву, я прошу вас, укажите мне на изъяны, и я мигом все переделаю.

Малик никак не мог свыкнуться и с этим – с каким почтением теперь обращались к нему люди. Никто бы не опускал глаза при беседе с ним, если бы они знали, что он всего лишь нищий паренек из Эшры.

– Наряд чудесен, благодарю вас, – ответил он. На лице у Лейлы было написано, что она многое еще хотела бы сказать, но сдерживает себя при посторонних. – Не могли бы вы теперь оставить нас, пожалуйста?

Портниха растерянно моргнула. Малику потребовалась целая секунда на то, чтобы вспомнить, что знать никогда не просит – она всегда приказывает. Но, быстро сообразив, чего от нее хотят, женщина попрощалась зиранским жестом уважения – приложила три пальца сначала к губам, затем к сердцу – и поспешила из комнаты. Стараясь не испортить наряда, Малик осторожно опустился на диван напротив другого, где Лейла заплетала Наде косы, и поморщился: полученные утром травмы давали о себе знать.

– Я не думаю, что мне грозила настоящая опасность. Если бы меня хотели убить, было бы логичнее просто перерезать мне горло, пока я без сознания валялся в больнице, – сказал он.

Лейла нахмурилась еще больше, расчесывая гребнем с каменьями особенно упрямую прядь Надиных волос.

– Что это за учитель такой, который бросает ученика в львиное логово, еще ничему его не научив? Кроме того, Фарид однажды уже воспрепятствовал тебе в использовании магии. Если они так озабочены, чтобы ты мог собой управлять, почему бы ему при необходимости не делать этого снова – до тех пор, пока не завершится твое обучение?

В словах Лейлы был смысл: насколько знал Малик, Фарид мог в любой момент отсечь его от нкра, как он сделал это во время первого испытания, когда Малик пытался убить Карину на Пальцах Вдовы. В этом случае у Малика сейчас было бы чуть больше ребер, которые бы не ломило от боли.

– Твои способности, Малик, – это дар – и даже не просто дар, а наследие, – сказал ему Фарид. Он нагнал его и стражей у самой больницы, когда те уже сняли с глаз Малика повязку. После избиения Малику было так худо, что дворцовый камергер практически внес его в его палату. – От богов и царей через твоих предков они перешли к тебе. После обучения под моим руководством ты станешь несравненным улраджи.

Малику никто никогда не говорил, что он может достигнуть в жизни чего-то значительного. Раз он собирается стать учеником этого человека, то должен принять за аксиому, что все, что делает его наставник, он делает ради его блага, даже если с первого взгляда это не очевидно.

– Смысл испытания состоял в том, чтобы убедиться, что я способен самостоятельно сдерживать Царя Без Лица. Какой в нем был бы прок, если бы Фарид делал это за меня. И кроме того, не может же он каждый день тратить на меня магическую энергию. У него других дел полно.

Взгляд Лейлы упал на повязку, скрывавшую следы зубов самого Малика.

– И все равно это ужасно жестоко. Могли бы хотя бы заранее предупредить, что ли. Им-то себя за руку кусать не пришлось.

Малик не мог не оценить то, как его сестра старалась понять, что с ним происходит. После Солнцестоя их разговоры больше не заканчивались, как раньше, тем, что она говорила ему, что он все сделал не так. Само по себе это было неплохо, но он не знал, как объяснить ей, что боль – это иногда единственное средство, что позволяет ему держать себя в руках.

– Что было, то прошло. Главное, что Совет мне теперь доверяет и нашему положению здесь ничто не угрожает.

Лейла взглянула на него так, будто хотела еще что-то сказать, но лишь покачала головой и, помолчав, спросила:

– А ты рассмотрел принцессу? Как она выглядела?

Малик подумал о девушке, сидевшей на троне перед ареной, о том, как все ее непроницаемое самообладание вдруг улетучилось – и из-за чего? Из-за каучукового браслета.

– Ничего необычного в ней не было, – сказал он. – С виду и не скажешь, что она вернулась с того света.

Лейла вздохнула.

– Ну, помолимся Патуо, чтобы пути наши больше никогда не пересеклись. Как будто нам не хватает магических иллюзий и злых духов. Ожившая мертвая принцесса – это для нас слишком. – Она воткнула последнюю шпильку с рубином в сложный узор из кос, который она создала на голове Нади. – Готово! Нравится?

Надя посмотрела на себя в зеркало, но ничего не сказала. Ее брат и старшая сестра обменялись встревоженными взглядами. Возвратившись из мира духов, их сестренка никак не могла прийти в себя. Никаких физических отметин на ней не осталось, но она что-то видела по ту сторону – она не могла или не хотела сказать, что именно, – и это изменило ее изнутри.

Проследив за тем, чтобы его лицо не выражало испытываемой им тревоги, Малик присел перед ней на корточки.

– Знаешь, что мне напомнил цвет твоего платья? Нашу курицу Маргаритку.

Перед Надиными глазами появилась белая, чуть рябая курица, которую создал Малик. С тихим кудахтаньем она прошлась по комнате туда-сюда. В былые времена Надя запищала бы от восторга, увидев такое зрелище. А сейчас она просто смотрела на переваливающуюся с ноги на ногу курицу без всякого выражения на лице.

– Я хочу домой, – сказала она. Малик распустил иллюзию, и курица исчезла. Малик прижал Надю к груди, не в первый раз удивляясь, какая же она маленькая. Лейла опустилась на колени, чтобы быть к ним поближе. – Хочу к маме и нане.

Лицо Лейлы скривилось – она никогда не плакала при Наде, но сейчас была очень к этому близка. Хотя на ней было небесно-голубое платье – ничуть не хуже, чем белое Надино, – она надела выцветший темно-синий шарф, который был с ней на протяжении всех их скитаний. Лейла никуда без него не выходила, несмотря на то, что могла сейчас купить сколько угодно более красивых шарфов. Малик понимал желание Лейлы сохранить хотя бы частичку прошлой жизни, пусть жизнь их и была не сахар.

Со всеми своими нарядами и украшениями Зиран никогда не станет для них домом, свой дом они потеряли. И Малик не мог позволить себе слишком много думать о прошлом – ведь тогда они никогда не выберутся из-под его обломков. У них нет иного выхода, кроме как идти вперед, а делать они могли это только под покровительством Фарида.

– Ничего, все наладится, – пообещал он. Кому он это сказал: Наде, Лейле или самому себе – он не знал. Он понимал только, что эту клятву нельзя нарушить.

Какая бы жизнь их ни ждала, она будет лучше, чем то, через что они прошли.

Не отрываясь от его груди, Надя слабо кивнула. Она по-прежнему как будто смотрела на что-то видимое только ей. Лейла первой отстранилась от них и спросила:

– Ну что, ты готов к церемонии?

– Наверное.

В конце концов, это же просто обряд. Его не может ждать что-то плохое.

* * *

Оказалось, что может. Еще как.

– Ваше участие в сегодняшней церемонии – большая честь для нас, Избранник Адиль. – Жрица Воды вела Малика по украшенным ракушками переходам ее храма. – Я уверена, Сусоно и другие боги приветствуют вас.

Малик молча кивнул – боялся, что, если откроет рот, его вырвет. Он понял Фарида так, что это будет не слишком важное мероприятие, на которое придут, ну, может быть, пятьдесят человек. Но на нижнем этаже Храма Воды собрались уже сотни, и каждую секунду народу прибавлялось. Тысяча глаз будут следить за каждым движением Малика и сравнивать его с Тунде.

Жрица Воды стала объяснять, в чем конкретно заключаются его обязанности на церемонии, но с таким же успехом она могла обращаться к пальмовому пню: он не запомнил ровным счетом ничего. Он ответил какими-то подобающими случаю словами – что-то вроде «я приложу все усилия к тому, чтобы достойно возвестить о новой эре». После этого жрица оставила его, и он почувствовал себя так, будто ждал, что с минуты на минуту будет погребен под обрушившимися на него стенами храма.

«Я не понимаю, как функционирует твой разум, – сказал Идир, когда перед глазами у Малика появились черные пятна. – На прошлой неделе ты противостоял чудовищам и богам, а тут внезапно развалился из-за необходимости выступить перед горсткой людей».

Малик и сам не знал, почему в его мозгу вполне безобидные, не несущие угрозы для жизни вещи разрастались таким образом, что вызывали вселенскую тоску. Ему… ему надо выйти отсюда. Это все какая-то ошибка.

Фарид предупредил его, что использовать магию следует только в случаях крайней необходимости, но это и была крайняя необходимость. Он быстро соткал две иллюзии: собственный пустой образ, чтобы он ждал возвращения Жрицы Воды, и покрывало невидимости, которое он накинул на себя. Покончив с этим, он выскользнул из комнаты и тихо прокрался мимо приставленных к нему караульных. Его уход заметили только несколько странного вида жуков, сиротливо пристроившихся на перилах лестницы.

От запахов, витающих в Храме Воды, у Малика кружилась голова. Слишком сильные ароматы курений, кувшинок, морской соли – и все это одновременно. Он как будто погрузился на дно океана. Надо вдохнуть свежего воздуха. Выйти наружу.

Но чтобы выйти из храма, нужно было пробраться через толпу прихожан, и хотя они не могли его видеть, желудок Малика скручивался узлом из-за их многочисленности. Они толпились вокруг небольших фонтанов и совершали предмолитвенное омовение. В воздухе висело напряжение, люди, бросая по сторонам настороженные взгляды поверх поднятых рук, перешептывались о состоянии дел в Зиране после Солнцестоя.

«Говорят, Адетунде сбежал с принцессой Кариной».

«Сегодня здесь будет Избранник от знака Жизни. Как он выжил, ударив себя кинжалом в сердце? Может быть, он тоже колдун?»

«К сожалению, Фарид больше времени и внимания уделяет принцессе, чем управлению городом».

Каждая фраза была для Малика как укол иголкой. Если бы Фарид был здесь, вряд ли такие разговоры происходили бы. И, может быть, он бы подсказал, где здесь можно остаться одному на пять минут. Но Фарид действительно находился во дворце вместе с Ханане, решив пока ограничить свои появления на публике.

Вдруг Малик оказался в огромном зале, где располагались несколько неглубоких длинных бассейнов. Он сел на пол, опершись спиной о борт одного из них, и попробовал снова начать дышать. В отличие от Ксар-Алахари, Храм Воды не был защищен охранными заклинаниями от темного народца, поэтому его окружили тени, глядя на него белесыми глазами.

– Уйдите, – простонал он. – Пожалуйста, хоть на один день оставьте меня в покое.

Как и всегда, тени оставили без внимания его мольбы и подступили еще ближе. Малик сосчитал до ста, затем от ста до одного, затем опять до ста. Попытался припомнить все, что с ним когда-либо происходило хорошего: проведенные в полях дни, когда он пас овец в Обуре; тихие вечера, когда он помогал нане готовить ужин; танец с Кариной, когда на протяжении целой песни ему казалось, что они с ней на одной стороне.

Паника медленно рассеялась, оставив после себя тупую головную боль. Малик вздохнул.

Вон та девушка уже довольно долго на тебя смотрит.

Голос Идира вывел Малика из задумчивости. Идир не обманул: девушка примерно его возраста стояла в дверях зала с бассейнами и глядела на него. Она обернулась через плечо, и то, что она увидела, заставило ее подбежать к Малику и усесться рядом с ним.

– Я прошу прощения за навязчивость, – задыхаясь, сказала она, – но не могли бы вы притвориться, что вы полностью и безвозвратно очарованы мной?

Малик удивился, но кивнул. В дверях появилась немолодая женщина, и девушка поджала губы.

– Боги на небесах, пришла-таки. Быстрее, засмейтесь, как будто я сказала что-то уморительно смешное.

Малик послушался. Когда женщина нашла их взглядом, девушка положила руку на локоть Малика и наклонилась к нему, так что он смог рассмотреть красные нити, вплетенные в ее уложенные волосы.

– А теперь сделайте вид, будто мы поглощены увлекательной беседой. Она не осмелится ее прервать. – Девушка пахла кожей и чернилами – приятный запах, напомнивший Малику о тех нескольких книгах, которые были у них в семье. – Если мать увидит, что я нахожусь в обществе симпатичного мужчины, она наверняка до самого вечера не будет мне докучать.

Краска прилила к лицу Малика – его еще никогда не называли симпатичным. Мать девушки посмотрела на них с одобрительной улыбкой и вышла из зала. Как только она скрылась из виду, девушка отстранилась от Малика.

– На всякого рода собраниях мать ведет себя как учуявшая кровь акула. Если бы я от нее не сбежала, она всучила бы меня первому попавшемуся ей на глаза кавалеру. Ей лишь бы жениха мне найти.

– Рад, что смог помочь.

– Благодарность моя не знает границ. Ух ты… это что, Глаз Ахмена?

Девушка схватила Малика за руку и принялась разглядывать Отметину, которую он забыл спрятать под рукавом.

– А это жезл Торбека! Я еще никогда не видела, чтобы кто-либо из наших современников так точно воспроизвел кеннуанские иероглифы. Где вы сделали себе эту татуировку?

Малик так растерялся, что девушка, взглянув ему в лицо, испуганно отпустила его руку.

– Простите меня, пожалуйста… Я просто увлекаюсь историей кеннуанской империи. Так удивительно встретить вне стен университета человека, который тоже ее изучает. Сейчас мало кто интересуется древностями.

Малик не стал бы утверждать, что с империей Кеннуа его связывает именно «интерес», но и не собирался пускаться в объяснения о своей принадлежности к Улраджи Тель-Ра.

– Не извиняйтесь. Кажется, я не расслышал вашего имени…

– О, простите меня за грубость! Меня зовут Яема Аним. Я студентка, изучаю историю и культуру древних народов Сонанде. А вы?..

Фальшивая личность Малика внезапно стала сильно давить ему на плечи.

– Мое имя Адиль Асфур. Власти прислали меня сюда на замену Избраннику Воды.

Яема глядела на него во все глаза.

– Так это вы… Это вы почти выиграли Солнцестой… Это были вы.

– Да, это был я. – Интересно, не так ли люди всегда разговаривали с Кариной, – как будто обращаясь к созданному им образу, а не к настоящему человеку? – Но, пожалуйста, давайте обойдемся без церемоний. Я простой парень.

Яема в смущении заломила руки.

– Вы Избранник от знака Жизни, а я… Просто я всегда нервничаю, когда вокруг столько народу… И я просто хотела, чтобы мать оставила меня в покое хоть ненадолго, но если бы я знала, кто вы, я никогда бы не осмелилась…

– Все хорошо, не о чем беспокоиться, – заверил девушку Малик. Подумать только, у нее совершенно такая же проблема, что и у него. – Я знаю, что, когда вокруг столько незнакомых людей, это может совершенно…

– …выбивать из колеи, – закончила за него Яема, и Малик кивнул. Девушка, у которой, как успел заметить Малик, на ладони был знак Жизни, улыбнулась. На левой щеке у нее появилась ямочка. – Как бы то ни было, я у вас в долгу за помощь сегодня. Если устанете от дворцового распорядка, добро пожаловать ко мне в университет. Приходите в любое время.

– С удовольствием.

А говорил, не знаешь, как обольстить женщину.

Малик вздрогнул.

– Не знаю!

– Не знаете чего?

– Я… – Малик вдруг осознал, насколько близко она от него, но ведь он не обольщал ее, он просто проявлял вежливость. О боги, неужели это она любезничала с ним? Если и так, он все испортил тем, что разговаривал сам с собой, как полоумный. Но она продолжает смотреть на него, что же ему говорить…

– Простите, мне кажется, меня уже ищет Жрица Воды, – сказал он и рванул из зала с бассейнами с такой скоростью, что ему мог позавидовать даже леопард. Оказавшись в комнате, где его оставили ждать церемонии, он распустил собственный образ. Да уж, повел он себя как дурак. Царь Без Лица молчал, но и так было понятно, что злого духа позабавил тот факт, что красивая девушка попыталась поговорить с Маликом, а он в буквальном смысле сбежал от нее.

Но долго ему упиваться собственным унижением не пришлось. Меньше чем через минуту в дверь заглянула Жрица Воды и позвала его.

Пора было начинать обряд.

Церемония проходила в дальней части храма. Там стояла купель, вода в ней была освящена елеем и травами, и в ее центре возвышалась статуя Сусоно-бегемотицы. Малик занял место рядом со Жрицей Воды, и она обратилась к толпе с речью:

– Братья и сестры, мы собрались здесь сегодня по прошествии самого бурного Солнцестоя из всех, что знала наша держава. Но даже в период потрясений неизменной остается милость богов. Только благодаря им мы существуем, и для меня величайшей честью – самой большой честью, выпавшей мне в моей скромной жизни, – будет провести обряд встречи новой эпохи, в которой будет править Сусоно, наше божество-покровитель.

Толпа возликовала, а у Малика почему-то защемило в груди.

Тебе обидно, потому что эти радостные крики предназначены Тунде, хотя в действительности это ты выиграл Солнцестой. Тебе обидно, потому что они должны славить тебя, а не его.

Малик сжал зубы и еще больше упрочил стену, отделявшую его от духа. Конечно, дело не в этом. Не мог же он испытывать зависть к своему исчезнувшему другу.

К счастью, его роль в Церемонии Очищения оказалась простой. Рожденные в Сизигии Воды жители Зирана подходили к купели по одному, и Малик помазывал их миром, а потом Жрица Воды с молитвой помогала им спуститься в воду и окунуться с головой:

– Из воды мы приходим и в воду уйдем – святые и грешники, пророки и глупцы. – Стены обширного зала усиливали голос жрицы в тысячу раз. – Пусть вода объемлет, очистит и исцелит тебя, чтобы стал ты таким, каким пришел на этот свет.

Показавшись из воды, первый мужчина судорожно вздохнул. Вид у него был слегка ошалелый, как будто и правда под водой он встретился с чем-то божественным. Его приветствовали радостные крики. Прогудели бамбуковые рожки, и вперед выступила стоявшая следующей женщина. Настал ее черед окунаться в купель.

Малик и Жрица Воды быстро вошли в ритм проведения ритуала. Именно этого Малику всегда не хватало в жизни до того, как он открыл в себе магические силы, – полной и безоговорочной веры в то, что в мире существует нечто более высокое, чем может постигнуть человек. Даже просто участие в церемонии вызывало такое чувство, будто он прикоснулся к чему-то важному, значительному. Он понимал, почему улраджи презирали зиранских богов, но на самом деле что в них плохого, если они приносят людям радость и спокойствие?

Наконец настал черед последнего моленника совершить обряд. Взгляд Малика упал на знакомую красно-черную кожаную суму, перекинутую через худое плечо мальчишки.

Его суму, которую вот этот самый мальчишка украл у него перед Солнцестоем.

Мальчик явно тоже его узнал, потому что затрясся от страха. В груди Малика полыхнула злость: если бы этот малец не украл у него сумы, Царь Без Лица не похитил бы Надю и многие люди были бы до сих пор живы.

Но если бы он не украл этой сумы, то Малик никогда не сдружился бы с Тунде и не стал бы учеником Фарида. Он никогда по-настоящему не открыл бы в себе магии. С того дня случилось много плохого, но много и хорошего – поэтому Малик тепло улыбнулся мальчику, когда тот, запинаясь от страха, подошел к купели.

– Как тебя зовут? – спросил он.

Мальчик судорожно вцепился в лямку сумы, как и сам Малик делал бесчисленное количество раз.

– Ха… Хассан.

– Вот что я тебе скажу, Хассан. – Малик заговорщически наклонился к мальчишке. – Эта сума идет тебе значительно больше, чем мне.

Мальчишка удивленно хмыкнул, и напряжение покинуло его. Малик помазал миром его щеки и лоб и молча попросил богов даровать Хассану долголетия и процветания. Жрица Воды жестом подозвала его к купели, но Хассан замешкался в явном смущении.

– Боишься? – спросил Малик, и Хассан кивнул. Малик повернулся к Жрице Воды. – Я бы хотел сам помочь ему окунуться, если мне это будет позволено.

Наверняка это было нарушением традиции, но жрица кивнула. Малик поднял Хассана на руки и осторожно опустил мальчика в воду, поддерживая ему голову, как младенцу. Он увидел собственное отражение в больших карих глазах мальчика, почувствовал, как застыли все его мускулы, когда вода сомкнулась над его худеньким телом.

– Все хорошо. Ничего с тобой не случится, я обещаю, – сказал он. Жрица стала читать последнюю на этой церемонии молитву.

– …Пусть вода объемлет, очистит и исцелит тебя, чтобы стал ты таким, каким пришел на этот свет.

На последнем слове молитвы тело Хассана содрогнулось, он забил руками и ногами, и Малик быстро вытащил его из воды и опустил на выложенный узорчатой плиткой пол. В горле мальчика как будто клокотала вода, но сколько Малик ни стучал по его спине, изо рта его ничего не выливалось. Он корчился и кричал, а потом из его раскрытого рта раздался голос, который не мог принадлежать ему.

– Не может быть воскресения без обновления, улраджи, – этот голос доносился как бы с неизмеримой морской глубины, слова грохотали, словно все волны на свете встретились в одном месте. – Наша мать гневается. Где правило милосердие, туда придут саранча и чума. Где была благость, пребудут там лишь бури и чудовища. Такова цена воскресения без обновления. Правитель воскрес, правитель должен быть обновлен. Только тогда ее гнев будет утолен.

– Сусоно! – вскричала Жрица Воды, но Малик не в силах был оценить тот факт, что с ним говорит настоящее божество, – в это время Хассан умирал у него на руках. Магия поднялась к горлу, но никакая иллюзия не могла предотвратить того, что происходило перед ним. Глаза мальчика закатились, он снова и снова повторял слова божества:

– Правитель воскрес, правитель должен быть обновлен. Правитель воскрес, правитель должен быть обновлен. Правитель воскрес, правитель должен быть обновлен.

Малик беспомощно сидел на полу с мальчиком на руках – сидел, пока тот не умер, захлебнувшись водой, которой не было в его легких.

6. Карина

Карина подумала, что вряд ли сможет выдержать еще хотя бы секунду этого торга.

Сто пятьдесят дайров за чьего-то дедушку. Три сотни за чью-то дочь. По четыреста пятьдесят за каждую из двух девочек, восемьсот, если взять сразу пару. Воины быстро выводили невольников на показ, деловито объявляли цену потенциальным покупателям. Сделки заключались быстро и с азартом, как на скотном базаре. Карина молилась, чтобы кто-нибудь вмешался и остановил этот чудовищный торг, но, естественно, ее молитвы пропали втуне – остановить его могли лишь те, кто вместо этого его проводил.

Но отряд воинов не мог оставаться в Тиру вечно. Как только они завершат свое жуткое дело, то отправятся дальше, и тогда то же самое сделает и Карина со спутницами. Скоро это все закончится, убеждала она себя, хотя горькое чувство беспомощности жгло ее изнутри.

Великая Мать в вышних, пусть все закончится поскорее.

Один из воинов отрывисто приказал следующей женщине выйти вперед. Послышался шорох нерешительных шагов по песку. И вдруг лицо Фатимы приняло изумленное выражение, и она вскрикнула:

– Девочка моя! О, пожалуйста, только не ее!

Деделе быстро зажала ей рот ладонью, но было уже поздно. Карина услышала тяжелые шаги – насколько можно было судить, двоих воинов. Они приближались к ларьку, за которым они прятались. Она беззвучно выругалась и едва успела вскочить на ноги и растянуть губы в самой любезной улыбке, какую могла изобразить.

– Что здесь происходит? – спросил тот из двоих, что был повыше. Широкий и длинный наконечник его копья вспыхивал на солнце. Карина подавила желание плюнуть ему в лицо.

– Я ценю вашу заботу, славный воин, но со мной и моей семьей все хорошо. Вы слышали возглас моей бабушки. Она сейчас слегка не в себе, но ей нужно просто немного отдохнуть и поесть, и ее силы сразу же восстановятся.

Воин прищурился, переводя взгляд с Карины на Фатиму и обратно. От его внимания, без сомнения, не ускользнул тот факт, что они совсем друг на друга не похожи.

– Откуда вы родом?

– Из небольшой деревни неподалеку от Кисси-Мокоу. Мы направляемся домой после Солнцестоя и остановились здесь, чтобы пополнить наши запасы.

У Карины взмокла спина. Она всеми силами старалась сдерживать магию, и от этого у нее ломило виски. Однако она продолжала улыбаться, хотя глаза ее из-за боли наполнились слезами. Она чувствовала, как рядом с ней дрожит Афуа: девочка не могла забыть о том, как такие вот воины бросили ее в темницу.

Высокий воин негромко сказал что-то, обращаясь к напарнику, – Карина не услышала, что именно. Рука его крепче сжала древко копья.

– Вы все четверо пойдете с нами, – приказал он, и Карина сделала первое, что пришло ей на ум: схватила мешок с папайей и швырнула воину в лицо. Тот с криком отшатнулся. Фрукты и брызги крови полетели во все стороны.

– Бегите! – крикнула Карина.

Ее спутники пустились наутек, а Карина сцепилась со вторым воином. Хотя эффект неожиданности сыграл ей на руку, воин был больше и сильнее ее, и вскоре он зажал ей руки в замок и поднял ее в воздух. Карина забилась в его хватке, а магия плескалась в голове, прося выхода.

– Значит, просто заключение под стражу эту девицу не устраивает, она захотела более сурового наказания. – Воин, которому Карина разбила нос, ухмыльнулся. Кровь обильно текла по его лицу и капала на землю. – Ты пожалеешь, что подняла на меня руку, отроковица.

Кулак воина со всей силы врезался ей в живот. Ее тело взорвалось болью, и она потеряла контроль над магией. С ее губ сорвался гортанный крик, и тут же поднявшийся ветер закрутился вихрем. Воин выпучил глаза.

– Ведьма! – взревел он. Вихрь поднял обоих мужчин и Карину в воздух. Тело воина с разбитым носом содрогнулось, лицо потеряло всякое выражение, изо рта послышался низкий голос.

– Наша мать гневается. Где правило милосердие, туда придут саранча и чума. Где была благость, пребудут там лишь бури и чудовища. Такова цена воскресения без обновления.

Стук сердца отдавался у Карины в ушах – она уже слышала этот голос, она узнала его: он исходил от Афуы, когда она вопрошала богов об Обряде Воскрешения.

Это был голос Сантрофи, Ветром Рожденного. Ее бога-покровителя.

Но как? И почему?

Голос божества исчез так же внезапно, как появился. Вихрь ослабел, и оба воина камнем рухнули на землю. Послышался хруст – это переломилась шея воина со сломанным носом, который упал вниз головой. Второй приземлился более удачно, но все равно от удара потерял сознание. Карина же медленно опустилась на песок. Ослабевшие от волнения ноги ее не удержали, и она упала.

Сантрофи завладел телом высокого воина, чтобы донести до нее весть, и теперь воин мертв.

И она тоже отправится на тот свет, если сейчас же не сбежит отсюда.

Она с трудом поднялась на ноги, и тут воздух вокруг наполнился предчувствием напасти – как будто в мелодию вдруг вплелась диссонирующая нота. Солнце закрыла густая черная туча, и свет над Тиру померк.

Нет, это была не туча – туча не могла бы так шуршать, стрекотать и шелестеть. Люди в деревне, шедшие по своим делам, застыли, раскрыв рот, даже забыв испугаться от такого удивительного зрелища.

Но полчище саранчи опустилось на Тиру, и начался настоящий ад.

Саранча напала на деревню с яростью льва, набрасывающегося на свою жертву. Это были не отдельные насекомые, каких всегда полно в этой местности, а сотни тысяч, сбившихся в рой настолько плотный, что день превратился в ночь. Скрыться от него было невозможно, саранча со скрежетанием облепляла все поверхности, впивалась в одежду и даже в плоть.

Совсем как в послании Сантрофи.

– Деделе! Афуа! – закричала Карина. Она бросилась на землю, закрывая голову руками, чтобы насекомые не попали в рот. Зиранские воины рассыпались во все стороны. Их копья были бесполезны против такого маленького, но такого могущественного врага. Жителям пришлось еще хуже – в отличие от воинов, на них не было шлемов и доспехов, способных хоть немного защитить от челюстей саранчи. Карина в ужасе смотрела на то, как, облепленные насекомыми, они один за другим падали на землю.

Забудь о воинах-работорговцах. Забудь даже о Фатиме. Им надо как можно скорее вернуться на песчаную баржу и угнать отсюда на всех парусах. Исполнившись отчаянной решимости, Карина вскочила на ноги и выхватила меч из ножен свернувшего шею воина. Она натянула на рот ворот платья и бешено замахала мечом в попытке пробиться к воротам караван-сарая.

Она почти добралась до них, когда увидела, что, несмотря на хаос и рискуя собственными жизнями, несколько воинов пытаются загнать невольниц обратно в крытую повозку, в которой их привезли. Фатима вцепилась в свою дочь и кричала на воина, пытавшегося оттащить ее.

Карина поглядела на открытые ворота караван-сарая: на путь к свободе и мщению, которое она начнет готовить, как только доберется до Арквази.

А затем развернулась и бросилась прямо на воинов.

– Отпустите их!

Ни о чем не думая, она выбросила вперед правую руку. Магия ожила. Сильнейший порыв ветра отбросил воинов к каменной стене постоялого двора. Один воин остался стоять на ногах, он с легкостью увернулся от неуклюжего взмаха меча, но не успел закрыться от пригоршни песка, брошенного ему в лицо. Он с криком отшатнулся и попытался протереть глаза, но Карина не дала ему опомниться и, мгновенно подскочив к нему, вонзила меч ему прямо в живот. Он с глухим стуком упал на землю и скорчился в предсмертной агонии. Карина схватилась за голову.

Она в первый раз в жизни намеренно убила человека. Это оказалось так… легко.

Однако размышлять над этим обстоятельством было некогда, потому что ярость роя только усиливалась. Карина подбежала к замершим в ужасе невольницам.

– Вы свободны! – закричала она. Не думать о запачканных в крови руках, просто не думать. – Бегите!

Женщины в страхе отпрянули от нее, и Карина в ярости заскрежетала зубами: зачем она рискует своей жизнью, чтобы дать этим женщинам возможность спастись, если они не хотят этой возможностью воспользоваться?

Но тут раздался громкий треск. Вихрь, созданный Кариной, за это время набрал силу и стал видимым, поскольку втягивал в себя саранчу. Он сломал пальму у самой земли и бросил ее в сторону рынка, где еще были люди, пытающиеся спастись от саранчи.

– Нет! – крикнула Карина, тут же сплела порыв ветра и сбила дерево с курса. Оно с грохотом врезалось в стену. Вихрь продолжал бушевать.

– Бегите отсюда как можно дальше! – крикнула она невольницам, и тут ей пришло в голову, что они могут не понимать зиранского.

Дочь Фатимы – женщина средних лет, не девочка – стояла чуть впереди старухи, инстинктивно стараясь ее защитить. Что-то в ней было смутно знакомое, но Карина не могла сообразить, что именно. Она посмотрела на Карину и кивнула. Повернувшись к остальным невольницам, она резко сказала что-то на языке, похожем на дараджатский. Невольницы разбежались, оставив Карину разбираться с разрушительной смесью гнева богов и ее собственной магии.

Карина попыталась успокоить ветер, но чем больше она тянула за нити нкра, тем сильнее становилась буря. Сжав зубы, она решила сменить тактику: возможно, если она вызовет второй вихрь, вращающийся в другом направлении, и столкнет его с первым, они друг друга уничтожат.

Стрекот саранчи оглушал. Карина в спешке вызвала второй вихрь, но вместо чистого ветра он налился тяжелым электричеством, и в его вращающейся массе засверкали молнии. Сердце Карины замерло, когда одна такая молния вырвалась из вихря и ударила в ларек, за которым они прятались всего несколько минут назад.

Мгновение – и ларек охватило пламя. Карина покрылась холодным потом, глядя на то, как созданный ею пожар – уже во второй раз в жизни – грозит поглотить все вокруг.

Она попыталась смирить учиненный ею хаос, но она повелевала только воздухом, а не огнем. Выбора не оставалось – она бросилась бежать, слепо прорываясь сквозь саранчу, дым и огонь, туда, где осталась их песчаная баржа. Вокруг нее раздавались крики ужаса и боли, и она могла только надеяться, что Деделе и Афуа каким-то образом избежали светопреставления, которое случилось не только по воле богов, но и по ее милости.

Впереди – спасение. Сквозь темный рой саранчи Карина различила вдалеке силуэт песчаной баржи, и ей показалось, что Афуа и Деделе отчаянно машут ей с палубы. В ее груди зажегся огонек надежды.

Из последних сил Карина рванулась к кораблю. На бегу она махала руками, стряхивая с себя саранчу. Наконец она схватилась за веревочную лестницу, спущенную с борта корабля, – но тут чья-то сильная рука потащила ее вниз. Чтобы отогнать нападавшего, она призвала ветер, но он не подчинялся ее приказам, как будто кто-то вырвал нити нкра из ее рук.

Нападавший оторвал ее от лестницы и развернул к себе. Она увидела Каракала – наемника, игравшего в «Четырех друзей» рядом с караван-сараем. Ее горла коснулась сталь кинжала.

– Гляньте-ка. Кажется, я поймал завенджи.

7. Малик

О нашествии саранчи Малику потом рассказывали как о превратившемся в реальность кошмаре: вот над головой ясное небо – а в следующую секунду гигантская туча насекомых, от которых на улицах Зирана не найти спасения. Саранча облепляла все поверхности, сжирала всю пищу и ткани, вгрызалась в людскую плоть. Ее стрекот и скрежет был похож на нескончаемый вопль.

К счастью для Малика, к началу нашествия он уже возвратился во дворец. Саранча не могла проникнуть сквозь толстые каменные стены, дубовые двери и сделанные на совесть стеклянные витражи Ксар-Алахари и не представляла непосредственной угрозы для находящихся в крепости людей. Но Малик знал – так как Эшра нередко страдала от нападений саранчи, и он не единожды пережил вызванный ими голод, – что это только начало. Знать укроется за каменными стенами и крепкими оконными ставнями, с ней ничего не случится. Но простому народу надо возделывать землю и кормить семьи. Он пострадает больше всего.

Однако, как бы ни была страшна саранча, она не шла ни в какое сравнение с ужасной смертью Хассана.

Малик до изнеможения вспоминал последние мгновения церемонии, отчаянно искал, что он мог бы сделать для спасения несчастного мальчика. Если бы его держал не он, а Жрица Воды, завладела бы Сусоно его телом для передачи послания или нет? Был бы он сейчас жив, если бы на церемонии присутствовал Тунде, а не Малик?

Но никакие вопросы не могли изменить того факта, что Хассан мертв и виноват в этом Малик, потому что именно ему предназначалось послание Сусоно. Мальчишка был такой маленький – разве что чуть старше Нади, – и последнее, что он видел в своей недолгой жизни, было испуганное лицо Малика. Он даже не смог его хоть как-то утешить в последние мгновения жизни. Это грызло Малика гораздо сильнее саранчи. Вот и теперь он проживал заново ту минуту, когда Хассан испустил последний вздох. Вдруг кто-то громко позвал его по имени.

Малик вздрогнул, и в поле его зрения вплыло лицо Фарида.

– С тобой все хорошо? Я уже некоторое время пытаюсь с тобой заговорить, – сказал наставник. Во всех языках Сонанде не нашлось бы подходящих слов, чтобы выразить, насколько с Маликом все не было хорошо.

– Простите, я… Я все никак не могу перестать о нем думать. О Хассане. – Непрестанное стрекотание за закрытым тяжелым ставнем окном действовало на нервы. – Я должен был что-то предпринять…

– Ты ничего не смог бы сделать. – Фарид провел рукой по волосам. Лицо его было серьезно. – Можешь еще раз в точности повторить те слова, которые мальчик произнес перед смертью?

Малик содрогнулся, опять увидев мысленным взором лицо охваченного ужасом Хассана, но послушно воспроизвел послание Сусоно:

– Наша мать гневается. Где правило милосердие, туда придут саранча и чума. Где была благость, пребудут там лишь бури и чудовища. Такова цена воскресения без обновления. Правитель воскрес, правитель должен быть обновлен. Только тогда ее гнев будет утолен.

Фарид принялся расхаживать туда-сюда, хотя размеры комнаты не позволяли делать это с размахом. Они находились в личном рабочем кабинете бывшего камергера, и здесь был куда бо́льший беспорядок, чем можно было ожидать от человека, под руководством которого крепость Ксар-Алахари многие годы функционировала как часы. Каждая горизонтальная поверхность была занята пергаментами и свитками. Малик, как птенец на ветке, устроился на крохотном стульчике между выглядящей довольно шатко стопкой книг и статуэткой шакала на высокой узкой подставке.

– Почему о саранче сказала Сусоно? Она повелевает водой, а не насекомыми. Зачем предупреждать о бедствии, которое насылает не она?

– Она произнесла слова «воскресение» и «обновление». Может быть, она имела в виду воскрешение Ханане?

Малик просто размышлял вслух, но по тому, как вытянулось лицо Фарида, ему стало ясно, что он сказал что-то не то.

– Ханане здесь ни при чем, – резко сказал наставник. – Хотя ее мать и сестра – обе завенджи, Ханане никогда не проявляла магических способностей. И даже если бы Ханане могла вызвать нашествие саранчи, она слишком добра и не способна причинить ущерб собственному народу.

Малик, как в детстве, когда он сталкивался с внезапной отцовской яростью, попытался сделать шаг назад:

– Вы правы, извините. Я сморозил глупость, – поспешно сказал он.

Фарид, нахмурившись, взялся перелистывать одну из лежащих на его столе книг.

– Ханане вызвала нашествие… Абсурд. Но если не она, то кто? Может быть, Котоко? В книгах ни о чем подобном не говорится. Я не понимаю!

Фарид в ярости замахнулся книгой и отшвырнул ее. Она врезалась в стену недалеко от головы Малика. Принадлежащий Луне улраджи тяжело дышал, но его гнев быстро сменился сожалением.

– О, Малик, прости. Я не хотел тебя пугать. Убери кинжал, все хорошо.

Малик опустил взгляд. Он бессознательно вызвал призрачный клинок и теперь держал его перед собой. Он смущенно вернул его обратно в татуировку. Не надо так резко реагировать. Фарид – не его отец. Да, он расстроен, но это не значит, что он опасен.

– Извините, я просто… Извините.

Фарид опустился перед ним на колено, взял его за руку – Малик постарался не отпрянуть от его прикосновения.

– Дыши, Малик. Ничего не случилось.

Смерть Хассана и смерть Дрисса сплелись в голове Малика воедино, и теперь Хассан падал через парапет в Лазурном саду, а Дрисс тонул у него на руках.

Он уже дважды убийца.

– Малик, посмотри на меня.

Он посмотрел. Взгляд Фарида выражал искреннее сочувствие. По щекам Малика катились слезы.

– На твою долю сегодня слишком много всего выпало. Силы человека не бесконечны. Но в том, что произошло, нет твоей вины. Во всем виноваты злобные существа, смиренно называющие себя богами: Сусоно, Великая Мать и остальные. Это они решили убить невинного мальчика ради какой-то своей игры. Я пока не знаю, что это за игра, но мы с тобой, мой маленький брат, это выясним.

Малика, конечно, называла так Лейла, но Фарид произнес это по-другому. Это подчеркивало их связь как людей, воочию видевших чудеса и ужасы магии.

– Давай подойдем к вопросу логически. «Правитель воскрес, правитель должен быть обновлен». Если первая часть высказывания относится к Обряду Воскрешения, то вторая часть должна относиться к другому обряду – Обряду Обновления.

Фарид стал рыться в горе пергаментов на столе. В воздух поднялось целое облако пыли.

– Обряд Обновления, Обряд Обновления… Никогда не слышал о нем. Может быть, если бы Карина не утратила «Книгу об усопших», мы могли бы поискать сведения о нем там. – Фарид повернулся к Малику. – Больше с тобой сегодня ничего странного не происходило?

Малик уже хотел ответить отрицательно, но тут вспомнил про сон. Он в двух словах рассказал о нем наставнику, умолчав о присутствии в нем Карины. Все и так довольно непросто, не следует еще усложнять ситуацию глупыми грезами о принцессе.

Когда он закончил рассказ, в глазах Фарида сверкнуло воодушевление.

– Почему ты раньше об этом не сказал? Такое видение может означать только одно: ты заглянул в воспоминания Царя Без Лица.

Фарид размышлял. Он явно понимал, как извлечь пользу из этих новых сведений.

– Царь Без Лица существует с начала времен. Если кто-то в Сонанде и знает об Обряде Воскрешения, это он. Как ты думаешь, сможешь ли ты еще раз добраться до его воспоминаний?

Идир все это время молчал, но тут не стерпел:

«Лучше даже не пробуй, – предупредил он и подкрепил свои слова болевым спазмом, скрутившим Малика. – Это будет последним, что ты сделаешь».

– Но я думал, Совет не хочет, чтобы я использовал силы Царя Без Лица. – В конце концов, только сегодня утром Стражи вышибали из него дух ради того, чтобы убедиться, что он не сделает именно того, о чем его сейчас просил Фарид.

– Это было до нашествия саранчи на город и до того, как бог убил ребенка у тебя на руках. Обстоятельства меняются, Малик. Это, конечно, не идеальное решение, но, если у нас есть шанс получить сведения, которые помогут нам справиться с бедствиями, необходимо им воспользоваться.

Довод Фарида звучал разумно, но Малик по-прежнему колебался. Наставник снова присел перед ним, так что их глаза оказались на одном уровне.

– Ты же знаешь, я бы не стал просить тебя об этом, если бы у нас были другие варианты. Я понимаю, это может оказаться вообще невозможно, но не забывай, чем мы рискуем. Если мы хотя бы не попытаемся, это будет преступлением.

Фарид прав. Малик не знал, можно ли проникнуть в воспоминания Царя Без Лица, не ослабив удерживающие его узы, но он должен хотя бы попробовать.

Рана от укуса, которую Малик нанес себе во время проверки его способности контролировать магию, снова заболела.

– Я попытаюсь, – кивнул он.

Фарид одарил его сияющей улыбкой.

– О, спасибо тебе большое. И не волнуйся, я все время буду рядом с тобой…

В дверь кабинета постучали, и она тут же распахнулась.

– Фарид, мне нужно с тобой поговорить, – требовательно сказала Ханане. Официальный наряд, который был на ней сегодня утром, сменили простое платье и наброшенная на плечи плотная шаль с оранжево-синим орнаментом.

Из-за ее прихода что-то в Фариде сразу поменялось. Даже по голосу он будто стал моложе, когда сказал:

– Я ведь просил тебя оставаться в твоих комнатах.

– Я не хочу оставаться в комнатах, я должна выйти в город! – воскликнула она. Малик прижался к стене, изо всех сил стараясь не смотреть на девушку, которой не должно было здесь быть. – Мой народ страдает, а я трусливо прячусь во дворце.

– Вы собираете информацию и оцениваете обстановку, прежде чем действовать, – так и следует поступать здравомыслящей царице. Ваша мать тоже не спешила действовать, вначале она досконально изучала противника, с которым ей пришлось столкнуться.

Принцесса Ханане задрожала. В воздухе появился кислый запах, а у Малика возникло такое чувство, будто ему скребут ногтями прямо по костям.

– Ты не понимаешь… Быть здесь снова… Я не могу здесь оставаться. Я этого не выдержу.

Принцесса погибла во время пожара, который бушевал здесь, на этих этажах, десять лет назад. Малик не хотел представлять себе, каково это – ходить по тем самым залам и коридорам, где ты умерла. Неудивительно, что она так страдает.

Фарид положил руки ей на плечи и прижался лбом к ее лбу.

– Вы мне доверяете? – едва слышно сказал он.

Темнота, туманившая глаза принцессы Ханане, исчезла. Она сделала глубокий прерывистый вдох.

– Больше, чем кому-либо на свете.

– Тогда вы должны понимать, что все, что я делаю, – и буду делать, – я делаю только ради вас и в ваших интересах. Против нас действуют могущественные силы, и мы пока не понимаем их целей. Лучшее, что вы сейчас можете сделать – и для себя, и для народа Зирана, – это оставаться в безопасности до тех пор, пока мы не разберемся, что вокруг происходит. – Фарид дотронулся до щеки Ханане. – Я всегда на вашей стороне. За последние десять лет изменилось многое, но это всегда будет так.

У Малика стеснило грудь. Кажется, он сейчас явился свидетелем сцены, которую не должен был наблюдать. Фарид взглянул на него, и он понял, что ему надо уйти. Прилагая все усилия к тому, чтобы не шуметь и не привлекать к себе внимания, он выскользнул из кабинета. Всю дорогу к своим комнатам он пытался стряхнуть с себя тягостное ощущение, которое оставил после себя взгляд не живых и не мертвых глаз Ханане.

8. Карина

Когда Карине было четыре года, а Ханане двенадцать, одним прекрасным летним днем Пустельга усадила их на траву в ее личном саду и рассказала, что они должны делать, если их похитят.

– На свете есть люди, которые хотят причинить вам зло из-за того, к какой семье вы принадлежите, и из-за того, кто вы есть, – сказала их мать. – Чем бы они ни грозили вам, каким бы мучениям ни подвергали, всегда помните, что на кону стоит нечто большее, чем жизнь. В наших руках судьба каждого жителя Зирана. Это означает, что мы должны быть готовы умереть, но не выдать сведения, которые могли бы навлечь на них беду.

Карина не понимала тогда, что значит «мучения», в отличие от Ханане. Та шепотом спросила мать:

– А тебя когда-нибудь похищали?

Взгляд султанши упал на тонкий шрам, бегущий по ее руке от запястья до локтя.

– Только один раз.

– И что произошло?

Царица подняла голову, и Карина в первый раз в жизни увидела не вскормившую ее мать, а прославленную во всех пределах Сонанде Пустельгу, которая завоевала свой трон на полях сражений, прошла через лишения и кровь.

– Я заставила их об этом пожалеть.

Именно это воспоминание промелькнуло в голове Карины, когда ее похититель заткнул ей рот кляпом, натянул на голову мешок, а на запястья надел кандалы из слоновой кости. Последнее пугало больше всего, потому что как только они защелкнулись, магия внутри нее исчезла. Как бы она ни старалась задействовать магические силы, ничего не получалось.

За годы, прошедшие с того первого разговора про похищение, Карина прошла полный курс тренировок по противодействию пыткам. Они могут делать все, что им заблагорассудится, она им ничего не скажет. А когда она освободится, этот Каракал пожалеет, что поднял на нее руку.

Некоторое – недолгое – время они шли, потом наемник велел ей сесть на землю. Она повиновалась, и второй человек примотал ее толстой веревкой к какой-то вертикальной палке. Перед ее внутренним взором замелькали ужасные картины жестоких допросов. Но тут с ее головы сняли мешок, и она смогла осмотреться.

Она находилась в невзрачной комнате, вся обстановка которой состояла из двух соломенных тюфяков, двух табуреток и деревянного стола, к которому она в настоящий момент была привязана. Каракал сидел на одной из табуреток, далеко откинувшись назад, но каким-то чудом не падая. Он подкидывал в воздух короткий кинжал и ловил его то за рукоять, то за клинок.

– Добрый вечер, ваше высочество. Ну и бурю вы сегодня устроили, – доброжелательно сказал он, и на Карину обрушилась волна паники.

Этот человек знал, кто она такая.

Первой ее мыслью было позвать на помощь, но, несмотря на ужас, она вспомнила мамин совет: «Не паникуй. Внимательно осмотрись вокруг. Действуй только тогда, когда продумаешь план».

Карина затолкала страх в самый дальний угол сознания и попробовала поразмышлять над ситуацией. Каракал знает, кто она, – это крайне плохо. Но Афуы и Деделе тут нет – вполне возможно, что с ними все хорошо. Если бы наемник хотел просто ее убить, он бы уже это сделал. А пока она жива, у нее есть шанс вывернуться из этой ситуации.

Она попыталась еще раз вызвать магию – ничего. Карина выпрямилась, насколько ей позволяли веревки, и сказала:

– Отпустите меня.

– После представления, что ты устроила, тебя мог бы отпустить только дурак с овечьей шерстью вместо мозгов.

Позади нее раздался мелодичный голос:

– Я видел, как твой смерч унес козу. Это было кошмарное зрелище. Вижу его, как только закрываю глаза.

Говоривший оказался стройным пареньком – тем самым, что врезался в противника Каракала, когда они играли в «Четырех друзей». Хотя, впрочем, не совсем пареньком. Тонкий косой шрам на его правой щеке и два небольших круглых шрама под ним определяли его как дулио. Этот оберегаемый богами пол, не мужской и не женский, встречался у людей из народа саванны Восточной Воды. Скрестив ноги, он сидел на полу, запустив пальцы в свои длинные волосы. Перед ним двумя аккуратными столбиками были разложены монеты – их с Каракалом заработок за день. В голове Карины сразу все встало на свои места.

– В сегодняшней игре возле караван-сарая… ты жульничал! Вы вдвоем обманули старика.

– «Жульничал». Какое мерзкое слово, – протянул Каракал. – Я предпочитаю думать об этом так: Ифе использовал свое обаяние, чтобы предоставить мне преимущество в игре.

Паренек помахал Карине:

– Я Ифе.

Насколько Карина могла судить, она попала в руки к парочке мелких плутов, а не к безжалостным палачам. Если не делать резких движений, может быть, ей удастся уйти от них в целости и сохранности и возобновить путь в Арквази.

– Очевидно, что вы знаете, кто я такая, поэтому я не буду обижать вас ложью, – сказала Карина чарующим голосом, которому она научилась за годы подковерных дворцовых игр. – Меня зовут Карина Зейнаб Алахари, и я очень рада с вами познакомиться.

Карина знала о ворах, что за деньги они мать родную продадут. Может быть, ей удастся купить свою свободу и их молчание. В конце концов, вряд ли они были в курсе, что в настоящий момент она имела такую же нулевую возможность воспользоваться богатствами семьи Алахари, как и любой зиранский оборванец, ночующий на улице.

Она продолжила:

– Если ваш план состоит в том, чтобы за выкуп передать меня властям, я боюсь вас разочаровать: как только власти узнают о том, что вы сделали, вы будете сурово наказаны. Однако если вы отпустите меня прямо сейчас, я могу гарантировать, что вам будет выплачена достойная компенсация за беспокойство. Ведь наверняка пяти сотен дайров хватит на то, чтобы изменить вашу жизнь к лучшему?

Каракал выпятил нижнюю губу.

– Как будто жалкие пятьсот дайров можно сравнить с тысячами, что назначены за твою голову. Понятия не имею, чем ты умудрилась так расстроить Совет, но на те деньги, что они предлагают за твое возвращение, мы с Ифе будем безбедно существовать до самой старости.

Естественно, Фарид назначил награду за ее поимку. Наверное, на его месте Карина сделала бы то же самое. Однако мысль о том, что человек, которого она знала всю жизнь, оценил ее в определенную сумму, тяжелым камнем легла на душу.

– Откуда вы об этом знаете? – спросила она, потому что если бы она перестала говорить, то могла просто заплакать – а она скорее умрет, чем станет лить слезы перед этими негодяями. – Новости не могли так быстро добраться до Тиру.

– Мы видели, как ты вызвала бурю в завершающий день Солнцестоя. У меня есть способы передвигаться быстро, когда мне это нужно. Когда здесь началась такая же история, оказалось нетрудно сопоставить факты. – Каракал поставил кинжал острием на палец. – Я бы прямо сейчас передал тебя воинам – они укрылись от саранчи на первом этаже, – если бы не опасался, что они заберут награду себе. Нет, чуть рассветет – и мы с тобой отправимся в Ксар-Алахари, принцесса.

Надежда ускользнула от Карины, словно желток из скорлупы разбитого яйца. Ладно, соврать не получилось, значит, остался последний вариант: рассказать правду.

– В Совете полно предателей. Они убили собственную царицу и завладели властью в Зиране, – зло сказала она. Наконец-то она могла дать волю своему гневу. – Поэтому они и преследуют меня: хотят избавиться от законного правителя. Но в Арквази у меня есть союзники, они помогут мне вернуть трон. Если вы отпустите меня, чтобы я могла продолжить свой путь, я щедро награжу вас, как только возвращу то, что принадлежит мне по праву.

– А как быть с принцессой Ханане? – спросил Ифе. – После смерти царицы престол переходит к старшей дочери, и только затем к младшей. Законная правительница – она, а не ты.

Ифе сказал это без всякой злобы, однако от его слов щеки Карины вспыхнули, словно от пощечины. Потому что он был прав: по законам Зирана Ханане была первой в очередности наследования. В этом ни у кого не возникало сомнений до того, как…

До того, как она умерла. До того, как Карина сожгла ее заживо в устроенном ей огненном аду. Когда разбирали руины, оставшиеся после пожара, она видела ее обгоревшее тело. Поэтому тут не может быть никаких вопросов. Та тварь, которую создал Фарид, – не ее сестра.

– Мертвые – мертвы, – тихо сказала Карина. – Чудовище, с помощью магии вызванное откуда-то дворцовым камергером, имеет не больше прав на трон Зирана, чем любой из вас. Царствующая семья Арквази – многолетний союзник Алахари. Я знаю, что они поддержат меня, потому что за мной правда. Поддержите меня и вы тоже. Если вы поможете мне вернуть трон, который принадлежит мне по праву рождения, вы приобретете значительно больше, чем просто награду. Царица Зирана будет у вас в долгу.

Долгое время единственным звуком в комнате был только шорох саранчи, бьющейся в тонкую дверь. Судя по шуму, ее стало меньше с того времени, когда она только опустилась на деревню, но Карина не сомневалась, что она еще не раз вернется – и будет нападать до тех пор, пока гнев богов не будет утолен.

Неожиданно Каракал бросил кинжал в направлении Карины. Он вонзился в пол перед ней.

– Если ты правда веришь, что арквазийцы дадут тебе войско, как только ты ступишь на их землю, то ты просто дура. Откуда ты знаешь, что они не успели заключить союз с твоими врагами? У тебя больше шансов отыскать затерянный город завенджи, чем найти поддержку в Арквази.

Карина поглядела на еще подрагивающий кинжал, затем на Каракала, затем опять на кинжал. Она вспомнила о фигурах, которые переставились сами собой во время игры в «Четырех друзей».

– Откуда вы знаете это слово… завенджи? – тихо спросила она. Она вдруг поняла, каким образом этот человек смог схватить ее с такой легкостью и почему он вовсе не был удивлен тем, что она владеет магией. – Вы его знаете, потому что вы один из них, – сказала она. – Вы принадлежите Сизигии Ветра, как и я сама. Но все завенджи Зирана становятся Стражами… вы тоже когда-то были Стражем, верно?

На лице Каракала промелькнуло страдание, и Карина поняла, что угадала. Несмотря на ее положение пленницы, ей стало любопытно, как воин зиранской гвардии превратился в авантюриста с большой дороги. Она не встречала других завенджи, кроме Афуы и Старшины Хамиду… ну, справедливости ради, ее мать тоже была завенджи, но Карина узнала об этом только после ее смерти.

Кроме любопытства, она ощутила и тень сочувствия. Полк Стражей существовал только потому, что Алахари в течение многих поколений забирали детей-завенджи из их семей, обучали их и накладывали сильное заклятие, обязывающее их выполнять любой, даже самый жестокий приказ зиранских властей. Она сама видела, как сложно было Старшине Хамиду преодолеть это заклятие. Карина вспомнила о мудрой воительнице, и печаль о ней нахлынула на нее с такой силой, что у нее перехватило дыхание.

Однако сочувствие не помешало ей использовать новые сведения в своих целях.

– Наказание за дезертирство из Гвардии Стражей – смертная казнь, – сказала она, и на этот раз в ее голосе слышался не мед лжеца, а сталь правителя. – Если вы доставите меня в Зиран, я не стану скрывать ваше происхождение. Вас казнят в тот же день, и все ваши старания окажутся напрасными. Но если вы сохраните мою тайну… вы могли бы научить меня управлять магией Ветра, чтобы то, что произошло сегодня, больше никогда не повторилось.

Карина была готова к резкому отказу, к взрыву гнева в ответ на ее предложение. Но Каракал вдруг расхохотался, да так, что никак не мог остановиться.

– Я! Научить тебя пользоваться магией! – давясь от смеха, сказал он. – Я с серьезным видом показываю разные идиотские штуки, а ты послушно и тоже с серьезным видом их повторяешь. Ифе, скажи ей, насколько смехотворно это звучит!

– Каракал лишен основных качеств хорошего учителя: сострадания, терпения и спокойствия, – сказал Ифе.

– Абсолютно верно. – Каракал смахнул выступившую в уголке глаза слезу. – Поверь мне, принцесса, ты не хотела бы, чтобы я учил тебя задницу вытирать, не то что повелевать ветром.

Карина постаралась особенно не вникать в этот грубый образ и резко сказала:

– Тогда убейте меня прямо сейчас, потому что в Зиране меня все равно ждет смерть – да и вас тоже, как только я расскажу всем, что вы дезертир.

Каракал с яростью посмотрел на нее, но Карина не отвела взгляда. У нее не было никаких сомнений в том, что этот человек может убить ее с такой же легкостью, с какой он сломил бы ветку с дерева, – возможно даже, к ветке он испытал бы больше жалости. Но она также знала, что он не станет так сильно рисковать собственной шкурой, пусть даже и ради значительной прибыли.

Ифе, наморщив лоб, смотрел на беззвучную схватку между Каракалом и Кариной.

– Что происходит? – растерянно спросил он. – Что-то ведь происходит, так? Я ничего не понимаю.

Каракал отвел взгляд первым.

– А, гнилая короста на заднице у гиены. Происходит то, что мы с тобой сейчас ложимся спать. Что делать с нашей гостьей, решим утром. – Он залез в карман рубахи и достал оттуда трубку. – Вся эта завенджийская чушь так усложняет жизнь. Я был бы счастлив, если бы не владел никакой магией.

Он набил трубку какими-то ярко-красными листьями и раскурил ее. Комната наполнилась клубами хмельного сладкого дыма. Ифе собрал волосы в хвост, замотал голову шелковым платком и улегся на тюфяк. Поняв, что на сегодня переговоры окончены, Карина, насколько позволяли веревки, поудобнее устроилась на полу. Все затихло, только саранча шуршала и стрекотала снаружи. Хорошо бы, чтобы до Афуы и Деделе, где бы они ни находились, саранча не добралась.

И хорошо бы, чтобы она заживо сожрала Фарида и всех его прихлебателей, разрушивших ее жизнь.

Мысль о саранче заставила ее вспомнить и о послании, полученном ею за несколько секунд до того, как на Тиру опустился рой. «Где правило милосердие, туда придут саранча и чума. Где была благость, пребудут там лишь бури и чудовища. Такова цена воскресения без обновления. Правитель воскрес, правитель должен быть обновлен». Сантрофи предупредил ее о надвигающемся нашествии саранчи. Но зачем? И что означала вторая часть этого послания?

Раздраженно вздохнув, Карина прижалась затылком к ножке стола. Хватит ей богов и загадок на сегодня. Надо сначала сбежать от Каракала и Ифе, а потом уж и раздумывать над тем, что хотел сказать ее бог-покровитель.

Надо пережить еще одну ночь. Пока она жива, она будет бороться. И ближайшая цель – пережить эту ночь.

Еще одно правило поведения при похищении: ни в коем случае не спать в присутствии похитителей. Так можно проснуться с ножом между ребер или еще где.

Но Карина так устала за прошедший день, который начался с обнаружения Фатимы в пустыне, произошло столько всего, что это было просто невозможно.

Где-то после полуночи, но до рассвета, тихое попыхивание трубки Каракала слилось с неожиданно громким храпом Ифе, и Карина провалилась в блаженный сон.

Поначалу не было ничего. Затем она увидела деревья.

Она стояла посреди лимонного сада. Тяжелые от лимонов ветви тихонько покачивались над ее головой. Она не сразу поняла, что это сон. Ее похитители исчезли без следа, как и стягивавшие ее локти веревки. Но все вокруг представлялось таким реальным, что, казалось, можно было сорвать лимон и ощутить на языке его кислый вкус.

Тишину нарушали два голоса. Первый был низким, самоуверенным, в нем звучали презрительные нотки. Он навел Карину на мысль о крокодиле, который притворяется, будто спит в грязи, хотя сам выбирает момент для смертельного рывка.

– Занимайся этим сколько угодно, мальчик. Ты ведь не можешь не понимать, что устанешь значительно раньше меня.

Второй голос был значительно тише, но от него по спине Карины побежали мурашки.

– Наверное, так оно и есть, но ты останешься здесь, даже когда я устану.

Малик.

Карина быстро спряталась за дерево. Ей очень хотелось выяснить, что тут происходит, и одновременно она злилась из-за того, что вторую ночь подряд видит Малика во сне. По крайней мере, в этот раз тут нет девочек.

Любопытство победило, и она выглянула из-за дерева. Перед ней была небольшая поляна, в центре которой росло большое дерево. К нему был привязан гигантский черный змей – с туловищем толщиной почти со ствол дерева, – а перед деревом стоял Малик. В животе у Карины образовалась пустота: она поняла, что этот змей – Царь Без Лица.

– Я уже не единожды это говорил, но скажу еще раз: я не дам тебе никаких сведений об Обряде Обновления, – сказал змей. Карина поверить не могла, что этот черный извивающийся ужас когда-то был мужем Баии Алахари. В последний день Солнцестоя она узнала много невероятных вещей, но осознать эту оказалось тяжелее всего. Она всегда думала, что она человек. Но если вот это – ее предок, то как ее тогда можно назвать?

– Это от тебя Фарид узнал об Обряде Воскрешения, – отозвался Малик. – Я точно знаю, что тебе известно и об Обряде Обновления. Говори.

В последний раз, когда Карина видела Малика в реальности, он воткнул кинжал себе в сердце, после того как впустил в свое тело вот это самое существо, с которым сейчас беседует. А во вчерашнем сне она сразу двинула ему в челюсть, так что не успела его хорошенько рассмотреть.

Но теперь у нее такая возможность появилась, и она различила и вертикальную морщину между решительно сдвинутыми бровями, и золотой оттенок его темной кожи. Кажется, он изменился, этот мальчик, который сначала вызвал у нее симпатию и доверие, а потом предал и то, и другое. Теперь он как будто избавился от всего лишнего, так что стала яснее видна суть. Хотя руки его дрожали, он мужественно бросал вызов Царю Без Лица, и при виде этого в груди у Карины потеплело.

Но ведь это все сон. Ее рассудок просто подсовывает ей то, что она хочет видеть, и больше ничего.

Царь Без Лица посмотрел на Малика сверху вниз и ухмыльнулся, показав несколько плотных рядов острых как бритва зубов.

– Оставь свои жалкие попытки, они ни к чему не приведут. Ты не можешь поместить меня в ад более страшный, чем тот, в котором я провел целые столетия. И я никуда не спешу. Благодаря тебе, маленький улраджи, и сотворенным тобой узам у меня теперь много свободного времени.

9. Малик

После своего ухода из кабинета Фарида Малик несколько часов провел в полусне, лежа на диване у себя комнате и пытаясь попасть в лимонную рощу, где он держал Царя Без Лица. Он уже хотел бросить это занятие, как вдруг, открыв глаза, оказался среди желто-зеленых деревьев и увидел, как сверху на него глядит гигантский черный змей.

Он должен был понять, что у него ничего не получится: Царь Без Лица смог сменить человеческий облик на змеиный. Это говорило о том, что к нему медленно возвращается сила. Малик боялся потерять контроль над своим разумом, но ему все же удалось дотянуться до эмоций Идира. Только до эмоций – не до мыслей и уж тем более не до магии, – но благодаря этой непрочной связи он понимал, что Царь Без Лица лжет, когда говорит, что ему ничего не известно об Обряде Обновления.

Однако и сам Идир прекрасно знал, что Малик не может вытащить из него эти сведения, не разрушив удерживающие его узы. Так что Малик оказался в тупике: он не мог надавить на злого духа, а тот не собирался по доброй воле идти ему навстречу.

Малик предпочел бы оставить переговоры с Царем Без Лица на самый крайний случай, но Фарид был непреклонен, когда давал ему это задание – его первое задание в качестве ученика улраджи. Он не мог подвести учителя, ведь не исключено, что Обряд Обновления – единственный способ избежать дальнейших чудовищных бедствий.

– Может быть, я могу что-либо тебе предложить в обмен на сведения о ритуале? – спросил Малик.

– Неужели ты, зная о том, какой катастрофой для всех участников обернулась наша предыдущая сделка, желаешь предложить мне еще одну? – Идир фыркнул. – Хорошо, есть одна вещь, в которой я нуждаюсь: свобода. Выпусти меня из этой мерзкой темницы, чтобы никогда больше мне не пришлось слушать твои глупые мыслишки, и я расскажу тебе все, что ты хочешь знать об Обряде Обновления.

– Если я тебя выпущу, ты обещаешь больше не вредить людям?

– Думаю, ты не захочешь узнать цену, которую я попрошу за то, чтобы выполнить твою просьбу.

– В таком случае нет.

Царь Без Лица, выражаясь фигурально, пожал плечами – в той мере, в какой это может сделать гигантский, привязанный к дереву змей.

– Тогда сиди и смотри, как всех, кого ты когда-либо любил, постигает ужасная кончина, которую ты мог бы предотвратить.

Малик глубоко вздохнул и напомнил себе, что в старых сказках именно так происходило общение с темным народцем. Злые духи по своей природе не желают помогать людям, они всегда извращают слова беседующего с ними человека до такой степени, что он уже не понимает, чего изначально от них хотел. Глаза Идира всматривались в деревья за спиной Малика, но он был не настолько глуп, чтобы повернуться к Царю Без Лица спиной. Очевидно же, что змей просто пытается его отвлечь.

– Пока ты не ушел, выслушай следующее: у меня к тебе есть несколько требований, выполнив которые ты сделаешь обитание в этом теле чуть более сносным для нас обоих, – сказал Идир. – Во-первых, тебе надо больше спать. Я все время чувствую себя смертельно уставшим, а я терпеть этого не могу. Во-вторых, ты должен чаще мыться. Не могу понять, отчего ты все время потеешь. Мне кажется, это нездорово для человека в таком юном возрасте…

– Я не хочу выбивать из тебя сведения силой, но, если понадобится, я это сделаю, – предупредил Малик, и на секунду ему показалось, что Царь Без Лица сейчас набросится на него, невзирая ни на какие узы. Но затем его змеиная морда приобрела пугающе спокойное выражение.

– Ты этим желаешь поразить самодовольного идиота, которого ты называешь учителем? Так вот скажи: ты сам-то веришь в то, что твоя эмоциональная связь с ним подлинна? Или она просто худо-бедно утоляет жажду любви, которую не смог дать тебе отец?

Идир попал в очень болезненную точку, и Малик заколебался. Но Идир не собирался на этом останавливаться:

– Или, возможно, тобой движет чувство вины? Тебе правда не все равно, что случится с Зираном, или просто ты таким образом успокаиваешь совесть, растревоженную твоим участием в гибели Дрисса?

Перед мысленным взором Малика промелькнуло безжизненное тело Дрисса.

– Это была трагическая случайность, – сказал он, и эти слова прозвучали неубедительно даже для его собственных ушей.

– Возможно, своими руками ты его и не толкал. Но ты и не спас его, хотя мог бы. Это, по-твоему, тоже случайность?

Воспоминание Малика о моменте смерти Дрисса потеряло четкость. В тот день в Лазурном саду он протянул Дриссу руку, но тот намеренно отказался от его помощи. Малик ничего больше не мог сделать, чтобы спасти его. Ведь так?

С лимонных деревьев начали облетать листья – это стала слабеть власть Малика над узами, удерживающими Идира. Он не убивал Дрисса. Намеренно – нет. Это совершенно точно. Потому что в ином случае…

Ухмылка Царя Без Лица стала еще шире. Малик понимал, что змею только и надо, чтобы он впал в панику. Магические путы ускользали из его рук, но в глубине нахлынувшей на него волны страха и гнева проявилась одна вещь, способная, как он думал, обезоружить злого духа.

– Ты обвиняешь меня в том, что я действую из чувства вины. Но твоя вина тяжелее моей в тысячу раз, – сказал Малик. – Это ведь не я сотни лет подряд пытался отомстить за смерть сына и в итоге так и не смог этого сделать.

Не успел Малик высказать это соображение, как подумал, что он проявляет чрезмерную жестокость: пусть Идир был чудовищем, но никакое чудовище не заслуживает того, чтобы ему бросили в лицо смерть собственного сына.

Но ему надоело, что все вокруг играют его чувствами, как хотят. Пускай теперь обосуме ощутит ту беспомощность, в которой Малик барахтается каждый день.

Он продолжил:

– Как ты считаешь, твой сын смотрит сейчас на тебя? Должен смотреть, ведь его душа где-то обитает. Как думаешь, он видит, во что ты превратился? Да, печально, что отец не только не защитил его при жизни, но и покинул после смерти.

Рев Царя Без Лица сотряс лимонную рощу. Разум обосуме застлал гнев, а к Малику вернулся контроль над магическими узами. Воспоминания злого духа всплыли на поверхность его сознания, и Малик, не думая о том, что он делает и чем это может закончиться, схватился за их край и потянул.

Ручеек река поток ручеек река поток половодье паводок межень рыба водоросли камни берег ручеек река поток ручеек река поток половодье паводок межень ручеек река поток течь течь течь течь наполняться и спадать бежать катиться струиться без остановки без конца.

Он был единственной дождевой каплей, летящей к горе Мираззат. Он был горным ручьем, торопливо бегущим в узком ущелье. Он был ревущей в предгорьях Гоньямой-рекой, он был широко разлившейся по равнине Гоньямой-рекой, текущей вперед в бесконечном цикле полноводья и засухи. Его мысли не были мыслями, потому что мысли свойственны простым существам вроде людей. Что за нужда ему была в мыслях, если он существовал целые эпохи, вздуваясь и опадая, меняя русло и прогрызая себе дорогу в камне? Он был чистым движением и мощью, он был бесконечностью, он был течением…

Нет. Нет. Малик не был ничем из этого. Эти воспоминания принадлежали не ему, но существу, так глубоко связанному с рекой Гоньямой, что он и река были единым целым. Малик еще оставался самим собой, но неизвестно, как долго этому быть, потому что граница, отделявшая его разум от разума Царя Без Лица, разрушалась.

Ручеек река поток ручеек река поток быстрина разлив рассвет закат рассвет закат – нет, надо выбираться из этого – ручеек река поток ручеек река поток излучина плес перекат рыба и лодки и сети и пойма и ручеек река поток – и сквозь это мелькание начали пробиваться образы, они всплывали и лопались, как пузыри на мелководье.

Темница без стен, без тока времени под расколотыми небесами. Человек с темными глазами и еще более темной печалью.

«Поведай мне, как оживить мертвых», – сказал Фарид, и тут пузырь лопнул.

Возник дворец – нет, не просто дворец. Серебряные колонны Ксар-Алахари, но в другое время, при другой царице. Ребенок, вырванный из этого мира рукой матери, – крик, вырвавшийся из его горла, – нет, не его, это закричал Идир, когда был убит его единственный сын. Закончилась война, возникла держава, возросла тысячелетняя ненависть.

Другой пузырь, другое воспоминание. Царица среди высоких каменных стен, перед статуей, покрытой белыми крылатыми существами, воздух дрожит от божественной силы. Снова сменилось видение, и вот он лежит на дне своей реки, вокруг него мерно колышутся водоросли. Он тянет голову вверх, к миру людей, к тому, чего никогда не может произойти. Сквозь поверхность реки на него смотрит лицо – та же царица, что и в предыдущем воспоминании, но более молодая и менее истерзанная физически и душевно.

Чего ты хочешь? – спросил Малик, но не на языке слов, а на языке омутов, порогов и набегающих на берег волн – языке магии. Глаза Баии искрятся смехом, а его сердце набухает желанием и тоской – он растерян, потому что чего можно желать, если он уже беспределен? – Ты хочешь увидеть, как падет империя Кеннуа?

Я не хочу видеть, как падет Кеннуа, – пропела она в ответ, и чего только не отдал бы он, чтобы возлечь с ней под солнцем пустыни, чтобы ощутить кожей прикосновение ее щеки. – Я хочу видеть, как Кеннуа горит.

Но он уже знал об обреченной на трагедию любви между Идиром и Баией. Можно ли как-нибудь направить течение памяти в сторону Обряда Обновления?

Но ни один рассудок не потерпит вторжения чужака, а Идир уже почувствовал непрошеное присутствие Малика. Как будто тысячи игл вонзились в его кожу, и Малик начал терять контроль над своим телом. Он сражался с разумом Идира, пытаясь ухватиться за любую мысль, которая позволила бы этот контроль вернуть.

Он подумал о сестрах, и контроль окреп. Он подумал о Фариде, о том, что этот человек – единственный, кто по-настоящему в него верит. Но этого оказалось недостаточно. Он перебрал миллион обрывочных мыслей, которые никуда не вели.

А затем – о Карине.

Воспоминания о ней стали золотым якорем, за который схватился Малик, спасаясь от бешеного натиска Царя Без Лица. Ее спокойный голос, когда она выручила его во время облавы в Зиране. Прикосновение ее тела – в первый раз, когда они танцевали зафуо, потом в некрополе, потом на крыше Храма Солнца. Тот миг, когда он попытался убить ее и их магия соприкоснулась на самом глубоком, сокровенном уровне.

Воспоминаний о Карине было немного, но их яркость, а также смутное осознание того, что, что бы ни происходило между ними, – оно еще не закончено, позволили Малику обрести полную власть над своими мыслями. И когда это произошло, он увидел ее ясный образ: она как будто встала рядом с ним, чтобы помочь ему противостоять атаке Идира. Не задумываясь, он протянул к ней руку. Их ладони соединились, и на него обрушились новые воспоминания Царя Без Лица.

Для проведения Обряда Воскрешения требуются четыре элемента…

Они были Гоньямой-рекой, и река смотрела на людей в одеяниях с капюшонами, стоявших вокруг мертвого тела. Малик не узнавал их лиц, но узнал ползущие по их коже татуировки – Улраджи Тель-Ра. Карина замерла рядом с ним.

…Лепестки цветка кровавой луны, истолченные недавно…

Воздух наполнился низким монотонным пением, и улраджи бросили в огонь темно-красный порошок – совсем как Фарид в завершающий день Солнцестоя.

…Сердце царя, извлеченное недавно…

Пение усилилось, и один из улраджи бросил в пламя красное от крови, еще бьющееся человеческое сердце.

…Тело усопшего…

Вместе они подняли труп и опустили его в огонь.

…Безраздельное владение нкра.

Пламя взметнулось вверх, стало ослепительно-белым, и из него навстречу радостным крикам вышла массивная фигура. Воспоминание изменилось. Теперь Малик и Карина видели город в осаде. Небо закрывали тучи саранчи, пожирающей все на своем пути. В воздухе висел моровой запах, столь тяжелый, что даже спустя столетия Малику показалось, что он сейчас задохнется. Вдалеке раздавался рев настолько оглушительный, что невозможно было представить размеры издающего его существа.

Четыре элемента для воскрешения. Четыре элемента для обновления.

Улраджи Тель-Ра шли вперед, силой ведя за собой сопротивляющегося пленника.

…Скипетр для сотворения алтаря, освященного касанием богов…

Старший из Улраджи Тель-Ра поднял вверх зеленый скипетр, увенчанный шакальей головой. Им он начертал на земле несколько символов, из них выросли ребра кристаллической пирамиды, которая светилась, несмотря на темное, багровое небо над головой.

…Полузабытая песнь, исполненная на флейте, утраченной в прошлом…

В воздухе зазвучала тоскливая мелодия – это другой улраджи заиграл на инкрустированной золотом флейте. В груди Малика защемило, когда он увидел, как улраджи поволокли пленника к высокому берегу широкого озера.

…Псалом, произнесенный у воды, что соединяет этот мир и загробный…

Снова послышался рык невидимого зверя. Улраджи прочли псалом, и по озерной воде поплыли цветы, какие не встретишь в нашем мире.

…И душа царицы, связующая все это вместе…

Они сняли мешок с головы пленника. Это оказалась старуха с татуировками на лице и изящной, украшенной драгоценными камнями тиарой на голове. Она даже вскрикнуть не успела, как улраджи подняли ее высоко в воздух и швырнули в воду. Она пошла ко дну словно камень, не всплеснув воду ни рукой, ни ногой. Подземные толчки усилились, саранча закрыла небо, выл ветер, чудовище опять заревело, приближаясь к озеру…

И все закончилось.

Природные бедствия утихли, небо очистилось от саранчи, чудовище исчезло, как будто его и не было. Улраджи возрадовались, в самый последний момент предотвратив неминуемое уничтожение их мира. Но сердце Малика радость не посетила: он в полной мере осознал виденное и осмыслил предупреждение Сусоно.

Чтобы успешно провести Обряд Обновления, они должны будут принести в жертву царицу.

Если они этого не сделают, мир, каким они его знают, исчезнет навсегда.

10. Карина

Карина знала, что это всего лишь сон. Она это знала. Но после нашествия саранчи, после того, как она устроила два смерча и подожгла торговый ларек во дворе караван-сарая, после похищения ее Каракалом смотреть на то, как Улраджи Тель-Ра – те самые, что поработили ее предков, – приносят в жертву невинного человека, было выше ее сил. С ее губ сорвался крик, она покачнулась и стала падать на землю. Малик, хоть и сам был напуган не меньше, подхватил ее за плечи.

«Отойди от меня! – крикнула она и вырвалась из его мягких объятий. – Отойди от меня!» И вот она распахнула глаза и снова оказалась в караван-сарае. Ее похитители смотрели на нее осоловелыми со сна глазами. Кроме лихорадочного дыхания Карины был слышен только шорох саранчи за окном.

– Что с тобой такое? – раздраженно сказал Каракал.

– Ничего, просто… плохой сон приснился, – выдавила она. Каракал пробормотал что-то о клятых принцессах, мешающих ему спать, и опять завалился на тюфяк. Ифе вскоре тоже заснул, оставив Карину размышлять о том, что она только что увидела.

Она помнила, что отчаянно боролась со сном здесь, в караван-сарае. Но она все же заснула и увидела во сне, как Малик разговаривает с Царем Без Лица, а потом… словно попала в сон внутри сна. Она оказалась в древней Кеннуа, видела Обряд Воскрешения и…

…И конец света.

Это звучало чересчур пафосно, но у нее не было других слов, чтобы описать те хаос и разрушения, которым она стала свидетелем.

Теперь разберемся в том, что мне точно известно. Во-первых, Обряд Воскрешения оказался всего лишь частью целого, он должен проводиться вместе с Обрядом Обновления.

Во-вторых, когда Улраджи Тель-Ра провели Обряд Воскрешения, на континент Сонанде обрушились бедствия, и первым было нашествие саранчи, – такое же, как она видела сегодня здесь, в Тиру. Все успокоилось только после того, как они провели Обряд Обновления.

В-третьих, для Обряда Обновления нужна душа царицы.

И последнее: она была единственной царицей в радиусе тысячи миль.

В груди Карины заворочался тяжелый и холодный ужас. Ей захотелось к маме и папе, чтобы они успокоили ее после дурного сна. Но у нее нет ни мамы, ни папы, ни сестры. Есть только леденящее осознание того, что ее смерть, возможно, единственное, что может спасти мир от уничтожения.

Она вспомнила слова Ифе: «А как же принцесса Ханане? Законная правительница – она, а не ты».

Как бы Карине ни было неприятно это признать, похоже, ожившее чудовище вполне может претендовать на трон Зирана. Если Карина передаст нежити титул султанши, то, вероятно, ее можно было бы принести в жертву… Если бы не Фарид. После всего, на что он пошел, чтобы совершить Обряд Воскрешения, ясно, что он скорее убьет всех обитателей Сонанде, чем даст хоть волосу упасть с головы нежити. У эшранцев верховного правителя не было, а царица-мать в государстве Арквази, арквази-хема, находилась далеко в джунглях, и ее хорошо охраняли. Никто до нее не доберется.

Это означало, что единственной царицей, которую можно было бы принести в жертву ради осуществления Обряда Обновления, была сама Карина.

Затылок Карины онемел, перед глазами поплыли пятна, мысли спутались – это были первые признаки надвигающейся мигрени. В голове возник голос, похожий на голос матери, и холодно сказал: «Тунде отдал жизнь для совершения первого ритуала. Будет только справедливо, если ты отдашь свою для второго».

Эти слова повторялись все громче и громче. На глазах Карины выступили слезы. Должен быть способ избавить Сонанде от бедствий, не жертвуя ее жизнью. Только бы цоканье прекратилось – она бы привела мысли в порядок и что-нибудь придумала.

Цок. Цок. Цок.

Сначала Карина подумала, что этот звук издает саранча за окном, но его громкость быстро усилилась, и стало ясно, что это что-то другое. Девушке показалось, что за окном, между толстыми досками, набитыми Каракалом для защиты от насекомых, что-то промелькнуло, и тут кто-то внизу закричал:

– Лошади! Кто-то выпустил лошадей из конюшни!

До Карины донеслось лошадиное ржание и растерянные возгласы просыпающихся постояльцев. Она представила, какой хаос сейчас творится внизу: десятки лошадей, верблюдов и других верховых и вьючных животных носятся взад-вперед в поисках выхода со двора.

Очевидно, военная подготовка Каракала не прошла даром – уже через секунду он был на ногах и в полной боевой готовности. Он громко выругался, крикнул Ифе, чтобы тот глаз не спускал с Карины, и побежал проверить лошадей. Карина и Ифе посмотрели друг на друга.

– Ты, случайно, никаких смешных историй не знаешь? – спросил Ифе, но Карина не успела ответить: кто-то ввалился в окно, проломив ставни и установленные Каракалом доски, и приставил кинжал к горлу Ифе.

– Только пикни – я тебе глотку перережу, – предупредила Деделе.

Ифе пожал свободным плечом – второе Деделе хорошенько прижала – и сказал:

– Да я, в принципе, ждал, что кто-то за ней придет. Похищенных принцесс всегда кто-то освобождает.

– Карина! Мы тут! – Афуа пролезла в окно, продемонстрировав куда меньшую скорость, чем Деделе, и подбежала к Карине. По телу Карины разлилось тепло – это Афуа с помощью магии развязала веревки, притягивавшие ее к столу. Карина поднялась на ноги – с трудом после часов, проведенных в одном и том же положении. Ифе наблюдал за всем происходящим с видимым воодушевлением.

– Если будете меня связывать, не забудьте и ноги, – сказал он. – Ах да, и повязку на глаза обязательно наденьте, чтобы я не мог никому рассказать, в какую сторону вы направились. – Афуа и Деделе обменялись растерянными взглядами, и тогда Ифе пояснил: – В каждой интересной истории в какой-то момент героя связывают и оставляют помирать. Неизвестно, когда со мной еще раз это случится, надо пользоваться возможностью.

Карина и ее спутницы сделали все в точности так, как советовал Ифе. Оставив его лежать на полу, Карина накинула на плечи принесенный подругами плащ, и они выбежали во двор караван-сарая.

Во дворе царил полный хаос, потому что Деделе и Афуа не только открыли конюшни и отвязали всех животных, но и залезли за прилавки – Афуа наверняка постаралась – и разбросали повсюду товар. И теперь торговцы ругались с другими торговцами, воины – с другими воинами, а какой-то перевозбужденный осел носился галопом по периметру двора. В общем, если учитывать и ущерб, нанесенный Тиру еще днем, все там находилось в таком беспорядке, что никто не заметил, как три девушки выскользнули из деревни и направились к кораблю Деделе.

– Я уже три раза спасла твою задницу, принцесса! – раздраженно сказала Деделе, когда они наконец поднялись на палубу.

– К счастью, моя задница заслуживает спасения! – ответила Карина.

Они быстро проверили готовность корабля к отплытию и начали поднимать парус.

– Курс на Осодэ? – спросила Карина.

А вот над этим следовало поразмыслить в свете новых сведений, полученных Кариной. Как ни неприятно было это признавать, но суждение Каракала о том, что арквазийцы не станут ей помогать, было здравым. Даже если не принимать во внимание факт, что Фарид мог уже с ними связаться, неизвестно, как они поведут себя, когда узнают об Обряде Обновления. Они ведь могут и передать ее Фариду для принесения в жертву, чтобы защитить собственную царицу-мать. Карина не знала, как она сама поступила бы на месте арквазийцев.

– Нет, не на Осодэ, – сказала она.

Деделе опешила.

– Я думала, план был доставить тебя в Осодэ для встречи с арквази-хене и завенджи, о которых говорила Афуа. Если мы едем не туда, то куда же?

– Дайте мне подумать! – Карина села на палубу и зажала гудящую голову коленями.

Плыть в Арквази рискованно, возвращаться в Зиран – значит подписать себе смертный приговор. Эшранцы ничем ей помочь не смогут, да и не захотят, а связи ее семьи с различными племенами саванны Восточной Воды можно было назвать в лучшем случае непрочными. Весь Сонанде представлялся Карине змеиным логовом, а она сама – как попавший в него злосчастный заяц.

Их континент ждут страшные бедствия. В конце концов в Сонанде не останется ни одного уголка, не подвергшегося разрушениям. Даже если она и найдет себе союзника в борьбе с Фаридом, победа потеряет смысл, если наступит конец света.

Должен быть способ решить обе задачи: отомстить Фариду и успокоить гнев богов, не принося при этом себя в жертву. Карина принялась восстанавливать в памяти сегодняшний сон и добралась до той части видения, где Баия Алахари стояла в пещере, окруженная всеми семью божествами-покровителями.

Она резко подняла голову и спросила Афуу:

– Ты когда-нибудь слышала о затерянном городе завенджи?

Афуа закусила губу.

– Слышала. Мои наставники называли его Доро-Лекке – Святилище. Они говорили, что в древние времена он был средоточием магии завенджи – до того, как его почти полностью уничтожили в Фараоновой войне.

– Где он находится?

– Никто не знает. Обитатели Доро-Лекке наложили на него заклятие, поэтому он все время перемещается. Знание о местонахождении города и ключ к нему вверены одному-единственному бессмертному хранителю.

Деделе глядела на Афуу и Карину как на сумасшедших.

– Затерянный город? Бессмертный хранитель? У нас нет на это времени, нам надо убираться отсюда!

Карина уже хотела было объяснить ситуацию, но остановилась и обдумала, стоит ли делиться со своими спутницами тем, что она сегодня узнала. Если правда об Обряде Обновления попадет не в те руки, это может привести к ее смерти. Однако кому еще она может доверять, как не этим двум девушкам, которые пожертвовали всем ради ее спасения? Без них она бы никогда не уехала так далеко, и ей нужна их помощь, если она желает воплотить в жизнь только что зародившийся у нее в голове план.

Волнуясь и не сразу находя точные слова, Карина описала апокалипсис, виденный ею во сне, и рассказала про Обряд Обновления – единственное, что может остановить светопреставление, – и про необходимость принести в жертву царицу.

– Помните рассказ о том, как боги даровали Баие Алахари силу, которая позволила ей одержать окончательную победу над фараоном? В караван-сарае, во сне, я видела тот миг, когда она получила все семь видов магии завенджи. Это произошло в Доро-Лекке. Если мы найдем город, то тоже сможем овладеть этой силой и сокрушить Фарида, не дав ему осуществить Обряд Обновления.

Когда она закончила, девушки некоторое время молча смотрели на нее.

– Значит, если Обряд Обновления не проведут до последнего знамения, Великая Мать уничтожит Сонанде? – пропищала Афуа – по-детски, но кем она была, если не ребенком? – И… И все умрут?

– Поэтому нам и надо изменить курс, – твердо сказала Карина. – Я знаю Фарида, и у меня нет никаких сомнений в том, что, услышав о ритуале, он лишь удвоит усилия по моей поимке. Но если мы первыми доберемся до Святилища и обретем там силу, то остановим его. И, возможно, тогда нам удастся умилостивить богов, и они прекратят разрушение Сонанде.

Еще оставался шанс, что Фарид не узнает об Обряде Обновления, но он был невелик. Что же до Малика… неужели это действительно был он во сне? Карина понятия не имела, кто он такой на самом деле и на чьей он стороне. Она даже не понимала, как именно работает его странная магия. Поэтому в любом случае ему нельзя доверять.

Афуа нерешительно кивнула, Деделе же только нахмурилась.

– Убийство Фарида не изменит того, что, чтобы прекратить бедствия, которые будут разрывать Сонанде, нужно принести в жертву царицу, – сказала она.

В ее глазах появился холодный отблеск, и Карина забеспокоилась. Она бессознательно отступила на шаг от своей спутницы.

– Главное – обрести магию семи божеств, а там мы найдем лазейку. Ведь это же огромная сила, мы что-нибудь придумаем.

– В Обряде Воскрешения не было никакой лазейки, – сказала Деделе, и сердце Карины сжалось при воспоминании об оскверненном теле Тунде. – Если этот ритуал тоже требует жертвы царской крови, я не вижу способа ее избежать.

Деделе всегда была довольно резкой в своих суждениях, но такого Карина от нее не ожидала. Она сделала шаг назад и уперлась спиной в фальшборт. Дальше отступать некуда.

– И что ты хочешь, чтобы я сделала? Вернулась в Зиран и сдалась на милость Фарида?

– Ты сама сказала, что нашествие саранчи – только первое знамение, и дальше будет только хуже. Если то, что случилось в Тиру, происходит по всему Сонанде, то ты спасешь миллионы людей, если… – Деделе замолчала. «Сколько еще людей повернутся ко мне спиной как раз в тот момент, когда я буду нуждаться в них сильнее всего?» – подумала Карина.

– Договаривай, – сказала она.

– Я понимаю, что ты не хочешь приносить себя в жертву, – заламывая пальцы, сказала Деделе. – И мне бы тоже не хотелось, чтобы тебе пришлось это сделать. Но если стоит выбор между тем, чтобы отдать одну жизнь, и тем, чтобы потерять миллионы жизней… он ведь очевиден, верно?

Ну, если так ставить вопрос, то, конечно, выбор очевиден. Ни одна жизнь не может стоить больше, чем жизнь миллионов. Но если эта жизнь твоя… «Возможно, я на самом деле эгоистичное чудовище, как все вокруг, похоже, считают, но одно я знаю точно: умирать я не хочу, даже если это означает, что все остальные люди в Сонанде будут спасены», – подумала Карина.

Похоже, эта мысль ясно отразилась на ее лице, потому что Деделе внезапно превратилась в яростного бойца, каким она представала на вакаме. Она выхватила висевший на поясе кинжал и направила его на Карину. Сделала прямой выпад, целясь Карине в плечо, и та только по счастливой случайности отскочила в сторону.

– Ты обещала, что будешь меня защищать! – крикнула Карина. Порывы ветра трепали ее плащ, передавая испытываемое ею отчаяние.

– Это было до того, как я узнала о гневе богов! – крикнула Деделе в ответ, и слышимое в ее голосе искреннее страдание ранило Карину почти так же, как и ее предательство. – Я не собираюсь сидеть и смотреть, как мир разваливается на части, когда его можно спасти всего одной жертвой!

Карина уже перекинула ногу через фальшборт, когда Деделе обхватила ее сзади за шею и потащила назад. Бывшая Избранница от знака Огня не желала ее травмировать – ей нужно было только захватить Карину, – но удары она наносила всерьез. Взгляд Афуы метался между ними, пока они катались по палубе, – девочка никак не могла решить, кому из них она должна помочь.

Карина значительно уступала Деделе в физической силе. Она отчаянно и без особого успеха боролась с более крупной, чем она, девушкой, и перед глазами у нее уже поплыли яркие пятна. Проклятье Великой Матери, неужели она убежала так далеко только для того, чтобы ее отвезли обратно Фариду, – и кто, ее подруга, которой она полностью доверяла!

Нет. Нет.

Сдавленно вскрикнув, она направила магическую нить в тело Деделе и потянула за нее. Воздух со свистом покинул легкие Деделе. Глаза ее вылезли из орбит. Она отпустила Карину и стала хватать ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Руки бывшей Избранницы от знака Огня заскребли по шее – она как бы старалась открыть доступ воздуху, который не проходил в ее легкие. Посмотрев на Карину уничижительным взглядом, она рухнула на палубу и замерла. Только тогда Карина оборвала магическую нить.

Карина с трудом поднялась на ноги. Ее шатало из стороны в сторону, в голове гудело, как будто там звонил огромный колокол. Афуа подбежала к их подруге – даже после предательства Деделе Карина не могла думать о ней как о враге – и прижала к ее шее два пальца.

– Дышит, – сказала Афуа, и Карина облегченно вздохнула. Она все же ее не убила.

Но могла. И что беспокоило Карину больше всего – это было бы пугающе легко для нее.

– Что… Что мы теперь будем делать? – спросила Афуа. В ее голосе слышался страх. Карина задумалась, перебирая немногие возможные варианты. В принципе, корабль Деделе мог двигаться даже без парусов, с помощью одной только магии Афуы, но только Деделе по-настоящему хорошо ориентировалась в пустыне и знала, как избежать в пути многочисленных опасностей. Отправиться без нее на поиски Доро-Лекке было сродни самоубийству.

Им нужен проводник: кто-то, кто провел в пустыне много времени; кто мог бы извлечь пользу из успешного завершения их миссии; кто уже не понаслышке знаком с магией.

Кто-то вроде Каракала.

Карина повернулась к Афуе, посмотрела в ее расширенные от страха зрачки, на ее блестящий от пота лоб. Она выглядела изможденной, потому что расходовала слишком много магических сил. Афуе следовало бы спокойно расти и беззаботно предаваться играм, как и положено детям, а не пускаться в опасный путь в неизвестном направлении.

– Мне кажется, я знаю, кто поможет нам отыскать Доро-Лекке. – Вообще-то, с такой же вероятностью Каракал мог проткнуть ей кишки кинжалом, но Карине риск показался приемлемым – по сравнению с неминуемой смертью. – Я знаю, что это не то, о чем мы договаривались, покидая Зиран. Если ты хочешь вернуться к родственникам – я пойму.

Отпустить девочку, которая знала о планах Карины, – это противоречило всем правилам безопасности, которым обучила ее мать. Но для Карины это не имело значения. Как бы туго ни пришлось, в какие бы безнадежные обстоятельства она ни попала, она никогда не причинит вред Афуе.

Никогда.

Рожденная под знаком Жизни девочка-завенджи долгое время молча смотрела на лежащую без сознания Деделе. Когда она подняла голову, в глазах ее светилась решимость.

– Я обещала, что помогу тебе добраться до безопасного места, и я не собираюсь отказываться от своего обещания, – заявила она. – Кроме того, нам, завенджи, надо держаться вместе. Мои родственники есть друг у друга, а у тебя есть я.

К горлу Карины подкатил комок благодарности, и она неловко кашлянула. Она посмотрела в последний раз на Деделе и ощутила только печаль там, где следовало бы быть гневу.

– Пойдем, – сказала она Афуе и стала спускаться с корабля по веревочной лестнице.

Как бы там ни было, им надо оказаться подальше от Деделе, когда та очнется.

– Ты в курсе, что нормальные люди, если уж они сбежали от похитителей, к ним не возвращаются?

Карина прикусила губу, чтобы не сказать чего-нибудь язвительного в ответ. Помочь им может только он, так что неумно его злить. Пробраться в караван-сарай оказалось легче, чем сбежать из него, и теперь они с Афуой стояли перед дверью, а Каракал изумленно смотрел на них. Карина даже забеспокоилась, как бы он опять ее не связал – просто из-за того, что они его потревожили.

– У меня для вас есть предложение. Оно получше, чем предыдущее, – поспешно сказала она. За спиной Каракала показался Ифе и помахал им рукой – хорошо, он не в обиде, что они его связали. Хотя, в принципе, он сам об этом попросил.

Каракал вскинул бровь. Он не посторонился, чтобы дать им войти, но и за кинжалом тоже не потянулся.

– К счастью для вас, лошади сбили мне сон. Так что готов послушать.

– Помните, вы упомянули затерянный город завенджи? Он на самом деле существует. Я его видела, и я думаю, если мы объединим усилия, то сможем его найти. Как только мы туда попадем, я пройду путем моей праматери Баии Алахари, обрету благословение богов и верну Зиран.

Каракал вскинул бровь еще выше, и она поспешила добавить:

– Подумайте, что вы приобретете, если мы доберемся до Доро-Лекке. Вы сказали, что хотели бы избавиться от магии. У вас появится такая возможность. Мощи Доро-Лекке хватит на то, чтобы избавить от магического бремени даже очень сильного завенджи. Вы выйдете оттуда другим человеком – человеком, разорвавшим все связи с прежней жизнью в роли воина Гвардии Стражей.

Карина не верила в судьбу. Не полагалась на удачу. Но она видела шанс, когда он появлялся перед ней, – и сейчас ровно такой стоял напротив – с кинжалами на поясе и боевыми шрамами на руках. В конце концов, Баия Алахари прошла этот путь и изменила мир. Если это получилось у прародительницы Карины, значит, она тоже может преуспеть.

Затаив дыхание, Карина смотрела, как Каракал сопоставляет возможности избавиться от магических сил и быть пойманным, оказывая помощь самой разыскиваемой беглянке Сонанде.

– Нам понадобятся припасы, – медленно сказал Каракал, и Карина довольно нецарственно взвизгнула от радости. – Но если мы найдем этот тайный город, я оставляю за собой право передать тебя властям и заработать на этом.

– Хорошо. Но когда мы найдем этот тайный город и я вновь стану султаншей, я выполню обещание, которое дала вам раньше. Я прощу вам дезертирство из Стражей, и вы освободитесь – и от магии, и от прошлого.

В глазах Каракала вспыхнуло пламя, и Карина поняла: никакая магия, никакое божество не остановят этого человека, если он увидит перед собой то, что желает больше всего на свете, – свободу. Ради свободы он предаст ее без всякого сожаления.

Карина ничего не имела против безжалостности. Тебя не может предать тот, кому ты не доверяешь.

Она протянула руку.

– Мы договорились?

Он пожал ее. Карине могло это показаться, но она почувствовала, как воздух вокруг них пришел в движение, реагируя на заключение союза между двумя завенджи одной и той же Сизигии.

Каракал ухмыльнулся, став похожим на дикого кота, чье имя он носил.

– Мы договорились, ваше высочество.

11. Малик

Фарид принял известие о том, что всем им суждено умереть, с куда большим спокойствием, чем ожидал Малик.

– Конечно. Сердце царя для воскрешения. Душа царицы для обновления. Два обряда. Две жертвы.

Малик рассеянно кивал в такт словам учителя. Он не мог по-настоящему разделить воодушевление Фарида, потому что у него сильно болела рука. После погружения в воспоминания Идира ему удалось восстановить контроль над собственным телом, только порезав внутреннюю сторону правого предплечья. Как и на испытании со Стражами, распустившаяся боль помогла делу, но теперь у него кровоточили и болели обе руки.

Фарид не заметил второй повязки, как не замечал и первой. Он оживленно ходил взад-вперед по кабинету.

– Когда я много лет назад проник во владения Царя Без Лица и беседовал с ним, он не сказал, что Обряд Воскрешения – только первый из двух ритуалов.

Эта говорящая мартышка не сообразила, что надо спросить.

Малик решил не делиться с учителем этим замечанием обосуме. И не надо расстраиваться, что Фарид не заметил его новой раны. У дворцового камергера было множество гораздо более важных забот, чем самоповреждения Малика.

– Все это кажется таким знакомым, – задумчиво сказал Малик. – Нашествие саранчи, потом землетрясения, потом мор, потом чудовища. Где-то я об этом уже слышал.

Фарид некоторое время обдумывал его слова, затем его глаза загорелись. Он бросился к столу и принялся рыться в груде свитков на нем. Откуда-то снизу он выудил кипу распадающихся листов пергамента, сшитых вместе ветхой нитью. На первом листе был нарисован гриот, сидящий на бревне у костра, а перед ним – расположившиеся полукругом дети. Книга детских сказок.

– «Сказка о четырех друзьях», – с ликованием объявил он и, найдя нужную страницу, стал читать вслух.

Давным-давно, во времена странствий и страданий, четыре друга – правитель, пророк, глупец и зверь – собрались за одним столом. Сначала они мирно беседовали и угощались яствами, но тут правитель изрек, что во всем Сонанде один он равен по силе Великой Матери.

«Иначе отчего у меня столько земель, на которых произрастает столько сладких и сытных фруктов?» – произнес он.

В то время боги были ближе к нашему миру, чем сейчас. Услышав похвальбу правителя, Великая Мать цыкнула в недовольстве и сказала: «Раз ты мыслишь так, я пошлю саранчу, которая пожрет все твои сладкие фрукты, – твои земли опустеют, а дети будут голодны. Тогда ты узнаешь, что нет никого, равного мне.

– Разве это не напоминает вчерашнее нашествие саранчи? – Фарид указал на картинку, на которой были изображены опускающаяся на поле туча саранчи и разбегающиеся в разные стороны испуганные люди.

Но хотя саранча поела все фрукты и хлеб и поля стали пусты, четыре друга не вняли предостережению Великой Матери. На следующий день они вновь встретились для беседы, и в этот раз уже пророк изрек: «Во всем Сонанде один я равен по силе Великой Матери, иначе отчего небеса всегда очищаются от облаков, когда я произношу речи?»

Услышав похвальбу пророка, Великая Мать цыкнула в недовольстве и сказала: «Раз ты мыслишь так, я сотрясу землю, и люди перестанут собираться тебя слушать, потому что не найдут опоры для своих ног. Тогда ты узнаешь, что нет никого, равного мне».

Следующая картинка показывала, как землетрясение разрушает небольшое селение. Дальше в сказке оставшиеся два друга, глупец и зверь, тоже вызвали недовольство Великой Матери, и она, чтобы усмирить их самохвальство, наслала на Сонанде вначале мор, а затем гигантское чудовище.

Малик долго смотрел на картинку с чудовищем. В сказке не говорилось, как оно выглядело, и художник изобразил какую-то кошмарную смесь из разных существ, с рогами, клыками, длинными когтями и чешуей. Это чудовище было в тысячу раз страшнее, чем бродящие в кустах, которыми его пугала нана, и он содрогнулся, представив, что может увидеть такую тварь вживую.

Только одно существо понимало, что мир рушится, – это была серая пустельга Осанса. Оплакивая кичливость, что привела к концу света, она взяла скипетр и сотворила алтарь у воды, и сыграла на флейте мелодию столь прекрасную, что Великая Мать обратила на нее свой взор. Затем пустельга, открыв сердце богине всех богов, сотворила молитву, и, видя ее красоту, ее чистоту и искренность, Великая Мать взяла жизнь Осансы в обмен на милость к Сонанде. И все стало по-прежнему.

Малик не мог отвести глаз от изображения, где Осанса истекала кровью на алтаре, а народы Сонанде радовались спасению от гнева Великой Матери. Это была печальная сказка, но ведь все хорошие сказки печальны.

– Это действительно произошло? – спросил он, и Фарид покачал головой.

– В каждой сказке есть доля правды, именно благодаря ей сказки живут в поколениях. Вряд ли все происходило именно так, но, как мне кажется, тут речь идет именно об Обряде Обновления. Когда-то давным-давно кто-то провел Обряд Воскрешения без Обряда Обновления, и боги разгневались. Затем действительно имевшие место события были изложены в форме детской сказки, чтобы сохранить в веках предупреждение: эти ритуалы нельзя разделять.

Фарид бросил книгу обратно на стол и тепло улыбнулся Малику.

– Теперь, когда у нас есть план, я расскажу о нем Совету. Мы должны задействовать все силы и как можно скорее схватить Карину.

– Вы хотите убить Карину? – Малик и сам не понимал, почему он так удивился. Естественно, Карина – первая претендентка на роль жертвы. Царицу ведь на каждом углу не встретишь, чтобы ее похитить и умертвить в Обряде Обновления.

Но Малика задело, что Фарид говорил об убийстве принцессы таким обыденным тоном. Они ведь вместе выросли. У них даже разница в возрасте была примерно такая же, как у Малика с Надей. Это значит, он принимал участие в ее воспитании. И тем не менее Фарид с легкостью говорил о ее смерти.

Фарид внимательно посмотрел на него.

– Тебя беспокоит, что она будет принесена в жертву?

– Я просто… я просто видел ее, недавно. Во сне. Нет, не в таком сне! – поспешил он добавить, когда Фарид вскинул бровь. – В них как будто она видит то же самое, что и я. Сначала я думал, что это происходит только у меня в голове, но сегодня ночью, когда я видел воспоминания Царя Без Лица, она тоже была там. Не знаю, как это возможно, но если это так, то она тоже знает об Обряде Обновления.

Губы Фарида сжались в тонкую линию.

– Почему ты раньше об этом не упомянул?

– Я… Сначала я не думал, что она там присутствует. Я понятия не имею, как такое может происходить.

Его учитель провел ладонью по лицу и медленно выговорил:

– Преграда вокруг Зирана была разрушена, когда твои магические силы и ее соединились. Не исключено, что в тот миг количество разделяемого вами нкра оказалось так велико, что в тебе осталась малая толика ее силы, а в ней – твоей. Ее недостаточно для того, чтобы ты мог применять ее магию или она твою, но, возможно, эта толика дает ей доступ в твой разум тогда, когда ты наиболее уязвим, – например, во сне.

– Получается, мы с Кариной теперь связаны? – Сердце Малика упало, и он начал лихорадочно вспоминать, не могла ли она подсмотреть чего-нибудь порочащего, когда была в его сне. – И она может залезть мне в голову, когда только захочет?

– Если моя гипотеза верна, то да, хотя степень такого проникновения, вероятно, будет невелика. Однако это означает, что и ты можешь проникнуть к ней в голову.

Бессмыслица какая-то. Что-то многовато обитателей для одной его головы. Было бы неплохо выдворить их всех оттуда.

Фарид продолжал:

– Ты должен приложить все усилия к тому, чтобы оградить свой разум от Карины. Мы не можем допустить, чтобы она через тебя узнала наши планы. Если она снова возникнет перед тобой, немедленно дай мне знать.

Малик прикусил губу и опустил глаза.

– Неужели ее обязательно необходимо убить, чтобы совершить обряд? – Он сам не понимал, почему задал этот вопрос. Было время, когда Карина должна была умереть, чтобы Надя продолжала жить, но сейчас судьба принцессы – не его забота. И все же ему тяжело было смириться с мыслью, что она будет лежать на алтаре с разбитой головой, как пустельга в сказке. – Не лучше ли схватить арквази-хему или царицу какого-нибудь небольшого народа…

– Малик, уж не влюблен ли ты в Карину? – спросил Фарид. Малик готов был сквозь землю провалиться.

– Нет! – Конечно, он не был влюблен в нее. Он и знал-то ее не очень хорошо. И кроме того, она четко дала понять, что она о нем думает, когда после третьего испытания предпочла ему Тунде.

И все же были мгновения, когда она смотрела на него… Тогда в нем невольно загоралась надежда на то, что, возможно…

– Эх, Малик. – Фарид вздохнул, словно отец, которому приходится говорить ребенку неудобную правду, к которой тот пока не готов. – Любой бы увидел, что за время Солнцестоя вы с Кариной сблизились. Я и сам хорошо знаю, насколько опьяняет даже небольшая возможность того, что твоя избранница может ответить тебе взаимностью. Но это все ложь. Я видел, как Карина проделывала то же самое с другими – обещала им целый мир и забирала их сердце – а чуть заскучав, бросала их, как надоевшую игрушку.

Да и что ты можешь ей предложить? С самого детства к Карине съезжались женихи со всего Сонанде. Царевичи, благороднейшие мужи, обладатели гигантских состояний. В сравнении с ними, чем мог привлечь ее ты, крестьянский сын из Эшры? Сын народа, с которым ее семья боролась целые столетия? В лучшем случае для Карины ты враг, против которого в свое время будут приняты надлежащие меры. А в худшем? Пустое место.

Фарид взял Малика за подбородок, чтобы заглянуть ему в глаза.

– Но, когда я смотрю на тебя, Малик, я вижу мальчика, способного стать одним из могущественнейших людей этого мира. Но тебе не представится шанса им стать, если мы не проведем Обряд Обновления. А чтобы это сделать, мы должны принести в жертву Карину.

Фарид не сказал ничего нового для Малика. Конечно, он представитель дна общества, она – его верхушки. Конечно, в сравнении с другими ее женихами, в сравнении с Тунде он пустое место. Но услышать это от другого человека, осознать, что все его недостатки, о которых он так много думал, очевидны для всех, кто его окружает, было особенно унизительно. Если бы кто-нибудь в этот момент вскрыл ему грудь, то наверняка увидел бы на месте его сердца только пустоту.

– Больше не трать на Карину время, достаточно того, что ты уже ей отдал, – сказал Фарид. – Я сам ее найду. Ты сосредоточься на поиске скипетра и флейты для обряда. Естественно, я тебя пойму, если ты не готов взяться за эту задачу. Мне бы не хотелось заставлять тебя делать что-либо против твоей воли.

Малик испытывал противоречивые эмоции, но из них ярко выделилась одна: первобытная, жгучая потребность доказать, что он не просто глупый крестьянский сын из глухого угла мира. Не просто игрушка принцессы, которую можно, наигравшись, забросить подальше.

Он хотел стать кем-то значимым, и Фарид предлагал ему такую возможность – если у него хватит смелости воспользоваться ею.

– Можете на меня рассчитывать, – негромко сказал он. – Я помогу вам провести обряд.

* * *

Малик согласился с планом Фарида, но последнее слово было не за ним.

А за принцессой Ханане.

Поэтому несколько часов спустя он стоял рядом с наставником в тронном зале, а тот рассказывал принцессе, Совету и высшим придворным, что Малик узнал об Обряде Обновления. Саранча снаружи продолжала неистовствовать, но сюда, в глубину дворца, не добралось ни одно насекомое.

Всего в зале собралось около пятидесяти человек. Кроме высшей знати здесь присутствовали именитые ученые, купцы и другие представители элиты Зирана, которые были заинтересованы в перевороте. Если сложить все их богатства, можно было бы купить город Обур не один раз. Рядом с ними Малик чувствовал себя маленьким ребенком, напялившим отцовский халат, – ему было забавно, но явно тут не место.

Но больше присутствовавших в тронном зале удивляло отсутствие некоторых вельмож. Например, семьи Дрисса – никто не видел их со дня его безвременной кончины перед третьим испытанием. А ведь Розалисы были из числа наиболее влиятельных людей в Зиране.

«Ты – виновник его смерти. Из-за тебя его сейчас здесь нет, и ты это знаешь», – прошептал Царь Без Лица, и Малик отогнал от себя воспоминание о том, как Дрисс с переломанными костями умирал у подножия лестницы в Лазурном саду.

Еще бросалось в глаза отсутствие Тунде. В последнюю их встречу Малик поссорился с ним, и в эту минуту ему было больно оттого, что они расстались на такой напряженной ноте. Он желал бы, чтобы слух о том, что он сбежал вместе с Кариной, не подтвердился, но из-за того, что он не хотел видеть Избранника от знака Воды своим врагом, или из-за того, что ему была бы тяжела мысль о том, что они сейчас вдвоем, – он не понимал.

Но хотя Тунде не было в зале, его семья пришла на прием. Они сидели тесной группой, и чувствовалось, что они очень напряжены, поэтому другие придворные к ним не подходили. И глаза всех присутствующих были направлены на принцессу Ханане. Фарид как раз рассказывал, что единственным способом предотвратить ожидающую всех катастрофу является поимка ее сестры, и все следили за реакцией принцессы. Как и Малик, они не знали, как к ней относиться, и внимательно отмечали каждый ее жест и малейшее изменение мимики. Все старались уловить какие-то признаки того, что она неживая.

Лицо принцессы оставалось спокойным. Она выслушала Фарида не перебивая и, только когда он замолчал, спросила:

– Вы уверены в том, что умиротворить гнев Великой Матери можно, только выполнив этот ритуал?

Фарид кивнул.

– Все в мире стремится к равновесию, и магия не исключение. Когда равновесие нарушается, в мире бушует хаос. И мы видим его в нашествии саранчи.

По залу прокатилась волна беспокойства. Во время Солнцестоя Фарид продемонстрировал людям существование магии, но до сих пор еще не все в нее верили.

– И насколько все это связано с моим… возвращением?

– Магические силы, задействованные мной для вашего воскрешения, сыграли роль в нарушении равновесия. – Фарид еще до приема предупредил Малика, что он не станет рассказывать перед двором всей правды, потому что он многим из них не доверял. – Но не магия в вас самих, ваше высочество.

Принцесса Ханане посмотрела на Малика, и он словно одеревенел под тяжестью ее взора.

– Что насчет него? Откуда мы знаем, что это не его рук дело или не рук Царя Без Лица через него?

Пятьдесят пар глаз впились в Малика. Чтобы справиться с охватившим его страхом, он щелкнул браслетом Тунде.

– Когда он стал Избранником от знака Жизни, я попыталась собрать сведения о нем, – вмешалась Великая визирша Дженеба. Она стояла позади трона среди остальных членов Совета. – Записи об Адиле Асфуре в архивах отсутствуют. Не подозрительно ли то, что приезд этого мальчика в наш город совпал с такими потрясениями для трона и народа Зирана?

Малику показалось, он физически ощутил, как по залу пробежала волна подозрения. Незаконный въезд в Зиран наказывался плетьми, но какое наказание положено за введение целого двора в заблуждение ради участия в наиболее чтимом в этом городе действе? Раз они так отреагировали уже на то, что Малик назвался вымышленным именем, то как же они обозлятся, когда узнают, что он – улраджи? Что они с ним сделают? А с Лейлой и Надей?

Ответ прост: ничего. Потому что он им не позволит. Он сильнее всех их вместе взятых. Он может одной иллюзией свести их всех с ума, они и думать забудут о нем и его сестрах. Они будут полностью в его власти…

Нет! Малик со всей силы ущипнул себя за бедро. Резкая боль привела его в чувство. Зачем он вообще об этом думает? Пусть он улраджи, но он не станет использовать магию для того, чтобы подчинять окружающих людей. Это не его мысли, а Царя Без Лица.

Но – хвала Великой Матери – Малику не пришлось защищаться, потому что вмешался Фарид:

– Вы правы, этот мальчик на самом деле не Адиль Асфур. Его настоящее имя Малик, и у него с самого начала были подозрения насчет Карины. Когда он поделился ими со мной, я велел ему скрыть его личность и вести тайное наблюдение за Кариной. Он истинный герой, и к нему следует относиться как к таковому.

Фарид повернулся к Малику.

– Спасибо за все, что ты сделал для Зирана, Малик, – сказал он.

Малику странно было наконец слышать свое истинное имя в стенах тронного зала – странно и приятно.

Возможно, ткачом сказов был Малик, но Фарид поистине магически сплетал слова. Одна простая ложь – и подозрительность придворных обернулась признательностью. Только принцесса Ханане смотрела на него так же холодно, как и раньше, и хотя Малику хотелось спрятаться от этого взгляда в самом темном углу, он поднял голову и решительно встретил его своим. Может, ему здесь и не место, но и ей тоже, и было несправедливо позволять ей запугивать себя так.

– Малик вам не враг, Ханане, – тихо сказал Фарид. – В отличие от Карины.

Голос его смягчился, как будто это был разговор только между ними двумя.

– Последнее слово за вами, ваше высочество. Но прежде чем вы вынесете решение, позвольте напомнить вам, что девочки, которую вы знали, больше нет. Та, что заняла ее место, представляет угрозу и для вас, и для вашего народа. Не позволяйте милым сердцу воспоминаниям о прошлом влиять на вашу оценку настоящего.

Ханане не шевелилась – Малик только заметил, что она чуть сильнее обхватила ладонями подлокотники трона. Фарид просил ее санкционировать поимку и последующую казнь ее собственной сестры. Человек не может согласиться на такое и сохранить душу.

Но, по всей видимости, принцесса потеряла душу в мире мертвых, потому что она слегка наклонила голову и сказала:

– Делайте то, что следует сделать ради защиты Зирана.

Вскоре висевшее в тронном зале напряжение сошло на нет, Совет начал обсуждать детали подготовки зиранского войска к поисковой операции и способы избавиться от саранчи, осаждавшей город. Великая визирша уже собиралась объявить прием оконченным, когда со своего места встал Тунде.

Погодите-ка – нет, это не Тунде. Какой-то мальчик, очень похожий на него. Скорее всего, его младший брат.

– Мы благодарим вас за то, что вы прояснили ситуацию, сложившуюся в городе после Солнцестоя. – Тон его был вежлив, но в глазах горел злой огонек. – Однако у меня есть вопрос: где мой брат?

Члены Совета обменялись неловкими взглядами, а Фарид внимательно посмотрел на мальчика.

– Как тебя зовут? – спокойно спросил он.

– Адевале. Адетунде – мой старший брат, победитель Солнцестоя.

Схватившись обеими руками за грудь, Ханане вскочила с трона.

– Брат Адетунде, – прошептала она. – Ты брат Адетунде… мой…

– Оставьте этот вопрос мне, ваше высочество, – резко сказал Фарид. Ханане моргнула и нерешительно опустилась обратно в кресло. Казалось, она немного пришла в себя, но неотрывно смотрела на мальчика, как будто боялась, что он исчезнет, как только она отведет взгляд.

Фарид повернулся к Адевале. Заученная улыбка вернулась на его лицо.

– Адевале, я буду рад обсудить этот вопрос в более приватной обстановке…

– Я не видел моего брата со дня вознесения молитв в Храме Солнца и не имел от него никаких вестей, – сказал мальчик, и на лице Фарида промелькнуло раздражение. – Он никогда бы не покинул город, не известив нас. Так где он? Я хочу его видеть сейчас же.

Придворные беспокойно зашевелились. Фарид прищурил глаза. Его губы медленно сложились в печальную улыбку.

– Я хотел дождаться окончания приема и обратиться к твоей семье лично, но если ты действительно хочешь видеть его прямо сейчас… – Он обратился к ближайшему Стражу: – Пожалуйста, принесите Адетунде.

Страж удалился и отсутствовал, казалось, очень долго. Он вернулся, неся в руках большой белый сверток. Малик стоял в тупом онемении. Это же не может быть…

– Мы предполагаем, что после молитв в Храме Солнца Адетунде как-то узнал, что именно Карина стояла во главе заговора против покойной царицы, и решился на личное противостояние с ней, – тихо сказал Фарид. – И тогда она совершила вот это.

Страж снял покров с тела Тунде. Малик до конца своих дней будет помнить крик матери Тунде при виде зияющей окровавленной раны на том месте, где было его сердце.

Поле зрения Малика сжалось до булавочной головки. Он был знаком со смертью. Он видел, как она годами нависает над человеком, медленно, неотвратимо разрушает его, пока он не становится ходячим трупом. Видел, как смерть забирает младенца прямо из рук матери и как маршем, в государственных цветах, проходит по деревне и бьет невинных людей.

Но Тунде был на другом полюсе от смерти. Он был теплый, полный жизни, правильный. Он не мог умереть, и уж точно не от руки девушки, которую любил, которая между ним и Маликом выбрала его.

И тем не менее это случилось – доказательство было прямо перед Маликом. Крик затих – мать Тунде упала в обморок, и остальные члены семьи старались привести ее в чувство. Адевале упал на колени рядом с братом. Во рту Малика появилась желчная горечь. Кого-то из придворных стошнило. Принцесса Ханане застыла как изваяние. Ее рот был открыт, как будто она хотела что-то сказать, но не раздавалось ни звука.

– Я понимаю, что в это трудно поверить. Я и сам не могу с этим смириться. – Голос Фарида был хриплым от горя. – Карина была… Я ведь помогал ее воспитывать. Я любил ее как сестру, и эта любовь ослепила меня. Я не смог разглядеть, в кого она превратилась. На что способна. Она убила отца и мать. А потом – Тунде.

По толпе прокатились гневные возгласы – как в последний день Солнцестоя. Фарид возвысил голос, чтобы его слышали все.

– Вот зло, жестоко разгневавшее Великую Мать. Это расплата за темную магию, сошедшую с небес, чтобы поглотить наши дома. Это расплата за убийство юноши, желавшего дознаться до правды. Карина не остановится ни перед чем. Она попытается отобрать у нас то, что в своем высокомерии считает своим, и мы должны, сомкнув ряды, выступить против врага нашего народа!

Этого не может быть. Фарид… это какая-то ошибка. Но толпа впала в настоящее неистовство. Даже если бы Карина появилась сейчас перед ними, омытая светом Великой Матери, они все равно без колебаний разорвали бы ее на куски.

И все же больше всего Малика, среди громких выкриков и призывов к справедливости и кровопролитию, поразило тихое всхлипывание брата Тунде.

* * *

Вернемся к мальчику, хорошо?

Дети растут, как это им свойственно, – и мальчики, и девочки. Перенесемся в сад султанши, в теплый день, который не отличался от сотен дней, что уже были, и сотен, что еще будут.

Дети любили сад и каждую свободную минуту, когда они не были заняты уроками или официальными приемами, проводили там. В тот день им там находиться не полагалось. Являясь наследницей трона, Ханане с рассвета до заката была обременена делами.

Но тем утром Ханане попросила Карину и Фарида спасти ее от убеленного сединами учителя истории. После претворения в жизнь хитрого плана, в котором были задействованы разорванная пуховая подушка, две миски меда и страшно обидевшаяся на них обезьянка, дети подхватили старшую из двух принцесс и убежали из скуки классной комнаты в великолепие сада. Они наелись до отвала фиников и слив и упали в мягкую траву, сытые и довольные, словно три котенка.

В конце концов кто-нибудь их найдет, и им придется извиняться и перед учителем, и перед хозяином обезьянки. Но пока что все было прекрасно.

До тех пор, пока Ханане не села в траве, не испустила утомленный вздох и не заявила:

– Мне скучно.

Когда ни Фарид, ни Карина не отозвались, принцесса повторила уже с недовольством:

– Я сказала, мне скучно.

Фарид заметил это, еще когда она ничего не сказала. Он замечал абсолютно все, что касалось Ханане. Иногда он напоминал себе, что такое поведение недостойно приемного сына султанши, но ничего не мог с собой поделать. В последнее время принцесса очень легко раздражалась. Он жалел о тех днях, когда ее успокаивало одно его присутствие рядом.

Принцесса была солнцем, вокруг которого вращались жизни Фарида и Карины. Они ели, когда она ела. Они спали, когда она спала. Если бы она велела им достать звезду со дна садового пруда, они нашли бы способ это сделать, – так сильно они ее любили.

Удивительно, но Карина и Фарид не испытывали друг к другу особых чувств – ни положительных, ни отрицательных. Все их чувства были обращены исключительно к Ханане.

Карина стремительно вскочила на ноги.

– Можем поиграть в разбойников и людоедов!

– Мы всегда играем в разбойников и людоедов. Мне это надоело. – Ханане посмотрела на окружавшую сад стену. – Я бы хотела оказаться сейчас в какой-нибудь далекой стране. Например, в Арквази. Или в Земле снегов. Или даже в Эшре!

Очарование принцессы внешним миром началось вполне невинно. Нехитрый вопрос здесь, уместное рассуждение там. Родители избегали бесед на тему возможного путешествия за стены Зирана, но это только подогревало ее любопытство, и однажды Ханане пробралась в комнату к Фариду, разбудила его и потащила за собой, пообещав приключения, какие выпадали на долю путешественников в старые времена.

Она могла бы ничего не обещать. Он бы пошел с ней на край света, стоило ей только попросить.

Они добрались до Внешней стены, и детские фантазии Ханане разбились о суровую правду: Зиран был окружен магической Преградой, которую не разрушили бы и тысяча сильнейших воинов. Фарид проходил сквозь нее с легкостью, но какая-то искра древней магии в крови принцессы не позволяла ей сделать и шагу во внешний мир.

Тут их настигла погоня из дворца. Султанша не наказала Ханане, но объяснила, для чего существует Преграда и почему никто из ее семьи никогда не мог и не сможет покинуть Зиран, – и это уже было жестоким наказанием для Ханане. Царь с жалостью смотрел на дочь, рыдающую на плече Фарида.

Неудавшаяся попытка побега только усилила одержимость Ханане внешним миром. Естественно, она этого не показывала – для всех вокруг она оставалась милой, дорогой сердцу принцессой.

Но Фарид видел это. Как ее, имевшую в жизни все, что только можно пожелать, снедали мысли о том единственном, что она иметь не могла.

– Я и не собираюсь уезжать из Зирана, – заявила Карина. – Я останусь здесь навсегда, на целую вечность, а потом на еще одну целую вечность.

– Я бы тебя с собой все равно не взяла, потому что ты еще носишь подгузники, а я не хочу их тебе менять, – сказала Ханане, и ее сестренка заплакала: обидно носить подгузники в ее возрасте. Не сводя глаз со стены, Ханане подперла подбородок ладонью. – Так что ты никуда не поедешь.

Глубокая расселина отрылась в груди Фарида. Он знал ее очень хорошо, он побывал на ее дне после смерти родителей, и только ясный ровный свет, исходящий от Ханане, вытянул его из мрака.

Она не могла покинуть его. Быть рядом с ней составляло единственный смысл его жизни, только с ней расселина оставалась закрытой.

– А меня ты с собой возьмешь?

Она оторвала взгляд от стены и посмотрела на него. Ему тоже пришлось смотреть на нее – в последнее время он старался этого не делать, потому что, начав, не мог остановиться. Она всегда радовала глаз, но ей уже исполнилось двенадцать лет, и в ней проявлялись первые признаки женственности.

Его тело тоже претерпевало изменения. Ему было четырнадцать, и он превращался в мужчину. Голос стал ниже, хоть временами еще и срывался. Теперь, когда принцесса улыбалась ему, тело его отвечало током крови и теплом, которые не позволяли ему заснуть вечером. Он лежал в темноте у себя в комнате, окруженный видениями, которые можно было прекратить только определенным, стыдным образом.

Он знал, что не подобает так поступать, и он знал, что принцесса не разделяет его чувства.

Но все же…

Так ли эти чувства запретны?

В конце концов, он не был ее братом по крови. В Зиране многие семьи растили неродных детей, и он точно не желал, чтобы его усыновили именно царь с царицей. Он не желал, чтобы все считали его братом Ханане, тем более если это означает, что той связи, что существует между ними, не суждено будет развиться в нечто большее.

На лице Ханане появилось лукавое выражение.

– Возьму, – заявила она. – Но только если ты превзойдешь меня в борьбе не на жизнь, а на смерть.

Фарид почувствовал, что сейчас произойдет нечто непредвиденное.

– Ханане, не надо…

Но было уже поздно. Принцесса набросилась на него с яростью тростниковой кошки, и они покатились по траве. В прошлом, когда они боролись, силы их были примерно равны. Но сейчас все было по-другому. Фарид стал крупнее Ханане, но он не мог сосредоточиться на борьбе – его дурманил запах ее волос и ощущение изгибов ее тела. Она с торжествующей ухмылкой прижала его к земле, ее серебряные локоны растрепались и упали ему на лицо.

– Ты не превзошел меня в борьбе не на жизнь, а на смерть, следовательно, ты не будешь сопровождать меня в путешествии. – Принцесса замолчала, на ее лице возникло нечастое для нее выражение растерянности. Она с удивлением смотрела на него. Всю схватку он ощущал горячий ток крови в самом неподходящем месте, но она только сейчас поняла, что они пересекли какую-то линию, за которую уже нельзя отступить.

– Что с тобой такое? – спросила она. С силой большей, чем Фарид рассчитывал, он отшвырнул принцессу от себя.

– Я же сказал, что не хочу играть!

Ханане ударилась головой о сухую тропинку. Она не двигалась, и Фарид с Кариной бросились к ней. И увидели красное пятно, расплывавшееся ниже живота на ее платье. Фарид уже знал, что у женщин бывают месячные. Он правильно понял появление кровавого пятна как очередной шаг Ханане по неизбежному пути взросления.

Однако Карина ничего про это не знала. Глаза ее наполнились слезами.

– Ты ее убил!

Она зарыдала, и вокруг них, ударяя их по щекам и рукам, закружился смерч. Ханане вскочила с земли и попыталась успокоить сестру, но это не помогло. Ветер выл, листва деревьев шумела, в воздухе образовались градины и вплелись во вращающийся воздушный поток. Глубоко внутри мальчика вспыхнула яркая искра, о существовании которой он раньше не знал. В сад прибежала царица. От нее – Фарид почувствовал это в первый раз в жизни – исходили волны силы.

– Карина, хватит, – сказала она, но от ее слов вихрь только закружился быстрее. Смерч утих только тогда, когда в сад примчался царь и взял Карину на руки. Все собравшиеся в саду запомнят этот день как тот, когда у младшей принцессы впервые проявились магические способности, и только Фарид – как тот, когда расселина у него в груди раскрылась так широко, что ее было уже не закрыть.

12. Карина

Карине снова снился сон.

На этот раз она стояла у реки. По ее поверхности бежали мелкие волны и, отражая солнечный свет, отбрасывали в глаза Карины ослепительные блики. В реке плескались те же две девочки: Кхену, маленькая улраджи, и ее более старшая подруга. Они гонялись за лягушками и, смеясь, выпутывались из многоцветных водорослей, липнувших к их темной коже. Как и прежде, на Карину они не обратили никакого внимания, хотя она стояла в нескольких шагах от кромки воды. Видимо, это правда просто какое-то воспоминание.

Но чье воспоминание?

Появившегося рядом с ней Малика она скорее не увидела, а почувствовала. И то, как она это чувствовала кожей, наверное, было самой жестокой шуткой из всех, сыгранных с нею вселенной.

Он посмотрел на нее, и она заставила себя разозлиться.

– Ты притащил меня сюда, чтобы закончить то, что ты начал в Храме Солнца? – резко бросила она. Надо держаться за гнев изо всех сил, потому что без него ее охватит отчаяние при мысли о том, что могло случиться между ними – и не случилось. Если не закрыться гневом, она вспомнит о чувстве глубочайшего единения, омывшем все ее существо, когда она поцеловала его, – чувстве, заставившем ее поверить – всего на секунду, – что она, вопреки своему вечному страху, не одинока на этом свете.

А затем он вонзил кинжал ей в сердце – ну и вот к чему это все привело.

Малик смотрел на нее с отстраненным, напряженным видом.

– В этот раз нет.

Карина его голос, как и раньше, почувствовала так ярко, будто по ее спине провели рукой. Он звучал, как во время второго испытания, когда Малик перед огромной толпой соткал сказ, который тронул каждого отдельного человека, будто шепот близкого.

Нет, она не позволит ему опять завлечь ее лживыми иллюзиями и отвести ее к смерти.

На этот раз, когда она его ударила, Малик увернулся. Но она быстро схватила его за плечи и вбила колено ему в живот. Охнув от боли, он рухнул на землю.

– Я это заслужил, – простонал он, и у Карины все поплыло перед глазами. Как он смеет притворяться ягненочком, когда он самый настоящий волк.

Прихватив его за рубашку, она подняла его на ноги.

– Назови хоть одну причину, почему я должна тебя пощадить, – прорычала она. Они были так близко, что она могла бы пересчитать его длинные ресницы.

Она хотела его задушить. Она хотела его поцеловать. Она не понимала, как это возможно одновременно. Великая Мать, помоги ей разобраться.

Все это время Малик просто смотрел на нее своими чернющими глазами. Во взгляде его читалось сожаление, но он был прям. И тут он откуда-то достал кинжал и, подбросив его, взялся за лезвие и протянул его к ней золотой рукоятью.

– Если от моего убийства тебе полегчает, то давай, – тихо, с бесстрастным лицом, сказал он. Девочки в реке были совсем рядом, но мир Карины сузился до схватки между гневом и желанием в ее груди.

Она взяла кинжал. Если умереть в обычном сне, то наяву ничего страшного не случится, – но это явно были не обычные сны: у нее еще болели костяшки после того, как она ударила его в прошлый раз. Что случится, если она сейчас перережет ему горло? Проснется ли она с окровавленными руками?

Правда обрушилась на нее, словно кровля дома: она могла бросить Малика в грязь, проволочь его по песку, испепелить его силой своей магии, но это никак не облегчит той боли, какую причинило ей его предательство.

– Ты лжец. И твое убийство не стоит даже того времени, которое потребуется, чтобы потом смыть кровь с рук, – прошипела она. – Но если ты еще раз до меня дотронешься, я вызову небесную молнию, и она выжжет тебя изнутри. Ты меня понял, улраджи?

Это единственное слово подействовало на него сильнее, чем ее удар. Это было не просто обращение – а черта на песке, которую не могли пересечь ни он, ни она. Он не мог перестать быть улраджи, а она не могла перестать быть завенджи. Слишком много мертвых тел и неправедных деяний создали между ними непреодолимую пропасть, через которую невозможно перекинуть мост.

– Я понимаю. Прости меня за то, что я с тобой сделал. Я понимаю, что мои слова не много значат и что ты мне не веришь. Но все равно прости.

Извинения было явно недостаточно, и, по правде говоря, в глубине души Карина желала бы, чтобы Малик оказал сопротивление. Ее победа была липовой, потому что он сдался без борьбы.

– Мне нужны ответы, – требовательно сказала она. – Кто ты на самом деле такой? Зачем ты пытался убить меня во время Солнцестоя?

Он вскинул бровь.

– Если ты считаешь меня лжецом, почему ты думаешь, что услышишь правду?

– Я могу победить тебя в схватке и просто выбить ее из тебя.

– Меня может победить в схватке даже детеныш газели с привязанным к голове кинжалом. Это ничего не значит.

Карина сдержала улыбку. Он не сдает позиции, несмотря ни на что.

Она приставила к его горлу его собственный клинок, заставила его посмотреть ей в глаза – в глаза девушки, которую он чуть не убил.

– Ты не в том положении, чтобы молчать.

Там, где острый металл коснулся его кожи, выступила капелька крови – да, она решила его не убивать, но существует много интересных способов заставить человека говорить.

– Я отвечу на твои вопросы, если ты ответишь на мой. – Даже с кинжалом у горла Малик не отвел взгляда. – Что на самом деле произошло с Тунде?

Рука с кинжалом дрогнула. Любой вопрос – только не этот.

Она не ответила, и он продолжил:

– Когда ты в конце Солнцестоя выбрала его, ты знала, что он умрет?

Во рту Карины появился металлический привкус. Сейчас ее вырвет.

– Да.

На щеках Малика заиграли желваки.

– Значит, это ты его убила.

– Нет! – крикнула она. Ее не должно волновать, что думает о ней этот юноша, но по какой-то невообразимой причине она хотела, чтобы он знал, что в последний момент она решила не проводить Обряд Воскрешения, что она, вопреки всеобщему мнению, не безжалостная убийца.

– Тогда кто это сделал?

Все инстинкты Карины побуждали ее сказать правду, что убийца – Фарид, но она молчала. Она по-прежнему не знала, кто этот мальчик на самом деле. Вряд ли Фарид и Малик знают друг друга, но они оба улраджи. Откуда она знает, что он не сообщник Фарида? Или, с другой стороны, – и это еще хуже, – Фарид может узнать, что Малику известно о его преступлениях, и тогда он накажет его и удвоит усилия по распространению ложных слухов – и правда о смерти Тунде уже никогда не откроется жителям Зирана.

Нет, пока ей нельзя указывать на Фарида. Положение дел еще слишком туманно. Она сыграет эту карту, когда для этого настанет подходящий момент. И ни мгновением раньше.

– Я не могу сказать. Но это была не я. – По лицу Малика по-прежнему ничего нельзя было прочесть: вероятнее всего, он ей не поверил, но и не спорил с ней. – Я ответила на твой вопрос, теперь отвечай на мой. Кто ты такой и почему ты пытался меня убить?

– Это два вопроса. Меня зовут Малик, и мне было приказано убить тебя. Только так я мог вызволить из плена своего родственника.

– Кем приказано?

– Не могу сказать. Но выбора у меня не было, ваше высочество.

Непохоже, что он лжет, но опять же, он казался искренним и когда держал ее в некрополе, и когда обнимал на крыше Храма Солнца. Карина еле удержалась от того, чтобы со злости не выбросить кинжал в реку. Ничего не получалось. Пока он утаивает информацию от нее, а она – от него, они топчутся на месте, и каждое сообщение – одновременно правда и неправда.

Она посмотрела на девочек. Подруга Кхену только что засунула ей лягушку в полосу ткани, закрывающую грудь, и теперь, согнувшись пополам от смеха, наблюдала за ее попытками выудить ее оттуда.

– Кто эти дети? – Она ступила на менее зыбкую почву, чем та, по которой они только что ходили. – Почему мы здесь находимся?

– Точно не знаю. Этих девочек я тоже не знаю, и никакого сознательного усилия к тому, чтобы мы попали сюда, я не прилагал.

Карина обдумала слова Малика, пытаясь понять, что из них следует. Она наконец отпустила его, и он сел на землю и обхватил руками колени.

– То есть в прошлый раз ты не специально показал мне Обряд Обновления?

– Да. Я предполагаю, что это происходит из-за того, что наши силы вошли во взаимодействие, когда я… когда наша магия разрушила Преграду. И теперь, как мне кажется, ты способна заглянуть в мой разум, когда контроль над ним слабеет, а я, соответственно, в твой…

Карина всю свою жизнь будет помнить тот миг, когда разрушилась Преграда. Она почувствовала себя… безграничной. Она была чистой мощью. Явление такого масштаба, безусловно, не могло не повлиять на них обоих.

Если все, что видела Карина в этих снах, видел и Малик, то он знал, что спасти Сонанде можно было, только найдя скипетр и флейту, а потом убив ее.

– Кто еще знает об Обряде Обновления? – резко спросила она.

Нет ответа. Она нахмурилась.

– Совет знает? – «Тварь, притворяющаяся Ханане, знает? Фарид знает?» – вот что хотела спросить она, но если знает Совет, знает и предатель-опекун, и его нежить.

Нет ответа. И вдруг Карина заметила, что все вокруг затихло. Замолкли птицы, щебетавшие в кронах деревьев, замолкли лягушки. Девочки тоже это заметили и застыли на мелководье. Послышался низкий гул барабанов.

– Работорговцы, – прошептала более старшая девочка. – Кхену, беги!

Девочки выскочили из воды, но, как в первом сне, Кхену бежала значительно медленнее, чем ее подруга. Девочка-улраджи споткнулась и упала в грязь: ее стопа застряла между выступавшими из земли корнями дерева. Гул барабанов приблизился, из лесных зарослей донеслись крики.

– Помоги! – крикнула девочка. – Помоги, пожалуйста, Баия!

Карину как будто молнией ударило. Она впервые четко увидела лица девочек, и у старшей оказались высокие скулы и карие, с фиолетовым ободком, глаза – скулы и глаза матери Карины.

– Помоги, пожалуйста! – плача, опять крикнула младшая девочка. Карина поняла, где она видела круглое лицо, эти глаза, черные, как беззвездная полночь.

Это глаза Малика.

Взгляд Баии заметался между Кхену и зеленой стеной деревьев, в которых можно было укрыться. Карине хотелось крикнуть, чтобы она вернулась за подругой, – но этот выбор был сделан еще за тысячу лет до ее рождения.

Уже не оглядываясь и не обращая внимания на испуганные крики праматери Малика, Баия Алахари, величайшая и прославленная в веках царица Зирана, спасительница всех угнетенных и обездоленных, изо всех сил побежала под защиту деревьев, а на другом берегу реки показался караван работорговцев.

Карина вздрогнула всем телом и открыла глаза, мгновенно выйдя из сна в реальность. Перед ее внутренним взором опять пронеслись только что виденные ею образы: юноша, которому она не верила, ее прародительница, о которой, оказывается, она знала не все.

– Что случилось? – пробормотала Афуа, со сна потирая кулаком глаза. Один день и полночи назад они отправились искать Доро-Лекке, и теперь, в предрассветных сумерках дня Жизни, – с конца Солнцестоя прошла ровно неделя – они стояли лагерем под невысоким скальным хребтом к северу от Тиру.

Карина не знала, в какие слова облечь обуревающие ее эмоции. Ее праматерь знала праматерь Малика. Нет, не просто знала – они росли вместе, были подругами, как Карина с Аминатой и Афуой. Как до недавнего времени – с Деделе.

До тех пор, пока Баия не бросила Кхену, спасая свою шкуру.

Может быть, это очередная иллюзия Малика? Потому что виденное Кариной шло вразрез со всем, что она знала о своей родоначальнице. Однако воспоминание было очень ярким. Если оно настоящее, то как это влияет на ее взаимоотношения с Маликом? Неужели он потому и пытался ее убить, из мести?

В обычной жизни она поделилась бы своими страхами с Аминатой, своей служанкой и подругой, но та осталась в десятках миль от них. На полмгновения она даже затосковала о Фариде и о тех днях, когда она мучила его разными вопросами, на которые он нехотя отвечал. Но это все была ложь, даже если ее саднящее сердце не желало отпускать эти воспоминания.

– Плохой сон приснился. Я в порядке, – соврала Карина. В череп ритмично толкалась боль. С тех пор, как она освободила в себе магию, голова у нее болела значительно реже, но в моменты сильного напряжения мигрень нападала на нее с прежней яростью. Если она еще хоть немного поломает голову над сегодняшним сном, то сойдет с ума. Кстати, не исключено, что Малик именно этого и добивается. Зря она не прикончила его, пока была возможность.

Потирая висок, она оглядела их крохотный лагерь: потухший костер, ткань, натянутая над их головами для защиты от саранчи. Ночью насекомые не летали, поэтому они собирались провести в лагере весь день, а с заходом солнца тронуться в путь. Кроме защиты от саранчи это позволит им переждать самый зной и не так терять силы на переходах. Естественно, пешком передвигаться значительно медленнее, чем на песчаной барже, но выбора у них нет.

Пару раз за время прошлого перехода Карина думала, что видит на горизонте корабль Деделе, но это был всего лишь мираж. Предательство подруги оставило еще один горький отпечаток в душе Карины. Сколько таких отпечатков нужно, чтобы человек совсем перестал доверять людям?

– Я ничего не пропустила, пока спала? – спросила она, и Ифе сел на своей циновке.

– Ничего. Песок как лежал, так и лежит. И вроде бы в ближайшее время никуда не собирается. Кстати, я еще не попросил прощения за то, что связал тебя в Тиру. Прошу прощения за то, что связал тебя в Тиру. Давай будем друзьями.

Карина еще не составила мнения об Ифе. Каракал согласился присоединиться к поискам Доро-Лекке, исходя исключительно из собственных интересов, но что заставило Ифе отправиться с ними, Карине было непонятно. Паренек был первым дулио, встреченным Кариной во плоти, – ее знания о божественных гендерах народа Восточной Воды были почерпнуты из книг. В тех местах дулио окружали почетом – считалось, что они ближе к богам, чем простые смертные. Что же произошло с Ифе такого, что он сменил спокойное и благополучное существование на нелегкие и небезопасные скитания в компании беглого Стража?

Подумать она не успела – Ифе приблизился к ней и взял ее за запястье. По руке растекся жар, и Ифе кивнул.

– А, так я и думал. И кто это?

Карина отняла руку.

– Что «кто это»?

– Кто этот юноша, или девушка, или другое живое или потустороннее существо, из-за которого ты испытываешь плотское возбуждение?

– Я не испытываю возбуждение!

Ифе стал загибать пальцы:

– У тебя учащен пульс, расширены зрачки, повышена температура. Все это говорит либо о возбуждении, либо о болезни. Однако болезнь характеризуется еще рядом признаков, так что…

Щеки Карины запылали жаром. Она вспомнила, как держала кинжал у горла Малика и не знала, чего она хочет: то ли поцеловать его, то ли убить. Но ответить она опять не успела – под навес бодро зашел Каракал.

– Поглядите-ка, кто это соизволил наконец проснуться. Пока вы тут прохлаждались, я разведал, где можно пополнить наши запасы. – Наемник показал большим пальцем за плечо. – Ниже по хребту есть деревня, где только что прошла церемония дарования имени. Могу поспорить, амбары у них ломятся от подношений младенцу. Может, даже утащим осла или лучше двух. Отсюда мы направимся в город воров. Если где и можно добыть сведения о бессмертном, охраняющем Доро-Лекке, то только там.

Афуа вскинула глаза.

– Разве город воров существует?

– Каждый миф правдив, если знаешь, на что смотреть.

Карина удивилась не меньше Афуы. Она всегда думала, что город воров – это сказка, которую рассказывают детям, чтобы они слушались: «Не будешь слушаться, придут воры и утащат тебя в город воров…» Город, населенный одними бандитами и разбойниками, самыми жуткими преступниками, съехавшимися со всего Сонанде. Если все так и есть, то отправиться туда – рискованная затея, но авантюрная жилка Карины затрепетала от такой перспективы. Кроме того, если Доро-Лекке реален, то почему бы и городу воров тоже не существовать.

Но первая часть плана Каракала ей крайне не нравилась. Церемония дарования имени – священная традиция. В Сонанде очень много младенцев умирало еще до получения имени, поэтому в этот день устраивали большой праздник. Вероятно, родители младенца получат столько подношений от родственников и соседей, что не заметят, если что-то пропадет, но все равно… Когда они успели пасть так низко?

– Мы не можем красть у ребенка!

– Если подходить к делу так, то, конечно, не можем! – раздраженно ответил Каракал. – У тебя есть идея получше? Буду счастлив ее услышать. Видишь ли, кое-кто… – он бросил на Афуу гневный взгляд, а та виновато пожала плечами, – выпустил наших лошадей в Тиру, и нам нужны новые. А наши с Ифе запасы провизии были рассчитаны на двух человек, а не на четырех. Если мы не пополним их в ближайшее время, то умрем от голода и жажды посреди пустыни, даже не начав двигаться к Доро-Лекке. Так что если ты не согласна с моим планом, можешь идти шататься босиком по пустыне и искать Святилище. Только, можешь мне поверить, грифы найдут тебя быстрее.

«Я его убью, – подумала Карина. – Плевать на Доро-Лекке, на Обряд Обновления. Сейчас я ударю его ногой в горло и убью».

Но прежде чем она смогла нанести своему брату-завенджи смертельную травму, в спор вмешался Ифе:

– Не обращай на него внимания, под его суровостью скрывается нежная и заботливая душа. Перед тобой известный архетип персонажа историй «негодяй с золотым сердцем».

Каракал, сразу остыв, покачал головой.

– Опять ты со своими архетипами. Если бы мы были героями истории, мы бы об этом знали.

– Конечно, нет. Ни в какой хорошей истории персонажи не знают, что находятся в истории.

У Карины возникло ощущение, что этот диалог может затянуться, если его не прервать. Поэтому она сказала:

– Давайте вернемся к насущным вопросам. Похоже, мы пали так низко, что будем красть подношения младенцу. Каким образом мы будем это делать?

– Я думаю, нам стоит попробовать маневр шесть, – сказал Каракал. – Ифе, помнишь – это тот, что вызволил нас из хижины охотника на леопардов в Фаланде.

Ифе сморщил нос.

– Мы часто используем маневр шесть. Почему не выбрать маневр пять?

– Пусть будет пять. Собирайтесь, ночь нас ждать не будет.

Они быстро собрали навес и циновки и последовали за Каракалом на вершину хребта. «Деревней» он благородно окрестил полдюжины домов с дворами, стоявшими рядом друг с дружкой, словно замерзшие цыплята. Даже издалека было видно, что урожай на полях уже пострадал от саранчи. Еще несколько дней – и от него ничего не останется.

Бывший Страж повернулся к Карине и Афуе и сказал:

– Мы с Ифе отвлечем внимание жителей деревни. Как только путь освободится, вы спускаетесь вниз и набираете столько провизии, сколько сможете унести. Услышите волчий вой – возвращайтесь сюда. Собираемся на этом месте.

Каракал закрыл глаза и поднял руки, как кукловод. Ритм ветра вокруг них изменился, он стал накатывать мощными редкими порывами, которые вызвали в голове Карины образ медленного барабанного ритма. Последний порыв – и на деревню опустилась волна густого тумана, укрыв ее, словно белое одеяло. В груди Карины зашевелилась магия. Ей так хотелось бы достичь подобного мастерства, подобной точности. Ее магия напоминала звучание плохо сыгранного оркестра, а магия Каракала – одинокую, тончайше исполненную мелодию.

– Как ты это делаешь? – с благоговением спросила она.

– Я учеников не беру, принцесса. Ифе, давай.

Ифе издал низкий прерывистый рык – рык леопарда. Люди в растерянности повыбегали из домов, кто с настоящим оружием в руках, а кто с вилами и мотыгами, и исчезли в тумане. Они надеялись найти зверя и убить его, пока тот не пробрался в деревню. Когда последний факел отдалился от домов на приличное расстояние, Карина и Афуа сбежали вниз со скалы.

В центре деревни росла большая акация. На ее ветвях были развешаны бусины, стеклянные и деревянные амулеты – на счастье новорожденному. Под деревом лежали разные подношения богам, с молитвами о том, чтобы саранча пощадила урожай. У Карины екнуло сердце. Этим людям поможет она, а не боги – но только после того, как украдет у них провизию.

Магия Афуы с легкостью справилась с замком амбара. Скоро их заплечные мешки были полны снеди, а бурдюки – воды. Животные Карину не любили, поэтому она осталась в амбаре искать еще еды, а Афуа побежала на конюшню за лошадьми. До Карины снова донесся рык леопарда, и она закусила губу. Когда ее мытарства закончатся, она обязательно вернется в эту деревню и вернет им вдесятеро от того, что забрала.

– Не забудь взять гарри. В дороге оно будет храниться значительно дольше, чем свежие продукты.

Карине бы уже привыкнуть к неожиданным появлениям Гиены, но она все равно от испуга чуть не рассыпала по полу мешочек муки из маниоки. Та лениво глядела на Карину, лежа на самой нижней ветке росшего у дверей амбара невысокого дерева. Ветка под ее тяжестью сильно прогнулась, но не ломалась.

– Чего тебе надо? – прошипела Карина. Глаза Гиены – два ярких голубых пятнышка – легко проницали туман и глядели Карине прямо в душу.

– Как я уже говорила, начав историю, я предпочитаю проследить ее до конца.

– Ты мне этого не говорила.

– А, прости. Неужели я сказала это мальчишке? Признаю: я произношу столько сложных речей, что они иногда переплетаются.

Карина не верила, что Гиена пришла просто проведать ее. Обманщица неспроста дала Карине «Книгу об усопших». Это она направила ее по пути, приведшему к Обряду Воскрешения. Гиена – одно из самых могущественных созданий этого мира, ни одно ее действие не совершалось без причины, как бы она ни уверяла ее в обратном.

Карина повернулась к Гиене спиной и раздраженно запихнула манго в заплечный мешок. Та разразилась гавкающим смехом, и этого, как подозревала принцесса, не слышал никто, кроме нее.

– Ничего не хочешь спросить об Обряде Обновления? Или о том, что случилось с праматерью Малика и твоей?

Карина неосознанно вцепилась в манго. Гиена не только придерживала ответы на все их вопросы, она знала, что Карина знает, что они у нее есть, – и упивалась этим. Если бы Карина не опасалась последствий нападения на бессмертное существо, она бы с удовольствием двинула Гиене кулаком в нос, просто ради того, чтобы стереть с ее морды самодовольную ухмылку.

Все-таки победило любопытство, и Карина схватила наживку:

– Что тебе известно о взаимоотношениях моей прародительницы и Малика?

– Даже когда Улраджи Тель-Ра находились в самом расцвете в лучшие столетия древней империи Кеннуа, существовали улраджи, не разделявшие имперскую завоевательную политику. Они отказались сражаться против завенджи, которые в те времена были их союзниками. Баия Алахари и Кхенукахор родились в одном из таких местечек, улраджи и завенджи жили там вместе до момента, когда… ты видела, что произошло.

Целые деревни завенджи и улраджи… Это казалось так же невозможно, как смешать воду и масло. Но, очевидно, были времена, когда пропасть между этими народами была не так велика.

– Меня учили, что Баия Алахари была рабыней.

– Но она не родилась рабыней. Дитя, ты не знаешь истории собственного рода?

В том-то и дело, что нет. Эта история была у нее украдена и заменена мифом, придуманным для того, чтобы она определенным образом воспринимала своих предков и свое наследие. Карине было интересно, тянутся ли ее предки, где бы они сейчас ни были, к ней, как тянется она к ним, неспособные преодолеть пропасть, созданную между ними настоящими и их образами.

– Бабушка Баия ненавидела улраджи. Она всех их уничтожила. И ты говоришь, она выросла рядом с ними…

– Горе творит с людским рассудком странные вещи.

Карина понимала, что ее праматерь не была идеалом, но пока не могла охватить умом такое противоречие ее убеждений и деяний. Ясно, что вся правда ей еще неизвестна, но, кажется, она еще не готова делать новые ужасные открытия, погружаясь дальше в свое прошлое и прошлое Малика.

Завыл волк. Пора выбираться отсюда.

Опять же, зачем Карине искать силу богов, если такая же сила, если даже не бо́льшая, сейчас прямо перед ней?

– Можно ли заключить с тобой сделку? – спросила Карина, и Гиена вскинула бровь.

– Разве ты не знаешь, что сделки со мной всегда заканчиваются для человека не лучшим образом?

– Да-да. Ты исполнишь мое желание, но цена за это окажется неизмеримо более высокой, чем казалось вначале. Или результат его исполнения окажется совсем не таким, как мне представлялось. Я все это знаю, и мне все равно. Я хочу остановить надвигающийся конец света, вызванный Обрядом Воскрешения. Ты можешь мне в этом помочь или нет?

– Могу.

Глаза Гиены вспыхнули голубым светом, и на какое-то мгновение Карина увидела в их глубине бесконечность и вечность. Это были глаза создания, для которого пространство и время были эфемерными, ничего не значащими явлениями. Так слон не замечает опавший лист под ногой.

Как одиноко, должно быть, такое создание.

Гиена моргнула, и нечто вроде удивления промелькнуло на ее морде.

– Могу, – повторила она и пожала плечами. – Но не буду.

Карина скривилась.

– Я думала, тебе нравится заманивать наивных людей в нечестные сделки.

– Вот именно что «наивных». А ты прекрасно знаешь, что я тебя одурачу. Какая в этом забава? Нет, милая принцесса, тебе придется закончить это дело самой. Я останусь среди зрителей и буду изредка поражать тебя удивительной проницательностью.

– Ты говорила, что в долгу у бабушки Баии, – сказала Карина, завязывая заплечный мешок. – Ты мне помогаешь, чтобы отдать этот долг?

– Помогаю? О нет, я тут не для того, чтобы тебе помогать. – Гиена запрокинула голову и закричала испуганным детским голосом: – Воры! В амбар залезли воры!

Обманщица исчезла. Ее крик привлек внимание тех немногих крестьян, которые остались в своих домах, а не ушли на поиски несуществующего леопарда. Карина взвалила мешки на плечи и бросилась вон из деревни. Крестьяне сбились в небольшую толпу и побежали за ней.

– Долгой жизни и процветания вашему ребенку! – крикнула она. В ответ мимо ее уха просвистела стрела.

Еще одна стрела попала в заплечный мешок. «Хорошо, что не в бурдюк», – подумала Карина. Она запнулась, но не упала: мощный порыв ветра поднял ее в воздух и перенес через скальный хребет, где она не шибко изящно приземлилась на тропе перед четырьмя гнедыми в яблоках лошадьми, на трех из которых уже сидели ее спутники.

– Сказал же, надо было использовать маневр шесть! – сердито буркнул Каракал, и порыв ветра подкинул Карину и опустил в седло. Она схватилась за поводья, и они помчались. Камни, лежащие вдоль тропы, побежали назад. Толпа крестьян сразу отстала. Ветер свистел в ушах Карины и доносил до нее ехидный смех Гиены.

13. Малик

Ты не сможешь вечно убегать от этого, Малик.

О нет, напротив. Малик мог – и собирался – не думать о том, что он видел во сне, столько, сколько потребуется. Уж чего-чего, а избегать проблем он умел. Однажды, в девять лет, он полдня прятался в ларе с зерном, чтобы отец не взял его с собой на охоту. Ему удалось скрыться тогда – удастся и сейчас.

Кроме того, сон никак не менял его отношения к Карине. Это ее воспитали в почтении к матери ее рода; для него предательство Баии своей подруги было просто еще одним эпизодом из долгого списка злодеяний, на протяжении многих столетий совершаемых семьей Алахари над его народом.

Даже больше того. Не было бы счастья, да несчастье помогло. Теперь он знал, что их тяга друг к другу – не более чем отголосок дружбы их предков. Тот поцелуй ничего не значил. Он ничем ей не обязан и не будет испытывать угрызения совести, когда Фарид принесет ее в жертву во время Обряда Обновления.

«Никак не пойму, то ли ты чрезвычайно глупый, то ли чрезвычайно упрямый», – задумчиво сказал Идир, но Малик решил пропустить это замечание мимо ушей и опустил взгляд в лежащую перед ним книгу по истории Кеннуа.

В Ксар-Алахари была вторая по величине библиотека Зирана, однако Малик знал о флейте и скипетре, нужных для совершения Обряда Обновления, ровно столько, сколько в самом начале своих поисков, – то есть ничего. Всю неделю, прошедшую со дня нашествия саранчи, он рылся в дворцовых хранилищах древностей, переводил те немногие кеннуанские папирусы, которые попались ему в руки, – но все безрезультатно.

Ущерб, наносимый саранчой, рос с каждым днем. Назавтра после того приема, на котором выяснилась судьба Тунде, в районе Имане в колодце поселился целый рой саранчи. Вода в нем – а им пользовались сотни жителей – оказалась отравлена. Жители стали ходить за водой к другому колодцу, но натолкнулись на сопротивление местных. Разгорелся вооруженный конфликт, переросший в массовые беспорядки. Малик с сестрами со страхом наблюдали с балкона дворца, как внизу, в городе, расцветают пожары.

Однако народные бунты в Нижнем городе никак не влияли на положение дел в Старом городе. Толстосумы, которые имели средства защитить себя от саранчи, проводили время в пирах и жалобах на то, как сильно нашествие саранчи отразится на их годовой прибыли. Малику казалось, что он существует одновременно в двух мирах: благодаря своему положению при дворе он не ощущал лично тех бедствий, от которых страдало малоимущее население Зирана, но из-за своего происхождения не чувствовал себя своим среди зиранской элиты, которая обладала возможностью помочь простому народу, но не делала этого.

Но, с другой стороны, у него не было задачи почувствовать себя своим. Его задача – найти скипетр и флейту. И он с ней не справлялся. С каждым часом, проведенным в бесплодных поисках, он нервничал все больше. Он вспомнил, что похожие ощущения испытывал в последний день Солнцестоя: он тогда боялся, что недостоин Карины, все больше погружался в негативные переживания и не знал, что с этим делать.

«Как я заметил, половая неудовлетворенность у вас, людей, часто приводит к агрессивному поведению. Если ты так сильно мучишься насчет Карины, тебе следует с этим что-либо сделать».

Кровь прилила к лицу Малика.

– Ни за что, пока ты наблюдаешь за каждым моим шагом!

«Я уже знаком со всеми твоими естественными отправлениями. Чем от них отличается то, о чем я тебе говорю?» – спросил Идир с искренним недоумением. Малик вздохнул. Он понял, что не сможет объяснить древнему духу, почему не желает этого делать в его присутствии.

– Чем давать советы по поводу моей личной жизни, лучше бы помог найти скипетр и флейту, – проворчал он, отодвинул в сторону одну книгу и взял другую. После того, как Малик вернулся из воспоминаний обосуме, они с Идиром пришли к шаткому перемирию в противостоянии друг с другом. Конечно, он никогда не привыкнет к тому, что в нем обитает потустороннее существо, но между ними возникло невольное взаимопонимание, – Малик ведь тоже, хоть и недолго, побывал в шкуре Идира.

«Я уже сказал, что понятия не имею, где они находятся. Если ты мне не веришь, можешь еще раз заглянуть в мои воспоминания».

Нет уж, спасибо. Малик предпочел бы еще раз встретиться с серпопардом в некрополе, чем лезть в память обосуме. Он не хотел терять своей целостности больше, чем уже потерял.

В конце концов свеча на столе, за которым сидел Малик, почти догорела. Строки перед его глазами стали сливаться. Но страх предстоящих знамений заставлял его переворачивать страницу за страницей, даже когда он совсем уже перестал различать текст. Сначала саранча, потом землетрясение, потом мор, потом чудовище. Все будет уничтожено, а он никак не может найти то, что остановит светопреставление…

«Иди спать, Малик», – сказал Царь Без Лица, и таким неожиданно заботливым голосом, что Малик закрыл книгу и нехотя вышел из библиотеки. Ксар-Алахари совершенно менялся ночью, будто кукловод оставлял висеть свою игрушку до утра. Утром же по его залам снова начнут сновать придворные и чиновники и словно вдохнут в него жизнь. Эти каменные стены принимали вести о победах в войнах, завоевании государств, здесь же короновали повелителей – и три нищих ребенка из Эшры каким-то образом оказались в центре всего этого.

– Лейла? Надя? – тихо позвал он, войдя в их комнаты. Полночь еще не наступила, поэтому сестры еще не должны были уснуть – но никто ему не ответил. Он снова позвал их.

Тишина в ответ.

«Я чувствую, что кто-то находится в спальне твоих сестер, – сказал Идир, и Малик знал, что он говорит правду. – И он идет сюда. Прячься, быстро».

Десятки мыслей, заполнявших голову Малика, сразу исчезли. Он прижался к стене и вызвал призрачный клинок.

– Пусть исчезнет граница между телом и воздухом. Они едины, без начала и без конца. – По венам Малика прошла волна жара – это соткался вокруг него кокон невидимости. В проеме двери спальни показалась фигура. Когда человек миновал Малика, он быстро, словно гадюка, схватил его сзади за шею.

– Где мои сестры? – прошипел он, прижимая кинжал к его горлу. Наплевать, кто это был. Если с Лейлой или Надей что-нибудь случилось, он отрежет ему голову. Отрежет руки и ноги и скормит их собакам. Он…

– Они в кухне! Ваша младшая сестра забыла игрушку и попросила меня ее принести! – Девушка, задыхавшаяся в хватке Малика, оказалась не кровожадным убийцей, а дворцовой служанкой. Он выпустил ее, и она, согнувшись в поясе, схватилась ладонью за тонкий порез на горле – такой же порез оставила ему Карина во сне. В другой руке она держала Геге, Надину любимую тряпичную козу.

Его гнев, тут же испарившись, сменился стыдом. Откуда вообще у него появились такие кровожадные мысли?

– Простите меня, мне очень жаль, – сказал Малик, не заботясь о том, что человеку в его статусе не приличествовало извиняться перед служанкой.

«Возможно, мое присутствие влияет на тебя в большей степени, чем мы предполагали».

Малику эта мысль сильно не понравилась. Служанка выпрямилась, и он узнал ее. Она была с Кариной, когда он влетел в нее в канун Солнцестоя. Амира? Нет, Амината.

– Отведите меня к ним. К сестрам… Пожалуйста, – добавил он. Хотя она и не могла ему отказать, ему было неловко просить ее об услуге – ведь он только что чуть не перерезал ей горло. Амината поджала губы, посмотрев на призрачный клинок, который он еще сжимал в руке. Затем кивнула.

Амината держалась странно холодно все время, пока вела Малика в недра Ксар-Алахари. Украшений на стенах становилось все меньше, отделка все проще. Они удалялись от жилого крыла и приближались к помещениям для слуг. Грубые каменные стены успокаивали Малика. Здесь он чувствовал себя больше на своем месте, чем во всех частях дворца, где он побывал до этого. Он взглянул на бывшую служанку Карины, любопытство в нем победило напряжение, которое он испытывал всякий раз, обращаясь к незнакомому человеку:

– В канун Солнцестоя я видел вас с Кариной в Нижнем городе. Вы были ее подругой?

Амината секунду смотрела на него, затем сказала:

– Моя мама была ее нянькой. Мы выросли вместе.

В голове у него пронеслось множество вопросов о Каринином детстве. Была ли она активным ребенком? Какое у нее было любимое блюдо, любимый цвет? Встречалась ли она только с Тунде или еще с кем-то? Нет, этого спрашивать нельзя, ведь Карину обвиняют в убийстве Тунде.

Она утверждает, что не виновна, но разве можно ей верить, когда она не называет настоящего убийцу? Но, однако же, когда он упомянул Тунде, она была поражена. Разве так бы она отреагировала, если бы на самом деле убила его? Что же произошло между ними?

Малик щелкнул браслетом на руке и спросил:

– Как люди справляются с нашествием саранчи? Я выполняю задание Фарида и потому не был в Нижнем городе с самого Солнцестоя.

– Большинство придворных не интересуется происходящим вне стен дворца. – Служанка отвечала с большой осторожностью. Было видно, что она с ранних лет научилась осмотрительно вести себя с господами. Хотя Малик понимал, что своим нападением собственноручно лишил себя шанса на дружеское общение с Аминатой, он все же не мог не сказать:

– Я не из их числа.

Она резко остановилась перед небольшой дверью, из-за которой доносился запах апельсинов.

– Ваши сестры здесь. Вам еще что-либо от меня требуется, Избранник Малик?

– Нет, вы можете идти. Спасибо.

Амината повернулась, чтобы уйти, но остановилась и взглянула на него через плечо. Если взгляд Карины был как у львицы, то ее служанка смотрела как соколица – Малику показалось, что ее глаза подмечали любую, даже самую мельчайшую слабость.

– Вы ей нравились. Карине.

Малик чудовищным усилием воли сохранил ровное выражение лица, но его предательское сердце ухнуло вниз. Он вспомнил, как Карина держала кинжал у его горла.

– Почему вы так думаете?

– Потому что вы были бы мертвы, если бы это было не так.

И Амината ушла.

Дрожа всем телом – и ночная прохлада была тут ни при чем, – Малик вошел в кухню. Это была небольшая, похожая на кладовку комната, где находились глиняная печь и стол. За столом сидели Лейла и Надя. Лейла вскрикнула от неожиданности, когда Малик подбежал к ней и порывисто ее обнял.

– Ну, успокойся. – Она неловко похлопала его по спине. – Все хорошо. Надя не могла уснуть, и я подумала, что перекус ей поможет.

После того как Идир взял Надю в заложники, Малик не мог выносить долгой разлуки с сестрами. Ему до сих пор снилось, что они куда-то исчезли, а он бродит по пустому дворцу, ищет их и не может найти.

– Могли бы подождать моего возвращения. Я бы пошел с вами.

– Мы не знали, когда ты вернешься. Ты же не сказал.

Лейла произнесла это без всякой обиды, но Малик опустил голову от стыда. Пожалуй, он слишком увлекся своими новыми обязанностями и, полагаясь на безопасность дворцовых стен, упустил сестер из виду. Он даже не был в курсе, удалось ли Лейле узнать что-нибудь об их маме и бабушке.

Отныне он не повторит этой ошибки. Его сестры – единственное, ради чего он готов пройти через все это. Он больше не забудет о них. Малик сел рядом с Надей. Та равнодушно водила пальцами по тарелке с лимонным соком, апельсиновыми дольками и корицей – в детстве нана часто готовила им такой перекус.

– Как ты себя чувствуешь? – тихо спросил он. – Что новенького узнала в детском саду?

Надя молчала, не отводя взгляда от чашки, и за нее ответила Лейла:

– Нашу милую маленькую сестренку выгнали из дворцового детского сада.

– Надя, тебя выгнали? – Как кого-либо вообще можно выгнать из детского сада? Они же в этом возрасте только сами начинают ходить к умывальнику, какие реальные проблемы они могут доставить?

– Она кого-то ударила.

– Надя! – воскликнул Малик. Глаза его младшей сестры наполнились слезами.

– Он назвал меня кекки, – сказала она. – Я их ненавижу. Я их всех ненавижу.

В груди Малика вспыхнул гнев. Так как теперь он находился под защитой Фарида, никто не смел сказать это обидное прозвище ему в лицо, но он не сомневался, что многие думали о нем так всякий раз, когда он проходил мимо. Его брало зло из-за того, что даже той верхушки общества, куда только может попасть обычный человек в Зиране, достигали предрассудки окружающих. Еще сильнее он скучал по тому времени, когда все печали его сестренки можно было развеять, просто взяв ее на руки.

– Бедняжка, – прошептал он – а что он еще мог сказать? Лейла взглянула на него и молча подвинула ему свою тарелку.

– Нам всем приходится приспосабливаться к новой жизни, – сказала она. – В этом дворце нас ждет еще немало неприятностей, но не надо придавать им большого значения. Это все временно. Мы справимся со всеми трудностями.

Малик слабо улыбнулся.

– Как всегда.

Лейла показала ему на тарелку, и Малик стал есть. По телу разлилось тепло. Да, время нелегкое, и они среди чужих людей, но вот он сидит с Лейлой и Надей, совсем как в детстве, когда они разделяли мгновения уюта в дни лишений и хаоса. Он уже и забыл, когда последний раз чувствовал себя так хорошо.

– Ты изменилась, – сказал он Лейле. Его сестра всегда была резкой, даже когда хотела, как лучше. И так легко рядом с ней бывало редко. Она положила голову ему на плечо.

– Не исключено. Но я по-прежнему тебя старше.

– Всего на десять месяцев.

– О, это были райские десять месяцев. – Лейла рассмеялась, затем вздохнула. – Ты тоже изменился. И Надя. Что не изменилось – так это то, что мы втроем по-прежнему вместе, несмотря ни на что. Я не буду врать, что до конца понимаю, что за магическое задание дал тебе Фарид, но знай: я поддержу тебя, как только смогу.

Теперь слезы навернулись на глазах у Малика. Он на секунду прикрыл глаза ладонью – не хватало еще, чтобы Надя видела его плачущим.

– Я облазил весь дворец в поисках хоть какого-нибудь намека на скипетр и флейту, но не нашел ничего. Если я их не отыщу, гнев богов не утихнет. И я буду в этом виноват.

К его удивлению, подала голос Надя:

– Если ты не можешь найти то, что ищешь, во дворце, может, надо поискать где-нибудь еще?

Малик хотел ответить, что в Зиране больше негде получить сведения о древней империи Кеннуа, но кое-что вспомнил – как во время Церемонии Очищения он познакомился с девушкой, Яемой. Она сказала, что изучает историю народов Сонанде. Фарид не запрещал ему прибегать в поисках к помощи других людей. Он ничего не теряет, если задаст Яеме несколько вопросов.

– Не хотите присоединиться ко мне завтра и пойти вместе в университет? – спросил он.

– Да уж, только прогулки по опустошенному саранчой городу нам сейчас не хватало, – проворчала Лейла, но по ее улыбке Малик понял, что она согласна. – Фарид заставляет тебя с лихвой отрабатывать свой хлеб, не правда ли?

Кто-нибудь другой не уловил бы презрительной нотки в спокойном тоне Лейлы, но Малик слишком хорошо знал свою сестру.

– Методы Фарида могут быть жестки, но они оправданны, – ответил он. – К тому же он дал нам кров и защиту, не прося оплаты.

– Почему же не прося оплаты, если он заставляет тебя выполнять за него грязную работу?

– Это не грязная работа! Не владея…

Малик замолчал. Он собирался сказать, что, не владея магией улраджи, невозможно до конца понять, чем он занимается, – но он вовремя понял, что после этих слов между ним и Лейлой разверзнется пропасть, и их уже нельзя будет взять назад.

Взгляд его сестры смягчился.

– Просто… пожалуйста, будь осторожен. Фарид нам многое дал, но он и многого требует от тебя. – Ее взгляд упал на еще не зажившие синяки от схватки со стражами. – Не забывай, что этот человек сверг с трона тысячелетнюю династию. Нам неизвестно, на что он еще способен. Нельзя его недооценивать.

Малик понимал опасения Лейлы, очень даже понимал, но между ним и Фаридом возникла определенная связь – естественно, далеко не такая сильная, как с сестрами, но все же она имела значение. Они оба испытывали неутолимое, всепоглощающее желание применять магические силы. Он нуждался в Фариде, и, как ему казалось, Фарид нуждался в нем.

– Пойдемте спать, – сказал он.

На полпути к их комнатам они услышали в тишине жалобный плач. Малик и Лейла с тревогой переглянулись, а Надя резко остановилась и обернулась в ту сторону, откуда он доносился.

– Слышите? – прошептала она и сорвалась с места. Брат и сестра не успели ее остановить, и им ничего не оставалось, как побежать за ней в глубь дворца. Коридоры здесь были освещены хуже, на стенах колебались тени от редких фонарей. Малик слишком поздно понял, что они находятся рядом с комнатами покойной султанши. Надя проскользнула в дверь, ведущую в ее личный сад.

Когда Малик побывал здесь в прошлый раз, они с Кариной случайно провалились в сокрытый под Зираном некрополь. Сад был в таком плохом состоянии, что можно было подумать, что с тех пор прошли долгие годы, а не несколько недель. Частично виной тому была саранча, но все же сад погибал скорее из-за того, что исчезла ухаживавшая за ним магическая рука. Фарид говорил, что покойная султанша была завенджи, рожденной под знаком Жизни, и Малик почти физически ощущал, как скорбели растения о смерти любимой хозяйки. Зря они сюда пришли – они как будто топтались на могиле матери Карины.

– Надя. – Малик пробирался между увядших деревьев и одеревеневших лиан. Лейла следовала за ним по пятам. – Надя, ты где? Пойдем отсюда.

Они добрались до конца тропы и застыли как вкопанные. Надя стояла к ним спиной, в волосах застряли листья и мелкие ветки – она бежала, не разбирая дороги.

А прямо перед ней, на бортике фонтана, скрывавшего вход в некрополь и кровавое прошлое семьи Алахари, сидела принцесса Ханане и, закрыв лицо руками, плакала так горько, что ее тело сотрясалось от рыданий.

Он и Лейла не могли прийти в себя, а Надя положила голову принцессе на колени. К удивлению Малика, она не вздрогнула от прикосновения к Ханане, – в отличие от него, когда та взяла его за руку в зале для поединков.

– Все хорошо, не плачь, все хорошо, – сказала она и легонько похлопала принцессу по колену. Надя произносила эти слова с его – Маликовой – интонацией, и в других обстоятельствах это бы его растрогало. Ханане шмыгнула носом и подняла голову. Она посмотрела сначала на Надю, потом на Малика и в растерянности нахмурила брови.

– Я тебя знаю, – прошептала она, и Малика снова поразило, насколько ее голос похож на голос Карины. – Ты мальчишка Фарида.

Малику не понравилось то, как она сказала слово мальчишка. Звучало так, будто он был собственностью Фарида.

– Я с ним работаю. – Малик хотел только схватить Надю, развернуться и притвориться, что этой встречи никогда не было. Он даже думать боялся о том, что скажет Фарид, если узнает, что они вот так нарушили уединение принцессы.

Внутри Малика зашевелился Царь Без Лица. «Беги от этой нежити как можно дальше».

Уйти. Нужно просто уйти.

И все же…

Не успев подумать, что делает, он выпалил:

– Мне не хотелось бы показаться навязчивым, ваше высочество, но что у вас случилось?

Только он это сказал, как принцесса Ханане снова залилась слезами.

– Случилось все сразу, – всхлипывая, говорила она. – Мать мертва. Отец мертв. Сестра пропала, и мне говорят, что это она их убила! Я закрыла глаза, потом открыла – и прошло столько времени, а я понятия не имею, что вокруг происходит.

Лейла бросила на Малика взгляд, который ясно говорил: «Сделай что-нибудь». Он с опаской, словно охотник к раненому зверю, приблизился к принцессе и опустился перед ней и Надей на колени.

– А что вы помните? – тихо спросил он. Вернуть то, что она потеряла, невозможно, но он по крайней мере мог ее выслушать.

Принцесса снова шмыгнула носом и показала на раскидистую марулу, росшую в нескольких шагах от фонтана.

– Месяц назад этого дерева еще не было.

А судя по его размерам, ему по меньшей мере десять лет…

Малик с ужасом вспомнил, что принцесса Ханане умерла как раз десять лет назад. Как утешить человека, который умер десять лет, а в это время мир спокойно продолжал существовать?

Вмешалась Лейла:

– А что здесь было раньше?

– Н-ну, на прошлой неделе мы с матерью вон там посадили саженец. – Она показала на густые кусты с обглоданной саранчой листвой. – Он уже должен был немного подрасти. – Она взмахом руки обвела сад. – Все здесь было иначе, и людей, которые меня окружали, тоже уже нет.

Она невесело усмехнулась. Идир снова зашевелился. Малик подумал, насколько странной ему, должно быть, кажется эта встреча со своим мертвым потомком, которого он сам помог вернуть к жизни. Малик опять с тяжелым чувством отметил, какое было допущено чудовищное искажение естественного порядка вещей. Но оставить принцессу без помощи из-за того, что она не совсем человек – или совсем не человек, – было бы неправильно.

Было кое-что, что он может для нее сделать – и что не может больше никто.

– Пожалуйста, опишите мне сад в точности таким, каким вы его помните, – попросил он, ощущая в венах теплый ток магии. Ханане долгое время молча смотрела на него, потом заговорила:

– Вон за тем фонтаном деревьев не было. Там росла только трава.

– За фонтаном деревьев не было, только трава, – повторил Малик, и вдруг пространство за фонтаном очистилось. Ханане раскрыла глаза от изумления: сад становился таким, каким она его знала. – Я не могу вернуть исчезнувшее, но я могу ненадолго восстановить его образ, – сказал Малик. – Что еще вы помните?

– Вон на той решетке росли не лилии, а ирисы. Та стена была желтой, а не зеленой.

Деталь за деталью Малик оживлял воспоминания Ханане. Принцесса говорила, и у него складывалось впечатление, что она провела детство в волшебной сказке, где была молодая царица, правившая большей частью мира, царь – любящий отец и муж, юная принцесса, имевшая все, что только можно желать. Хотя Малик знал трагический конец этой истории, его не могло не захватить повествование о той роскошной жизни, какой наслаждалась Ханане.

– На мой шестнадцатый день рождения мать пригласила танцовщиц, – сказала принцесса, и вокруг фонтана закружились девушки в разноцветных шелках. – Баба очень любил музыку, и мама держала целый штат музыкантов. В каком бы из залов дворца ты ни находился, там играла музыка.

Ханане напела мелодию, и Малик усилил ее и разбросал по сторонам, создавая иллюзию, что заиграло несколько музыкантов. Принцесса начала танцевать, с легкостью встроившись в сотканный Маликом призрачный хоровод. Ее тело взвивалось вверх и изгибалось в идеальном созвучии с окружающими ее образами.

Наконец мелодия замедлилась, и Ханане остановилась. Ее грудь должна была вздыматься от быстрого дыхания, но этого не происходило – она совершала только те движения, которые были подчинены ее сознательным усилиям. Она даже не моргала. Она была как кукла, идеальная в своей неподвижности.

– Я всегда любила танцевать, – прошептала она. – Баба любил повторять, что я начала танцевать раньше, чем научилась ходить. Но я не умела петь или играть на музыкальных инструментах, как он сам или Карина. Карина дразнила меня, говорила, что свиньи и те хрюкают более музыкально, чем я пою. Она была маленькая, но уже острая на язык! – Ханане засмеялась, но тут же замолчала и повернулась к Малику. – Сотки ее для меня.

Малик заколебался.

– Карину?

– Да. Когда я думаю о ней, перед моим взором предстает маленькая девочка, но сейчас она уже почти взрослая. Я видела ее на Солнцестое, но не успела толком разглядеть. – В глазах Ханане появился отблеск тоски. – Я бы хотела увидеть, какая она сейчас. Пожалуйста.

Если бы Малика попросил кто угодно другой, Малик отказался бы, но он даже боялся представить себе, каково это – пропустить десять лет жизни собственной сестры, поэтому он приступил к плетению иллюзии.

– Волосы Карины – более темное серебро, чем ваши, но тоже серебро, – начал он. – А ее глаза – в них можно пропасть. Взглянет – и… и уже не важно, как ты сам воспринимаешь себя, потому что кажется, что она видит тебя таким, каким ты всегда хотел быть.

Малик посмотрел на Ханане. Она глядела прямо перед собой – там стояла Карина.

Это была иллюзия. Малик понимал это. Он сам ее соткал. Но все равно у него участилось сердцебиение и пересохло во рту, когда Карина повернула голову и задумчиво, внимательно посмотрела на него. Ее глаза были полны любовной тоски. Ханане перевела взгляд на Малика, затем на иллюзию, затем опять на Малика. И спросила:

– Малик, ты влюблен в мою сестру?

Ничего не отвечая, Малик оборвал нить нкра, соединявшую его с иллюзией. Карина исчезла. В лицо ему бросилась кровь. Он резко развернулся и пошел прочь.

– Подожди! – Ханане бросилась за ним. – Я не хотела тебя расстроить…

– Я не хочу об этом говорить. – Дурак, дурак – ну почему он такой дурак? Одно дело – представлять так Карину в своих фантазиях, и совсем другое – показать ее такой ее сестре.

– Пожалуйста, не уходи! – Ханане схватила Малика за руку, и он вскрикнул от ее ледяного прикосновения. Она немедленно отпустила его руку.

– Прости… – всхлипнула она. – Я не… Иногда я забываю, во что я превратилась.

Плечи принцессы дрожали от рыданий, и, несмотря на онемевшую от холода руку, Малик попытался улыбнуться.

– Ничего страшного, – сказал он, отогревая пальцы за обшлагом кафтана. – Мне не стоило так резко реагировать. Понимаете, мои взаимоотношения с Кариной, они… непростые.

Ханане кивнула. Она не стала насмехаться над тем, как он глупо увлекся, просто, было видно, испытала облегчение от того, что он не ушел.

– Думаете, она правда совершила все то… о чем говорил Фарид?

– Мне хотелось бы думать, что нет, но… она убила меня и нашего отца, когда была еще ребенком. Кто может поручиться, что она не могла убить и нашу мать, пусть тоже случайно? – Ханане будто проглотила ком в горле. – Мама умерла. Карина сбежала. Никого нет, а я тут. – Ее голос задрожал от готовых пролиться слез. – Почему я тут?

– Вы здесь из-за Фарида, – сказал Малик. Его пальцы, застывшие от прикосновения Ханане, никак не отогревались. – Вы ему очень дороги.

Ханане посмотрела себе под ноги, ее плечи обмякли.

– У меня всегда будет Фарид, – прошептала она.

В погибающем саду повисла тяжелая тишина. Ее нарушила Лейла, сказав:

– Завтра мы отправимся в Нижний город. Почему бы вам не пойти с нами? Посмотрите, что случилось с вашим городом.

Принцесса закусила губу.

– Фарид не хочет, чтобы я покидала дворец, пока знамения не закончатся.

– Разве Фарид вам хозяин? Неужели сплетники говорят правду и он действительно водит вас на поводке?

Малик съежился от страха – он ждал, что Ханане накажет Лейлу за такие речи. Но принцесса просто смотрела на его сестру широко раскрытыми глазами.

– Вам выпал шанс, на который другие люди даже не надеются, – вы умерли, а потом вернулись к жизни. Не тратьте ее впустую, выполняя чужие указания.

Принцесса Ханане опустила голову. Долгое время она молчала – слышно было только, как ветер шуршал листвой деревьев ее матери. Но когда она подняла подбородок, ее глаза впервые посмотрели на Малика взглядом царицы, какой ее растили.

– В этом дворце люди лишались головы и за меньшую дерзость, чем та, что ты продемонстрировала, – сказала она. – Но я не стану тебя наказывать, а попрошу завтра сопроводить меня в город. Я хочу увидеть его собственными глазами.

14. Карина

Карина не собиралась размышлять о том факте, что ее прародительница когда-то жила вместе с теми людьми, которых она потом уничтожит.

Она не собиралась думать об искре магии Малика внутри нее и об искре ее магии внутри Малика или о том, что каждый раз, когда он прикасался к ней, по ее телу пробегал огонь, хотя она ему по-прежнему не доверяла.

И уж точно не собиралась представлять прямо сейчас, как один неверный шаг – и она со свистом полетит на дно ущелья.

– Давай, Карина! Ты почти наполовину спустилась! – закричала Афуа. Ей легко говорить, ведь она сама, Ифе и Каракал уже спокойно стояли на дне ущелья. До этого Карина понятия не имела, что боится высоты, но от одного взгляда с этого отвесного обрыва у нее замирало сердце. Не исключено, что это ей наказание за воровство в деревне.

Каракал сказал, что вход в город воров – на дне этого ущелья. Поэтому пришлось лезть вниз.

Она приподняла правую ногу с узкого выступа, но камень под ее левой ногой зловеще шевельнулся, и она быстро поставила ступню обратно и прижалась всем телом к камням.

– Можно побыстрее, мы тут не молодеем! – крикнул Каракал.

– Попробуй не смотреть на острые камни внизу! – подал голос Ифе.

Карина чуть не застонала.

– Спасибо, Ифе!

– Пожалуйста!

Карина глубоко вздохнула и потянулась правой ногой к следующему выступу. Еще чуть-чуть, она почти…

Небо и земля поменялись местами, когда камень под ее рукой оторвался и полетел вниз – и она вместе с ним. Вот и все. Она пережила покушение на убийство, встречу с серпопардом, государственный переворот – но вот-вот должна была разбиться о кучку дурацких камней.

Но дурацких камней Карина не достигла: примерно в десяти локтях от земли в спину ей ударил мощный поток восходящего воздуха, и ее падение остановилось. Она лежала на нем, как на подушке. Затем магия Каракала перенесла ее к остальным и аккуратно поставила на землю. Бывший Страж посмотрел на нее так, будто она подралась с котенком и тот победил.

– Мои поздравления, ты могла стать первой повелевающей ветрами завенджи в истории Сонанде, которая погибла в результате падения. Ты что, забыла, что воздух – это твоя стихия?

Кровь бросилась в лицо Карине, но она сочла неприличным огрызнуться на слова человека, только что спасшего ей жизнь, поэтому она просто стала осматривать место, в котором они оказались.

Ущелье Акулий Зуб, изгибаясь, тянулось через пустыню на сотни миль с севера на юг. С того места, где они стояли, казалось, что вторая стена ущелья находится в паре миль, но в одних местах ширина разлома достигала дюжины миль, а в других – всего дюжины локтей. Карина предпочла бы спуститься там, где его стены не были такими отвесными, но Каракал безапелляционно заявил, что если они хотят найти Балото, город воров, – единственное место, где они могли хоть что-нибудь узнать о хранителе Доро-Лекке, – то им надо спуститься именно здесь.

– Команда, будьте начеку, – сказал Каракал. – Мы скоро окажемся в самом гнусном городишке Сонанде. Храните монеты поближе к сердцу, а нож – под рукой.

Несколько часов они шли по каменистой тропе вдоль щетинившихся скалистых выступов отвесной стены ущелья. Затем Каракал велел им остановиться перед ручьем, стекающим со скалы. Бывший Страж свистнул особым высоким свистом и три раза постучал рукоятью кинжала по камню.

– Я знаю, что вы там, старые пустебрехи. Вылезайте.

Мимо щеки Каракала, оставив на ней длинный порез, пролетел метательный нож. Карина закрыла Афуу своим телом. У стен каньона появилось около дюжины мужчин. Они были вооружены луками и целились в их четверку. Старшим в группе, по-видимому, был старик, одетый в цветастую, похожую на одеяло накидку, на самом старом верблюде, какого только видела Карина. Лица обоих были такими морщинистыми и заросшими, что трудно было бы отличить одно от другого.

Улыбка Каракала каким-то чудом сохранила свой обычный шарм, несмотря на то, что по лицу у него текла кровь.

– Давненько не виделись, Нзима. Не узнал меня?

Кустистые брови Нзимы взлетели вверх, открыв пару маленьких блеклых глаз.

– Ну и ну! Каракал, ты ли это?

– Собственной персоной. Я понимаю, что расстались мы не очень по-доброму, но…

Карина глазом не успела моргнуть, как старик слетел с верблюда и выхватил в полете парные клинки. Он оказался за спиной у бывшего Стража, врезался коленом ему в спину – Каракал только крякнул – и, взявшись за волосы, оттянул его голову назад.

– Я же, кажется, сказал, что если еще хоть раз увижу тебя в моем городе, то оторву тебе руки и ноги и скормлю их Лоло, – прошипел Нзима. Лоло – оказалось, это был не верблюд, а верблюдица – как ни в чем не бывало жевала жвачку и задумчиво смотрела вниз, как если бы ее хозяин каждый день потрошил людей в ее присутствии.

– Если ты говоришь о своем сыне, то я не заставлял его уходить от мужа…

– Ты мне семью развалил, охламон!

Если старик еще хоть чуть сильнее прижмет Каракала коленом к земле, тот просто задохнется – и кто тогда поможет Карине добраться до Доро-Лекке? Руководствуясь скорее этим соображением, чем человеколюбием, она выступила вперед и сказала:

– Мы взываем к воровскому кодексу!

Старик криво ухмыльнулся, и спутники Карины бросили на нее испуганные взгляды. Карина не знала, существует ли воровской кодекс на самом деле или это все сказки, но не видела другого выхода, не обнаруживавшего ее магических способностей.

– Вы наверняка слышали о государственном перевороте в Зиране и о том, что царская семья скрывала от нас присутствие во вселенной магии. В городе произошли беспорядки. Сосед грабил соседа, брат шел на брата, отовсюду слышались обвинения в колдовстве. Меня ведьмой не назвали, но нам все равно пришлось убежать, поскольку я – как и большинство жителей Балото – знаю некие тайны, которые должны ими и остаться. Разве этот город построен не как убежище для тех, кого не принимает остальной мир?

Нзима посмотрел на Карину проницательными, многое видевшими глазами. Его взгляд задержался на ее головном платке и повязке на кисти руки, скрывающей знак принадлежности к Сизигии Ветра. По спине Карины покатилась капля пота.

Наконец старик отпустил Каракала. Бывший Страж, отряхиваясь от пыли, хрипло глотал воздух, а старик вновь запрыгнул на спину верблюдицы.

– Мы здесь, в Балото, чтим воровской кодекс, как чтили его наши отцы и деды. Пока вы здесь, вы также должны его соблюдать, – властно сказал Нзима. – Здесь под нашей защитой находятся и гневные, и смиренные. Быстрое наказание настигнет того, кто выступит против них. Сдайте оружие – или подите прочь из нашего города.

Карина, Афуа и Ифе с готовностью отдали свои ножи. Каракал передал Нзиме парные мечи, сняв их со спины. Все уставились на него. Тяжело вздохнув, он вытащил из ножен на предплечьях и голенях несколько небольших клинков.

– Больше ничего нет, клянусь… – начал он, однако Нзима собственноручно обыскал его и нашел еще несколько кинжалов, свернутую удавку, четыре разных пузырька с ядом, бритву, замаскированную под защитный амулет, целый набор отмычек и даже арбалет, который помещался в его ладони.

– Ну, теперь я чувствую себя голым, – раздраженно пробормотал Каракал. Нзима жестом показал следовать за ним вверх и ступать только там, где прошла верблюдица, – ни шагу в сторону.

Как бы ни ужасала Карину мысль о том, что между ней и гибелью от падения с тысячефутовой высоты была только едва живая от старости Лоло, она покорно пошла за остальными. Так, цепочкой, медленно, их четверка и вошла в город воров.

Карина наконец поняла, почему Балото за столько лет не обнаружили, – город не был спрятан в ущелье Акулий Зуб, он был самим этим ущельем. Дома этого убежища воров были устроены в стене ущелья и напоминали неглубокие пещеры или каменные ниши, а улицы города проходили по узким уступам, едва заметным для невооруженного глаза. Лоло вела их тропами, где едва можно было ступить, и между огромными валунами, установленными таким образом, что даже небольшой толчок мог сбросить их на дно ущелья. Вот в эти-то переходы и был вплетен город воров.

И он казался воплощением мечты разбойника. Одни торговцы предлагали оружие, на вид не хуже, чем изготавливали оружейники Ксар-Алахари, другие – редкие, запрещенные в Зиране вещества, которые могли изменить тело, разум, убить одного, излечить другого. Были и такие, что, наловив саранчи и рассыпав ее по маленьким мешочкам, утверждали: если заварить с ней чай, добавив звездного листа и масла из семян дерева ним, то можно увидеть будущее.

На всем пути четверку преследовали хищные взгляды. Брови наемных убийц украшали тонкие вертикальные шрамы, по одному на каждого убитого человека. Одна ошибка – и можно в мгновение ока превратиться вот в такой вот шрам.

Но, несмотря на то что в городе витала атмосфера опасности, чувствовалось, что в нем соблюдают порядок. Воровской кодекс был здесь законом, и пока они ему следуют, ничего с ними не случится.

– Как ты впервые попал в этот город? – спросила Карина Каракала, когда они проходили мимо импровизированной площадки для поединков, где, окруженные возбужденной толпой, бились насмерть два крокодилоподобных, покрытых чешуей чудища гбахали.

Каракал почесал заросший щетиной подбородок и покосился на Нзиму.

– В Сонанде не так много мест, где мог бы укрыться Страж-дезертир. Балото – один из них, – ответил он, а Нзима проворчал из-под своей накидки:

– Нашел его десять лет назад наверху ущелья – явно скитался, в полубредовом состоянии. Взял его вниз по доброте сердечной. И что он делает? Разрушает семью моего сына!

– Ты мне поверишь, если я скажу, что глубоко сожалею о своих действиях?

– Конечно, нет.

– Хорошо. Потому что я не сожалею.

Каракал и Нзима продолжили переругиваться, а Карина обдумала услышанное. Каракалу, по виду, было около тридцати, так что из Стражей он сбежал примерно в возрасте Карины. Старшине Хамиду, – самой сильной из всех Стражей, каких Карина знала, – потребовалась помощь Афуы, чтобы снять заклятие, однако Каракал каким-то образом справился с заклятием сам, убежал в пустыню и выжил. Как, должно быть, страшно это было – остаться одному на такое долгое время – и надеяться выжить только лишь благодаря своей смекалке.

– Ладно, если отложить на время обиды, что нового в городе? – спросил Каракал.

– Да особо ничего. Большой спрос на отпугивающее саранчу зелье. Будь готов выложить за него кругленькую сумму. Ах да, и в северном конце города поставила свою палатку бродячая знахарка. Зовет себя Мааме Коготки.

Мааме Коготки? Звучит зловеще.

– И чем она занимается?

– Я сам там не был, поэтому точно не скажу. Из того, что слышал, она видит будущее человека, просто прикоснувшись к его руке, и у нее есть снадобья для лечения любой хвори – телесной или душевной.

Когда они добрались до центра города, Нзима сказал:

– Здесь я вас оставлю. Не забывайте о кодексе. А ты… – он ткнул пальцем в Каракала, чье лицо было сама невинность, – держись подальше от моего сына.

Когда их провожатый исчез за поворотом, четверка разделилась надвое, условившись встретиться на площади через час. Карина и Афуа пошли на север, держась поближе друг к другу.

– Что думаешь об этом месте? – прошептала Карина.

– Думаю, что здесь можно найти все, что хочешь, если готов платить. – Девочка поежилась. – Но мне не нравится новость о знахарке. Не странно ли, что она оказалась здесь в одно время с нами?

– Может быть, она завенджи?

– Видеть будущее – способность улраджи. Если только она не шарлатанка.

В Сонанде было полно проходимцев, заявлявших, будто они способны общаться с духами и предсказывать будущее. Но теперь, когда люди своими глазами увидели, что магия существует, многие стали им верить. Если есть хоть маленький шанс на то, что Мааме Коготки поможет им в поиске Доро-Лекке, к ней нужно сходить. Карина готова была на самые маловероятные варианты, лишь бы спасти Сонанде и при этом самой не погибнуть.

Наконец они дошли до жилища знахарки – они узнали его по длинной очереди желающих попасть к ней. И это была не палатка, а огромный шатер, окруженный несколькими другими поменьше. И стояли они не на земле, а на деревянных сваях, видимо, привезенных Мааме Коготки с собой. Из окон большого шатра вырывались клубы дыма – поочередно горчично-желтого, светло-голубого и ярко-розового. Оттуда доносилась музыка и звуки веселья, напомнившие Карине о «Танцующем тюлене» и других заведениях Зирана, где играли музыку и где она бывала.

Однако надежда на то, что они просто войдут внутрь и побеседуют с Мааме Коготки, приказала долго жить, когда они увидели, что у входа стоят два дюжих молодца и разворачивают всех, кто хотел зайти без приглашения. Карина и Афуа, постояв там несколько минут и поняв, что внутрь не попасть без приглашения или борьбы, развернулись, чтобы пойти прочь, – и очутились прямо в гуще драки.

– Чудовище! Ведьма!

Ругательства выкрикивала женщина со сжатыми кулаками. Перед ней была поднявшаяся на колени с земли девушка. Из носа у нее текла кровь.

– Если мои дети из-за тебя будут голодать, я тебя до смерти забью вот этими самыми руками! – кричала женщина, и, если бы несколько прохожих не оттащили ее от девушки, она, вероятно, тут же исполнила бы свою угрозу.

– Что тут происходит? – спросила Карина стоявшего рядом зеваку.

– Они живут рядом. Морова – та, что постарше, – утверждает, что с тех пор, как Элинам – помоложе – стала работать у Мааме Коготки, в ее семье все начали болеть, а сегодня она увидела, как Элинам кладет наговор на ее надел, чтобы привлечь туда больше саранчи.

– Ты не знаешь, о чем говоришь! – вскричала Элинам. Морова вырвалась из державших ее рук и оцарапала девушке лицо.

– Ведьма! Я тебя убью!

Вперед вышла какая-то старуха. Она клюкой развела женщин и сказала:

– Фу, Морова. Женщине в твоем возрасте не следует так унижаться. Если Элинам и правда такова, как ты говоришь, то боги дадут нам об этом знать. Кто-нибудь принесите мне курицу.

Из толпы выбежала девочка и вручила старухе курицу в ярко-зеленом оперении. Старуха произнесла:

– Элинам отрежет голову курице, и если та сразу умрет и будет лежать неподвижно, значит, девушка невиновна. Но если курица побежит, тогда она ведьма и ответит за это по закону.

Недоверие обитателей Сонанде к людям, общающимся с потусторонними силами, было велико, но такого глубокого суеверия Карине еще не приходилось видеть воочию. Жить молодой девушке или умереть – зависело от того, как поведет себя куриный труп.

Старуха дала Элинам курицу и нож.

– Если ты невиновна, то тебе нечего бояться.

Элинам привычным движением обезглавила курицу и убрала руку с ее тела. Толпа, затаив дыхание, смотрела, как курица дернулась раз, другой. На лице Элинам проступил ужас, однако, прежде чем птица вскочила на ноги, Карина подбежала к девушке и обняла ее.

– Элинам, вот ты где! Милая кузина, мы тебя везде ищем! – В ухо девушки она прошипела: – Если хочешь жить – подыгрывай.

– А… да! Здравствуй, кузина! – пропищала Элинам ужасно ненатурально. Но толпа была отвлечена неожиданным воссоединением сестер, и никто не заметил действий Афуа, которая в это время магией мгновенно и безболезненно переломила позвоночник птицы. Когда птица замерла, Карина отпустила Элинам.

– Я столько проехала, чтобы тебя увидеть. Вообрази мое удивление, когда я услышала, что тебя обвиняют в ведьмовстве! Но эта курица явно мертва, поэтому мы можем идти.

Морова бросила яростный взгляд на Элинам, но та прошла проверку на невиновность. Толпа быстро рассосалась. Девушка вдруг ослабла от облегчения и оперлась о руку Карины, которая ее поддержала.

– Спасибо тебе большое… Если бы не ты, я даже не знаю… – Она заплакала, и Карина неловко похлопала ее по спине.

– Мне было совсем не трудно. Кроме того, это отвратительная традиция. Если бы ты имела власть уничтожить целое поле сорго, что помешало бы тебе сделать так, чтобы эта курица не встала после обезглавливания? – Карина не упомянула, что она пришла девушке на помощь, потому что именно она, а не Элинам – та ведьма, которую следовало бояться этим людям. – Иногда люди теряют голову от страха и не понимают, что своими жестокими поступками никак не улучшают свое положение.

– Во всем виновата принцесса Карина, – шмыгнув носом, сказала Элинам, и Карине стоило большого труда не измениться в лице. – Когда стало известно, что даже царская дочь – ведьма, все стали подозревать в этом окружающих. Говорят, это она наслала саранчу, чтобы наказать Сонанде.

– Это точно. Мы ненавидим принцессу Карину не меньше, чем вы. Как только ее земля носит, – сказал Каракал. Они с Ифе появились за спинами Карины и Афуы во время разыгранного ими представления.

– Согласна. Чтоб ей провалиться, – сквозь стиснутые зубы сказала Карина.

– Я вижу, вы только с дороги. Что привело вас в наш город? – спросила девушка.

После случившегося было бы неумно признаться, что они ищут тайный город магов, поэтому Карина сказала:

– Мы хотели бы побеседовать с Мааме Коготки. Ты случайно не знаешь, как к ней попасть?

Глаза Элинам вспыхнули от радости.

– Я не могу обещать вам, что она вас примет, но проведу вас внутрь. Пойдемте со мной.

Они проследовали за Элинам ко входу в шатер. Вооруженным стражникам, охранявшим его, она сказала:

– Не беспокойтесь, они со мной.

Стражники оглядели их с головы до ног, затем кивнули. Один из них открыл дверь и размашистым жестом отодвинул в сторону тяжелую занавеску, закрывавшую вход. Изнутри пыхнуло розовым дымом и донесся гул барабанов.

– Добро пожаловать в лечебницу Мааме Коготки. Смотрите под ноги и помните: только тот, кто готов открыться, может получить все, что она предлагает.

Прежде чем Карина успела спросить, что это значит, дверь закрылась. Они оказались внутри.

15. Малик

Это была очень плохая идея. Почти каждая его идея со дня приезда в Зиран никуда не годилась – и эта, похоже, была худшая.

– Нас обязательно поймают, – прошептал он Лейле.

– Конечно, поймают, если ты не перестанешь дрожать, как сухой лист на ветру! – прошипела она в ответ. – Впереди стражница. Не волнуйся и обратись к ней, как мы репетировали.

Ничто не приводило Малика в большее волнение, чем совет не волноваться. Он приблизился к стражнице, охранявшей главные ворота Ксар-Алахари.

– Откройте ворота. Мне необходимо выйти в город. У меня там дело, – каким-то образом ему удалось сказать это ровным тоном.

Стражница нахмурилась:

– Я прошу прощения, Избранник Адиль – то есть Избранник Малик, – но у меня строгий приказ не выпускать никого из дворца без письменного разрешения, – сказала она.

Малик спросил себя, как бы действовала в такой ситуации Карина, и смерил стражницу надменным взглядом.

– В таком случае рад сообщить вам, что у меня есть письменное разрешение от самого Мвале Фарида.

Малик вручил стражнице официальный документ, предписывающий не препятствовать выходу из дворца самому Малику, его сестрам и одному сопровождающему. Та прочитала его и окинула взглядом их маленькую группу, задержав его на «сопровождающем». Ханане прерывисто втянула носом воздух, но не подняла глаз от земли. Ее голову покрывал капюшон простой серой накидки, какую носили служанки.

Наконец стражница кивнула и отдала приказ открыть ворота.

– Пусть ваше путешествие будет безопасным, Избранник Малик.

Казалось, Малик снова начал дышать только после того, как они прошли по Пальцам Вдовы – мосту, отделявшему Старый город от Нижнего.

– Поверить не могу, что мы это сделали! – простонал он. – Фарид будет в ярости.

– Переживет, – сказала Лейла. – Погляди на нее. Мы только вышли из дворца, а ей уже лучше.

Ханане и правда становилась живее с каждым шагом, на который они удалялись от Ксар-Алахари. Она бежала впереди вместе с Надей, которая заливалась смехом. Малик не понимал, почему Надя стремилась быть рядом с принцессой, но с тех пор, как они познакомились, Надя стала больше похожа на себя прежнюю, какой она была до заключения в мире духов. Они с Ханане, держась за руки, бежали по улице и разглядывали все вокруг так, как будто видели в первый раз. Как и прежде, Надю, казалось, совсем не беспокоило ледяное прикосновение принцессы.

– Удивительно, как они поладили, – проворчал Малик, и Лейла подтолкнула его плечом.

– Похоже, кто-то ревнует, что у Нади появилась новая любимица, – поддразнила она, и Малик подумал, как просто, наверное, живется единственным в семье детям. – Не принимай это на свой счет – детям надоедают старые игрушки, они находят себе новые. С другой стороны, Надя сейчас примерно того возраста, в каком была Карина, когда умерла Ханане. Если им нравится общаться друг с другом – пусть общаются.

Малик об этом не думал и мысленно упрекнул себя за ревность к Ханане. Принцесса вынесла такое, чего он не может даже представить. Они правильно поступили, дав ей короткую передышку от пребывания во дворце, где все ей напоминало о собственной смерти.

Но и за пределами дворца было небезопасно. Взгляд везде натыкался на следы нашествия саранчи. Дома, жители которых решили бежать из Зирана в надежде, что в других местах опустошение не столь велико, стояли разграбленные. Спутников провожали больными взглядами коровы со спинами, покрытыми ранами от укусов насекомых. По городу, словно туман, распространялась атмосфера отчаяния – люди понимали, что происходит нечто ужасное, против чего они бессильны.

Примерно так выглядела Эшра в самый пик клановых войн – именно тогда бежала оттуда семья Малика. Хоть он и не был зиранцем, он считал, что жители города не заслужили подобных страданий. Он должен найти флейту и скипетр и таким образом внести свою лепту в борьбу с опустошением. Малик вознес молитву Аданко, попросив ее о том, чтобы в стенах университета оказались нужные ему сведения.

Теперь, когда они вышли из круга охранных заклятий, защищавших Ксар-Алахари, рядом с ним вновь появились тени. Они безмолвно следовали за их четверкой, пробиравшейся по лабиринту улиц Нижнего города. В каком-то смысле Малик был почти рад их видеть: его жизнь изменилась так сильно за столь короткий промежуток времени, что тени на этом фоне казались чем-то хорошо знакомым, а потому приятным, хотя, конечно, по-прежнему его пугали.

Условившись с Лейлой, Надей и Ханане, что они подождут его перед университетом, – предполагалось, что на улице у Ханане меньше шансов быть узнанной, – Малик вошел в университетские ворота. Ему стоило большого усилия не полюбопытничать и не остановиться перед двумя надвратными башенками, сплошь исписанными изречениями студентами за многие годы.

Говорили, что в одной аудитории Зиранского университета собрано больше знаний, чем во всех остальных библиотеках Зирана, вместе взятых, и, даже только ступив на его территорию, Малик готов был в это поверить. Сам воздух здесь был пропитан почтением к наукам, мыслью, что сумма знаний, накопленных в этих залах, гораздо важнее любого смертного, идущего по университетским коврам. От выложенных изразцами стен отражалась речь на самых разных языках, многие из которых Малик не мог распознать. По галереям и переходам сновали студенты и преподаватели в длинных одеяниях, с книгами под мышкой и пергаментными свитками в руках.

Проходя мимо группы юношей, оживленно споривших о том, является ли нашествие саранчи исчерпывающим доказательством существования божества, наделенного злой волей, Малик ощутил легкий укол зависти. Он полагал, что неплохо бы показал себя в учебе, если бы ему выдалась в жизни такая возможность.

Но он пришел сюда не для того, чтобы сокрушаться, какие плохие условия для жизненного старта даны простым ребятам вроде него. Он хотел отыскать здесь Яему – и нашел ее в библиотеке.

Точнее сказать, это она его нашла: в то самое мгновение, как он ступил меж книжных стеллажей, она влетела прямо в него, выронив при этом, наверное, дюжину книг.

– Эй, смотри, куда… ой, Избранник Малик! – смущенно воскликнула она. – Извините, я вас не увидела…

– Яема, а ну вернись! – раздался крик с той стороны, откуда появилась юница. – Ты опоздала с очерком на три недели, где он?

Малик взглянул в испуганное лицо девушки, прижал палец к губам и затащил ее за ближайший книжный стеллаж.

– Вот будет зрелище, если преподаватель погонится за тобой по коридорам университета, – сказал он, и в проходе соткался образ Яемы. Она на полной скорости выбежала из библиотеки, и за ней, путаясь в профессорской мантии, поспешил преподаватель, выкрикивая что-то о недопустимости срыва учебного процесса. Как только они оказались одни, настоящая Яема с трепетом посмотрела на него.

– Это была магия, да?

Малик улыбнулся.

– Да.

– Что ты ощущаешь, когда используешь ее? – спросила она с искренним интересом.

Малик не знал, что ответить; он не был уверен, что это ощущение можно описать словами.

– Это похоже на… Будто сжимаешь пружину до максимума, а потом отпускаешь. Примерно так. Идеальное освобождение.

Девушка с тоской вздохнула.

– Даже представить себе не могу. Хотелось бы мне уметь создавать нечто подобное.

Яема взглянула на него снизу вверх, и он вдруг ясно почувствовал на своей щеке ее дыхание, а еще – что у него изрядно вспотели ладони. Он отстранился от девушки и вытер руки о штаны.

Я уже говорил тебе, что ты чересчур влажный человеческий экземпляр?

Решив не опускаться даже до мысленного ответа Идиру, Малик откашлялся и сказал:

– Надеюсь, я не оторвал тебя от каких-нибудь важных дел. На самом деле я искал тебя.

Малик мог поклясться, что ему не почудилось: ее ресницы затрепетали, а в глазах мелькнул влажный блеск.

– Меня? А что тебе… То есть я очень рада! Я не очень многое умею, но буду счастлива помочь, чем смогу.

– Ты себя недооцениваешь. Не каждый способен стать студентом самого знаменитого учебного заведения в Сонанде, – сказал Малик совершенно искренне. Он слишком хорошо знал, как твой же разум может обесценивать все твои достижения. – В Храме Воды ты упомянула, что изучаешь историю древних народов Сонанде. Я ищу два кеннуанских предмета материальной культуры и подумал, что, может, ты могла бы мне помочь.

Лицо Яемы вытянулось.

– Я бы с радостью, но университет сохраняет нейтралитет во всех политических вопросах. Только наставникам разрешено пользоваться ресурсами университета для содействия придворным. Если я тебе помогу, меня могут отчислить.

Малик вовсе не желал, чтобы Яему из-за него выгнали из университета, но единственным вариантом для него оставалось снова нырнуть в воспоминания Идира. А он не был уверен, что сможет пережить такое погружение.

Не стану притворяться, что разбираюсь в ваших брачных ритуалах, но мне кажется, эту девушку влечет к тебе, – проворчал дух. – Тебе нужно, чтобы она тебе помогла. Используй ее влечение в своих целях.

Малик хотел уже мысленно отгородиться от предложения Царя Без Лица, но… вдруг понял, что это не такая уж ужасная идея. И кроме того, Фарид намекнул ему, что Малик решил, будто между ним и Кариной что-то есть, только из-за отсутствия какого бы то ни было романтического опыта. Все вокруг флиртуют друг с другом, и ничего страшного не происходит. Почему и ему не попробовать?

Однако у данного плана был значительный изъян: Малик не смог бы соблазнить девушку, даже если бы она оказалась с ним в одной постели.

Если бы здесь был Тунде. Тунде мог бы уговорить леопарда расстаться со своими пятнами. Он бы точно знал, как убедить Яему ему помочь.

Малик постарался отбросить в сторону горькие мысли о погибшем друге и сложил губы в сочувственную улыбку. Он наклонился и поднял с пола книгу, уроненную Яемой.

– Как жаль, – сказал он низким голосом. «Действуй, как Тунде», – подумал он. – Я бы лишился сна, если бы узнал, что из-за меня у тебя возникли неприятности.

Возвращая ей книгу, он легко провел пальцами по ее руке. Яема втянула носом воздух, но не отдернула руку, и тогда он погладил пальцем пульсирующую жилку у нее на запястье. Она вздрогнула, и Малик отметил, что ему приятна ее реакция.

– Я не стану настаивать, если ты откажешься. Но сведения, которые я пытаюсь добыть, имеют исключительную важность. Я уверен, вместе с такой умной девушкой, как ты, мы что-нибудь придумаем.

Он склонился к ней и снова почувствовал запах чернил и кожи – как в Храме Воды, когда они только встретились. Он легонько взял Яему за подбородок и заглянул ей в глаза.

– И конечно, в ответ я готов выполнить любое твое желание.

– Если я помогу найти эти предметы, кто-нибудь от этого пострадает? – прошептала Яема. Перед глазами Малика возник образ Карины, истекающей кровью на алтаре, но он отмахнулся от него.

– Тысячи людей будут спасены.

Малику пришло в голову, что, если он попытается ее поцеловать, она не станет сопротивляться. Удивительно, но он и сам хотел этого. Он целовался единственный раз в жизни – с Кариной, и ему хотелось проверить, все ли поцелуи похожи на тот или лишь из-за отсутствия опыта это произвело на него такое огромное впечатление.

Но он отстранился.

– Естественно, если ты правда не можешь, я все понимаю.

На лице Яемы промелькнуло разочарование. Она несколько мгновений заламывала пальцы, потом решительно сжала губы.

– Иди за мной. Но мы должны все делать быстро.

На фоне великолепия главной библиотеки хранилище, куда Яема привела Малика, казалось просто большой кладовкой. Но девушка заметно волновалась, начав перебирать пыльные документы.

– Ты ищешь скипетр и флейту, использовавшиеся в магических ритуалах? – крикнула Яема с верхушки катающейся вдоль стеллажей лестницы. – Про флейту ничего не могу сказать, но скипетр в Кеннуа был символом власти. Упоминания о нем надо искать в летописях – только там явно говорится не об одном скипетре.

– У того, который мне нужен, навершие в виде головы шакала, – сказал Малик, – из какого-то зеленого камня.

– Вероятнее всего, оно из малахита. Кеннуанцы считали его священным. Да, а шакал был личным покровителем фараона Намры-кха. Это значит, что он мог быть сделан при правлении пятой династии, примерно за восемьсот лет до Фараоновой войны.

Шли часы, Малик с Яемой перебирали папирус за папирусом. Девушка, как оказалось, не преувеличила своих заслуг в учебе: она знала о древнем мире больше, чем даже Фарид.

– А здесь неизвестный писец описывает скипетр, применявшийся при обряде рождения одной из сестер фараона Меншасета, но его вид и расположение камней говорят о том, что он относится к гораздо более позднему периоду, чем нам нужен, – я занудствую, да? – Малик резко выпрямился: оказывается, он задремал, сам не заметив как. Плечи Яемы поникли. – Прости, я слишком много говорю. Из-за официальной позиции царской семьи по отношению к древней Кеннуа мне редко удается поговорить с кем-нибудь об истории этого государства.

– Не извиняйся! Я же сам попросил у тебя помощи! – поспешно отозвался Малик.

Яема безрадостно усмехнулась.

– Ты чуть ли не первый, кто это сделал, за всю мою жизнь. Моя семья считает, что я даром теряю время на изучение всего этого. Мой двоюродный брат был единственным, кто меня поддерживал, но его… больше нет с нами.

Голос Яемы дрогнул, и Малик ласково коснулся ее руки.

– Своей работой ты чтишь его память.

Она посмотрела на него взглядом, который он не смог понять, но затем благодарно сжала его руку. Возможно, им с Яемой стоит встретиться в более спокойной обстановке – когда Обряд Обновления будет совершен и все вернутся к обычной жизни. Хотелось бы верить, что они могут стать друзьями.

Малик мысленно вернулся к видению, в котором Кхену и Баия играли в лесу, за много лет до войны, изменившей ход истории. Его подсознание не просто так возвращается к именно этому воспоминанию Царя Без Лица.

– Есть вопрос, – тихо сказал он. – Была ли в кеннуанской истории заметная фигура по имени Кхену?

– Кхену было довольно распространенным уменьшительным именем. Тебе известно полное имя?

Полное имя твоей праматери было Кхенукахор, – сказал Идир, и Малик чуть не вскинул бровь от удивления. С какой это стати дух взялся ему помогать?

Возможно, это будет для тебя сюрпризом, но я, как и любое разумное существо, предпочел бы избежать гнева Великой Матери. Если для этого нужно помогать тебе, пусть будет так.

– Кхенукахор. Она жила примерно в то же время, что и Баия Алахари, и принадлежала к Улраджи Тель-Ра.

– Улраджи Тель-Ра? Это какая-то община?

Малик в двух словах обрисовал значение сословия магов при кеннуанском дворе, и Яема вновь прикусила губу. Малик уловил, что она делает так, когда о чем-либо размышляет.

– Всякое упоминание о магии в Кеннуа было уничтожено Алахари. Но если эти люди были так важны для правителей, как ты рассказываешь, то какие-то намеки на них должны были сохраниться в погребальных записях фараонов. – После еще одного взлета по хлипкой лестнице Яема вернулась с древним свитком, таким ветхим, что он, казалось, мог рассыпаться прямо в руках. – Это запись о погребении последнего фараона, Ахмена-ки.

В записи была детально описана конструкция гробницы, говорилось, в каких помещениях надлежало положить сокровища, в каких – умерщвленных на церемонии погребения рабов фараона, которые должны были прислуживать ему в загробном мире. Малику стало дурно, когда он читал о доходчиво и с большим тщанием изложенной процедуре убийства тысячи человек.

Он добрался до раздела, в котором излагались сведения о храме, расположенном в самом сердце гробницы, в той части некрополя, что была закрыта, когда туда спускался Малик. В центральном зале храма хранился саркофаг фараона. В смежных с ним комнатах, если верить записи, хранилось золото, серебро и оружие. Еще одна комната была отведена наложницам и женам.

Одна небольшая комната не была описана, а помещение рядом с ней было помечено слишком хорошо знакомыми Малику иероглифами. Он вызвал на ладонь Отметину и сравнил кружившиеся на ней иероглифы с теми, что значились в ведомости.

Они были одинаковыми.

– Мне надо попасть сюда, – сказал он. От одной мысли о подземном городе у него по спине поползли мурашки, но ему было ясно: если он хочет отыскать Кхену и скипетр, то должен вернуться в некрополь.

Малик сердечно поблагодарил Яему, сунул свиток в заплечный мешок, и они вернулись в главный зал библиотеки. Только они начали прощаться, как из-за стеллажа вышел хмурый мальчишка.

– Вот ты где, Яема. Я принес брошь, которую просила твоя тетя… – Мальчик резко замолчал и со страхом посмотрел на Малика.

– Это ты, – выдохнул Адевале, и Малик едва сдержался, чтобы не обнять брата Тунде. Да, они с Тунде очень быстро стали близкими друзьями, но для его семьи он чужой человек. Он не имеет права делить с ними горе из-за своей вины.

Яема быстро встала между ним и Адевале.

– Твоя мать должна была передать вместе с брошью записку, разве нет? – Она схватила Адевале за руку и потащила его прочь из библиотеки. – Простите меня за грубость, Избранник Малик, но тетя терпеть не может опозданий. До скорой встречи.

– Да, конечно… – начал он, но девушка уже исчезла. Малик и не представлял, что семья Яемы настолько знатная, что коротко знакома с семьей Тунде. Очевидно, ему еще многое не известно об обществе Зирана.

После часов, проведенных в полумраке хранилища библиотеки, ему очень хотелось оказаться на солнце, но, когда он вышел из здания университета, его встретили бегущие по нему черные тучи. Он поднял к ним глаза. В животе комом собрался страх.

Я сотрясу землю, и люди перестанут собираться тебя слушать, потому что не найдут опоры для своих ног. Тогда ты узнаешь, что нет никого, равного мне.

В «Сказке о четырех друзьях» говорилось, что вторым знамением гнева Великой Матери станут землетрясения и ураганы, но там не было сказано, через какое время после нашествия саранчи они придут. Сколько им осталось до землетрясения – минуты? Часы? А Малик с сестрами так далеко от крепких стен Ксар-Алахари! Если землетрясение начнется сейчас, они могут его не пережить.

Коря себя за то, что забыл об этом важном обстоятельстве, Малик выбежал на улицу, высматривая сестер. Лица прохожих плыли мимо него – все незнакомые, – а над головой зловеще прогромыхало. Да куда же они…

– Отпусти меня, демоница!

Крик донесся от небольшого здания на перекрестке, в котором с одной стороны была кожевня, а с другой – ткацкая мастерская. Вокруг Ханане собралась небольшая толпа, а сама она прижимала коленом шею какого-то мальчишки. Ее зубы были обнажены в хищном оскале, а лицо измазано густой красной жидкостью. Она откинула капюшон накидки, и всем вокруг были видны ее серебряные волосы, с которых тоже капала красная жидкость. Помоги им Аданко, неужели это кровь?

Нет, не кровь – краска. Мальчик бросил краской в члена царской семьи. Люди теряли конечности и за более мелкие проступки, но гнев толпы был явно направлен на Ханане, а не на ребенка. Еще минута – и все это выльется в беспорядки.

Малик шагнул вперед и уже ткал иллюзию, чтобы отвлечь толпу и увести Ханане подальше от опасности, но тут у его плеча появилась Лейла и схватила его за руку.

– Она должна справиться с этим сама. – Краска попала и на Лейлу, и на Надю. Малик знал, что это не кровь, но все равно почувствовал дурноту. – Если она этого не сделает, от ее репутации ничего не останется.

Ханане сильнее надавила коленом на шею мальчика, и тот беспомощно заскреб руками по земле. Малик почувствовал кислоту на языке, совсем как в зале для поединков, где впервые увидел Ханане, и на мгновение фигура принцессы расплылась перед его глазами и неуловимо изменилась – Малик отчего-то вспомнил о когтях и клыках. И тут же перед ним снова оказалась принцесса.

Вдруг Лейла выступила вперед и воскликнула:

– Помните, где мы, ваше высочество. И помните, кто вы.

Услышав голос Лейлы, Ханане моргнула, как бы выходя из оцепенения. Хищное выражение исчезло с ее лица, и она подняла колено. Из толпы выскочил немолодой мужчина – по всей видимости, отец мальчика и кожевник по профессии – и поднял мальчика на ноги.

– Как тебя зовут, дитя? – спросила принцесса.

– Его зовут Яо, ваше высочество, – ответил отец.

– Почему ты бросил в меня краской, Яо?

– Потому что баба говорит, что ты злобная демоница! – прямо ответил мальчик. – Тебя создали с помощью черной магии, и это из-за тебя саранча съела все наши припасы!

Глаза кожевника налились чистым ужасом. Он бросился принцессе в ноги.

– Простите его, ваше высочество. Он еще маленький и не понимает, что говорит. Прошу вас, накажите меня вместо него.

Ханане мгновение смотрела на кожевника, затем протянула ему руку.

– Пожалуйста, встаньте. Не нужно из-за меня пачкать одежду в пыли. – Обратившись к мальчику, она сказала: – Скажи мне, Яо, похожа ли я на злобную демоницу?

– Н-нет. То есть… нет, ваше высочество, – ответил мальчик.

– Может быть, я говорю, как злобная демоница?

– Нет, ваше высочество.

– Знаешь, я и сама не чувствую себя злобной демоницей. Ты говоришь, саранча съела все ваши припасы. Во сколько бы ты их оценил?

Мальчишка сморщил нос, явно не зная, как ответить. Вмешался его отец:

– Да у нас и не было почти ничего, ваше высочество. Так, жалкие остатки.

Ханане поддернула вверх рукав накидки, сняла с запястья один из серебряных браслетов и протянула его кожевнику.

– Надеюсь, этого хватит, чтобы возместить цену жалких остатков?

Даже со своего места Малик видел, что этот браслет стоил больше, чем вся снедь, продаваемая на местном базаре. Мужчина принялся невнятно благодарить, но Ханане остановила его жестом.

– Однако мы еще не решили вопрос с наказанием. Негоже швыряться краской в кого бы то ни было – в принцессу или нет. Действия вашего сына будут иметь последствия.

Сын кожевника отпрянул, но Ханане просто обмакнула палец в краску, запачкавшую ее накидку, и провела им мальчику по лицу.

– Ну вот, теперь мы квиты.

Яо с изумлением посмотрел на принцессу, затем рассмеялся. От звука его смеха гнев толпы, казалось, рассеялся. Люди глядели на принцессу если не с симпатией, то уже без недоверия. Принцесса Зирана выпрямилась и повернулась к толпе.

– Многое было сказано обо мне после моего возвращения, но ничто из этого не было сказано мной. Для меня тоже стала новой реальность, где магия живет бок о бок с нами. Мне пришлось привыкать к моей второй жизни. Эта заняло время, и до сих пор я была не в силах исполнять обязанности властительницы Зирана. Но это закончится сегодня. Я обещаю вам, что начиная с сегодняшнего дня я все свои усилия буду направлять на улучшение жизни народа Зирана и ни на что другое.

Ханане жестом показала на Яо и его отца, которые, слушая Ханане, никак не могли налюбоваться подаренным ею браслетом.

– Если вы поделитесь со мной вашими горестями – я выслушаю вас. Если у вас есть ко мне просьбы – я выполню их, если это будет в моих силах. Взамен я прошу лишь вашу искренность и открытость – те самые искренность и открытость, благодаря которым Зиран стал лучшим местом в Сонанде.

Вдалеке прокатился гром, но Ханане не обратила на него никакого внимания и протянула руку к толпе.

– А сейчас я должна возвратиться во дворец. Кто из вас желает проводить меня до него?

Яо подбежал и схватил ее за руку.

– Я, принцесса!

– И я!

– И я!

– Я тоже!

Один за другим жители Зирана выстраивались в строй позади Ханане. Принцесса махнула Малику и его сестрам, чтобы они присоединились к ней. Процессия двинулась к Ксар-Алахари по неширокой извилистой улице.

– Что я тебе говорила? – сказала Лейла, глядя на то, как принцесса идет бок о бок с людьми, которые всего несколько минут назад готовы были разорвать ее. – Эта девушка была рождена и воспитана, чтобы стать царицей. Если другие ее недооценивают, это не значит, что мы должны поступать так же.

16. Карина

Элинам принялась за работу. Попутно она объясняла, как устроена жизнь в лечебнице Мааме Коготки.

– По недоразумению дом Мааме приобрел репутацию места несправедливости, тогда как на самом деле это лечебница недугов как физических, так и душевных, – сказала девушка. – Здесь человек встречается с глубинными частями себя и обретает новые пути к своим целям.

Карина кивала в такт явно заученной речи Элинам, но особенно ее не слушала, а больше смотрела по сторонам. Оказалось, что внутри шатер представлял собой огромное помещение в два этажа. На первом находилось что-то вроде гостиной, где люди, – судя по одеяниям, собравшиеся со всего Сонанде, – сидели на разложенных по полу толстых подушках, держа в руках мундштуки от наргиле, стоявшего в середине комнаты. Клубящийся в воздухе дым пах сандалом, какими-то еще травами и… звездным светом. Карина никогда не думала, что у звездного света может быть аромат, но оказалось, что он есть.

– Эта ароматическая смесь из кедра, кожи и снов, какие бывают в детстве, – сказала Афуа, которая уже вовсю хозяйничала на небольшой этажерке со склянками, стоявшей рядом с наргиле. – А эта – из цветков апельсина, орхидей и утраченной любви!

– А у вас случайно нет здесь небольшого злачного заведения, где бывают сомнительные личности? – спросил Элинам Ифе.

– Нет, но у нас есть зал, где все ищущие едят за одним столом.

Лицо Ифе вытянулось.

– Ну, это не совсем то.

Убранство шатра Мааме Коготки пестрело яркими цветами, но пространство здесь имело не праздничную атмосферу, а скорее торжественную храмовую. Это было место почитания – и не только тела, но и духа. Карине такое было удивительно: она с детства думала, что лечение – это повязки, мази, настойки – и все.

В обеденном зале на длинном столе стояли блюда, которые могли бы пристыдить даже кулинаров Ксар-Алахари. Запеченная целиком рыба, начиненная грибами и душистыми травами. Различные виды супов в широких чугунных горшках, где плавали куски сочного мяса и белые шарики маниока. Широкие тарелки с рисом-джолофом, креветками и кебабом. Карина сглотнула слюну. Они миновали стол и приблизились к высокой старухе, распоряжавшейся обедом.

– Мааме Коготки! Я хочу представить вам новых гостей. На улице я попала в непростое положение, и они меня выручили, – сказала Элинам. Рост Мааме Коготки вызывал удивление – она была на голову выше взрослого мужчины. Над ее изрезанным глубокими морщинами лицом возвышалась копна совершенно белых волос, украшенных сложным головным убором в виде многих мелких цепочек, сходящихся к драгоценному камню в центре лба. Ее накидка была сшита из ткани серого и белого цветов. Сзади она свободно лежала на широкой и длинной, в пол, верхней юбке, обшитой крупными бусами, которые стучали при каждом движении Мааме Коготки.

– Надеюсь, это не Морова опять к тебе прицепилась? От нее ничего хорошего не жди. – Знахарка щедро положила в миску маленького мальчика густого супа эгуси, потрепала его по голове и повернулась к четверке путешественников. Ее проницательные, черные, глубоко посаженные глаза задержались на Карине несколько дольше, чем на остальных.

– Кто это у нас тут?

Карина приветствовала старуху зиранским жестом уважения.

– Мы проделали долгий путь, чтобы просить вашей помощи в одном чрезвычайно важном деле. Если бы вы уделили нам минуту вашего времени…

Мааме Коготки прервала ее тихим смешком.

– Дитя мое, в доме Мааме не ведутся никакие обсуждения важных дел, пока гости не выкупаны и не накормлены. Элинам, устрой, пожалуйста, наших новых друзей.

Карина собралась было возразить, но старуха молча наложила им еды, а потом отошла помогать слуге, принесшему огромную корзину ферментированного теста банку. Элинам отвела их к низкому столику в дальнем конце зала, где и оставила, обещав вернуться позже.

Когда она ушла, Каракал откинулся на подушке и отправил в рот креветку – прямо с хвостом и всем прочим.

– В замечательное место мы попали, не так ли?

– Не разговаривай, когда жуешь, – пожурила его Карина, при этом сама набросилась на еду, как гиена. Она уже несколько недель питалась одним гарри и вяленым мясом, и кухня Мааме вполне отвечала ее царскому вкусу. Она взглянула на Ифе, который сидел с напряженным видом и ничего не ел.

– Что не так? Ты разве не голодный?

– Здесь слишком шумно. И слишком много людей. – Он сморщил нос и зажмурился. – Мне это не нравится. Совсем не нравится.

Каракал бросил короткий взгляд на друга и вскочил на ноги. Не прикасаясь к Ифе, он повел его за собой.

– Пойдем на улицу. Там тебе полегчает. – Карине и Афуе он сказал: – Я пересчитал рисинки на своей тарелке. Держите свои грязные пальцы от нее подальше, если они вам еще дороги.

Как только они ушли, Карина стащила с его тарелки внушительный кусок мяса и сказала:

– Ты наш главный специалист по магии. Что думаешь об этом месте?

– Я чувствую магию, но она не похожа ни на магию завенджи, ни на магию улраджи, – сказала Афуа, жуя кебаб. – Такое ощущение, что она… старше. И здесь столько отвлекающих факторов, я не могу точно определить ее источник.

– Доро-Лекке был создан с помощью старой магии. Может быть, здешняя магия как-то связана с ним?

– Я… Я не знаю. – Плечи Афуы опустились. – Прости. Я ни в чем, кроме магии, не разбираюсь, но даже тут от меня, похоже, нет толку.

– Что? А он должен быть? Я путешествую вместе с тобой не потому, что жду от тебя какого-то толка. – Карина приобняла девочку. – А потому, что ты самый верный и добрый человек из всех, кого я знаю. Охотиться в твоей компании за зачарованным передвигающимся городом – одно удовольствие.

Афуа радостно улыбнулась, а Карина, воспользовавшись моментом, схватила с ее тарелки кебаб. Когда возвратился Каракал, Афуа проиграла безнадежную борьбу за кебаб, и Карина запихала его в рот целиком, оставив только шампурок.

– Ифе стало получше, но он подождет нас снаружи. Он не переносит шумных людных мест типа этого, – сказал бывший Страж. Карина кивнула. Проглотив остатки еды, она вскочила на ноги.

– Мы соберем больше сведений об этой лечебнице, если разделимся, – предложила она Каракалу и Афуе. – Давайте встретимся здесь же через час и обсудим, что удастся узнать.

«Остается надеяться, что здешняя магия, которую чувствует Афуа, поможет нам, а не навредит», – подумала Карина.

Карина переходила из комнаты в комнату, из зала в зал и старалась понять, почему лечебница Мааме Коготки приобрела такую популярность. Но она не встретила на своем пути ничего сверхъестественного и видела только людей, которых лечили – прикосновением, песней, иногда даже просто словами. Не исключено, что этот гигантский шатер – действительно всего лишь лечебница, хоть и не совсем традиционная, больше похожая на религиозную общину.

Она рассеянно взяла напиток, предложенный ей служителем. Мысли ее потеряли направление. Они плыли то в одну сторону, то в другую, как пушистые белые облака под меняющимся ветром. До нее донеслась исполняемая на дудочке мелодия, которой аккомпанировали гулкие удары барабана, и Карина почувствовала, как она потянула ее к себе. Была какая-то очень важная причина ее блужданий по шатру Мааме Коготки, но она никак не могла вспомнить эту причину. Да и как тут не потерять сосредоточенность, когда вокруг столько всего интересного?

Оказалось, что песню играли музыканты, расположившиеся в хаммаме. Над поверхностью бассейна с горячей водой поднимался розоватый пар.

– О, вот ты где! Я почти закончила. Не могли бы вы подождать всего минуту? – сказала Элинам. Девушка мягкими движениями втирала масло в живот беременной женщины и шепотом просила богов, чтобы младенец рос здоровым и сильным. Кожа будущей матери сияла после купания. Элинам накинула на нее желтый узорчатый халат и направила в следующую комнату для проведения дальнейших процедур. Наконец она повернулась к Карине.

– Спасибо, что подождали. Как вы себя чувствуете?

– Как облачко, – ответила Карина, – и в самом деле, она не могла по-другому описать появившееся у нее в груди чувство легкости. Казалось, она сейчас плавно взлетит в небо и уже никогда не опустится.

Элинам рассмеялась.

– У меня сегодня больше нет пациентов. Не хотите ли искупаться? Вам следует воспользоваться всеми лечебными процедурами Мааме Коготки, прежде чем отправиться дальше по пустыне.

В своей прошлой, дворцовой жизни Карина регулярно принимала ванны и теперь не смогла устоять перед представившейся ей редкой возможностью. Она позволила Элинам снять с нее дорожное платье и опустилась в воду. Ощущение чистой горячей воды на коже после сухого обжигающего ветра пустыни было непередаваемо, и она вздохнула от удовольствия. Элинам вылила ей на голову полный ковш розовой воды. Серебряные кудри Карины поплыли по поверхности бассейна.

– Вот так, отпустите все плохие мысли, – певуче сказала девушка, и ее голос звучал в идеальном согласии с мелодией дудочки. – Пусть вода унесет все, что отягощает вас. Предайтесь воде.

Предаться. Отдаться. Сдаться. Карина всегда считала, что в этом есть какая-то трусость, но как, должно быть, приятно передать себя в руки чего-то гораздо большего, чем ты, перестать сражаться за каждый вздох и просто… быть.

Карина запрокинула голову и посмотрела сквозь пар и спутавшиеся волосы на Элинам, наливавшей в воду смесь целебных масел. Элинам такая красивая. Интересно, она знает, что очень красивая? Кто-то должен ей это сказать. Карина бы сама это сделала, но язык ее почему-то не слушался.

Но она, должно быть, все же сказала это, потому что Элинам смущенно захихикала и сказала:

– Вы тоже очень красивая, принцесса.

Карине захотелось поцеловать девушку. Она так соскучилась по близости с другим человеком. Она так долго ни с кем не целовалась – нет, это не совсем верно, она целовалась с Маликом, а перед этим – с Тунде. Зачем она думает о Тунде, она не хочет сейчас думать о Тунде, не хочет вспоминать о том, что она вышла за него замуж, потом поцеловалась с его другом, а потом позволила его убить – и все это в течение одного дня. О, как же прекрасно вот так сидеть в горячей воде.

Ей вдруг пришло в голову, что Элинам назвала ее принцессой, и да, ей нельзя было показывать волосы, но теперь уже слишком поздно – девушка нежно намыливала и распутывала серебряные пряди. Карина вздохнула, и колокольчик тревоги, прозвучавший в ее голове, затих. Она нежилась в тепле и ласковых руках Элинам. Горячая ванна – это то, чего ей по-настоящему не хватало в ее нынешней жизни.

Позади нее послышался какой-то шорох и шепот, потом руки вернулись и продолжили мыть ее голову, но прикосновения стали какие-то другие – тоже осторожные и нежные, но в них появилась какая-то твердость, которая Карину на секунду насторожила. Но она тут же забыла обо всем и почувствовала себя как прежде.

– Не пугайся, милая, это всего лишь я, – проворковала Мааме Коготки. – О боги, сколько же у тебя напряжения в теле. Какую ношу ты, должно быть, тащишь на себе, да еще в таком юном возрасте.

Голос старухи был таким добрым, что у Карины из глаз брызнули слезы. Наконец-то кто-то отметил, как трудна ее жизнь, большую часть которой она провела в клетке, хоть и золоченой.

– Скажи мне, маленькая завенджи, кто рассказал тебе о Мааме Коготки? В пустыне есть множество мест, куда ты могла бы направиться, почему же ты пришла сюда?

Даже если бы Карина хотела солгать, она бы не смогла. Тоненький голосок у нее в голове кричал, что что-то тут не так, что надо бежать, но она безвольно сказала:

– Я ищу Доро-Лекке, давно потерянное Убежище завенджи. Сюда я попала случайно.

В глазах знахарки полыхнуло светлое голубое пламя, и Карина внутренне рассмеялась. Так вспыхивали глаза Гиены.

– Кто еще знает обо мне? – сурово спросила старуха. Прикосновения ее потеряли нежность, но Карина по-прежнему не могла пошевелиться и избежать их. – Кто послал тебя? Дворец? Верховные жрицы, которые вечно суют нос не в свои дела?

– Н-никто меня не посылал! – О нет, она рассердила Мааме. Ей следует извиниться. Но почему Мааме не хочет, чтобы о ней знали? Ее шатер должен быть известен во всем Сонанде, сюда должны приходить не только те ищущие, которым посчастливилось на него набрести. Почему Мааме Коготки не желает, чтобы кто-нибудь в Зиране узнал, что она здесь, в Балото?

И кстати… а почему ее называют Мааме Коготки?

Мышцы Карине не подчинялись, но ей все-таки удалось немного повернуть голову и посмотреть на старуху. Под обширными юбками Мааме что-то пошевелилось. Голова Карины находилась достаточно низко для того, чтобы заглянуть под них.

Ноги – не одна, не две, а несколько дюжин. Каждая оканчивалась острым, как у многоножки, коготком. Именно их шажки заглушал стук многочисленных бусин, вшитых в верхнюю юбку Мааме.

Карина попыталась собрать расползающиеся мысли. Это нехорошо… нехорошо, потому что…

– Ты не человек, – выдохнула она.

Это вовсе не лечебница.

Это ловушка.

Она попыталась подняться, но Мааме вцепилась в ее плечи так сильно, что поранила кожу над ключицей. Знахарка оскалилась, обнажив несколько рядов игловидных зубов, истекающих ядом.

– А тебе, дочь Баии Алахари, не следовало здесь появляться.

Карина не успела даже вскрикнуть. Мааме Коготки укусила ее в шею, и все вокруг нее погрузилось во мрак.

17. Малик

К тому времени, как импровизированная процессия добралась до Пальцев Вдовы, ветер усилился. Он завывал и срывал части кровель с самых бедных, плохо построенных домов. Однако провожавший Ханане народ мужественно боролся с его порывами и шел за принцессой. Перед мостом их встретил Фарид, с каретой и целым взводом Стражей.

– Ханане! – Глаза Фарида лихорадочно блеснули, когда он подбежал к принцессе. – Я так о тебе беспокоился! – Стражам он приказал: – Рассейте толпу. Если кто-то попытается следовать за нами – бейте на поражение.

– Подождите… – начала было Ханане, но Фарид поспешно отвел ее в карету. Малик с сестрами едва успели забраться внутрь, как Стражи закрыли дверцу. Ханане попыталась открыть решетчатое окно, но Фарид опустил занавеску.

– Это слишком опасно, – сказал он. Фарид бросил на Малика испепеляющий взгляд. – Не соблаговолишь ли ты объяснить мне, почему ты подверг принцессу смертельной опасности?

Малик открыл рот, закрыл. Открыл, закрыл. Ханане недовольно вздохнула и сказала:

– Это я заставила Малика взять меня в город. Если хочешь на ком-то сорвать злобу, сорви ее на мне.

– Он ослушался моего прямого приказа!

– Только потому, что я ему так велела! Вряд ли твой приказ имеет бо́льшую силу, чем приказ будущей царицы Зирана.

– Тебя могли убить.

– Мне это было бы не впервой.

– Ты так стремишься снова умереть, Ханане? – хриплым голосом спросил Фарид.

В карете повисла напряженная тишина. Гнев Ханане утих. После секундного колебания она дотронулась до щеки Фарида.

– Нет, – тихо сказала она. – Не стремлюсь.

От прикосновения принцессы Фарид мгновенно обмяк. Несколько секунд он просто сидел и смотрел на нее. При этом он больше похож был на встревоженного мальчишку, чем на государственного мужа, на чьих плечах лежало управление целой страной.

– Наши шпионы передают, что в городе сформировалась группа людей, которые ставят под сомнение твое право на трон. Мы пока не в курсе, кто ее возглавляет, но подозреваем, что ее участники принадлежат к зиранской аристократии. Я лучше многих знаю, что ты всегда справлялась с трудными ситуациями, но если бы на тебя совершили покушение, когда ты находилась без охраны…

– Ничего не произошло, Фарид. Даже если бы что-то подобное случилось, я могу за себя постоять. – На лице Ханане отразилась мука. – Но люди, мой народ – они бедствуют. Саранча сожрала все их съестные запасы, и они считают, что власти бросили их в беде. Они считают, что я бросила их в беде. Мы должны принять меры.

– Я и Совет занимаемся этим вопросом. Тебе нет нужды забивать себе голову такими вещами.

– Царица обязана забивать себе голову такими вещами.

– Пока титул царицы носит Карина, ты не можешь на него претендовать. Так говорят Древние законы. После всех лет, что мы провели вместе, после того, как я перевернул небо и землю, чтобы тебя воскресить, – ты мне не доверяешь?

Где-то глубоко в глазах Ханане промелькнула тень сомнения, но так быстро, что Малик подумал, что ему это померещилось.

– Доверяю. Более, чем кому-либо.

– Значит, ты понимаешь, что я все делаю исключительно ради твоей пользы. Пожалуйста, давай не будем спорить, потому что спорить тут не о чем.

Ханане выпрямилась, как будто хотела еще что-то сказать, но затем кивнула, и плечи ее поникли. Остаток поездки в карете прошел в напряженной тишине, и Малик с облегчением вышел под дождь, когда они достигли ворот Ксар-Алахари. Но когда он собрался идти за Ханане и сестрами в жилую часть дворца, Фарид положил руку ему на плечо.

– Твой день еще не окончен, – сказал его наставник. Лицо его было темнее заволокших небо туч. – Следуй за мной.

Ханане велела Фариду не сердиться на Малика, но Малик не зря долгие годы прожил с отцом под одной крышей – он сразу распознал безмолвную ярость камергера. Фарид уводил его все дальше в глубь дворца, а его ум метался в поисках способа вернуть доброе расположение наставника.

– Я думаю, что у меня есть зацепка насчет того, где может находиться скипетр, – сказал он, и Фарид вскинул бровь.

– Со дня нашествия саранчи прошло больше недели, а у тебя есть только зацепка – и только для одного из двух предметов, которые тебе было поручено найти?

– Я… э… да. – Вдруг Малик почувствовал себя глупцом. Да, он настоящий глупец, если решил, что на Фарида произведет впечатление что-либо, кроме результатов. По небу разнесся громовой раскат, и Малик подпрыгнул от неожиданности. Надвигалась буря, сравнимая с той, что устроила Карина, и, хотя он был рад, что они успели вернуться в Ксар-Алахари до ее начала, у него болела душа за всех тех людей, которых они оставили в Нижнем городе справляться с этим бедствием самостоятельно.

Они прошли через толстую металлическую дверь, и в нос Малика ударила вонь, от которой сжимался желудок, – в ней смешались запахи ржавого железа, человеческих испражнений и еще чего-то отвратительно кислого.

Наверное, они оказались в одной из башен дворца. Малик сглотнул, в горле у него пересохло. Неужели он до такой степени расстроил наставника? Если он отсюда уже не выйдет, кто-нибудь вообще узнает, что с ним случилось?

– Простите меня. Я больше никогда не заговорю с принцессой. Я буду обходить ее стороной, – залепетал Малик, но Фарид прервал его жестом.

– Я привел тебя сюда не для наказания. Наши воины схватили одну особу – одну из тех, что помогли Карине сбежать из Зирана.

Они остановились перед камерой в конце коридора, последней в ряду. Перед камерой стояли двое стражей.

– Вы добились от нее каких-либо сведений? – спросил Фарид командира Стражей – того самого, который во время схватки в зале для поединков швырял в Малика огонь. Тот покачал головой.

– Еще нет. Но допрос только начался.

Командир Стражей впустил их в камеру. К сильному удивлению Малика, он узнал сидевшую в углу узницу – Деделе Ботье, Избранница от знака Огня. Хотя во время Солнцестоя они особо не общались, он никогда не забудет ее вакаму с Кариной. В тот день Деделе выглядела как воительница из сказания гриота, схватка для нее была как высь для орлицы.

Однако та Деделе, которая сидела на земляном полу камеры, была совсем не похожа на грозную, полную сил противницу Карины в вакаме. Она была прикована к стене массивными цепями и с ног до головы покрыта ранами – и свежими, и уже зарубцевавшимися. Это говорило о том, что она билась с кем-то еще до того, как ее выследили Стражи. «Остается надеяться, что ее оппонент, кем бы он ни был, вышел из схватки не с такими многочисленными повреждениями», – подумал Малик.

– Деделе Ботье, я не ожидал, что вы примете такое деятельное участие в судьбе Карины. – Фарид заложил руки за спину и прошелся перед девушкой туда-сюда. Малик держался поближе к двери. Он не совсем понимал, зачем его сюда привели. – Мои подчиненные сообщают мне, что вы отказываетесь говорить. Это очень благородно с вашей стороны. Но, по правде говоря, пребывая здесь, вы подвергаетесь меньшей опасности, чем когда вы находились рядом с Кариной. В конце концов, это не я способен в минуту душевного смятения вызвать удар молнии.

Молчание. Фарид скрестил руки на груди и присел перед девушкой на корточки.

– Несмотря на то, что вы происходите из семьи богатых торговцев, вы с Кариной никогда не встречались до Солнцестоя. Скажите, что заставило вас рискнуть всем ради помощи девушке, с которой вы почти не были знакомы?

– Поближе подойдите, и я скажу, – пробормотала Деделе.

Фарид так и поступил, и Деделе плюнула ему в лицо. Малика передернуло. Слюна была густая, почти без жидкости.

Надо отдать должное выдержке Фарида – лицо его не дрогнуло. Он выпрямился и утерся рукавом.

– Вы, возможно, не в курсе, но я рос вместе с Кариной. Однажды, когда я не разрешил ей вечером задержаться за играми, она вылила мне в постель склянку с коровьей мочой. Так что, поверьте, плевок – это для меня как роса.

– Вы – безумец, – с абсолютной убежденностью сказала Деделе, и улыбка Фарида впервые за время разговора несколько поугасла. – Я вам ничего не скажу.

Фарид склонил голову набок, затем поднял руки. Его пальцы задвигались – он как будто начал перебирать висящие в воздухе невидимые нити. И в самом деле, перед ним проявилась мерцающая паутина нкра, хотя, кроме Фарида, ее видел только Малик. Затаив дыхание, он смотрел, как его наставник выбрал толстую нить, пульсирующую нежным персиковым цветом.

– Нить привязанности, – задумчиво сказал он. – К возлюбленному? Нет. К другу? Нет… к родственнику. К члену семьи, с которым вы особенно близки. Мне известно, что, когда ваша мать заболела, вас, вместе с вашими братьями и сестрами, вырастила тетя. Любопытно, что бы она сказала, если бы мы привели ее на допрос?

Деделе выпрямилась и загремела цепями, стараясь вырвать их из стены.

– Тетя здесь ни при чем!

– Значит, у нее нет никаких особых причин не желать беседы с нами. – Улыбка Фарида вернулась на положенное ей место. – Ваша верность достойна восхищения, но вы ошиблись с ее объектом. Алахари на протяжении нескольких поколений добивались преданности таких семей, как ваша, делая вид, что стремятся к миру и справедливости, в то время как в действительности единственной их целью было обретение личной власти. Я намереваюсь это изменить, но прежде мне необходимо искоренить остатки старого мира. Никакие настоящие реформы невозможны, пока не решен вопрос с Кариной.

– И вы хотите решить его через Обряд Обновления, правильно ли я понимаю? – сказала Деделе.

– О, так вы знаете об Обряде Обновления? Поэтому Карина и бросила вас посреди пустыни – потому что в глубине души вы понимаете, что если не провести этот ритуал, то все мы погибнем? Ваши родственники, ваша любимая тетя – все они умрут, потому что Карину больше заботит «возвращение трона», чем спасение вселенной. Что вы приобретете, помогая такому человеку, как она?

Деделе промолчала, но решительное выражение покинуло ее лицо – по-видимому, слова Фарида попали в точку. Он сделал шаг назад и стряхнул пыль с кафтана.

– Я прикажу страже принести вам еды. Возможно, пустой желудок не позволяет вам поделиться с нами тем, что вы знаете. – Фарид направился было к двери камеры, но остановился и обернулся к Деделе. От улыбки на его лице не осталось и следа. – Я не желаю причинить вам боль, Избранница от знака Огня. Но если вы еще раз плюнете в меня, я ее причиню, будьте уверены.

И снова улыбнулся – широкой доброжелательной улыбкой.

– Доброй ночи.

Только когда за ними закрылась дверь камеры, Фарид дал проявиться своему гневу.

– Пока приостанови поиски скипетра и флейты, надо разобраться с этой девицей, – сказал он Малику. Его спокойный голос совершенно не соответствовал той ярости, что плескалась в глубине его зрачков. – Стражи говорят, что пока она успешно противостоит стандартным методам допроса. Мы должны выяснить, что ей известно о местонахождении Карины.

Малик в ужасе выпучил глаза.

– Вы хотите, чтобы я ее допросил?

Фарид кивнул.

– В хрониках упоминается, что в древней Кеннуа ткачам сказов не было равных в искусстве допроса. Их иллюзии заставляли детей давать показания на отцов. Используй свои силы – как именно, твое дело. Важно, чтобы она рассказала нам все, что знает.

Фарид положил руку на плечо Малика и наклонился к нему. Малик ощутил ухом его неприятное, горячее дыхание.

– А до тех пор не трудись возвращаться к себе.

У Малика задрожали колени, и он испугался, что сейчас упадет. Он зажмурился и кивнул. Вскоре он остался в коридоре один, если не считать охранявших дверь Стражей. Он сполз спиной по стене и сел на пол, обхватив руками колени.

Пытка. Фарид приказал ему пытать эту девушку.

– Ткачи сказов в Кеннуа правда занимались допросами? – прошептал он, ничуть не заботясь о том, как Стражи отнесутся к его разговорам с самим собой.

Царь Без Лица пошевелился. Да.

У Малика от страха скрутило живот. Обман – это одно, но пытка? Он не станет этого делать. Но разве у него есть выбор? Фарид ясно дал ему понять: если Деделе не заговорит, во дворце ему больше нет места.

Когда он вошел в камеру, Деделе на него даже не посмотрела. Он сел на землю напротив нее и долго молчал. Тишина нарушалась лишь ревом бушующей над Зираном бури. Из зарешеченного окошка под самым потолком потекла вода, и Малик подумал, не затопит ли Ксар-Алахари.

– Фарид упомянул, что у тебя есть братья и сестры, – сказал он, когда молчание стало невыносимым. – Сколько?

Как он и ожидал, Деделе не ответила. Ладони Малика вспотели, но он продолжал:

– У меня самого две сестры. Одна почти на год старше меня, а младшей шесть, но скоро будет семь.

Цепи Деделе зазвенели – она повернулась с одного бока на другой.

– Если ты хочешь вызвать у меня симпатию рассказами о своей маленькой сестре, не трудись. Ничего не выйдет.

Хорошо. По крайней мере, она говорит. Если бы еще можно было уговорить ее рассказать, что она знает о Карине, без использования магических сил – о большем и мечтать было нельзя.

– Из-за разницы в возрасте я всегда был Наде больше отцом, чем братом. А у тебя есть младшая сестра?

Деделе посмотрела ему в лицо, и Малик постарался придать ему выражение спокойствия – как у Фарида, – хотя внутри у него все переворачивалось. Что бы она там ни увидела, ее плечи немного расслабились.

– Две. Той, что постарше, одиннадцать, что помладше – девять. И у меня три старших брата.

– Пятеро! Не представляю, как ты со всеми справляешься, – мне и двух за глаза хватает. Ты, наверное, сильно волнуешься за них. Я могу попытаться узнать, как у них дела, если хочешь.

Деделе прищурилась.

– А тебе это зачем?

– Потому что, если бы я был на твоем месте, сидел взаперти и не знал, что с моими родственниками и вообще живы ли они, я бы сошел с ума от беспокойства. – По правде говоря, какая-то часть его разума постоянно думала о матери и бабушке и находилась в состоянии паники. Малику пришлось откашляться, чтобы продолжить. – У меня есть связи во дворце. Я могу выяснить, что с ними сейчас происходит, если ты опишешь ваш путь до того момента, как вы расстались, и расскажешь, куда она направилась.

Бывшая Избранница от знака Огня фыркнула.

– Спасибо, но нет. Карина рассказала, что случилось между вами двумя, так что я знаю, что все твои обещания – сотрясание воздуха.

Малика не должен был обеспокоить тот факт, что Карина рассказала Деделе о том, что произошло на крыше Храма Солнца, – не должен был, но обеспокоил. Она не обязана была держать этот случай в тайне, особенно если принять во внимание, что сразу потом он попытался ее убить, но до настоящей минуты он считал, что это воспоминание принадлежит только им двоим.

Малик покачал головой. Нельзя дать Деделе повернуть разговор на обсуждение его персоны. Он не для этого сюда пришел.

– Деделе, пожалуйста. Возможно, Карина и рассказала тебе об Обряде Обновления, но ты не видела того, что видели мы. Ты не видела, что произойдет, если мы не найдем Карину и не проведем этот ритуал. Фарид не преувеличил, когда сказал, что случится конец света и мир, каким мы его знаем, исчезнет.

Магия Малика запела в его жилах и излилась наружу. Он соткал иллюзию, повторявшую то, чему он стал свидетелем в воспоминаниях Царя Без Лица. Деделе отпрянула, принужденная наблюдать, как опустошает пространство саранча, как ураганные ветра и землетрясения рвут материк на части, как многие тысячи погибают под обрушивающимися зданиями и тонут в гигантских волнах, затапливающих берег. Улицы завалены трупами, с ног до головы покрытыми гноящимися бубонами, из черных туч падает кровавый дождь, а в небе летит чудовище, которое Малик соткал из самых страшных своих кошмаров.

– У нас еще есть время предотвратить такой исход, но нам нужна твоя помощь. – Малик вложил в иллюзию все силы, все свое мастерство. Он не может снова подвести Фарида. – Просто скажи, куда направилась Карина. Больше ничего не требуется. Так ты поможешь спасти Сонанде.

Деделе смотрела на картину всеобщего опустошения, созданную Маликом. В ней противоборствовали страх за человечество и решимость не выдавать Карину зиранским властям. Наконец она заговорила:

– Я соглашусь с тобой в том, что Обряд Обновления должен быть совершен. Это печально, но Карина – наиболее очевидный кандидат на роль жертвы. – В груди Малика зажегся огонек надежды. – Однако хоть я и не одобряю ее решения избежать смерти любой ценой, но Фарид – всего лишь заигравшийся во власть тиран, который решил, что его ви́дение будущего – единственно верное. Я не захотела помочь Карине уйти от своей судьбы, но я также не стану помогать ему или тебе поймать Карину.

Надежда Малика прогорела, от нее остался лишь пепел. Иллюзия растаяла, они снова оказались в сыром дворцовом подвале.

– Прошу тебя, Деделе. – Горло у него перехватило от страха. – Должно же быть что-то – что угодно, – что тебе могло бы понадобиться в обмен на эти сведения.

Лицо Деделе приобрело презрительное выражение, и Малик с опозданием понял, что в его речи проявился его настоящий, эшранский выговор.

– Этот акцент… Ты из Эшры, так ведь? – Ее губы сложились в жестокую ухмылку. – Вот тебе еще одна причина – если она вообще нужна, – почему я не стану тебе помогать. Я не собираюсь выдавать Карину грязному кекки.

Малик мигнул, думая, что ослышался.

– Что?

– Я полагаю, ты работаешь на Фарида, потому что он обещал тебе богатство и власть. Вероятно, ты действительно ему нужен, иначе как нищий вроде тебя оказался в царском дворце?

– Прекрати.

– Ты можешь ходить за ним, как верный пес, и выполнять всю грязную работу, какую он тебе поручит, но, когда ты переживешь свою полезность, он выбросит тебя в придорожную канаву – туда, где вам, грязным кекки, собственно, и место.

За свою жизнь Малик много раз слышал это оскорбительное прозвище, но почему-то именно сейчас, после всего, что он пережил, такое обращение заставило его потерять остатки самообладания.

Что бы он ни сделал, чего бы он ни достиг, для некоторых людей он навсегда останется всего лишь кекки.

– Ты так легко бросаешься этим словом. Кекки. – Идир что-то сказал, но Малик его не услышал: все его внимание было направлено на девушку в цепях, которая смотрела на него так, будто он – прилипшая к подошве ее ботинка грязь. – Для тебя это просто слово. Ты говоришь его не задумываясь. Но для меня – это последнее слово, которое слышали мои соплеменники, погибая от рук таких людей, как ты.

Для Малика дело вдруг перестало быть просто в Деделе, Фариде и Карине. Теперь речь шла о целых поколениях, живших и умиравших в унижении и страхе, – поколениях, молившихся о лучшем времени, которое так и не наступило.

Малик и сам испытал столько страха, что его с лихвой хватило бы на несколько жизней. Теперь пусть боятся его.

В его груди, вращаясь и рассыпая искры, открылся бесконечный источник силы – силы Царя Без Лица. Сам Идир по-прежнему был опутан сотканными Маликом узами, но его магия достигла Малика, и Малик с готовностью принял ее.

Малик, нет! – крикнул Идир и закрыл источник, но мельчайший осколок его силы проскользнул через разделявшую их невидимую преграду. Это была просто капля по сравнению с океаном силы, которой обладал Царь Без Лица, но большего количества нкра Малик никогда не имел в своем распоряжении.

– Сейчас я покажу тебе Эшру, – сказал Малик, и вдруг они оказались в Обуре – не мирном городке его детства, а в нынешнем Обуре, опустошенном годами бедствий. На улицах без присмотра валялись трупы, между ними бродили мародеры и забирали у мертвецов все, что могли найти. После мародеров появлялись падальщики – пернатые и четвероногие – и обгладывали тела, начиная с самого вкусного – с лица. В воздухе стоял жуткий, сладковатый запах смерти.

– Знаком ли тебе голод? Настоящий голод, преследующий тебя повсюду, выедающий тебя изнутри? Голод, при котором ты не можешь ни спать, ни бодрствовать и живешь как будто в бреду, между сном и явью? Потому что мне он хорошо знаком.

Малик еще никогда не создавал иллюзию, к которой можно было прикоснуться. Он мог заставить человека увидеть сотканный им образ, услышать звуки, почувствовать запах – но никогда его иллюзии не обладали всей полнотой ощущений.

До настоящего момента.

Умножив свои собственные силы с помощью магии Царя Без Лица, Малик собрал воспоминания о проведенных в Обуре голодных ночах, о невыносимом сосущем чувстве в животе, о болезненной слабости, когда тебе трудно не то что встать, но даже пошевелиться, – и послал их Деделе. Она вскрикнула в мучениях, но гнев его не угас.

– Ломала ли ты себе руку, при том, что кость оставляли срастаться просто так, без фиксирующей повязки, просто потому, что твоей семье нечем было заплатить лекарю? – сжав зубы, сказал он. – Может быть, ты опасно заболевала, зная, что тебе могло бы помочь самое простое лекарство, но тебе негде было его взять? Потому что и об этом я имею самое непосредственное представление.

Деделе закричала, когда по ее телу прошла фантомная боль от ломающихся костей. Ее лоб покрылся потом, глаза лихорадочно метались из стороны в сторону в поисках облегчения – но оно не приходило. В конце концов, когда Малик себе что-нибудь ломал и кричал от боли, ему помочь было некому. Почему с Деделе должно быть как-то иначе?

– Знаешь ли ты, каково это, когда тебя избивают до смерти? – спросил он, и Деделе закричала сильнее. Она извивалась, принимая на себя тяжелые фантомные удары. – Или, возможно, ты представляешь себе, каково лежать в сарае после такого избиения, не в силах вздохнуть и думая, что лучше уж милосердная смерть, чем такая ужасная боль?

Ты доказал, что хотел. Остановись, – сказал Идир, но Малик не обратил на его слова внимания. Он не испытывал к Деделе никакого сочувствия. Она мучилась всего лишь от иллюзии боли – на самом деле он и пальцем ее не тронул. Но этого нельзя было сказать ни о нем самом, ни о других детях в Эшре, которым приходилось выживать в подобной жестокости каждый день.

– Теперь ты на собственной шкуре чувствуешь, что означает быть кекки. Вот через что нам приходится проходить благодаря таким людям, как ты. Так что в следующий раз, прежде чем произнести это слово, хорошенько подумай.

Малик оборвал иллюзию, и они снова оказались в камере под дворцовой башней. Он холодно посмотрел на Деделе – та хватала ртом воздух. На этот раз он, заговорив с ней, не стал опускаться на ее уровень, а остался стоять.

– Вернемся к тому, что мы обсуждали ранее. Где Карина – или, точнее, куда она направляется? Рассказывай все, что тебе известно.

Бывшая Избранница от знака Огня с трудом сглотнула, затем упрямо сжала губы.

– Нет, – выплюнула она.

Малик вздохнул. Его грудь уже наливалась магией.

– Ладно. Хочешь по-плохому – давай по-плохому.

И он принялся ее ломать.

– Карина направляется на север, в сторону Талафри. Она ищет проводника в древний город завенджи, где она надеется обрести силу, равную той, что когда-то была дарована Баие Алахари. С помощью нее она планирует противоборствовать вам и одновременно успокоить гнев богов, не прибегая к Обряду Обновления.

Фарид удивленно вскинул брови. Он переводил взгляд с Малика на Деделе, валявшуюся, словно соломенный тюфяк, в углу камеры. На то, что она жива, указывало только легкое подрагивание ее плеч.

– Это она сказала?

Малик кивнул.

– Да.

Взгляд Фарида упал на руку Малика: по рукаву его туники расплывалось кровавое пятно.

– Это тоже она сделала?

Малик прижал руку к груди и отвел глаза.

– Не совсем, но это не важно.

Как и прежде, только боль смогла отсечь поток силы Царя Без Лица, прежде чем она поглотила бы Малика. Но в этом нет ничего страшного. Ничего не случилось. Он добыл те сведения, которые нужны Фариду. Только это имеет значение.

– И еще одно. – Малик поморщился – рука пульсировала от боли. – Деделе упомянула, что Карина встретила в Тиру человека, который, по-видимому, сейчас помогает ей в поисках Убежища. Он называет себя Каракал.

За спиной Малика что-то звякнуло, и он инстинктивно принял защитную стойку с призрачным клинком в руке. Но это просто командир Стражей уронил копье.

– Каракал? – переспросил командир Стражей, и растерянный тон, каким он это произнес, абсолютно не вязался с его внушительной наружностью.

– Вы лично знакомы с этим человеком, командир? – подозрительно спросил Фарид. Копье взлетело с пола, подброшенное носком ноги, и командир Стражей вновь превратился в черное неподвижное изваяние.

– Мы проходили воинскую подготовку в одном взводе. Потом он дезертировал. Так что да, я знаком с ним лично.

Фарид кивнул.

– Если вы служили в одном взводе, значит, вы хорошо его знаете. Возможно, это поможет вам предсказывать его действия. Отберите небольшую группу ваших самых лучших воинов. Будьте готовы на рассвете отправиться по следу Карины и Каракала.

Малик заметил – или ему почудилось? – что командир Стражей немного поколебался, прежде чем ответить Фариду.

– Как пожелаете, Мвале Фарид.

Фарид обратил взгляд на Деделе. Та тихо плакала. Малик впервые почувствовал по отношению к ней легкий укол жалости.

Однако эта жалость быстро улетучилась, когда Фарид положил руки ему на плечи и широко улыбнулся.

– Великолепно, Малик. Просто великолепно. Теперь благодаря тебе у нас есть конкретный план. Я горжусь тобой.

Малик ожидал, что будет более доволен собой. Конечно, он гордился тем, что выполнил возложенную на него задачу, но это чувство было словно смазано поднимающейся в груди тошнотой и сильной болью в руке. Единственное, чего он сейчас хотел, – это закрыть глаза и долго-долго их не открывать.

С Деделе все будет нормально. Он ее не убил. Не нанес ей никакого физического вреда.

Но Малик лучше, чем кто-либо, знал, что от самых худших ран страдает не плоть.

Он едва осознавал, что Фарид легонько подтолкнул его в спину, направляя прочь из камеры. Они вышли из подземелья, и затем наставник исчез, оставив его одного.

И тогда ноги его подогнулись, он упал на колени, и его рвало до тех пор, пока в желудке ничего не осталось.

18. Карина

– Значит, великая султанша Зирана была повержена гигантской многоножкой, – невесело усмехнулся Тунде. – Представь только, какие песни сложат гриоты об этом событии!

Карина застонала. Под ее пульсирующими веками вспыхнул целый калейдоскоп цветов.

– Замолчи. Ты мертв. Я не обязана тебя слушать.

Ее покойный муж вздохнул в притворной досаде и положил руку на сердце.

– Я, может, и мертв, но ты отравлена ядом и не можешь очнуться. Ну и кому из нас хуже?

Это был весомый аргумент. Карина и рада была бы с ним поспорить, но, как уже было сказано, ее отравили, и она не могла очнуться.

Последним, что она помнила, был укус Мааме Коготки. А теперь она не могла пошевелиться и с ней разговаривал призрак Тунде.

– Тебе надо открыть глаза и посмотреть, в какую беду вы попали – ты и твои друзья, – посоветовал Тунде. Голова Карины раскалывалась от боли – в нее будто завинчивали гигантские шурупы, – но она, приложив неимоверное усилие, подняла веки.

Она находилась в помещении, напоминавшем большую кладовку. Многочисленные длинные полки на стенах были сплошь заставлены глиняными горшками и стеклянными бутылями – в них хранились ингредиенты, из которых Мааме готовила свои настои. С потолка свешивались пучки трав, одуряющая смесь их ароматов наполняла душное помещение. Слева от Карины, неподвижно, словно кукла, лежала Афуа, справа – Каракал. Ифе нигде видно не было.

Карина попыталась позвать своих спутников, но с ее губ слетел лишь еще один стон. Даже просто дышать было как взбираться на высокий холм с мельничным жерновом на шее. Каракал пошевелился. Глаза его были открыты, а взгляд направлен на что-то, чего не было в этой комнате.

– Иссам, прошу тебя… пойдем со мной, – проговорил он. Он продолжал еще что-то говорить, но его слова сливались в неразличимое бормотание.

– Потише, ты! – бросила Мааме Коготки. Она быстро ходила от полки к полке – непрерывно слышалось ужасное цок-цок-цок ее ножек – ножек сколопендры, – брала то один горшок, то другой и высыпала и выливала их содержимое в котел, висевший над очагом в центре комнаты.

– Сто лет, – произнесла демоница. Она сняла с полки склянку с человеческими глазными яблоками, понюхала ее, поморщилась и поставила обратно. – Целых сто лет прошло с того дня, как я в последний раз повстречала завенджи. А теперь объявились целых четверо? Будьте прокляты, завенджи. Будьте прокляты, улраджи. Провалитесь вы все в преисподнюю.

Четверо? Карине это число показалось неверным, но она никак не могла сообразить, почему. Она снова застонала, и демоница обернулась в ее сторону.

– А, ты уже очнулась? – сказала Мааме. – Ты крепче, чем мне показалось. Но не вздумай пытаться убежать – единственное, чего ты добьешься, – наведешь мне тут беспорядок.

– Отпустите нас, – сказала Карина. Язык ее совсем не слушался, но Мааме Коготки явно ее поняла и покачала головой.

– Чтобы ты рассказала всем, где я, и разорила мое пристанище? Разумеется, нет, – прикрикнула она, и Тунде поморщился от ее тона.

Карина понимала, что он – всего лишь видение, вызванное ядом и ее собственным страхом, но все равно стыд переполнял ее всякий раз, когда она смотрела на него. Если бы она могла пошевелить губами, она попросила бы у него прощения. Она сказала бы, что в ту ночь должен был умереть не он, а она и что до конца своих дней она будет жалеть о том, какую страшную цену он заплатил в конфликте, к которому не имел никакого отношения.

– Пожалуйста… Мне просто нужно найти… ключ от Доро-Лекке, – выдохнула она.

Мааме усмехнулась.

– Тебе – и каждому про́клятому Великой Матерью завенджи, приходившему ко мне со своими завиральными идеями о божественной мощи. Каждый из них верил, что именно он заслуживает такого благословения. И каждый из них погиб от моих рук, а его кровь и части тела пополнили мои запасы лекарственных средств.

– Давай, Карина, думай, – сказал Тунде. Все вокруг было таким медленным, мысли путались в голове, как длинные нитки, оторвавшиеся от катушки. – По какой причине Мааме Коготки убивала всех встреченных ею завенджи? Что она получает с этого, прикрываясь своей лечебницей?

Элинам говорила, что Мааме Коготки лечит своих пациентов по доброте душевной, но это явно не так. Карине что-то подмешали в еду, это притупило ее чувства и заставило против воли говорить правду. Хуже всего то, что отрава напрочь лишила ее способности к сопротивлению, она даже получала удовольствие от своего состояния.

Демоница принимала у себя людей не ради их пользы, а ради своей. Она высасывала нкра из их тел, делая их слабыми и безвольными. Но зачем? Что за тайной она владеет, что ей приходится убивать каждого завенджи, слишком близко подобравшегося к разгадке?

Возможно… она сама и есть эта тайна! Как лучше всего защитить что-либо? Поставить под угрозу жизнь самого хранителя тайны.

На Карину нашло озарение. Она с усилием сделала еще один вдох. Снаружи прогремел гром, и огромный шатер Мааме Коготки сотрясся до основания.

– Вы не просто знаете, где найти ключ. Вы являетесь ключом. Он внутри вас. Другие завенджи пытались убить вас, чтобы им завладеть, но вы приканчивали их первая.

Мааме подошла к Карине – цок, цок, цок – и взяла ее за щеки обеими руками. В ее зрачках метались голубые огоньки магии, а еще в них застыли тысячелетние печаль и гнев.

– Когда твои замечательные предки построили себе Убежище, они решили, что им нужен особый способ защитить его от чужаков. Тогда я была еще маленькая и глупая. Они обманом выманили меня из мира духов, вложили в меня ключ и оставили здесь. Не одолев меня, никто не может попасть в Доро-Лекке, и никто еще не попал. Я уничтожала их одного за другим, исполняя свои проклятые обязанности и питаясь нкра, что позволяет мне делать скрытно моя лечебница.

Мааме отпустила Карину – ее острые ногти отпечатались на щеках принцессы.

– Только одному человеку удалось пройти через меня – Баие Алахари. Она рассуждала о том, что мир должен измениться, что ошибки прошлого должны быть исправлены. Она единственная из всех оказалась сильнее меня. Она могла меня убить, но пощадила, не став наносить последний удар. Я была так тронута, что впустила ее в Убежище, и дьявольская магия, соединяющая меня с этим адским местом, превратила меня вот в это!

Мааме Коготки вытянулась во весь свой огромный рост, чтобы Карина увидела, где заканчивается ее человекоподобное тело и начинаются жуткие хитиновые сегменты многоножки.

– Это было всего лишь предупреждение, намек на то, что случится, если я еще раз пренебрегу своим долгом. С тех пор я убивала каждого завенджи, приходившего ко мне в поисках Убежища. Теперь, как ты понимаешь, я должна убить и вас.

У Карины не нашлось бы слов, чтобы описать ужас от того, что она услышала, даже если бы ее мозг работал в полную силу. Выкрасть ребенка из семьи, пусть и из другого мира, и заставить его выполнять такую омерзительную работу… это было за пределами добра и зла.

Но все сочувствие в мире не будет значить ничего, если Мааме ее убьет.

– Бабушка Баия помиловала вас. Пожалуйста, пощадите если не меня, то хотя бы моих друзей, – взмолилась Карина. – Отыскать Убежище было моей идеей, а не их. Пощадите их.

– Думаешь, в этом мире ценится милосердие? Ценится доброта? – Мааме презрительно улыбнулась. – Ты либо имеешь власть, либо нет. Все остальное неважно.

Демоница обошла котел и бросила в него еще несколько ингредиентов.

– Любопытно, какие способности я приобрету, когда съем тебя и твоих друзей? Я так давно не кушала никого из рожденных под знаком Ветра. Скоро я стану сильнее всех в Сонанде. Убежище останется скрытым, как того и хотели твои проклятые предки, и никто уже никогда не причинит вред Мааме Коготки.

Демоница замолчала и вернулась к приготовлению варева. Карина хотела еще что-нибудь сказать, привести какие-нибудь доводы, которые убедили бы Мааме не убивать их, но ничего не могла придумать.

– Какая жалкая тебя ожидает смерть, дочка, – послышался голос, и вместо Тунде перед ее глазами появился баба. Слезы потекли у нее по щекам. Во взгляде баба смешивались жалость и недовольство. – Какой смысл в твоих силах, – за что я умер, в конце концов, – если ты не можешь защититься от явной опасности?

Карина не знала. Она не знала, и она так устала… Даже в самые тяжелые и безнадежные моменты жизни ее разум создавал образы, от которых она получала лишь осуждение и ни капли поддержки.

Кого она обманывает? Она не может представить, что ее спасают, потому что таких девушек, как она, не спасают. Спасают милых, добрых девушек, таких как Амината или Ханане. Никто не рискует жизнью ради таких пропащих и с ядом на языке, как она. Никто не оплакивает девушек, что идут тропой разрушения и отводят внимание от своего разбитого сердца, демонстрируя силу.

Никто ее не спасет.

– Истинная царица не нуждается в помощи. – Голос отца сменился голосом матери. Карине не обязательно было открывать глаза, чтобы встретить ее холодный взгляд. – Бабушка Баия спаслась бы сама. Я спаслась бы сама. Но ты не похожа на нас, так ведь?

Мать права. Она не достойна называться завенджи. Она не достойна называться царицей. Она старалась изо всех сил, но все ее усилия привели только к бессмысленной смерти, после которой ее никто не станет оплакивать.

Перед глазами все пошло разноцветными пятнами. По спине пробежал озноб. Она с ужасающей ясностью поняла, что не выберется из этой комнаты живой. Собрав последние силы в кулак, не обращая внимания на впивающиеся в мозг острые, будто стеклянные осколки, она послала во вселенную мольбу – богам, кому угодно, хоть кому-нибудь.

Помогите!

19. Малик

Лжец. Убийца. Палач.

Эти слова круг за кругом звучали у Малика в голове, проникали ему в кожу, вгрызались в его кости.

У него не было выбора. Деделе сама это сказала: их спасет только принесение Карины в жертву в Обряде Обновления. А пытка Деделе в подземелье под башней была единственным способом узнать местонахождение принцессы.

Лжец. Убийца. Палач.

Он никогда еще не вторгался настолько серьезно в разум человека. Что, если Деделе не оправится от допроса до конца жизни? Что, если это заставит ее причинить себе вред? Или другим людям?

Голова Малика готова была взорваться. Ему надо уйти отсюда, оказаться как можно дальше от того, что он сотворил, – но бежать некуда, невозможно далеко убежать от собственных мыслей.

– Меня бесит, как он с ней разговаривает! – зло сказала Лейла, и Малик отвлекся от своих переживаний. Его старшая сестра ходила взад-вперед по их маленькой гостиной. Хотя до вечера было еще далеко, небо потемнело, и в комнате царил полумрак. – Как будто Ханане – собака, которая обязана выполнять все, что он ей говорит!

Малик отодвинул черные мысли в сторону и попытался улыбнуться.

– Он хочет ей только добра, – сказал он. Лейле нельзя рассказывать о том, что он сделал. Если она узнает, то никогда больше не посмотрит на него прежними глазами.

– Конечно, он хочет ей только добра и поэтому не выпускает из крепости, где она погибла десять лет назад. Ты сам видел, как счастлива она была на улицах Зирана и как быстро она завоевала сердца людей. Она должна выезжать в город, для собственного блага и для блага Зирана, но как ей это делать: Фарид целыми днями ходит за ней как приклеенный.

Лейла сжала кулаки. Малик не помнил, чтобы его сестра когда-либо пускала их в ход, но подозревал, что смог бы это лицезреть прямо сейчас, если бы в гостиную в эту минуту вошел его наставник. В голове Малика снова закружились темные мысли, и он заставил себя остаться в контакте с сестрой, в его тепле, когда, казалось, мир вокруг него застывал. Дворец сотрясся от очередного громового раската, и Малик напомнил себе, что, по крайней мере, здесь их не затрагивают бедствия, раздирающие Зиран.

– Я и не думал, что ты так сильно привязалась к Ханане, – сказал он и тут же получил подушкой в голову.

– Ты не единственный, кто может подружиться с принцессой, – отрезала она, но в ее голосе слышалось смущение. При иных обстоятельствах он продолжил бы ее дразнить, как делал всякий раз, когда Лейла увлекалась какой-нибудь девчонкой, но в этом случае даже думать так было опасно, не то что открыто показывать.

Лейла продолжала:

– Пока ты пропадал в университете, она кое-что рассказывала. О своем детстве. Они с Фаридом практически не расставались с того дня, как он попал во дворец, и она явно не понимает, какая она без его влияния. Она говорит, что он ей как брат, но, судя по тому, как он на нее смотрит, как о ней говорит, он испытывает к ней не совсем братские чувства. Есть в этом что-то неправильное.

– Она высказывала недовольство его отношением к ней?

– Прямо нет, но…

– Значит, мы не должны вмешиваться, – сказал он. – Он любит ее. Всегда любил.

Лейла плюхнулась на диван напротив Малика. Весь ее боевой задор испарился.

– Любовь не должна быть похожа на контроль.

Заговорила Надя – впервые с того момента, как они возвратились из Нижнего города:

– Мне нравится Ханане. Мы с ней еще увидимся?

Очевидный ответ был: нет. На самом деле, им крупно повезет, если Фарид позволит им присутствовать даже на официальных приемах. Малик хотел было ответить, но зашипел от боли, задев раненую руку. Лейла нахмурилась.

– С тобой все нормально? Куда Фарид повел тебя, когда мы вернулись?

Малик будто снова оказался под башней, вдыхал затхлый воздух и не чувствовал ни малейшего сожаления, когда его магия уничтожала Деделе изнутри.

– Фарид рассказал мне о том, что им удалось узнать о местонахождении Карины. Они считают, что она направляется в сторону Талафри. Она ищет место, где сможет обрести божественные силы. – Малик еще никогда не лгал сестрам – по крайней мере, не в таких значимых вещах. Но так лучше, он же понимает это.

Лжец. Убийца. Палач.

Пока Лейла обдумывала новости, он встал и подошел к Наде. Она с ногами сидела в оконной нише.

– Принести тебе что-нибудь, пока я не ушел спать?

Она не обратила на него никакого внимания, ее взгляд был прикован к окну. Буря снаружи усилилась, и только крепкие дворцовые стены спасали их от бушующей стихии. Вспышки молний отражались в несущихся по улицам потоках воды, и это был только намек на тот потоп, что ожидает Зиран, если ливень не прекратится.

– С нами все будет хорошо, – сказал он с уверенностью, которой не ощущал.

Надя прижалась лбом к медной решетке.

– Но с ними-то нет.

И снова, в который раз, Малик пожалел о том времени, когда он точно знал, как облегчить печали своей сестренки. Но теперь, кажется, единственным человеком, кто мог вызвать улыбку на ее лице, была принцесса Ханане, а она находилась где-то в глубине дворца, под неусыпным оком Фарида.

Малик ушел в свою спальню и бросился на кровать лицом вниз, даже не переодевшись на ночь. Неужели только сегодня утром он был в университете, флиртовал с Яемой и перебирал древние свитки? Завтра ему опять предстоят поиски скипетра, – а значит, ему придется снова спуститься в некрополь. Но сейчас он будет спать.

Но не успел он закрыть глаза, как через его тело потекла темная энергия – будто тысячи иголок одновременно впились в его кожу. Малик уткнулся лицом в подушку, чтобы сестры не услышали его стон. Не хватало еще, чтобы они застали его в таком состоянии.

– Оставь меня в покое! – приглушенно воскликнул он и попытался отбиться от черной силы собственной магией.

Тебе не приходило в голову, что мне не обязательно сознательно атаковать тебя? Твое тело просто отторгает мое присутствие, – сказал Царь Без Лица. – Человеческий организм не предназначен для того, чтобы удерживать – и тем более использовать – силу, подобную моей. Теперь ты расплачиваешься за это.

– Она назвала меня кекки!

Да мне наплевать, пусть даже она назвала бы тебя гнойным бубоном на паршивом шимпанзе. Продолжишь играть в игры с магией, которая тебе не под силу, – пропадешь. Это бы еще ладно, но беда в том, что и я пропаду вместе с тобой.

Малик взмок от пота. Он опять сунул лицо в подушку, чтобы заглушить крик. Надо это просто перетерпеть. Примерно так он приходил в себя после побоев отца – боль всегда в конце концов уходила, надо было только продержаться какое-то время.

И действительно, боль исчезла, но ее сменил ясный зов, колоколом отдававшийся в его груди.

Помогите.

Малик вскочил с постели.

Это Карина звала на помощь. Звала на помощь его.

Связующая их нить нкра вибрировала. Как он затянул ее в свое видение Обряда Обновления, так и она сейчас тянет его туда, где находится сама. Он чувствовал ее ужас собственными костями.

Он чуть не отозвался, но вспомнил слова Фарида: «В лучшем случае для Карины ты враг, против которого в свое время будут приняты надлежащие меры. А в худшем? Пустое место».

Карина предпочла ему Тунде. Она – завенджи. Ее предок бросил его предка на погибель, а ее семья поработила его народ на сотни лет. Любой разумный довод говорил в пользу того, чтобы проигнорировать зов. Их связь ничего бы не значила, если бы сам Малик не сделал ее значимой.

Но на него обрушилась еще одна волна энергии, и он снова ощутил смертельный страх Карины. Где бы принцесса ни находилась, она умирала, и ему придется пережить вместе с ней каждую секунду этого умирания.

Помогите, – снова позвала она, и в этот миг Царь Без Лица, улраджи и завенджи, обряды, жертвоприношения и обещания стали менее значимы, чем то, что Карина нуждалась в нем. Малик сосредоточился на связующей их золотой нити и, вложив в движение все свои магические способности, потянул за нее.

Исчез дворец, исчезла буря за окном. В мгновение ока он оказался в какой-то комнате, где было жарко и душно. На полу комнаты, неподвижно, словно мертвая, лежала Карина. Малик заколебался. Не заманила ли она его в ловушку?

Но затем она взглянула на него, и в ее глазах плескался такой ужас, что Малик сразу забыл о своих сомнениях. Он упал рядом с ней на колени. Сердце колотилось где-то у горла.

– Карина, это я. Ты меня слышишь? Карина. Карина!

Малик попытался поднять ее на ноги, но, естественно, не смог этого сделать – его ведь там на самом деле не было. Карина – что бы с ней ни происходило – находилась в сотнях миль от Зирана, а он был всего лишь призрачным наблюдателем, оказавшимся там благодаря их магической связи.

Он быстро осмотрелся: комната была большая, без окон, по стенам тянулись полки с сосудами разного размера и формы. В центре комнаты стояла высокая фигура, от которой кровь стыла в жилах, – сверху старуха, снизу как будто сколопендра. Чудовищная старуха деревянной лопатой помешивала в большом чугунном котле. Она повернула голову в его сторону и прищурилась. Малик застыл на месте. Старуха смотрела на него, казалось, целую вечность, но потом ее глаза скользнули в сторону, и она повернулась обратно к котлу. Слава Великой Матери, она его не видела.

Малик опять посмотрел на Карину. Мысли его метались – он пытался придумать, как ее вызволить. Вообще-то ему не следует этого делать, но, ведь если она погибнет, Фариду некого будет приносить в жертву. И только поэтому он ей помогает. Других причин нет.

– Карина, пожалуйста, вставай, – сказал Малик. Он попытался соткать вокруг нее иллюзию, но у него ничего не получилось – ему не было подвластно то пространство, где он не присутствовал физически. Во сне Карина могла коснуться его, но сейчас это был не сон.

Он не желал Карине смерти. Никогда – даже когда ее смерть могла вызволить Надю из мира духов. Даже сейчас, когда ее смерть могла спасти мир. Он не может просто стоять и смотреть, как она гибнет, потому что это станет для него слишком сильным потрясением. От этого потрясения разрушится преграда, разделяющая его самого и Царя Без Лица, – и тогда развалится вообще все, но это уже не будет иметь значения, потому что Карина будет мертва.

– Карина, вставай. – Малик опять попытался ее поднять, и опять безрезультатно. – Я здесь, с тобой. Тебе надо встать.

20. Карина

Вставай.

Это короткое слово донеслось до Карины словно бы издалека, но ему удалось пробиться сквозь завесу боли, заглушившую все ее чувства.

Вставай. Вставай. Вставай.

Яд Мааме сковал ее тело, но Карине все же удалось открыть глаза, и она увидела не Тунде, не баба, не мать… а Малика.

– Карина, – сказал он, становясь рядом с ней на колени. – Карина, ты меня слышишь?

Погодите-ка, почему Малик здесь? Она понимала, почему к ней приходили остальные: это она убила их. Только справедливо, что они пришли упрекнуть ее в последние мгновения ее жизни. Но ведь она не убивала Малика… правда ведь? В какой-то момент она желала это сделать, но это было так давно, а она так устала. Сейчас она ничего не желала – только положить голову на холодный пол и забыть об убийствах, о родителях, обо всем на свете.

– Нет, нет, Карина, посмотри на меня. Не засыпай. – Малик попытался коснуться ее, но его рука, не задерживаясь, прошла сквозь ее лицо. Странное ощущение от этого – как будто облако набежало на солнце в ясный день – заставило Карину разомкнуть веки.

– Тебе надо… выбираться отсюда, – выдохнула она. – Пока она тебя не поймала. – Для нее, для Каракала и Афуы уже слишком поздно, но демоница еще не укусила Малика. Он еще может уберечься от попадания в перечень случившихся из-за нее смертей.

– С кем ты там разговариваешь, принцесса? – Мааме Коготки посмотрела через плечо, но увидела только, что Карина лежит, как лежала, одна. – Терпение, милая. Я уже почти закончила.

Если бы Карина могла пошевелить руками, она вытолкнула бы Малика из комнаты. Он упрямо не желал убегать, и Карина не могла решить, то ли он ведет себя как идиот, то ли как святой. Его глаза лихорадочно метались по кладовке и вдруг остановились на пучке травы, свисавшем с потолка прямо над головой Карины.

– Розмарин отпугивает зло, – сказал он. «Интересно, кто-нибудь говорил ему, какой приятный у него голос? Скажу ему об этом, как только все перестанет кружиться перед глазами». – Если ты встанешь на ноги и схватишь этот пучок розмарина, ты сможешь с ней потягаться.

В голове Карины зажглась искорка воспоминания. Она стоит на коленях в саду своей матери, полет сорняки детской тяпкой. «Розмарин отгоняет злых духов», – сказала Пустельга. Да, воображаемый Малик был прав. Зацепившись за воспоминание, как за дверной косяк, Карина попыталась подняться на ноги.

Она не смогла даже подтянуть ноги – такая боль пронзила все ее тело.

– Я… не могу, – выдохнула она.

– Нет, можешь, – сказал Малик хриплым от отчаяния голосом. – Можешь. Тебе просто надо встать.

Что Малику с того, выживет она или умрет? Улраджи столетиями враждовали с завенджи, ее праматерь отвратительно обошлась с прародительницей Малика. Он сам пытался убить Карину. Вообще-то он радоваться должен ее близкой кончине.

Наверное, она произнесла это, потому что выражение отчаяния на его лице исчезло, и она уже не могла понять, что он чувствует.

– Я на самом деле пытался тебя убить. Помнишь, я заманил тебя на крышу Храма Солнца? Я сказал тебе именно то, что ты хотела услышать, чтобы воткнуть кинжал тебе в грудь.

Карину затопила горячая волна стыда. В припадке ярости она приподнялась на локтях.

– Чтоб ты в аду сгорел! – выплюнула она. В глазах Малика зажегся огонек. Сжав губы в тонкую линию, он наклонился ближе, и его лицо оказалось всего в нескольких дюймах от ее.

– Если ты тут умрешь, то уже не сможешь мне отомстить. Так что вставай, Карина. Тебе не надо бежать. Тебе не надо драться. Тебе надо только встать.

Подначивание Малика пробудило в Карине кроху упрямства, которую еще не изъел яд Мааме Коготки. Да, таких девушек, как она, не спасают. Поэтому она спасет себя сама. Так случалось всякий раз, когда ей грозила опасность, – она сама становилась своим спасителем.

Карина уперлась ладонями в пол, но поднялась всего на дюйм и рухнула обратно. Она ударилась губами, и ее рот наполнился кровью. Она зло сплюнула.

Вставай. Карина оттолкнулась рукой от пола.

Вставай. Подтянула под себя правую ногу и перенесла вес на нее. Не упала.

Ей надо только встать.

Позже Карина не могла точно вспомнить, как именно ей удалось оказаться на ногах. Она понятия не имела, почему ее дрожащие колени не подогнулись и как она еще умудрялась о чем-то думать, хотя от яда мысли ее загустели, словно смола. Но она твердо понимала, что молила о помощи всех богов на свете, и никто из них не пришел ей на выручку.

Боги бросили ее в беде – не бросил только Малик.

Послышалось ужасающее цок-цок-цок ног Мааме – это она всем телом повернулась к Карине.

– Ну вот, принцесса, наконец-то… нет!

С нечеловеческим воплем Мааме Коготки бросилась к Карине, а та, тоже завопив, как раз успела сорвать пучок розмарина с потолка, когда они столкнулись. Острые маленькие когти впились принцессе в лицо, но она крепко держала пучок и лупила им по всем частям тела демоницы, куда могла дотянуться. Там, где трава касалась открытой кожи Мааме, тут же вздувались волдыри, а на ее хитиновом панцире оставались оплавленные вмятины. Мааме верещала от боли и билась, как дикая кобылица в путах, но Карина продолжала наносить удары пучком розмарина. Руки ее окрасились кровью демоницы.

Карина сражалась безо всякого плана. Это была не благородная схватка, а грязная драка. Принцесса превратилась в клубок ногтей, локтей и колен, вооруженный смертоносным пучком травы. Она дралась с отчаянием загнанной в угол крысы. Из последних сил она хлестнула сильно потрепанным пучком по глазам демоницы. Мааме с криком отшатнулась, и Карина врезалась плечом ей в живот и опрокинула ее прямо в кипящий котел.

Вопль Мааме длился… и длился… и затем затих. Ноги Карины подогнулись. Она упала на спину и ударилась затылком. От ее рта во все стороны полетели брызги крови – ее собственной и Мааме. Она успела заметить руку, нежно касающуюся ее лба, а потом Малик исчез.

Карине необходимо было найти противоядие от отравы Мааме, но силы ее покинули. Пол под ней покачнулся, с полок посыпались горшки и склянки. Воздух наполнился едкими испарениями их содержимого. Что это такое, землетрясение, что ли?

Кто-то отбросил в сторону занавеску из нанизанных на нити бусин и вбежал в комнату.

– Карина! – воскликнул Ифе. Он поспешил присесть рядом с принцессой на корточки, и с его волос на ее лицо упало несколько дождевых капель. Глаза паренька стали огромными, когда он увидел сварившийся труп Мааме, плавающий в котле, и лежащих без сознания Каракала и Афуу. – Я зашел обратно в шатер, но не мог вас найти – он слишком большой, – и я вышел опять на улицу, но там началась буря. Потом я услышал, как ты кричишь, и прибежал сюда. Я не понимаю, что происходит.

Дождь? Дождь никогда не шел в этой части пустыни и уж точно никогда не шел в это время года, если только не… о нет.

Это второе знамение: бури и землетрясения, которые будут рвать материк на части.

Земля снова покачнулась, и перед глазами Карины заплясали звезды, когда она снова ударилась головой об пол. Она сплюнула кровь и сказала:

– Ифе, Мааме нас отравила. Поищи в ее вещах. Тебе надо найти антидот.

Карина почувствовала удар молнии рядом с шатром, и тут же раздался оглушительный раскат грома. Несмотря на то, что Карина едва не теряла сознание, она не могла не восхититься такой эффектной демонстрацией небесной мощи.

Ифе огляделся, затем покачал головой.

– На твой способ нет времени. Давай попробуем мой.

Не успела Карина возразить, как он схватил ее за запястье. Ладонь его налилась голубым светом, по жилам принцессы побежало тепло. Из пор ее кожи выбежали капельки фиолетовой жидкости и испарились в воздухе. Ее мышцы снова стали ей подвластны, и от крови во рту остался только привкус.

Карина не могла поверить своим глазам. Ифе был завенджи.

– Ты не говорил мне, что владеешь магией!

– Ты же не спрашивала!

Еще несколько мгновений – и яд полностью вышел из организма Карины. Ифе отпустил ее, он заметно ослабел. Афуа говорила, что завенджи, рожденные под Сизигией Луны, – искусные целители, но сейчас Карина испытала это на себе.

– С тобой все. – Ифе закашлялся. Пол покачнулся от еще одного подземного толчка, и вокруг них опять начали падать бутыли и банки. – Но я не могу сейчас помочь остальным. Мне нужно какое-то время на восстановление.

Над ними выла буря, под ними сотрясалась земля. Карина быстро обдумала варианты дальнейших действий. Ифе сейчас не сможет исцелить Афуу и Каракала, а они вдвоем их не утащат. Но и здесь оставаться нельзя – стихия уничтожит их.

Чтобы все четверо выбрались отсюда живыми, Карина должна придумать, как остановить бурю.

– Присмотри за ними! – сказала она Ифе и, бросив еще один взгляд на лежащих без чувств друзей, выбежала из шатра – туда, где, казалось, рушился мир.

Город воров был охвачен хаосом, около трети домов обвалились, и еще больше вот-вот должны были рухнуть. Люди разбегались во все стороны, старались добраться до верха ущелья. Кто-то тащил свои пожитки в руках, кто-то – в узлах на спине, но они мало что могли противопоставить обрушившей на них свою ярость земле.

Карина замерла, вспомнив, какие разрушения она принесла Тиру, когда последний раз дала волю своим силам. Если она выпустит их сейчас – не приведет ли это к еще большему количеству смертей?

Земля под ногами Карины снова покачнулась, из стены ущелья вырвался огромный камень и покатился на город. Не успев подумать, Карина взмахнула рукой и вызвала мощный порыв ветра, который закатил камень обратно в его нишу. Но стена ущелья продолжала осыпаться, тонны земли и камней летели вниз, и Карина рассудила, что, если у нее есть хотя бы небольшой шанс остановить это, она должна попытаться.

Голова принцессы еще гудела после отравления. Но она представила крепкую сеть и воздела руки к небу. Несколько воздушных потоков переплелись и остановили лавину. Карина вскрикнула от боли, когда камни ударили в созданную ей преграду. Сжав зубы, она собралась с силами и резко натянула сеть. Камни взлетели вверх и скрылись за краем ущелья. Послышался грохот – это они обрушились там на землю.

Карина потеряла ощущение времени. Она стояла на выступе скалы и отражала каждый обломок стены ущелья, падающий на Балото. Время для нее стало измеряться не минутами и секундами, а накатывающими волнами чистого нкра, которое превращалось в восходящие воздушные течения и мощные порывы ветра. Камни катились вниз, останавливались и, словно выпущенные из катапульты, улетали прочь от города воров. Всякий раз, когда у нее кончались силы, она вспоминала Малика и его непоколебимую веру в нее – и продолжала тяжелую магическую работу.

Карина пела ветру, и он пел ей в ответ. Ее руки дирижировали магической симфонией, которую слышала только она. И хотя тело ее изнемогало от усилий, сердце ее ликовало; мышцы ее вопили от боли, но дух воспарил. Вот ради чего Великая Мать послала ее на землю. С каждым вызванным ею порывом ветра Карина чувствовала себя все более живой, все более настоящей.

Все более похожей на потомка, который достоин наследовать силу Баии Алахари.

И на дочь, какой ее хотела видеть ее мать.

Еще, – требовала магия, и Карина отдавала еще, ее душа боролась против самой земли, переливающаяся, пылающая и живая, с самими небесами меж ладоней.

21. Малик

Малик очнулся всего за миг до того, как первый подземный толчок сотряс Ксар-Алахари. Он только успел понять, что находится в своей спальне, а Карины больше нет рядом, – и тут земля пошла волнами, словно вода.

Это второе знамение. Он потерял слишком много времени.

От следующего толчка Малик скатился с кровати на пол. Он поднялся и, опираясь о стену, чтобы не упасть, пошел к выходу.

– Лейла! Надя! – позвал он.

Сестры, пошатываясь из-за подземных толчков, подбежали к нему. Малик притянул к себе сестер, и они вместе выбежали в коридор. В голове у него была только одна мысль – отвести их в безопасное место. По сравнению с этим ничто не имело значения – даже то, что сейчас случилось с Кариной или до этого – с Деделе.

Ксар-Алахари почти не заметил нашествия саранчи, но с землетрясением дела обстояли иначе. От подземных толчков нельзя было спастись ни в одном уголке дворца, со стен и потолка сыпалась штукатурка. Малик с сестрами метались в поисках безопасного места. Во время третьего испытания Малик пережил видение землетрясения, но оно не шло ни в какое сравнение с окружающим их кошмаром. Внутри него заворочался Царь Без Лица. Малик почувствовал, что и он, как и все живые существа, боится смерти.

Они добежали до спиральной лестницы, ведущей на нижние этажи дворца. Вдруг раздался грохот, и лестница под ногами Малика обрушилась. Он полетел бы вниз – к неминуемой смерти, если бы кто-то в последний момент не ухватил его за запястье.

– Держу! – воскликнула Ханане. Из-за потрясения Малик даже не заметил, что его кожа побелела от холода в том месте, где его схватила принцесса. С неожиданной для такой хрупкой девушки силой она затащила его обратно. – Я вас троих повсюду ищу. Быстрее, идите за мной!

Двигаясь уверенным быстрым шагом – Ханане же выросла в этих залах и переходах, – принцесса провела Малика с сестрами по потайным лестницам и потайным комнатам на самый нижний, подземный этаж дворца, где в обычных обстоятельствах не бывал никто, кроме слуг. Там за тяжелой деревянной дверью находился один из залов-убежищ дворца, предназначенный для подобных случаев. Ханане практически втолкнула их внутрь. Как оказалось, там уже находились члены Совета и Фарид – они расположились вдоль дальней от двери стены.

Малик с сестрами устроились в углу. Ханане направилась было к ним, но Фарид перехватил ее на полпути и изо всех сил прижал к себе. Снаружи оглушительно ударил гром. Хотя весь Ксар-Алахари ходил ходуном, непохоже было, что потолок мог обрушиться на их головы.

– Я так о тебе беспокоился! – воскликнул Фарид.

– Фарид… мне больно… – с трудом выговорила Ханане, и Фарид ослабил хватку, но продолжал держать принцессу за руки.

– С тобой все хорошо? Ты не пострадала? Почему ты сразу не пришла сюда? – настойчиво спрашивал он. Ханане будто сжималась от его вопросов.

– Я должна была отыскать Малика и его сестер. Они не знали, как добраться до зала-убежища.

Фарид бросил взгляд на Малика. Казалось, он только сейчас понял, что тот тоже в зале. Дворцовый камергер тут же отвернулся и потащил Ханане в свободный угол.

– Пойдем сюда. Здесь безопаснее.

– Но я…

Фарид не хотел слышать никаких возражений. Он и Ханане остались в своем углу, а Малик с сестрами – в своем. Они прижимались друг к другу, как в детстве, когда отец скандалил с матерью, или как в долгие холодные ночи путешествия по пустыне Оджубай. Но хотя Малик сидел здесь, с сестрами, какая-то часть его все же осталась с Кариной в том странном помещении, и он беспокоился за нее. Что там произошло после того, как она победила ту старуху-демоницу? Он надеялся, что землетрясение дотуда еще не добралось.

Он попытался позвать ее, используя связывавшую их нить нкра, но она раскалилась добела и обжигала руки. Карина была жива, но через нее текло такое количество магии, что связаться с ней сейчас не представлялось возможным.

Поэтому он отпустил нить и обнял сестер. Они спрятались у него под мышками, и так они сидели, пока мир вокруг грохотал и рушился.

Через несколько часов после последнего подземного толчка Малик и остальные вышли из убежища в безмолвный мир. Малик в тупом отстранении смотрел, как принцесса шла по обломкам дома своего детства, тысячелетнее существование которого было оборвано бурей, длившейся менее суток. Когда их процессия добралась до разрушенной спальни, которую Ханане с Кариной делили, когда были детьми, принцесса опустилась на колени в молчаливой муке.

Фарид присел рядом с ней и положил руку ей на плечо – жест выглядел скорее собственническим, чем успокаивающим.

– Мы отстроим его заново, – сказал он. – Он станет еще крепче, чем прежде, лучше…

– Нам следует послать помощь в Нижний город, – тихо сказала Ханане. – Если Ксар-Алахари подвергся таким сильным разрушениям, значит, там от зданий вообще ничего не осталось. Мы должны разместить здесь всех, кто потерял свой дом.

Малик не думал, что можно ненавидеть Совет еще сильнее, пока не увидел, как они отклонили предложение Ханане впустить во дворец простых людей.

– Такие бедствия пробуждают худшее в народе. Мы должны перекрыть Пальцы Вдовы и расставить в уязвимых местах крепости дополнительную охрану от мародеров, – сказал один визирь.

– У нас нет для этого войсковых резервов, потому что Мвале Фарид разослал все подразделения на поиски и поимку принцессы Карины. Они еще не вернулись. – В голосе Великой визирши слышалось осуждение. – Вы не только не исполнили всех грандиозных обещаний, данных вами, когда вы только вступали во власть, вы поставили нас в такое положение, когда мы не в состоянии защититься от собственного народа, а боги обрушивают на нас свой гнев.

В воздухе зазвенело напряжение, будто гадюка скрутилась перед броском. Малик не сомневался, что если бы он сейчас захотел визуализировать сеть нкра, то нити, идущие от членов Совета к его наставнику, пульсировали бы угрожающе-красным. Рот Фарида превратился в тонкую линию.

– Если вы помните, мой план подразумевал окончательное разрешение ситуации с Кариной в последний вечер Солнцестоя, однако этого разрешения не произошло, поскольку она с легкостью проскользнула мимо расставленной вами Стражи. Но беспокоиться не о чем, мы получили новые сведения о ее местонахождении. – Фарид взглянул на Малика, и у того горечь подкатила к горлу, когда он вспомнил о допросе Деделе. Оставалось только молиться, чтобы казематы под башнями пережили землетрясение. – Скоро она будет у нас в руках. Как только это случится, мы значительно приблизимся к тому, чтобы покончить со всем этим раз и навсегда.

– Неужели ваша магия настолько сильна, что отправит молнии обратно на небеса? – спросила Великая визирша. – Или восстановит дома тысяч жителей, которые в скором времени окажутся у нашего порога с оружием в руках? О чем вы умалчиваете, Мвале Фарид?

Это был подходящий момент рассказать об Обряде Обновления, но Фарид молчал. Если бы он открыл правду о необходимости проведения этого ритуала, ему пришлось бы поделиться и всеми деталями, но тогда Совету ничто не помешало бы убить его в любой момент – ведь они могли решить, что сами отыщут скипетр и флейту и поймают Карину. А пока он располагает недоступными им сведениями, они в нем нуждаются.

Фарид открыл было рот, но его перебила Ханане:

– Если все вы сейчас же не замолчите, я при первой же возможности сброшу вас с Пальцев Вдовы.

Ее угроза и правда заставила членов Совета замолчать. Они распахнутыми глазами следили за тем, как принцесса встает. В ее глазах полыхало пламя, которого они не видели до землетрясения.

– Разве я не отдала вам прямой приказ? Немедленно пошлите в Нижний город людей, пусть они оценят нанесенный ущерб. Отправьте гонцов ко всем представителям высшей знати с повелением подготовить их дома для временного проживания обездоленных. Мы должны позаботиться обо всех, о ком сможем.

Та девушка, которую Малик и его сестры не так давно нашли горько плачущей в саду ее матери, исчезла. Когда беда пришла в дом каждого, Ханане встала во главе страны с такой естественностью, будто была рождена для этой роли – и, конечно, так оно и было.

Лишь Фарид осмелился высказать возражение:

– Как мы будем отбирать тех, кого следует впустить? У нас нет никакой возможности приютить всех, кто пострадал. – Глаза его потеплели, и он добавил тем особым нежным тоном, который он применял, только обращаясь к принцессе: – Я понимаю, у тебя болит сердце за весь народ, но мы не можем помочь им всем.

– То есть если мы не можем помочь им всем, мы не будем помогать никому? Ничего подобного.

– Ханане, мы не будем знать, кто эти люди. Мы не будем знать, не желают ли они тебе зла. Нельзя впускать потенциальных врагов во дворец. Это безумие.

– Пусть Стража отрабатывает свои деньги.

– А не кажется ли тебе…

– Фарид, кто из нас правитель Зирана – ты или я? – спросила Ханане. Все вокруг затаили дыхание. Восставшая из мертвых принцесса смотрела на воскресившего ее человека.

Выражение лица Фарида неуловимо изменилось.

– Это всегда была и будешь ты.

Ханане кивнула и обратилась к Лейле:

– Ты упомянула, что училась целительству? Не могла бы ты потрудиться в лазарете, пока мы не привезем других целителей?

– Конечно, ваше высочество, – ответила Лейла. В ее глазах светилась гордость: ей нравилось, что ее новая подруга взяла дело в свои руки.

Следующие несколько часов прошли в лихорадочной работе. Те, кто не пострадал от землетрясения, помогали тем, кто пострадал. Всем распоряжалась Ханане. Она была маяком спокойствия среди всеобщей неразберихи. Из Нижнего города вернулись посланные туда люди, они сообщили, что Храмовая дорога полностью скрыта водой, что половина зданий разрушены до такой степени, что не подлежат восстановлению. За несколько коротких часов крова и средств к существованию лишилось десять тысяч человек. Малик знал, что значит в одночасье потерять все по не зависящим от тебя обстоятельствам – такого он не пожелал бы и злейшему врагу.

Осматривавшие дворец принесли не менее тревожные вести: пострадали даже нижние этажи и подземелья, над ними нависла угроза затопления. Услышав эту новость, Фарид взглянул на Малика. Им обоим в голову одновременно пришла одна и та же мысль.

Некрополь находится под землей. Если они хотят найти скипетр, действовать необходимо немедленно.

– Должна признать, Избранник Малик, я не ожидала, что мы встретимся так скоро, – воскликнула Яема. Малик вел ее по окончательно зачахшему, пострадавшему от землетрясения саду покойной царицы. Время близилось к полудню – и это можно было понять только по часам, поскольку небо было закрыто тучами. Ханане, а с ней и весь дворец занимались устройством оставшихся без крова жителей Зирана – группы их уже начали приходить в Ксар-Алахари. Они смотрели на окружившее их богатство раскрыв рот, примерно как Малик, когда впервые попал сюда.

По правде говоря, Малик предпочел бы остаться с принцессой и помогать ей в трудах. С Лейлой и Надей – первая в лазарете оказывала помощь травмированным, вторая вместе с остальными дворцовыми детьми таскала одеяла, циновки и другие нужные вновь прибывшим вещи. Ханане руководила приемом и размещением людей с четкостью, которой мог бы позавидовать кадровый военный.

Но каждый должен был выполнять свою задачу в общем деле преодоления невзгод. Задача Малика вела его в раскинувшийся под городом подземный некрополь. Однако, памятуя о том, как в прошлый раз его там чуть не съел серпопард, он решил не спускаться в город мертвых без плана. Для этого он попросил принцессу вызвать во дворец Яему – единственного человека во всем Зиране, чьи знания о древней Кеннуа были сравнимы со знаниями Фарида.

– Я тоже не ожидал, что мне так скоро вновь понадобится твой опыт, но с тех пор, как мы виделись в последний раз, обстоятельства изменились, – ответил он. – Но как у тебя дела? Твоя семья не пострадала во время землетрясения?

На лице Яемы промелькнуло странное выражение.

– Почти все мои родственники живут в Старом городе, и наши потери не так ужасны. Честно говоря, они все еще так поглощены оплакиванием моего двоюродного брата, что не удивлюсь, если они не заметили того, что половина Зирана лежит в руинах. – Яема моргнула и покачала головой. – В любом случае спасибо, что поинтересовался. Для чего я тебе понадобилась?

Малик предпочел бы не приводить Яему в личный сад безвременно ушедшей царицы, но другого входа в некрополь он не знал. Из-за саранчи, а теперь и землетрясения от сада мало что осталось, и Малик с искренней печалью смотрел на голые поломанные деревья и обрушившиеся беседки и каменные изгороди.

– Я предполагаю, что скипетр, который я ищу, спрятан в некрополе последнего фараона. Мне нужна твоя помощь, чтобы его отыскать.

Глаза Яемы загорелись.

– Настоящий некрополь! Да, конечно, я помогу. Где он?

– Прямо здесь.

Малик прижал кольцо с печатью, взятое у Ханане, к углублению в основании фонтана и произнес семейный девиз Алахари: «Вопреки всему – стоим и не гнемся». Гладкий камень скользнул под фонтан, открыв ведущие вниз ступени. Из-под земли донесся шум воды. Малик не знал, насколько сильно разрушен некрополь, – золотой город мог быть уже затоплен, и тогда все теряло смысл.

Река вышла из берегов, но в город еще можно попасть, – сказал Идир. – Однако скоро некрополь полностью уйдет под воду. Поторопитесь.

Малик сказал Яеме:

– Я прошу о серьезном одолжении и вполне тебя пойму, если ты не желаешь рисковать жизнью ради…

Но девушка уже сбегала по ступеням во мрак.

– Чего ты ждешь? Поторопись! – крикнула она. Малик покачал головой и побежал за ней. Мраморная плита скользнула на место над его головой.

В прошлый раз он и Карина в буквальном смысле скатились по лестнице в реку и попали на берег некрополя благодаря удаче и помощи демонического водного зверя.

Не говори так, Ипси – чудесный зверь. – Хорошо, помощи любимца Идира, обитающего на дне реки.

Пока они спускались по разбитым и расползшимся из-за землетрясения ступеням, Малик вспоминал Карину. Когда страшные подземные толчки утихли – скоро ли они вернутся? – Малик не мог не вернуться мыслями к тому, что случилось перед самым их началом.

Ему надо было пропустить мимо ушей ее мольбу о помощи. Надо было натянуть одеяло на голову и сделать вид, что ничего не происходит, – в конце концов, он все детство провел, притворяясь, что не видит и не слышит окружавшего его темного народца.

Но вместо этого он отправился к ней. Оправдание, что он сделал это потому, что она нужна им для Обряда Обновления, именно тем и было – оправданием. На самом деле он столкнулся с вероятностью того, что Карина может исчезнуть из этого мира, и это разрывало ему сердце.

И каким-то образом Карина все-таки встала на ноги. Она победила.

«Каким-то образом» – это не про Карину. Он восхищался этой ее чертой – способностью пробивать путь там, где, казалось бы, это сделать невозможно. Даже без его помощи она бы нашла способ одолеть Мааме Коготки. Вопрос не в этом, а в том, почему он сделал то, что сделал.

Ты знаешь почему, – прошептал Царь Без Лица, и Малик не нашел в себе сил ответить. Он передал Яеме факел и моток длинной веревки.

Карина – завенджи. Он – улраджи. Она – член царской семьи, он происходит из народа, у которого в Зиране меньше прав, чем у собак. Она могла быть с ним, но выбрала Тунде и не выразила абсолютно никакого сожаления по этому поводу.

Но в самый трудный момент она позвала не Тунде или другого знатного юношу, гревшего ей постель, – в том, что такие были, Малик не сомневался. Находясь на грани смерти, она позвала его. Это ли не доказательство того, что он не выдумал все? Что не только из-за предков они ощущают эту взаимную связь?

Что, если так и есть? – спросил Идир. – Что, если девушка влюбилась в тебя? Сможешь ли ты сделать то, что необходимо для спасения вселенной, когда придет время принести в жертву душу царицы?

В кои-то веки в голосе обосуме не слышалось презрения или насмешки. В нем звучала… печаль, и от этого тревога Малика возросла. Он вытеснил все мысли о Карине подальше и заставил себя сосредоточиться на настоящем моменте. Он посмотрел на Яему, которая разглядывала фреску, раскинувшуюся перед ними на стене.

– Ей по меньшей мере тысяча лет! – воскликнула она. Свет их факелов отражался от драгоценных камней, которыми была украшена фреска, изображавшая кровавую историю Зирана. – Посмотри на мастерство художника!

Малик дотронулся до изображения магов Улраджи Тель-Ра. Его живот сжался от беспокойства. Кто из этих фигур, чьи лица закрыты масками, – Кхену? И какие ужасы она творила во имя этой древней империи?

У вас нет на это времени. Продолжайте спуск! – воскликнул Царь Без Лица, и Малик заметил, что волны бегущей внизу Гоньямы побелели от пены. Та часть Идира, что до сих пор была соединена с рекой, позволяла ему чувствовать, как скоро она выйдет из берегов.

Они с Яемой быстро привязали концы своих веревок к двум крепким сталагмитам, сделали петли вокруг пояса и поползли по скале к зеву пещеры. Под ними бесновалась река. Мир Малика сузился до камней, по которым он передвигался. Идти вперед его заставлял лишь адреналин. Если он остановится, то начнет думать, начав думать – испугается, испугавшись – упадет, упав – утонет…

Дыши. Будь здесь. Будь сейчас. Один шаг зараз. Ты сможешь это сделать.

Скорее, чем он рассчитывал, но через гораздо более долгое время, чем ему хотелось бы, он увидел впереди золотой отблеск некрополя. На лице Яемы появилось неверие. Несколько осторожных шагов вдоль стены обрыва – и она выбралась на берег.

– Это… Это… Ничего себе, – выдохнула она.

Землетрясение некрополь почти не затронуло, но по улицам уже текла вода. У них не оставалось времени на то, чтобы стоять и смотреть на то, как сверкает в падающем неведомо откуда свете золотой город мертвых, или оплакивать многие сотни людей, которые даже в смерти не нашли освобождения от рабства. В воздухе витала вонь разложения. Малик быстро сообразил, что это гниет труп серпопарда.

– Ничего не трогай, – предупредил он Яему. – В прошлый раз, когда я здесь был с… одним человеком, она дотронулась до стены, и оттуда выскочил серпопард.

Яема кивнула, и вскоре они добрели по залитым водой улицам до главного храма-гробницы, украшенного гигантским обелиском. Его ворота по-прежнему были заперты. Малик попытался пропилить массивные дубовые засовы призрачным клинком, но это не принесло никакого результата.

Яема смотрела на многие сотни иероглифов, покрывавшие ворота храма. Обычно обитающая в Малике магия улраджи переводила кеннуанские иероглифы в понятные ему слова, но из этих символов он не мог извлечь никакого смысла.

– Ты можешь это прочитать? – спросил он.

– С трудом. Обычно иероглифы надо читать сверху вниз и слева направо, но здесь они складываются в какую-то околесицу. Но зачем писать околесицу на воротах гробницы фараона? Этого не стали бы делать. – Яема посмотрела на него широко раскрытыми глазами. – Это шифр!

Малик вдруг очень обрадовался, что взял Яему с собой, – он всегда хорошо отгадывал загадки, но шифр – совсем другое дело.

– Можешь его разгадать?

– Думаю, да, но на это потребуется время.

Именно времени у них и не было, но не было и других вариантов. Поэтому пока Яема разбиралась с шифром, Малик просто ходил взад-вперед перед воротами и старался успокоить бешеный стук сердца. Непонятно, чего он так нервничает, если еще ничего не случилось.

В том-то и проблема. По сравнению с его первым посещением некрополя, нынешнее далось им слишком легко. Что-либо, достававшееся Малику без труда, всегда оказывалось волком, выдающим себя за овцу. По его спине ползали мурашки страха. Идир молчал, не подтверждая и не опровергая его недобрые предчувствия.

По поведению теней тоже ничего нельзя было понять – или, вернее, по поведению тени. Малик предполагал, что, как только он выйдет из-под защиты охранительных заклинаний Ксар-Алахари, рядом с ним снова появится темный народец. Но к нему явилась всего одна тень – ее широко раскрытые глаза были настолько белыми, насколько глаза Малика – черными. Вообще тени не обладали никакими приметами, по которым их можно было отличить друг от друга, но эта тень казалась ему знакомой, хотя он и не смог бы сказать – почему.

В том месте, где у человека находится сердце, у тени пульсировал – то ярко, то тускло – красный свет, и Малик считал эти пульсации, считал собственные вздохи, считал все что угодно, лишь бы успокоиться, – и почему здесь так тихо, в чем тут подвох и чего вообще ждать…

– Поняла! – воскликнула Яема. – Это загадка: «Мы – двое, рядом живем, всюду вместе ходим, никогда друг с другом не видимся. Кто мы?»

Дыши. Будь здесь. Будь сейчас. Две вещи, которые всегда рядом, – свет и тьма? Нет, они никуда не ходят. Две вещи, которые передвигаются одновременно, но никогда друг друга не видят…

– Глаза, – сказал Малик и увидел перед собой глаза Карины. Беспокойство за нее еще сильнее стянуло узел тревоги в его животе. – Они всегда вместе, но никогда не встречаются.

Чтобы дать ответ на загадку, они переместили нужные иероглифы на соответствующие места по специально вырезанным полосам. Раздался грохот, каменные плиты под ногами дрогнули, и Малик с Яемой неосознанно вцепились друг в друга, испугавшись очередного подземного толчка. Но это просто створки ворот храма начали тяжело разъезжаться в стороны. Малик и Яема отпрянули друг от друга, и, смущенно кашлянув, Малик первым вошел в гробницу фараона. Яема не отставала от него. Третьего участника их маленькой группы мог видеть только Малик – одинокая тень скользнула вслед за ними.

В главном зале огромного храма-гробницы были сложены сокровища. Факел Малика выхватил из темноты груды монет и ценных предметов. Золотые слитки были уложены в пирамиды, в несколько раз выше человека. Вдоль стен стояли статуи воинственных божеств, державших в руках сундуки, полные рубинов, изумрудов, сапфиров и кристаллов кварца. Охраняли все это по меньшей мере сто мумифицированных воинов с блестящим церемониальным оружием в застывших руках.

В самом центре зала, на каменном возвышении, под неведомо откуда падающим светом, стоял саркофаг фараона. Малик ощутил сильное желание подойти к золотому гробу, и он направился к нему, но остановился на полпути. Он здесь не для того, чтобы смотреть на фараона, он должен найти Кхену. Сверяясь с найденной в университете картой, они перешли в зал меньшего размера, отмеченный как усыпальница жен фараона Ахмена-ки.

Если фараонов зал был посвящен войне, то этот – красоте. Он освещался золотистым сиянием. Изящные круглые колонны здесь обвивали гирлянды цветов, в неглубокие бассейны, устроенные между украшенными тонкой резьбой площадками с саркофагами, искусственные водопады лили ароматную воду. По сравнению с ним усыпальница наложниц выглядела темной и пустой. Здесь Малик и Яема задержались, читая надписи на каждом из сорока пяти расположенных здесь саркофагов.

Меннеракан из Нижнего Лухума, девятнадцати лет,

дочь писца из Цветущих Полей.

Бера из Кайрума, двадцати шести лет,

дочь верховного жреца Кайрума.

Сесшарек из Верхнего Ремета, тринадцати лет,

дочь неизвестного отца.

Сорок пять женщин, все разного возраста и рода. Сорок пять фараоновых наложниц – и только благодаря тому, что их имена были связаны с именем фараона, они сохранились в веках. Малик заставил себя прочитать все сорок пять имен, отдавая дань уважения этим женщинам, чьи жизни стали всего лишь примечанием к истории империи и ее правителя.

Но Кхену среди них не было.

Малик и Яема еще раз сверились с картой и направились к небольшому, никак не отмеченному на карте залу, где, как предчувствовал Малик, нашли покой Улраджи Тель-Ра. Но когда они дошли до нужного места – он почувствовал это по тому, как наэлектризовалось нкра в жилах, как в тысяче мест стала покалывать кожа, – они увидели перед собой лишь гладкую каменную стену. Малику показалось, что его сердце бьется прямо у его горла, когда приложил к стене ладонь. Отметина перетекла с его руки на стену и стала расползаться в стороны, пока не достигла размеров двери. Камень ушел в сторону, и открылся проход.

Внутри зала Улраджи Тель-Ра нити нкра висели в воздухе столь густо, что Малик чуть не задыхался. Магия окружила его – после стольких столетий, проведенных среди мертвых, она радовалась живой душе. Гробы магов Улраджи Тель-Ра были сгруппированы согласно магии, которую они практиковали: семь категорий, и каждая по-своему отражает семь разрядов магии завенджи. Яема стала вслух читать названия.

– Ловцы сердец. Ходящие во сне. Прозревающие нити – этим видом магии владеет Фарид, так? Танцоры души, похитители разума, проницающие дух. – Яема повернулась к Малику. В ее зрачках отражался свет факела. – Ткачи сказов.

Почти не дыша, Малик прошел вдоль ряда ткачей сказов. Его народ. Его кровь.

И все-таки…

Он поднял голову.

– Кхену здесь нет.

– Если ее здесь нет, то где же она?

Малик не знал. Это означало лишь одно: все кончено. Других вариантов, кроме некрополя, у него не было. Если скипетр не здесь, Малик понятия не имеет, где еще его искать. Когда он подумал о том, что с ним сделает Фарид, когда он вернется во дворец с пустыми руками, перед глазами у него поплыли пятна.

Он не справился. Лжец. Убийца. Палач. Неудачник.

Яема положила руку ему на плечо.

– Мы продолжим поиски. Когда мы вернемся наверх, я весь университет перерою. Мы найдем этот скипетр, не волнуйся.

Малик был ей благодарен за утешение, но она не знала, насколько велика ставка в этой игре. Руки у него затряслись, он перестал что-либо соображать. И вдруг перед ним появилась тень – та, что одиноко следовала за ними по некрополю. Он посмотрел на нее и спросил – больше от отчаяния, чем надеясь на ответ:

– Ты не знаешь, где Кхену?

И тень выплыла из покоя. Малик и Яема поспешили за ней. Она вывела их обратно в погребальный зал фараона, но, обогнув возвышение с саркофагом, двинулась к дальней стене, в которой виднелся широкий прямоугольный проем, закрытый плотной пурпурной завесой. Если там какое-то помещение, то на карте некрополя оно не было отмечено.

От страха у Малика кровь стыла в жилах. Тень остановилась прямо перед завесой. Трясущимися руками он отодвинул ее в сторону и увидел покой неописуемой красоты. Стены здесь были покрыты розовым кварцем, и в них играл свет от больших факелов – Малик не знал, как можно заставить факел гореть многие столетия, но явно без магии тут не обошлось. В центре покоя, на высоком постаменте, куда вела воздушная лестница, на каменной постели лежало тело.

Праматерь Малика выглядела так, как будто только что заснула спокойным сном. Ее белоснежное одеяние волнами спадало по сторонам погребального ложа. Сердце Малика подпрыгнуло – черты покойной напомнили ему Надино лицо. Этот мягкий овал, эти густые кудри дошли до его сестры через многие поколения. Малик не мог себе представить более красивой усыпальницы, но ему было горько оттого, что Кхену лежит так глубоко под землей, так далеко от солнца и от своих потомков, которые многие столетия даже не знали о том, что она жила на свете.

Но важнее всего было то, что в сложенных на груди руках она держала скипетр. Его малахитовое навершие излучало магию.

Со всей возможной нежностью и почтительностью Малик взял скипетр из рук своей прародительницы. Самый важный магический предмет в кеннуанской истории должен был быть как-то защищен, но ничего не произошло. Не появился серпопард, не вступило в действие магическое проклятие, не открылся под ногами люк, ведущий в лабиринт без выхода. Разве можно просто прийти в некрополь и забрать скипетр из гробницы – будто цветок с поля?

И почему скипетр, символ фараоновой власти, оказался у нее в руках?

Малик перевел глаза с тела Кхену на тень, с тени – на иероглифы, вырезанные на погребальной плите. Они складывались в одно слово:

Возлюбленная.

Ответ обрушился на него как удар, и в этот момент внутри него зашевелился Царь Без Лица.

Защищающая некрополь магия не воспринимает тебя как вора по той же самой причине, по какой дедушка с бабушкой не станут ругать внука за то, что он рвет фрукты в их саду, – сказал дух, и стены усыпальницы как будто надвинулись на Малика. Он взглянул на тень – нет, не просто тень.

На Кхенукахор, тень его праматери, приведшую его сюда.

Она коснулась его лба призрачной рукой, и Малик увидел.

Он увидел, как Кхену волокли прочь от дома, а она звала на помощь, которая так и не пришла. Он увидел, что охотники за рабами поняли, что Кхену владеет магией, и продали ее Улраджи Тель-Ра, которые начали превращать ребенка в оружие. Он увидел тот миг, когда ее, все еще больше ребенка, чем женщину, заметил и потребовал привести к себе фараон, который годился ей в отцы.

И Малик почувствовал.

Он почувствовал отчаяние Кхену и ее страх. Он почувствовал боль, отвращение и бессилие – а больше всего дикое, первобытное желание выжить в том змеином гнезде, куда ее бросили. Он костями почувствовал жгучую ненависть к Баие Алахари и как эта ненависть заставляла ее зубами выгрызать себе путь наверх, добиваться власти всеми возможными способами, даже если для этого надо было целиком отдаться человеку, отнявшему у нее все, что она имела.

Возлюбленная.

Возлюбленная.

Возлюбленная.

Малик понял, почему некрополь никогда не причинил бы вред потомку Кхену – потому что потомок Кхену был потомком фараона. Храм желал, чтобы он взял скипетр. Согласно Древним законам, написанным за многие тысячи лет до основания Зирана, все здесь – и гробницы, и сокровища, и сами тела – принадлежали ему.

Малик не мог дышать. Не мог думать. Это было… он должен уйти отсюда.

Но его ноги не двигались. Куда бы он ни посмотрел, он видел, как сокровища как золото наваливаются на него. Воспоминания о кровопролитиях и богатстве смешались у него в голове, и он вдруг понял, что кровопролитие и богатство – это одно и то же.

Яема пыталась поддерживать его, чтобы он не упал, ноги Малика подкашивались, тысячи лет истории его семьи давили на него, тысячи лет кровавого наследия, и он не мог сделать вдоха, ни одного вдоха. Скипетр вплавился в Малика, как когда-то призрачный клинок, он стал частью его, и Малик не мог сделать вдоха. Мир вокруг Малика потемнел и пошел пятнами, а в ушах прозвучал пугающе знакомый шепот – всего три слова:

Добро пожаловать домой.

22. Карина

Надо отдать должное жителям Балото – для банды кровожадных убийц и воров они оказались исключительно гостеприимны.

– Может быть, вам что-нибудь принести? Не стесняйтесь, пожалуйста. – Улыбнувшись, Элинам склонилась над лежаком, на котором сидела Карина. Большая светлая спальня, в которой они находились, и несколько смежных с ней комнат раньше были личными покоями Мааме, но после смерти демоницы город передал их во временное пользование Карине и ее спутникам. Здесь они набирались сил после испытаний, выпавших на их долю. Элинам старалась помогать им всеми возможными способами – по-видимому, она не могла себе простить, что при ее содействии Карина и ее спутники чуть не пали жертвой Мааме Коготки, и изо всех сил пыталась загладить свою вину. Как оказалось, даже ближайшие помощники Мааме не знали об истинном предназначении ее лечебницы, они пришли в неописуемый ужас, когда поняли, что по неведению вели людей к верной смерти.

С тех пор, как Карина спасла город воров от разрушения, прошло три дня. Жители Балото оценили ее подвиг – если бы не она, многие из них погибли бы под осыпавшимися стенами ущелья. «Спасительница!» – кричали они, когда пыль развеялась и открыла стоявшую на обломке скалы Карину. «Спасительница!» – кричали они, поднимая ее, почти бесчувственную, на руки и стараясь не наступить на волны вьющихся серебряных волос, которые теперь доходили ей почти до пят. Люди решили, что такой внезапный рост волос знаменует благословение богов, и сейчас за спинкой лежака трудились четыре девушки, заплетая их по местному обычаю.

Афуа же придерживалась мнения, что аномальный рост волос Карины, вероятнее всего, побочный эффект невероятного потока магии, прошедшего через принцессу.

– Видимо, ты попала под возвратный поток нкра, – объяснила она, когда наконец пришла в себя после отравления ядом Мааме; к счастью, он не оставил долговременных последствий, но Афуе было досадно, что она пропустила столько всего важного. – Комбинация сильного магического потока и сверхчеловеческого напряжения может непредсказуемым образом повлиять на тело мага. Лишняя энергия должна куда-то уходить.

Карине теория Афуы была значительно больше по душе, чем мысль о том, что боги каким-то образом изменили ее тело, однако это не мешало ей милостиво принимать слова восхищения и благодарности от единственной в Сонанде группы людей, которые смотрели на нее иначе, нежели чем на возможность получить награду, назначенную за ее голову. Для народа Балото она была героиней. Люди сочиняли в ее честь песни, приносили ей украшения из самоцветов и жемчуга, потчевали ее своими лучшими кушаниями и одевали в самые мягкие ткани.

Она не сказала им, что их настоящим спасителем был юноша, находившийся в сотнях миль отсюда, в Зиране. Но если бы и сказала, вряд ли бы они в это поверили.

Девушки закончили вплетать цветы в ее волосы и отступили, чтобы полюбоваться своей работой.

– Вы выглядите восхитительно, принцесса. На вас невозможно смотреть – такая вы красивая, – сказала Элинам и подала Карине зеркало из полированного серебра.

Так оно, в общем-то, и было. Вьющиеся локоны Карины были заплетены в десятки косичек, которые ниже сплетались воедино и образовывали гигантскую свободно лежавшую косу, доходившую до щиколоток. По всей длине волосы были украшены стеклянными бусами, раковинами, цветами и золотыми нитями. Карина подумала, что с такой прической она похожа на Великую Мать, какой ее изображают на фресках и в скульптурах.

Карина глядела на свое отражение.

Еще с такими волосами, как оказалось, она похожа на собственную мать.

Она позабыла ответить на комплимент Элинам, и лица девушек вытянулись от огорчения.

– Вам не нравится?

Карина стряхнула с себя ощущение, что в зеркале отражается совсем не она, и наградила девушек долгожданной улыбкой.

– Ваша работа божественна. Мне трудно представить, что кто-либо смог бы превзойти вас в этом деле.

Все четверо, казалось, готовы лишиться чувств от удовольствия. Обернув вокруг ее талии последнюю нить красных и золотых бусин, они удалились. Оставшись в одиночестве впервые за последние дни, Карина, перестав улыбаться, пошарила в заплечном мешке и вытащила оттуда два завернутых в непромокаемую ткань предмета.

Первым из них была треугольная костяная пластина размером с половину ладони. Ее украшали символы всех семи богов-покровителей, а также бабочка – символ Великой Матери. Положив пластину на низкий столик, Карина коснулась пальцем ее центра, и пластина налилась теплом и стала поворачиваться, словно компас. Она остановилась, когда один из ее углов – он был немного острее остальных – указал на северо-запад, в направлении Эшранских гор.

И, что важнее, – в направлении Убежища.

Это был ключ к Доро-Лекке, где она обретет силу, которой хватит, чтобы остановить Фарида и предотвратить дальнейшие бедствия, подобные тому, что едва не уничтожило Балото. В теории она сейчас должна торжествовать.

Но она ничего не чувствовала – ни сейчас, ни тогда, когда, вернувшись в дьявольскую кухню Мааме Коготки, она нашла ключ плавающим на поверхности густой жидкости в котле, где та сварилась заживо.

Когда твои замечательные предки построили себе Убежище, они решили, что им нужен особый способ защитить его от чужаков. Тогда я была еще маленькая и глупая. Они обманом выманили меня из мира духов, вложили в меня ключ и оставили здесь.

Карина развернула второй предмет. Цепочки головного украшения Мааме Коготки мелодично зазвякали в ее руке. Чем дольше она размышляла о том, каким образом древним завенджи удалось заставить демоницу исполнять роль хранительницы Доро-Лекке, тем сильнее болела у нее голова. Она никак не могла сопоставить чудовище, с которым она боролась, с ребенком, обманутым завенджи, – но то, что она не могла себе этого представить, не означало, что этого не было.

Послышались шаги. Карина уже хотела крикнуть, что хочет хоть немного побыть одна и чтобы ее оставили в покое, но это оказались Каракал, Афуа и Ифе. Они гурьбой ввалились в дверь Карининой комнаты.

– Радостно видеть, что у Великой Спасительницы Балото нашлась минутка и для нас, ее смиренных слуг. – Каракал плюхнулся на диван напротив нее. В его словах, хоть и ожидаемо ироничных, не было его обычной язвительности. Хотя Ифе обещал, что яд Мааме не даст никаких последствий, бывший Страж восстанавливался после него дольше и тяжелее, чем Карина и Афуа. Карина покачала головой из стороны в сторону – волосы до пят это, конечно, прекрасно, но шея от них ужасно уставала.

– А что я, по-твоему, должна была сделать – отказаться от украшения моей персоны ценными самоцветами? – Когда Каракал не отреагировал на ее шутку, она бросила на него обеспокоенный взгляд. – Как ты себя чувствуешь?

– Лучше. Ифе говорит, что к утру я уже достаточно окрепну для того, чтобы продолжить путь.

– Но в будущем тебе следует избегать ядовитых укусов демониц, – сказал Ифе. – Они отрицательно влияют на нервную систему, не говоря уже о мышечных спазмах и вреде для жизненно важных внутренних органов.

– Я понимаю, Ифе. Спасибо.

Ифе был единственным участником их маленькой группы, кто не понес никакого урона от встречи с Мааме Коготки. Глядя на него сейчас, Карина едва могла поверить в то, что этот худой паренек на самом деле сильный маг. Он не меньше нее заслуживал восхищения жителей Балото, потому что без него она сейчас была бы вареным мясом в котле.

– Когда ты собирался рассказать мне, что ты завенджи? – спросила она.

– Строго говоря, я тебе этого не рассказывал. Ты просто увидела, как я применяю магию. Ты ведь понимаешь, что это не одно и то же?

Она вспомнила о своем пробуждении после второго сна, в котором присутствовал Малик, и как Ифе почувствовал ее состояние, просто взяв ее за руку.

– Ты использовал свои силы на следующий день после того, как мы покинули Тиру.

– Так и есть. Тогда я узнал, что в пятилетнем возрасте ты сломала ключицу, что твоя левая стопа примерно на треть дюйма меньше правой, что у тебя намечается довольно длительная задержка месячных. Но не волнуйся, ты не беременна, – добавил он, взглянув на ее ошарашенное лицо. – Это из-за нервного напряжения. Про беременность я бы тебе сразу сказал.

По тому, каким будничным тоном Ифе сообщал Карине сведения о ее организме, было видно, что он не считает свои способности чем-то необычным.

– Почему ты никогда не говорил, что умеешь это делать? Я понимаю, зачем нужно скрывать это от обычных людей, но зачем таиться от других завенджи?

– Я знал, – вмешался Каракал.

– Я предполагала, – добавила Афуа.

Карина вздохнула.

– Хорошо. Почему ты мне не рассказал?

Ифе стал обрывать нитки с рукава своей куртки. Не глядя на нее, он сказал:

– Я не понимаю людей. Никогда не понимал. А они не понимают меня. В этом нет ничего страшного. Кое-что я улавливаю. Например, я знаю, как устроены истории. Истории создаются по схеме. В них есть начало, середина, конец. Все на своем месте, и все имеет смысл. Мне удалось привыкнуть к тому, что не все в жизни имеет смысл, однако другим людям не нравится то, чего они не понимают. Они не любят, когда ты можешь делать непонятные вещи или когда им кажется странным твой пол, или лицо, или еще что-нибудь, на что ты не можешь повлиять. Раньше я рассказывал людям о себе. Потом перестал.

Рожденный под знаком Луны завенджи неосознанно коснулся символа принадлежности к полу дулио на своей правой щеке. В землях Восточной Воды дулио были окружены почтением. Насколько же велико среди людей недоверие к магии, если Ифе, представителя уважаемого сословия, изгнали из дома, – тот факт, что он завенджи, оказался значимее всего остального.

Зная, что Ифе испытывает неловкость от прикосновений, Карина жестом выразила свое уважение.

– Большое спасибо тебе за все, что ты сделал.

– Вы пострадали из-за меня. Я мог бы вмешаться раньше, если бы не так боялся шатра.

– Ничего подобного. Без твоей помощи все мы сейчас были бы мертвы.

Ифе не ответил, но его тело видимо расслабилось. Афуа наклонилась и взяла со столика ключ от Доро-Лекке. Ее ладони зажглись слабым пурпурным светом – она исследовала предмет так, как это может сделать только принадлежащий к Сизигии Жизни завенджи.

– Поверить не могу, что мы в шаге от священного города, куда тысячу лет не ступала нога ни одного завенджи.

«И для этого нам потребовалось только убить живое и мыслящее существо, которое всего лишь пыталось защититься», – мрачно подумала Карина. Но ей не хотелось нарушать первый по-настоящему спокойный момент их путешествия, поэтому она просто спросила:

– Ты можешь через ключ увидеть место, где находится Убежище?

– Да, но смутно… Я вижу лес – хотя он и не такой густой, как джунгли. Холм, который спускается к болоту. Может быть, это там, где арквазийские джунгли переходят в предгорья Эшранских гор? Отсюда примерно неделя пути на северо-восток. Но сильнее всего ключ передает ощущение дома. Убежище – это его дом, и он хочет туда вернуться.

– Отправимся с утра, – заявила Карина.

– Твои многочисленные поклонники будут вне себя от горя, – сказал Каракал.

– Что ж, такова природа всегда ускользающей любви.

Афуа положила ключ и взяла в руки головное украшение Мааме. Крупный бриллиант, к оправе которого сходились мелкие серебряные цепочки, отбросил на ее лицо блики.

– Нам не обязательно беспокоиться о том, что кто-то, вероятно, займет место Мааме?

– Думаю, что не обязательно, – ответила Карина. – Из ее слов я поняла, что хранитель должен добровольно принять на себя эту обязанность, хотя его и можно обманом убедить в этом. Поэтому пока кто-то сам не согласится принять эту ношу, город останется без защиты.

Карина подумала, что сейчас с удовольствием подержала бы в руках уд баба. Она утопила бы свою тревогу в знакомом звучании аккордов. Но она уничтожила уд, как Мааме Коготки – как все, чего касалась.

Взгляд Каракала случайно упал на ее дрожащие руки. Он обернулся к Ифе и Афуа.

– Я слышал, тут неподалеку призрак ходит, наполовину обезьяна, наполовину свинья. Не хотите пойти поглядеть?

– А какая его половина – обезьяна, а какая – свинья? – спросил Ифе.

– Сам увидишь, если найдешь.

– О, интригующе. Афуа, пойдем.

Как только младшие члены их четверки скрылись за дверью, Каракал вскинул бровь со шрамом.

– Ладно, принцесса, в чем дело? Мы получили то, за чем сюда приехали. Чего ты киснешь, как будто кто-то стащил у тебя все орехи кола?

– Я не кисну!

– Так обычно и отвечают те, кто киснет.

Карина повертела ключ в руках и положила его обратно на столик. Как и всегда, он немедленно повернулся в сторону дома, защищая который погибла Мааме Коготки.

– Мааме была еще ребенком, когда завенджи заставили ее стать хранителем Доро-Лекке. Ребенком из мира духов, да, – но тем не менее ребенком. Всю жизнь меня учили, что мои предки были мудрыми и добрыми, но это жестокий поступок. Что это говорит обо мне? Ведь я их потомок.

Каракал молчал так долго, что Карина даже смутилась – ведь она поделилась с ним своими самыми сокровенными мыслями. Однако когда он наконец заговорил, в его голосе не было и следа обычной насмешливости.

– Когда ты становишься стражем, первое, чему тебя учат, – это послушание. Ты обязан выполнить любой приказ, даже самый жестокий. Но второе, что тебе вдалбливают в голову, – это история Гвардии Стражей. Долгие годы нас заставляли заучивать наизусть имена и подвиги Стражей прошлого. Мы знали историю Гвардии куда лучше истории собственных семей, откуда нас забрали чуть ли не младенцами. В нас закладывали беспрекословную веру в командиров, в людей, отдающих приказы, и с заклятием, связывающим нас вместе, это дает эффективность Стражей, делает их смертоносным оружием в руках властей.

Каракал посмотрел на принцессу, и в его зрачках промелькнуло отражение ужасов, которым он был свидетелем и которые для Стражей являлись работой.

– Но если цель не выдерживает проверки спокойными раздумьями и справедливыми вопросами, она не стоит того, чтобы ее преследовать. В нашей нынешней жизни невозможно однозначно разделить людей на героев и злодеев – точно так же этого нельзя было сделать и в прошлом. Ты права, что не принимаешь на веру оправданность деяний своих предков и подвергаешь сомнению то, чему тебя учили. Это значит, что, какой бы путь ты ни выбрала, ты сделаешь это потому, что сама убедилась в его правильности, а не потому, что кто-то решил, что так лучше для тебя.

К горлу Карины подкатил комок, и она, не успев остановиться, сказала Каракалу то, чего еще никому не говорила:

– Иногда я сомневаюсь в том, что боги существуют. Все о них так много говорят, – а Афуа общается с ними напрямую, – но я молюсь, молюсь и ничего не чувствую. Что, если все плохое, что все время случается со мной и близкими мне людьми, происходит потому, что они знают, что в глубине души я в них не верю?

– Тогда ты либо гораздо сильнее, чем мы все думали, либо боги гораздо слабее, чем принято считать, раз неверие одной-единственной девушки способно принести столько разрушений.

Суждения Каракала сильно отличались от объяснений жриц, обучавших Карину богословию, но его простые слова втекали в ее истерзанную душу, словно бальзам. Напоминание о том, что она всего лишь одна из миллиардов людей, рождавшихся и умиравших во вселенной, освобождало. Задача по исправлению этого сложного, прекрасного и жестокого мира не должна лежать только на ее плечах.

Если только Фариду не удастся заполучить ее для Обряда Обновления.

Карина прерывисто вздохнула. Была еще одна вещь, о которой она хотела спросить бывшего Стража, пока воздух меж ними не потерял напряжения.

– Когда ты десять лет назад дезертировал из Гвардии Стражей, как тебе удалось разорвать заклятие? Я знала еще одного Стража, который преуспел в этом, но ей для этого потребовалось содействие Афуы. – Старшина Хамиду освободилась от заклятия меньше чем за день до того, как погибла, помогая Карине сбежать из Зирана. Еще одна причина довести поиски Доро-Лекке до конца – нельзя допустить, чтобы ее жертва оказалась напрасной.

Тело Каракала напряглось – Карине на секунду показалось, что он закроется от нее. Но затем он шумно вздохнул и потер лоб.

– Десять лет назад мой взвод отправили патрулировать внешний периметр Ксар-Алахари. Мы уже где-то час курсировали по вверенному нам участку стены, когда вдруг по воздуху пронеслась эта… сила. Мне показалось, будто в один миг все мои кости сгорели и были заменены новыми. Никто, кроме меня, ничего такого не почувствовал, и я мог бы забыть об этом происшествии, однако позже я понял, что именно в этот момент что-то во мне изменилось.

Голос Каракала дрогнул, и Карина, протянув руку, коснулась тыльной стороны его ладони. Уголок его рта дернулся.

– Заклятие верности не просто заставляет тебя выполнять приказы старших по званию. Оно заставляет тебя хотеть их выполнять. Невозможно противиться тому, чего ты сам хочешь. Но в тот день у меня как будто пелена с глаз спала. Я ясно увидел все жестокости, которые мы творили.

Каракал закрыл глаза ладонью, но продолжал говорить.

– Несколько месяцев я пытался не обращать на это внимания. Меня забрали у матери во младенчестве, и Стражи были моей единственной семьей. Я даже представить себе не мог существование вне Гвардии Стражей. Но затем однажды нам приказали схватить человека, подозревавшегося в шпионской деятельности против Зирана. Нам было сказано доставить его живым, но убить всех свидетелей этой операции. К несчастью, один старик случайно увидел, как мы его вели, и…

Каракал с горечью вздохнул.

– В тот вечер я бежал из Гвардии – и в бегах до сих пор.

Карина видела, что после своих признаний Каракал обессилел и стоило бы оставить его в покое, но ей нужно было узнать еще одно:

– Ты помнишь, что это был за день, когда ты почувствовал ту силу, которая разрушила заклятие?

– Это невозможно забыть. Это был день… когда погиб царь – твой отец.

Взгляд Каракала остановился. Глядя на него, Карина понимала, что в его голове складывались воедино части головоломки. Дрожащим голосом она рассказала ему, что на самом деле произошло в ту ночь, когда Зиран потерял царя и старшую принцессу. Когда она закончила, бывший Страж посмотрел на нее так, будто видел впервые.

– Это была ты. Ты вызвала бурю… и разрушила заклятие верности, – прошептал он.

– Похоже на то. Но это получилось случайно – как и все, что со мной происходит. – Она принимала как должное восхищение жителей Балото, но оно ничего не задевало в ее душе, неискренность же между ней и Каракалом ей претила – за время путешествия она привязалась к насмешливому наемнику и не хотела, чтобы он попал в ловушку ложного почтения к ней или, словно придворные в былые времена, ограничивался притворной лестью. – Но почему из всего твоего взвода моя магия повлияла только на тебя?

– Я был среди них единственным, кто принадлежал к Сизигии Ветра. Наверное, поэтому твоя магия подействовала на меня сильнее, чем на остальных.

Карине никогда не нравилась концепция судьбы – что человек движется по предначертанному ему пути, который нельзя изменить, как бы он ни старался. Но все же что-то внутри нее сжималось, когда она думала о своем непреднамеренном влиянии на жизненный путь Каракала. Одним и тем же действием она погубила отца и сестру и освободила его. Естественно, это никак не оправдывало того, что она сотворила в ту ночь, и никак не отменяло всех последствий, но давало Карине маленькую надежду на то, что, возможно, она может привнести в этот мир хотя бы немного добра – не из-за того, что она принцесса и наследница тысячелетней династии, а просто в результате ее личного доброго поступка.

– Один – последний – вопрос. Иссам тоже Страж? – спросила она.

Каракал взвился, словно отпущенная пружина.

– Откуда ты знаешь это имя?

– Ты все время повторял его, когда был парализован ядом Мааме. Вы были близки?

Каракал посмотрел мимо Карины на стену, и, когда заговорил, обращался он тоже как бы не к ней.

– Да, мы были в одном взводе. С самого начала мы стали друг для друга семьей. Он был… Иссам был… для меня всем.

Таково свойство горя: не имеет значения, сколько времени прошло с момента потери, – от любого напоминания рана вновь открывается и кровоточит так же, как в первый день.

– Пусть Великая Мать проведет его дух в Чертог со многими звездами, – прошептала Карина. Возможно, она проявляла непоследовательность, произнеся молитву сразу после признания в слабости своей веры, но она не представляла, что еще сказать.

Каракал рассмеялся.

– О, этот стервец отнюдь не мертв. Вполне вероятно, что за прошедшие годы он вырос в звании и не вспоминает обо мне. Хотя не проходит и дня, чтобы о нем не подумал я.

Смех исчез из его голоса.

– Я не жалею, что ушел из Стражей, но жалею, что ушел от него. Если когда-нибудь встретишь человека, который будет для тебя так же естественен, как дыхание, не бросай его. Потому что если ты это сделаешь, то каждый следующий миг своей жизни будешь чувствовать себя так, будто тебе не хватает воздуха.

Долгое время они сидели молча, затем бывший Страж поднялся с дивана и, извинившись, отправился на поиски младших членов их четверки. Карине еще не хотелось спать, но сил принимать посетителей у нее тоже не было, поэтому она велела охранникам никого не впускать и свернулась калачиком на кровати. Слова Каракала бежали по кругу у нее в голове, словно жеребец на длинной привязи.

Он был для меня всем.

Его признание было таким простым, таким… прямым. Карина не понимала, как это – любить человека настолько полно и глубоко, не испытывая ни колебаний, ни сомнений. Она ни к кому не чувствовала ничего подобного. Она даже не была уверена, что способна на это.

Так как принцессы не выходят замуж по любви, Карине не пришлось бы выбирать, кому отдать сердце, и она никогда особенно не задумывалась о том, с каким человеком хотела бы провести свою жизнь. Было значительно проще завязывать интрижки со знакомыми юношами знатных фамилий и бросать их, пока отношения не переросли во что-нибудь серьезное. Именно поэтому она порвала с Тунде, когда он попытался развить их связь в нечто большее, чем физическое удовлетворение.

И все-таки сейчас, лежа на кровати под ласковыми неяркими лучами заходящего солнца, Карина чувствовала, что какая-то маленькая часть ее души, на которую она никогда не обращала внимания, хочет обнимать и греться в объятиях, желает глубинной близости с другим человеком, что эта часть души стремится именно к тому, от чего сама Карина так долго убегала.

Она не знала, что произойдет с ней завтра, когда они утром выедут из Балото. Она не знала, что случится, когда они доберутся до Убежища, или что она предпримет, когда наконец получит силу, ради которой совершает этот путь.

Она знала только, что хотя сейчас ее окружают люди, превозносящие ее на все лады, но в абсолютно беспомощном состоянии ее видел только один юноша. В последние три дня она видела Малика во сне каждую ночь, и, хвала Великой Матери, сам он в этих снах не присутствовал, потому что от них она просыпалась вся в поту, сгорая от нестерпимого желания, которое, как бы она ни старалась, не могли удовлетворить ее собственные прикосновения.

Теперь Карина понимала, что те чувства, которые она, как она полагала, испытывала к нему во время Солнцестоя, диктовались горем и неуплаченным долгом ее праматери его праматери. Мысль о том, что это судьба сводит их, заставляла Карину отстраняться от него просто в пику этим силам.

Но получилось так, что ее попытки избегать Малика лишь упрочили их глубинную связь. Судьба все равно взяла свое. Как сказал Каракал, все, чему суждено произойти, должно случиться потому, что этого хочет именно она, сама, а не потому, что это было бы желательно кому-либо еще, пусть даже этот кто-то руководствовался бы самыми высокими соображениями.

И сейчас Карина хотела Малика.

Поэтому, когда солнце зашло, Карина забралась под одеяло, закрыла глаза и, засыпая, позвала его в свой сон.

23. Малик

Малик не сказал Фариду о том, что он обнаружил в некрополе.

Не потому, что думал, будто наставник его не поймет. Вероятно, Фарид мог бы даже разобраться во всем сам, если бы спустился в город мертвых и собрал все части истории воедино.

А потому, что жизненные решения его праматери, вынужденной выживать рядом с фараоном, словно раскололи его надвое.

Одна его половина желала, чтобы наводнение прокатилось по улицам Зирана и смело́ все, что было построено теми, кто допустил эту несправедливость. Не только в отношении Кхену, но и в отношении остальных теней, которые, как теперь понимал Малик, были всеми его предками-улраджи, следовавшими за ним в надежде, что он отомстит за все, что было у них отнято.

Другая его часть преисполнилась глубоким, неизбывным стыдом. Ему мешала вздохнуть давившая на грудь тяжесть грехов фараонов – не только того, которого знали Баия и Кхену, но всех фараонов всех династий, тысячелетиями правивших в Сонанде. Он даже не знал, по какой линии он был их потомком. Может быть, по отцовской? Было ли именно это истоком злобы, которую его отец умел выражать только в насилии по отношению к близким?

Малик не знал, и, по правде говоря, это не имело никакого значения – по отцу ли, по матери, но это было его наследие, с которым ему теперь придется как-то жить.

Лжец. Убийца. Палач. Монстр.

Именно поэтому Малик взял с Яемы обещание сохранить в тайне то, что они видели в некрополе, и поэтому, когда они наконец выбрались на поверхность, солгал Фариду и сестрам, что скипетра в городе мертвых не было. Фарид не скрыл своего разочарования, но сделать ничего не мог и просто велел Малику продолжить поиски.

Чем Малик с Яемой и занялись. Каждый день по многу часов они рылись в древних манускриптах, пытаясь найти в них упоминания о флейте. Малик был благодарен Яеме за компанию, ведь Лейлу и Надю он видел нечасто – они обе занимались, под руководством Ханане, уходом за пострадавшими при землетрясении людьми. Но даже если бы они были сейчас вместе, он бы не знал, что им сказать. Лучше уж он будет в одиночку нести груз нового знания об их прошлом.

Лжец. Убийца. Палач. Монстр.

В эти дни он разговаривал почти исключительно с Яемой, и она оказалась прекрасной собеседницей. Он по-прежнему ловил на себе ее долгие взгляды, у нее по-прежнему начинали блестеть глаза, когда ее ладонь дольше необходимого задерживалась на его руке. Но он не реагировал на ее авансы, поскольку не заслуживал ее внимания – его кровь несла в себе столько зла, что о нормальных человеческих взаимоотношениях с девушкой он мог только мечтать.

Шли дни. Малик просыпался, ел, сидел в библиотеке, шел спать. На следующий день все повторялось. Он улыбался и разговаривал, внешне выглядел как обычно. Никто из окружающих не говорил ему, что он изменился.

Но внутри у него не было ничего. Ни тревоги. Ни страха.

Ничего.

А затем, вечером третьего дня после землетрясения – дня Ветра, – что-то все-таки появилось: уже знакомое тянущее ощущение в груди, пришедшее откуда-то издалека.

От Карины.

Когда оно возникло, Малик уже лежал в постели и рассеянно перелистывал страницы книги. В прошлый раз ее зов звучал как отчаянная мольба о помощи, но в этот раз он был ненавязчивым, почти нежным. Это была просьба, которую Малик мог принять или отклонить по своему усмотрению.

Если бы в ее зове слышались властные нотки, Малик не ответил бы на него. Но ему был предоставлен выбор – а этого ему так не хватало в его теперешней эмоциональной агонии, где он не контролировал ровным счетом ничего.

Поэтому, несмотря на то, что его разум онемел и отказывался хоть как-то функционировать, он проследовал вдоль нити нкра навстречу Карине.

– Что с тобой случилось? – Карина протянула руку, словно бы затем, чтобы коснуться его лица, но не завершила движения и опустила ее.

Они стояли друг напротив друга. Тишину нарушал только ровный шум джунглей. Они снова оказались рядом с деревней Баии и Кхену, хотя ни той, ни другой не было видно. В высокой, колышущейся от ветра траве зажигались светлячки. В отдалении, под пологом крон деревьев, кричали мартышки.

Малик представил, как он сейчас выглядит: серый, осунувшийся, вся кожа в синяках разной степени зрелости.

– Ничего, – соврал он.

– Судя по твоему виду, этого не скажешь. – Карина сжала кулаки. – Это Совет? Они наконец выяснили, что ты улраджи.

Он совсем забыл, что Карина ничего не знала о его договоренности с Фаридом и о том, что он фактически живет в ее доме. В надежде сместить фокус ее внимания, он спросил:

– А что случилось с тобой?

Со дня схватки с Мааме Коготки прошло очень мало времени, но волосы Карины выросли до невероятной длины. Они были заплетены в мелкие косички, которые вплетались в гигантскую косу, достававшую ей почти до щиколоток. Но это было не единственное изменение в ней – на ее лице появилось какое-то ранее незнакомое ему напряжение, а вокруг глаз образовались черные круги, точно такие же, как и у него самого.

– Я скажу тебе, что со мной случилось, если ты скажешь мне, что случилось с тобой, – сказала она. Она сделала шаг к нему. – Пожалуйста, Малик, говори со мной. Что не так?

Приближается конец света, и я не понимаю, что мне делать. Я выяснил, что в основе моей магии лежит зло, что она происходит из темного, кровавого источника. Я нашел скипетр, и если я не отдам его Фариду, мы все можем умереть, но, если я отдам его, ты точно погибнешь.

– Все хорошо.

– Разве ты не понимаешь, что наша магическая связь работает в обе стороны? Я не могу прочесть твоих мыслей, но я чувствую твое эмоциональное состояние. Ты не можешь притвориться, что с тобой все хорошо. Со мной это не пройдет.

В ее голосе слышалась неподдельная нежность, и Малик потерял волю к сопротивлению.

– Почему ты так добра ко мне? – выдавил он. – Ты видела, что произошло между нашими предками. Ты знаешь, кто я и кто ты. Наша магическая связь, случай у Мааме Коготки не могут этого изменить. Я пытался тебя убить! Ты меня ненавидишь!

Малик хотел, чтобы она на него наорала. Он хотел, чтобы она выплеснула на него свою ярость. Он не заслуживал ее доброго отношения и – после всего, что он сотворил с Деделе, и из-за того, что он узнал о своем происхождении, – не в силах был притвориться, что заслуживает.

– Я не чувствую к тебе ненависти.

– А следовало бы!

– Из-за чего? Из-за того, что случилось тысячу лет назад? Из-за войны, которую мы не развязывали и в которой не участвовали? – Каринины янтарные глаза вспыхнули. – Мне следовало бы ненавидеть тебя за то, что ты пытался меня убить. Тебе следовало бы ненавидеть меня за то, что Зиран сделал с Эшрой. Мне следовало бы ненавидеть тебя за то, что Улраджи Тель-Ра сделали с моими предками. Тебе следовало бы ненавидеть меня за то, как Баия поступила с Кхену, – разве ты не видишь, что это история без конца. Око за око, зуб за зуб, кровь за кровь. Мне все это осточертело. Осточертело – и все тут.

Карина обхватила себя руками.

– Там, в кухне Мааме Коготки, я бы погибла, если бы ты не заставил меня встать на ноги. После этого случая я кое-что поняла. Я отказываюсь продолжать этот бесконечный цикл взаимной мести. Этот конфликт начали не мы, и мы участвуем в нем по инерции, потому что так повелось исстари. Я не простила тебя за Храм Солнца. Но во мне нет ненависти к тебе.

Она взглянула ему в глаза, и Малик вдруг забыл, как дышать.

– Когда я оказалась в смертельной опасности, ты пришел мне на помощь. Позволь теперь мне помочь тебе. Скажи, что случилось.

Малик с трудом вздохнул. Он сел на землю и обхватил колени руками.

– Кажется, я разваливаюсь. – Та его часть, что говорила голосом Фарида, предупредила его, чтобы он не рассказывал Карине лишнего, но он больше не мог терпеть напряжение, стискивавшее его грудь. – Все во мне поднимается против того, чем я занимаюсь, против того, каким меня хочет видеть мир. Я смотрю в зеркало и не узнаю того, кто в нем отражается, – и не могу от него убежать.

Карина опустилась рядом с ним.

– Я сейчас до тебя дотронусь, – сказала она так, будто уговаривала птенца сесть на ее ладонь. – Можно?

Он едва заметно кивнул. Карина обняла его и притянула его голову к своему плечу. Она стала осторожно гладить его по спине, и для Малика все вокруг будто исчезло, он чувствовал лишь ее прикосновения.

– Все в порядке, – проговорила она, когда он не смог удержать всхлипываний, от которых содрогалось все его тело. – Я с тобой.

Малик не понял, сколько они так сидели – несколько минут или часов. Смятение в его голове никуда не исчезло, но присутствие Карины словно возвращало его от пугающей бездны, которая с каждым днем оказывалась к нему все ближе, к нему самому.

– Что бы тебе помогло сейчас лучше, – спросила она, когда он затих, – утешение или совет?

– Со-совет, – ответил он, потому что Карина уже дала ему больше утешения, чем, вероятно, сама осознавала.

– Знаешь, что я обычно делала, когда в дворцовой рутине теряла ощущение того, кто я есть на самом деле? Хочешь честный, а не формальный ответ, какой можно было бы ожидать от принцессы?

– Что ты делала?

Она отстранилась и серьезно поглядела на него.

– Отправлялась с кем-нибудь в постель.

Малик совершенно не был готов к такому ответу. Он вытаращил глаза и в попытке что-либо сказать выдал лишь несколько звуков. Карина рассмеялась.

– Не постоянно, конечно, – у кого на это столько сил? Но с самого моего рождения меня учили, что я не более чем еще одна нить в гобелене истории моей семьи. Я обязана была целиком отдаваться той задаче, которую не выбирала и о которой не просила…

Карина откинулась назад, опираясь на локти, и вгляделась в легкие облака, бегущие по небу.

– Но в моменты физической близости ничто не имеет значения, кроме тебя самой и того человека, с которым ты делишь ложе. Для меня это стало той частью жизни, которая принадлежит только мне. Мы ведь не очень много вещей в жизни по-настоящему контролируем. Но твое тело и то, кому ты разрешаешь его касаться, – это только твое дело. Поэтому совет мой таков: когда мир пытается разорвать тебя на миллион частей, найди ту вещь, которую ты искренне считаешь своей, и держись за нее изо всех сил.

Часть его жизни, которую никто, кроме него, не может контролировать… Кажется, у Малика такой не было. Но, возможно, еще не поздно ее найти.

– Спасибо, – сказал он – потому что мучившее его ужасное чувство немного поблекло. Оно никогда не уходило насовсем, но ему показалось, будто впервые за очень долгое время он смог нормально вздохнуть.

Карина приняла ту же позу, что и Малик, – сидя на земле, обхватила руками колени – и смотрела на него.

– Спасибо, что не назвал меня похотливой блудницей.

– А что, тебя так называли?

– Еще и похлеще.

– Ужасно.

Она пожала плечами.

– Я привыкла.

Малик со стыдом вспомнил, что, даже ни разу не видев Карины, он раньше принимал на веру все слухи, что разносили о ней злые языки. Люди годами высмеивали принцессу, создавая ее карикатурный образ, не имевший ничего общего с девушкой, сидевшей рядом с ним.

– Это не значит, что это правильно.

Теперь, когда Малик не был поглощен своими мыслями, ему стало очень нелегко не обращать внимания на то, как близко к нему находилась Карина. Он заметил, что у нее, как и у Ханане, есть веснушки – только на плечах, а не на лице. Его вдруг охватило сильное желание провести по ним ладонью, и, чтобы не поддаться ему, он изо всех сил вцепился в колени.

Он не понимал, что смотрит на нее во все глаза, пока Карина не улыбнулась и не сказала:

– Если будешь продолжать так пялиться, придется выкупать невесту.

Малик так долго старался не замечать желаний собственного тела, что сейчас понятия не имел, что ему делать с тем жаром, что разливался по его жилам. Он выпалил:

– Прости, просто ты так изменилась из-за волос.

Лицо Карины вытянулось, и Малик мысленно отвесил себе подзатыльник.

– Не в худшую сторону, конечно! Они милые! И ты сама милая!

Помоги ему Великая Мать, лучше бы саранча его живьем съела. Когда Малик что-либо рассказывал или плел иллюзию, он никогда не испытывал недостатка в словах, но рядом с Кариной он терял свой дар, будто связь между его мозгом и ртом исчезла, и в результате получался невнятный лепет.

Карина вскинула бровь.

– Всего лишь милая? Ты точно не хотел сказать великолепная? Потрясающая? Божественно прекрасная?

Можно было бы принять ее подтрунивание над ним за тщеславие, но Малик сразу понял, что она просто хочет помочь ему расслабиться. Малик испытал невыразимую благодарность к этой девушке. Он подхватил ее тон и ответил с убийственно серьезным видом:

– Карина, ты сияешь так, что загадка, почему детеныши морских черепах ползут по направлению к луне, а не к тебе.

Она рассмеялась – для Малика ее смех был как теплый солнечный луч.

– Ну, хвала богам, кто-то наконец заметил. Спасибо. Я знаю, что я милая, но услышать это приятно. – Она пропустила несколько косичек сквозь пальцы. – Терпеть их не могу.

– Почему?

– Я никогда не носила длинных волос, в отличие от матери и сестры. Люди будут смотреть на меня и видеть их. Тем бо́льшим будет их разочарование, когда они поймут, что даже с такими волосами перед ними всего лишь… я.

– Всего лишь тебя оказалось достаточно для того, чтобы победить Мааме Коготки, – сказал он. – Всего лишь ты – это очень много, невероятно много. И я бы не хотел оказаться тем глупцом, который не поймет этого.

Карина взглянула на него, и ее янтарные глаза потемнели, от чего сердце Малика забилось чаще.

– Я тебя не понимаю, – пробормотала она. – То ты вдруг пытаешься меня убить, то вдруг рассыпаешься в комплиментах. Чего ты хочешь, Малик?

Малик был так зачарован, что не смел отодвинуться, и так испуган, что не смел приблизиться. Карина протянула к нему руки, но не коснулась. Он увидел в ее львиных глазах желание, и у него внезапно пересохло во рту.

– Я спрашиваю не о том, чего тебе, по твоему мнению, следует хотеть, или чего тебе велели хотеть. Чего ты сам хочешь?

Не успев обдумать свои действия, Малик схватил ее руку и поцеловал в ладонь.

– Я хочу быть твоим другом, – прошептал он. Удивительно, но сейчас, открывая Карине свою уязвимую, страдающую часть, Малик был испуган больше, чем когда она приставила клинок к его горлу. – Хочу забыть. Хотя бы только на сегодняшнюю ночь, обо всем и обо всех… Я хочу, чтобы ты помогла мне в этом.

Удар сердца.

Еще один.

И тут она нежно коснулась его подбородка, провела большим пальцем по щеке.

Он не выдержал и отпрянул.

– Не нравится?

Он энергично затряс головой.

– Нет. Я просто… – Как ей объяснить, что к нему вообще мало кто прикасался, к тому же так нежно?

Но он больше не хотел быть тем, кто убегает и прячется, когда хочет большего.

Как до этого сказала Карина, хотя в жизни мало вещей, которые зависят только от него, это он может контролировать.

– …не привык, чтобы меня так трогали.

– Если хочешь, я перестану.

Он прижался лбом к ее лбу.

– Нет.

Дыши. Он дышал.

Будь сейчас. Он по-настоящему оставался в своем теле впервые за долгое-долгое время, каждый дюйм его тела оживал под прикосновениями Карины. Она провела пальцами от его подбородка к вискам, – казалось, они оставляли у него под кожей огненный след. Потом мягко прижала большой палец к его нижней губе.

Будь здесь. Он был здесь, и она была здесь. И ничего, кроме этого, не существовало.

Но он оставался собой и не смог не напрячься, когда она обхватила ладонями его лицо. Она остановилась так надолго, что он открыл глаза. Как только он это сделал, Карина скорчила ему рожу. Несмотря на натянутые нервы, он засмеялся, и она ухмыльнулась в ответ:

– Ты улыбнулся.

И поцеловала его.

Жар, полыхавший в нем, словно распустился, когда Карина углубила поцелуй. Малик взялся за нити жемчуга, обернутые вокруг ее талии, и притянул ее к себе. Ее бедра прижались к его. Она тихонько охнула, когда они упали в траву – он спиной на землю, ее руки в его волосах. Их магия носилась в воздухе и словно бы воспламеняла все, что их окружало: цветы, деревья, реку и небо.

Малик оставил дорожку поцелуев от подбородка к уху Карины, и она застонала. Его рука снова нашла ее поясные нити, и в его сознании промелькнуло старое суеверие, что только супруг женщины может к ним прикасаться. Карина прижалась к нему бедрами, и Малик подумал, что если они сейчас не остановятся, то позже уже не смогут. Он и боялся и жаждал узнать, что произойдет во втором случае.

Но его разум наконец угнался за его действиями, и он отчетливо ощутил все углы, все нескладности своего тела. В голове возникли голоса и принялись нашептывать, что он настоящий урод, что он не должен касаться этой девушки – или любой другой, если уж на то пошло.

– П-подожди, – пробормотал он, и Карина немедленно убрала руки.

– Ты не обязан делать то, чего не хочешь, – тихо сказала она. Малик хотел бы объяснить, что дело не в том, что он ее не желает, – потому что он желал ее с такой силой, что у него болело все тело, – а в том, что он физически не может с ней быть, по крайней мере в настоящую минуту, когда его ум так нападает на него. Удерживавшие его голоса находились в поле его рассудка, но от этого они не переставали влиять на реальность.

– Нет, я просто… давай мы пока останемся выше пояса? – Малику было стыдно даже произносить такое. Его всегда убеждали в том, что настоящий мужчина должен быть готов взять женщину в любой момент. Его ровесники в деревне хвастались своими победами уже не один год, а он до сих пор обливался холодным потом только от мысли о том, чтобы взять девушку за руку.

Но Карина кивнула, и в ее взгляде не было и намека на жалость к мужчине, неспособному перешагнуть черту – даже во сне.

– Хочешь, чтобы я отодвинулась?

Он сел, но не выпустил ее из рук.

– Нет, так хорошо.

Она обвила руки вокруг его шеи и прижалась лбом к его лбу. Он почувствовал, как стучит ее сердце.

– Малик, я так многого о тебе не знаю.

– Что ты хочешь узнать?

– Все. Расскажи мне все.

Малик провел пальцем по шраму на ее груди, которым он ее наградил, – он слегка выглядывал из-за выреза ее платья и был зеркальным отражением его собственного шрама.

– Поцелуй меня еще раз, и я расскажу.

Карина так и сделала. Поцелуй был долгим и томным – будто у них впереди было все время мира. Как она и обещала, ее руки не спускались ниже его пояса. Когда они оторвались друг от друга, он сказал:

– Мне семнадцать лет. Мой день рождения приходится на третий месяц сезона затишья.

– Я на пять месяцев старше тебя. Тебе следует меня слушаться.

– Обычно старшие с младшими так не обнимаются.

– Я – счастливое исключение. – Она поцеловала его в лоб. – Продолжай.

– У меня аллергия на арахис, и меня любят собаки, хотя я их боюсь.

Постепенно спускаясь вниз, она целовала его шею, пока не добралась до выемки над самым плечом. Тут она укусила его, довольно сильно – Малик подозревал, что утром он обнаружит там следы от ее зубов. Он резко вздохнул.

Карина засмеялась.

– Плохая идея.

– Это точно.

– Я не испытываю к тебе ненависти, но я тебе не доверяю.

– Я и сам себе не доверяю.

Но Малик не хотел сейчас об этом думать – ни об этом, ни обо всех других жутких вещах, ожидавших его при пробуждении. Он зацепил пальцем ее ожерелье, притянул ее к себе и целовал, целовал, пока перестал быть способен думать о чем-то еще.

Пробудившись утром, Малик чувствовал себя так, будто его выкупали в золоте. Благодаря их с Кариной магической связи его тело помнило ее прикосновения. Он как будто на самом деле был с ней.

Малику понравилось не только целоваться с Кариной. Не в меньшей, а может быть, и в большей степени ему понравилось с ней разговаривать. Чем больше милых, часто парадоксальных особенностей ее характера он узнавал, тем больше ему хотелось быть с ней рядом.

Он надеялся, что никто не заметил произошедшей в нем перемены, но он недооценил острый глаз своей старшей сестры.

– Бурная ночка выдалась? – сказала Лейла, покосившись на кровоподтек на шее Малика. Он инстинктивно прикрыл его рукой и склонился над своим простым завтраком, состоявшим из томатного рагу, хлеба и оливок.

– Э… да.

Лейла прищурилась.

– С той студенткой, с которой ты в последнее время не расстаешься?

– Что? Нет! – поспешил откреститься он. Хотя его особо не беспокоило, что окружающие могут подумать, будто между ним и Яемой что-то есть. Он с полным основанием мог назвать ее своим единственным другом, – может быть, не настолько близким, каким стал для Малика в свое время Тунде, но тем не менее. Живя в Обуре, он и мечтать не мог, что кто-то вроде Яемы будет готов уделять ему время и тем более испытает к нему привязанность.

Но, несмотря на все это, она не Карина.

– Где Надя? – спросил он.

– Завтракает с Ханане. Она позвала нас обеих, но я не хотела, чтобы ты завтракал один. Да и мне кажется, Надя более открыта и расслаблена рядом с ней без нас.

Сердце Малика сжалось от ревности, и он мысленно отругал себя за это. Радоваться надо, что Надя с кем-то разговаривает, пусть этот человек и не он сам.

Малику одновременно хотелось оставить воспоминания о прошлой ночи только себе, чтобы возвращаться к ним в тяжелые моменты жизни, и воспарить оттого, что он произнес:

– Я опять виделся с Кариной во сне.

Сестра вскинула брови.

– Разве Фарид не велел тебе больше этого не делать?

– Велел.

Фарид много чего велел, но после слов Карины о выходе из цикла насилия, который запустили их предки, Малик посмотрел на распоряжения своего наставника под другим углом. Фарид настаивал на единственном способе разрешить ситуацию, но что, если он не прав? Что, если можно умилостивить богов без жертвоприношения, а Фарид настолько запутался во взаимоотношениях с царской семьей, что этого не видит?

– Я не говорил об этом раньше, но я нашел скипетр в некрополе. – Он по-прежнему не был готов поделиться тем, что еще там узнал. Пока нет. – Сначала я не рассказал об этом, потому что боялся, но теперь… теперь я просто не отдам его ему.

Малик ожидал, что Лейла скажет, что это плохая идея. Та Лейла, с которой он вырос, перечислила бы десяток причин, почему он не должен так поступать, быстрее, чем он успел бы еще хоть что-нибудь произнести.

Но сестра только молча смотрела на него.

– Без скипетра он не сможет провести Обряд Обновления. Бедствия будут множиться, и в конце концов Сонанде окажется стерт с лица земли.

Они одновременно глянули на окно – над городом ползли черные грозовые тучи, в редких просветах между ними небо зияло красным, словно незаживающая рана. Малик бессознательно дотронулся до Отметины – ему трудно было поверить, что спасение мира частично зависит от того, что скрыто прямо в его коже.

– Карина нашла ключ от города завенджи, – сказал Малик. – Пройдет несколько дней, и она обретет силу богов, как Баия тысячу лет назад. Тогда она сможет положить конец бедствиям, и Обряд Обновления совершать не придется. Это возможность все исправить, никого при этом не убивая.

– Предположим, план Карины сработает. А что будет с престолом? Не представляю, как Фарид и Карина могли бы договориться друг с другом.

– Но кое-кто их по-прежнему связывает – Ханане. Очевидно, что Фарид и Карина не станут снова друзьями, но если кто и может убедить их не враждовать, то это Ханане.

По Лейле было видно, что довод Малика ее не убедил, и он не знал, как объяснить ей, почему этот вопрос его так волнует. Чувство долга по отношению к Фариду и привязанность к Карине тянули его в разные стороны. Если существует хотя бы слабый шанс свести эти две противоположно направленные силы, он обязан им воспользоваться.

– Ты мне доверяешь? – Взгляд Малика упал на ее искривленный нос – отец сломал его, когда она пыталась закрыть Малика от его ударов. Ее обычно сжатые губы слегка расслабились.

– Да, – сказала Лейла, и это слово легло на его сердце словно бальзам. – Я знаю, что ты стараешься поступать как лучше. Какой бы вариант действий ты ни выбрал, я тебя поддержу. Но, ради Патуо, надень рубашку с воротником повыше.

Их разговор был прерван негромким смешком.

– Вы с сестрой уже встали и увлечены беседой. Это прекрасно.

Услышав голос Фарида, Малик вскочил на ноги. Скипетр огнем горел у него под кожей.

– Доброе утро! Вы меня вызывали, а я пропустил?

Бывший дворцовый камергер стоял в дверях комнаты. Он выглядел великолепно в своем черном с золотом кафтане. На лице – никаких признаков усталости, хотя он занимался государственными делами с раннего утра до поздней ночи.

– Из-за всех происшествий мы совсем забросили наши занятия. Исправим это.

Надо успокоиться. Фарид никак не мог узнать о скипетре или о его ночи с Кариной. Малик ощутил тревогу, но, взглядом попрощавшись с Лейлой, вслед за наставником вышел из комнаты.

Весь дворец был подчинен развернутой Ханане работе. Слуги разносили поднятые из кухонь ящики с едой, а стражники распределяли новоприбывших людей по помещениям. «Интересно, Фарид расстроился, что сегодня Ханане не пригласила его с ней позавтракать?» – подумал Малик. Но он знал, что лучше такого не спрашивать. Они молча шли по дворцовым коридорам, пока не добрались до зала для поединков, где Малик уже побывал в день Церемонии Очищения. Сердце Малика упало – в центре арены стояло шестеро Стражей.

– Зачем они здесь? – с беспокойством спросил он.

– Ты не знал, что вчера вечером Ханане приняла участие во встрече Совета и объявила, что в ближайшее время намерена повенчаться на царство?

Малик с трудом сглотнул. Он этого не знал.

Фарид продолжал:

– Она считает, что ее официальное вступление на престол поднимет дух народа и устранит разногласия зиранской элиты. Она желает, чтобы через неделю все было готово к церемонии.

С государственной точки зрения решение Ханане имело смысл. Приняв титул монарха, пусть даже в спешке, она продемонстрирует силу. Это покажет ее врагам, что во главе Зирана стоит Ханане, что бы они ни возомнили после ее воскрешения.

Но как только она официально примет монаршую власть, титул султанши перейдет от Карины к ней. Естественно, приносить в жертву Ханане не будут, следовательно, об Обряде Обновления можно забыть. Получается, единственным способом остановить бедствия станет Каринин план найти город завенджи, при том что еще неизвестно, сработает он или нет.

– Это усложняет дело, – слабым голосом проговорил Малик.

– Совершенно верно. Я спланировал все наши шаги, но кто-то смешал мои планы, вкладывая в голову принцессы мысли, которые вообще не должны были бы ее заботить. Теперь по залам Ксар-Алахари бродят нищие. У Ханане благие цели, но из-за ее действий все мы можем погибнуть.

– Она хочет как можно скорее принять официальный титул султанши, потому что не знает нюансов Обряда Обновления. Может быть, она передумает, если мы расскажем ей правду?

– Учитывая, с какой неохотой Ханане согласилась послать отряд за Кариной, как, ты думаешь, она воспримет известие о том, что Карина останется в живых, если Ханане станет царицей?

Да, Ханане сразу потребует, чтобы ее саму принесли в жертву, а Фарид никогда на такое не пойдет. Откуда-то у Малика брались силы противоречить наставнику. Он сказал:

– Она просто поступает так, как ее с детства учили. И я думаю, она была очень одинока, пока…

– Она не одинока. У нее есть я.

«Но вы не ее сестра», – подумал Малик, но ничего не сказал, потому что в голосе Фарида послышался холод. Малик снова с беспокойством взглянул на Стражей. Наставник проследил за его взглядом.

– Отряд Иссама догонит Карину и ее спутников за несколько дней, но ее поимка не имеет смысла без скипетра и флейты, – сказал Фарид. – Узнал ли ты что-либо новое об их местонахождении?

На спине Малика закружилась Отметина – она как будто тоже волновалась за сокрытый внутри нее скипетр. Малик в жизни всегда хотел только одного: безопасности для себя и своей семьи, – и он мог получить ее здесь и сейчас, просто дав Фариду то, что он хочет.

Просто предав Карину в очередной раз.

Малик вспомнил, как она обнимала его ночью, – так, что куски его личности собирались воедино под ее руками. Вспомнил, как спокойно он себя чувствовал, когда мир сжался только до них двоих.

Он придал своему лицу бесстрастное выражение.

Покачал головой.

– Пока никаких следов флейты или скипетра. Извините.

Несколько секунд Фарид глядел на него, затем вздохнул. Широким жестом он проявил в воздухе сеть нкра. Он выбрал одну из нитей и взялся за нее рукой. Она вела к груди Малика и светилась ярче остальных.

Это была нить, связующая его с Кариной.

– Ты правда думал, что я не замечу изменений в магии, связывающей тебя с Кариной? – тихо спросил Фарид. – Ты говорил с ней, так ведь? Невзирая на мой запрет?

Фарид сжал нить в кулаке, и тело перестало подчиняться Малику. Он замер, словно попавший в силок кролик. Фарид наклонился к нему так низко, что Малик ощутил на щеке его дыхание.

– Я не люблю, когда меня обманывают, братишка.

Фарид отпустил нить, и конечности Малика вновь обрели чувствительность.

– В тебе плещется сила, не уступающая силе древних улраджи. И за последние несколько недель мне стало понятно, что тебе не хватает не ее, а дисциплины. Поэтому сегодня я приготовил для тебя особый урок.

Фарид махнул Стражам, чтобы они подходили.

– Завенджи наивно верят в то, что тело отделено от разума. Но если страдает одно, мучится и другое. Внутри тебя война, Малик. Если бы это было не так, ты, конечно, не стал бы вкладывать глупые идеи в голову Ханане и врать мне в лицо.

Фарид шагнул в сторону, и Стражи окружили Малика.

– Поэтому сегодняшний урок будет посвящен искусству боя. Надеюсь, тренировка тела укрепит и твой разум. – Фарид обратился к Стражам: – Начинайте.

Малик не успел даже вызвать в ладонь призрачный клинок – первый Страж резким выбросом кулака отправил его на землю. Малик ударился спиной. Захватив пальцами призрачный клинок, он стал переворачиваться на живот, чтобы встать, но второй Страж тут же отправил его обратно на пол тупым концом копья. Клинок выпал у Малика из руки, он потянулся за ним, но на его ладонь ступил тяжелый сапог и раздробил ему пальцы.

Используй магию! Делай что-нибудь! – вскричал Царь Без Лица, но Малик уже ничего не мог сделать. Он не мог думать, его тело сжирала боль. Он открыл было рот в надежде соткать какую-нибудь иллюзию, но ничего не успел сказать – один из Стражей ударом кованого носка сапога выбил ему колено.

Малик заорал страшным голосом – ему в жизни не было так больно. От боли он потерял сознание, но тут же пришел в себя – и тоже от боли: Стражи подняли его с земли, и Малик опустился на сломанную ногу. По его лицу текли слезы, губы шевелились, но он не мог ничего сказать.

А затем из-за пелены агонии послышался голос Фарида:

– Исцелите его.

Малик завопил, когда один из Стражей схватил его за сломанную ногу, но боль быстро утихла. Ладони Стража налились голубым светом. Через несколько секунд колено было на месте, и Стражи поставили его на ноги. Малик представлял собой жалкое зрелище, он был весь в слезах и соплях, но, по крайней мере, все закончилось.

Но Фарид вдруг сказал:

– Заново.

На этот раз Малику удалось отразить первые несколько ударов, но вскоре одна из Стражей – женщина – вонзила копье прямо ему в живот. Когда она извлекла из его тела широкое длинное лезвие, кровь Малика брызнула так далеко, что запачкала ее белоснежные доспехи.

– Исцелите его, – приказал Фарид, и Стражи исцелили Малика.

Так все и продолжалось. Стражи атаковали Малика с нечеловеческой силой и яростью, и он ничего не мог им противопоставить. Они избивали его до потери сознания, дробили ему кости, резали руки и ноги. Каждый раз, когда Малик оказывался на грани смерти, они исцеляли его, а затем нападали снова.

И снова.

И снова.

Не единожды он пытался использовать магию, но его всегда опережал меч, или копье, или кулак и повергал его наземь.

Это продолжалось часы. Это длилось сутки. Малик потерял счет времени. Он лежал на животе, лицом в землю, когда Фарид наконец велел воинам остановиться. Наставник сошел на арену и присел рядом с Маликом на корточки, не боясь запачкать кафтан в луже крови.

– Я понимаю, может показаться, что я тебя пытаю, но это совсем не так, – сказал Фарид, и Малик готов был заплакать от искренней грусти, которая слышалась в голосе улраджи. – Когда мы с тобой закончим, ты станешь сильнейшим магом в Сонанде. Ты станешь равен богам.

Малик застонал, когда Фарид, взяв его за подбородок, повернул голову Малика лицом к себе, заставив взглянуть ему в глаза.

– Но сначала мне надо тебя сломать.

Так, наверное, выглядели фараоны Кеннуа: боги среди людей, бесстрастные, неподвижные.

– Но мы сможем работать вместе, только если ты будешь говорить мне правду, – сказал Фарид. – И если ты сейчас скажешь правду, я прикажу завершить сегодняшний урок. Итак, что ты нашел в некрополе?

Малик вспомнил легенды о героях, прошедших через непреодолимые трудности ради защиты того, что им было дорого. Героях, сражавшихся с чудовищами, переживших пытки и мучения, но никогда не предававших свои идеалы. Сильных героях, которые конечно же не выдали бы тайну и защитили бы Карину.

Но Малик не был героем. Он был просто мальчиком, и ему было больно, очень больно, а Фарид предлагал ему прекратить эту боль в обмен на правду – всего лишь на правду. Он чувствовал, как Царь Без Лица разворачивает внутри него свои кольца, наливается гневом, – но у Малика больше не было сил.

Он вытянул руки, и в них во вспышке зеленого света возник скипетр. Лицо Фарида расплылось в широкой улыбке.

– Ну вот, разве это было так уж трудно?

* * *

И снова о мальчике – в последний раз.

До встречи с принцем Хакимом Фарид и не подозревал, что можно с такой силой ненавидеть другого человека. Хотя он был далеко не первым из тех молодых людей, что приезжали в Ксар-Алахари с намерением жениться на Ханане. Ей было всего пятнадцать, но в Зиран уже собирались женихи со всего Сонанде. Это были представители знатнейших фамилий, и их высокое общественное положение и богатство проявлялись абсолютно во всем: в одежде, речи, даже походке.

Фарид ненавидел их всех.

К счастью для него, Ханане обращалась со всеми ними с одинаковой отстраненной вежливостью – естественно, не выходя за рамки приличия, соответствующего ее положению. Когда родители спрашивали ее, что она думает о каком-либо принце или наследнице трона, она только пожимала плечами.

– Они приятны в общении, но вряд ли я хотела бы вступить в брак с кем-нибудь из них, – говорила она. Ее равнодушие грело душу Фарида. Может, он и не был принцем и не имел столько денег, чтобы раздавать их направо и налево, но доверительные отношения с Ханане были для него значительно важнее власти и богатства. А они с Ханане были очень близки.

Но потом приехал принц Хаким.

Фарид бы еще понял Ханане, если бы принц отличался красотой, или умом, или физической силой. Но Хаким был отвратительно посредственен. Посредственное лицо, посредственные волосы, посредственный длинный нос. Его правящий дом даже не представлял особой стратегической ценности для Зирана – так, скопление скал в море рядом с побережьем Дакенди.

Однако по какой-то невообразимой причине он понравился Ханане. До его приезда она проводила свои немногие свободные минуты – очень редко часы – с Фаридом или с сестрой, но теперь ее время, казалось, целиком принадлежало Хакиму. Когда они не выезжали на прогулку верхом, Ханане проводила ему экскурсии по дворцу или водила смотреть представление, а то они просто сидели на низкой стене в саду и разговаривали, естественно, всегда в присутствии компаньонки, но все равно каждый раз, что Фарид видел их вместе, будто умирала частица его души.

– Что она только в нем нашла! – воскликнул он в пятый раз за пять минут, меряя шагами спальню. Карина валялась на его постели, почти не слушая, что он говорит.

– Может, ей нравится, как от него пахнет. – Она сделала короткий жест ладонью, и со стола взлетел и приземлился к ней на кровать свиток с родословными всех знатнейших семей Зирана. Карине было всего семь, но после того происшествия в саду ее силы быстро росли. Царица даже подумывала о том, чтобы назначить ей наставника по магии – неофициально, естественно, и сохраняя ее способности в тайне от всех. Это все закончилось… вы знаете когда.

– Разве мало людей, от которых хорошо пахнет? Это недостаточная причина для того, чтобы сходить по кому-то с ума, – скривился Фарид.

– Ну, я по крайней мере надеюсь, что от него хорошо пахнет, иначе вряд ли она стала бы с ним целоваться.

Фарид резко остановился.

– Что?

– На днях я увидела, как она с ним целовалась, и она обещала целый месяц отдавать мне свой десерт, лишь бы я никому не сказала об этом, даже тебе. – Карина не смотрела на Фарида и поэтому не видела, что каждое ее слово было для него как удар кинжалом.

Он не хотел в это верить, но какой смысл Карине лгать? Как Ханане могла так с ним поступить?

Потому что, хотя Фариду и было всего семнадцать, он твердо знал, что Ханане – подруга его сердца и его родственная душа. Каждый вечер перед сном он представлял себе ее лицо – и просыпался тоже с мыслями о ней. Когда он, задыхаясь от волнения, рассказал ей о том, что он улраджи по крови, она даже не подумала изменить к нему отношение. В этом была вся Ханане – добрая, любящая, светлая.

Он провел столько ночей в мечтах о поцелуе с ней, о нежном объятии – а этот скучный, глупый принц просто приехал и взял то, что по праву принадлежало ему.

– Он ее недостоин, – процедил он.

– Если это тебя так волнует, почему ты ничего не предпримешь? – сказала Карина.

Фарид вспомнил, что принц повсюду носил с собой парадный кинжал. Прекрасная вещь – рукоять инкрустирована мелкими ракушками с побережья Дакенди. Этот кинжал смотрелся бы еще лучше, если бы торчал из груди владельца.

Тогда принц понял бы, что того, что тебе не принадлежит, трогать не надо.

Но этот вариант слишком прост и повлечет за собой неприятные последствия. В голове Фарида сформировался план получше. Оставив маленькую принцессу играться с магией, он вышел из спальни и отправился к зелейщику.

Проходили дни, и среди придворных, которые видели, сколько времени Ханане проводит с принцем, все шире расползались слухи о будущей помолвке. Все это время Фарид оставался улыбающимся, спокойным, приятным в общении юношей, каким и следует быть подопечному царицы и товарищу по играм ее дочерей.

И он дождался подходящей возможности. У царицы выдался редкий свободный вечер, она проводила его с детьми, мужем и принцем. Хотя Фарид в глубине души не считал царицу и царя своими родителями – даже приемными, – за годы жизни под их опекой он узнал их достаточно хорошо, чтобы видеть: им нравится Хаким. Если бы он сделал официальное предложение Ханане, они бы ему не отказали.

В какой-то момент принц изрек какую-то дурацкую шутку, и Ханане рассмеялась своим чарующим, лучистым смехом. Хаким озорно улыбнулся Фариду, и он вежливо улыбнулся в ответ.

А затем Фарид согнулся и опустошил желудок прямо на стол.

Осматривавшие его лекари пришли к заключению, что его отравили, и следующие дни были посвящены поиску отравителя – того, кто посмел причинить вред подопечному султанши прямо во дворце.

Поиски завершились находкой склянки с токсином, добытым из уха слона, в личных вещах принца Хакима – именно там, где Фарид ее и оставил.

Царица была в ярости и не стала медлить с расправой: несмотря на то, что Хаким утверждал, что он невиновен, его выпороли и выслали из Зирана. Кроме того, она прекратила всякие торговые отношения с его маленьким островом. Фарид почувствовал легкий укол вины, когда узнал, что без зиранских продовольственных товаров острову Хакима грозил голод.

Однако от чувства вины не осталось и следа, когда Ханане, пришедшая навестить его в больнице, с плачем бросилась на его постель.

– Фарид, прости меня! Поверить не могу, что Хаким мог такое сделать! – всхлипывала она, а он нежно вытирал ей слезы, и сердце его сладко сжималось, несмотря на вызванную ядом лихорадку. Он бы и десять раз подряд себя отравил, если бы благодаря этому к нему вернулась Ханане.

– Ты не могла знать, – сказал он. – Ты видишь в людях только лучшее. Именно поэтому…

Слова замерли у него на языке. Принц Хаким уже не представлял угрозы, но Фарид не мог признаться ей в своих чувствах – он должен вначале обставить дело так, что больше никто и никогда не отберет ее у него.

– Именно поэтому я всегда буду рядом и буду защищать тебя, – закончил он. Ханане положила голову ему на грудь, и Фарид задался вопросом, можно ли умереть от внезапного счастья.

– Что бы я без тебя делала! – пробормотала она. Он провел пальцем по ее щеке и самодовольно подумал о бедненьком принце Хакиме, который вместо жены привезет домой позор и голод.

– Надеюсь, тебе никогда не придется это узнать.

24. Карина

На следующий день Малик к ней не пришел.

Карина убедила себя, что ее это не беспокоит. В конце концов, сколько ночей она провела с теми, кто к утру исчезал и с кем она больше никогда не разговаривала? Ну и что, что благодаря ему она почувствовала на какое-то время, что имеет ценность сама по себе, а не потому что владеет магией или принадлежит к царскому роду?

Но он не пришел к ней и через день, и через два. Несмотря на все здравые доводы, которые приходили ей в голову, Карина забеспокоилась. Она даже попробовала позвать его, но он не откликался. Она знала, что он жив – она бы почувствовала его смерть, – так что, скорее всего, он просто не желал ей ответить.

«Хорошо. Пусть делает вид, что той ночи никогда не было. Посмотрим, кому из нас больше все равно», – подумала Карина.

Уже больше недели их четверка шла через пустыню Оджубай. Благодаря жителям города воров их заплечные мешки были под завязку набиты провизией. Ключ от Убежища висел у Карины на шее на кожаном шнурке, украшенном бусинами. Он упрямо указывал на северо-запад, и они, не отклоняясь, шли в этом направлении. Со временем песчаные дюны сменились плоской степью, затем местностью, покрытой кустарником. Такое изменение пейзажа позволяло предполагать, что они приближались к границам Эшры и Арквази.

Но изменялся не только пейзаж – Карина прямо-таки ощущала, что они все ближе к Доро-Лекке. Магия витала в воздухе, и все четверо чувствовали ее притяжение. Это, вместе с тяжелым испытанием, пережитым ими в Балото, изменило взаимоотношения внутри группы к лучшему. Доказательством этого улучшения могло служить поведение Каракала. Вечером шестого дня их безумной скачки он увидел, как Карина с помощью магии пытается поднять цветок с земли.

– Твоя ошибка в том, что ты слишком стараешься, – сказал он после того, как порыв ветра унес цветок на десять шагов от Карины. – Ты же любишь музыку, так? Буря – это что-то вроде симфонии. Мелодии множества инструментов сливаются, создавая объемное музыкальное полотно. В то время как порыв ветра – одна-единственная нота. Сама по себе она простая, но сыграть ее надо точно и вовремя. – Он щелкнул пальцами. От цветка отделился лепесток, взлетел и приземлился ему на ладонь. – Тебе нужна всего одна нота. Мне даже удивительно, что ты можешь вызвать молнию, но такая простая вещь у тебя не получается. Это как если бы ты освоила сложные математические формулы, не умея складывать и вычитать.

Карина перевела взгляд с лепестка на бывшего Стража и обратно.

– Кажется, ты говорил, что не даешь уроков.

Он в смущении потер шею.

– Так и есть. Но с некоторыми людьми – почему бы не попробовать?

С того вечера Каракал каждую минуту отдыха посвящал обучению Карины магии ветра. На берегу водоема, где разгуливали фламинго, она училась изменять атмосферное давление. На развалинах древней крепости – превращать мелкий дождь в град, в хлопья снега, в ледок под ногами. Эти занятия были похожи на те, на которых Карина училась играть на уде. Понемногу она осваивала все более сложные приемы и радовалась всякому новому успеху.

На десятый день путешествия они добрались до широкой речной дельты, где у беззубой старухи обменяли лошадей на длинное каноэ и четыре весла. Карина впервые в жизни плыла на лодке по настоящей реке и, пока ее не укачало, наслаждалась плеском ударяющих в борта волн и видом блестящих чешуйчатых спин нинки-нанка, мелькавших в зеленых глубинах.

Они находились очень близко к эшранской границе. Здесь повсюду рыскали зиранские воины, и четверка путешественников избегала встречи с ними только благодаря опытности Каракала, много лет скрывавшегося от представителей Зирана.

– Судя по тому, сколько их, здесь явно стоит не только местный гарнизон, – сказал Каракал в конце утомительного дня, который они провели, прячась в прибрежной растительности, по колено в грязи, молясь, чтобы до прилива отряд воинов ушел как можно дальше, – иначе они прямо тут бы и утонули. – Скорее всего, власти отправили по твоему следу все воинские части, какие только смогли собрать.

Если Фарид послал все войска в погоню за ней, кто занимается восстановлением Зирана? С каждым проходившим мимо воином злость Карины росла – этот воин мог бы сейчас разбирать завалы и раздавать еду и одежду. Даже если кто-нибудь проведет Обряд Обновления прямо завтра, все равно на то, чтобы справиться с нанесенным ущербом, понадобятся годы. Ее переполняло желание что-то предпринять – хоть что-нибудь – для помощи родному городу. Оно было похоже на постоянную тягу к свободе, какую она испытывала, когда была заперта в Ксар-Алахари.

Однако несмотря на то, что висевший на ее груди ключ становился все теплее, путешественники не наблюдали никаких признаков Доро-Лекке. Город не мог перенестись на новое место, поскольку ключ все время указывал в одном направлении. Так где же он? На второй день их продвижения по болотам Карина задала этот вопрос Афуе.

– Он здесь. Я это чувствую, – ответила девочка, принадлежащая к Сизигии Жизни. Карина кивнула и покрепче сжала весло.

«Я иду, – мысленно говорила она матери, Баие и всем остальным предкам-завенджи. Сокрытая в Убежище сила принадлежала ей по праву рождения. С ней Карина сможет спасти всех, и при этом ей не нужно будет умирать самой. – Ждите меня».

И вот на пятый день на болотах среди густых камышей выше них, там, где огромные щуки, не боясь, подплывали прямо к лодке, она почувствовала, что они добрались туда, куда стремились.

– Стойте! – воскликнула она и вскочила, чуть не опрокинув каноэ. – Мы на месте!

– Не то чтобы я не доверяю магическому осколку кости, который ты украла у трупа старухи-сколопендры, но тут же ничего нет, – сказал Каракал.

Карина не ответила – она закрыла глаза и, как учил ее бывший Страж, послала магию вперед – но не чтобы атаковать, а чтобы слушать.

Ветер ответил, и каждый звук вокруг нее усилился в тысячу раз. Она услышала, как вдалеке шумел камыш и квакали лягушки-быки, как шелестела листва деревьев, как содержащаяся в воздухе влага завивала их волосы и покрывала их тела тонкой пленкой.

С каждым вздохом Карина все глубже погружалась в магию – и наконец нашла. Единственный глухой карман пространства, откуда не исходило никаких звуков. Она открыла глаза и указала прямо вперед, на огромное узловатое дерево, росшее в центре небольшого, покрытого кустарником острова.

– Там.

На первый взгляд этот островок ничем не отличался от сотен других таких же в этой болотистой дельте, выступавших из воды лишь при отливе. Но на нем среди мощных корней огромного дерева обнаружилась плоская круглая каменная плита, шагов примерно пяти в поперечнике. На плите было вырезано восемь символов: семь символов богов-покровителей и один – Великой Матери. Спутники высадились на остров, покрепче привязали каноэ и встали полукругом перед камнем.

– Ну, что теперь? – спросила Карина. Каракал пожал плечами, но Ифе подошел к символу Лунной Сизигии. Он взглянул на полумесяц у себя на ладони, затем встал на полумесяц, изображенный на каменном диске. Из камня вырвался голубой свет и окружил его – он был таким ярким, что оставшейся троице пришлось прищуриться либо смотреть на Ифе из-под пальцев.

– Думаю, нам всем следует так сделать, – сказал Ифе.

Остальные последовали его примеру. Когда Афуа встала на символ Жизни, вспыхнул пурпурный свет, а когда Карина и Каракал встали на эмблему Ветра – желтый. Остров и болото вокруг него купались в чистых цветах магии Доро-Лекке, соединившейся с магией, текущей в их жилах.

Все это выглядело очень красиво, но на каменной плите было еще четыре знака, на которые некому было встать. Карина раздраженно цыкнула.

– Ничего не понимаю. Кто строит город, в который можно попасть только вшестером?

Она еще раз взглянула на незанятые символы, и ей в голову пришла мысль, требующая проверки. Она сошла со своего знака, зачерпнула пригоршню воды и, возвратившись, полила ею символ Воды. Над камнем зажегся синий свет.

– Неплохо, принцесса, – сказал Каракал, и Карина гордо вскинула подбородок.

Для Сизигии Земли им понадобилось немного почвы, а над знаком Огня Афуа развела маленький костер. С символом Солнца пришлось повозиться. В итоге им удалось привязать к ветке куста небольшое зеркальце, найденное в заплечном мешке Ифе, под таким углом, чтобы отраженный луч точно попадал на изображение Солнца.

Как только были задействованы все знаки, земля у них под ногами дрогнула и в коре дерева обозначилась большая, украшенная резьбой дверь. В ней имелось треугольное углубление. Дрожащими пальцами Карина сняла с шеи ключ и поместила его в выемку.

Раздался долгий скрип древней древесины, и дверь отворилась внутрь, открыв лестницу из скрученных ветвей.

Из полумрака, царившего на входе в Доро-Лекке, выпорхнула белая бабочка – символ Великой Матери.

Все четверо проводили ее глазами, но никто не произнес ни слова. Из глубины дерева поднимался мощный поток магии. Он сливался с их личной магией и звал их спуститься в древний город завенджи.

Карина первая направилась в затерянный город их предков, и ей показалось, что ее подтолкнул в спину порыв ветра. Когда они все вошли в дерево, дверь закрылась и на его коре быстро изгладились ее следы.

Карина любила Зиран. Трудно было не любить этот красивый, величественный город. Но даже в те далекие дни, когда ее семья была в полном составе, а будущее безоблачным, она в глубине души знала, что не совсем вписывается в этот оплот цивилизации. Она изо всех сил старалась быть идеальной принцессой, отвечавшей ожиданиям окружающих, но какая-то ее часть всегда была слишком дикой, слишком неуправляемой даже для самых близких родственников и для тех, кто искренне ее любил.

Но здесь все казалось иным. Это был мир первобытной энергии, которая не оправдывала своего существования, а просто была. Доро-Лекке не противостоял лесу, как любой другой город, – он гармонично уживался с ним. Его здания не были построены из дерева – они были образованы живыми деревьями-гигантами: переплетающиеся, тянущиеся в разных направлениях корни формировали стены и крыши, лестницы и переходы.

В колоннах золотого света, падавшего из круглых отверстий в далеком потолке пещеры, сотканном опять же из переплетенных древесных корней, плясали пылинки. Еще одним источником света в этом огромном подземном пространстве были флуоресцирующие водоросли, плававшие в водных потоках, заменявших в этом городе улицы. У стен стояли статуи, державшие в руках разные предметы и подношения, к которым никто не притрагивался тысячу лет.

И все здесь пронизывала магия. Где-то она была мягкой, словно мох, а где-то – твердой, словно камень. Она звала Карину вперед и шептала ей на ухо слова приветствия.

– Это… – Каракал не нашел подходящих слов. Остальные молчали.

Карина почувствовала легкое дуновение ветра и повернула голову в сторону туннеля, освещенного золотым светом. Забыв обо всем на свете, она бросилась к нему.

По мере того как она углублялась в туннель, магические голоса становились все громче. Их шепот состоял не из слов человеческого языка – в нем звучали молнии, водопады, вулканы, ураганные ветра. Голос магии побуждал ее двигаться дальше, спешить, никого и ничего не ждать.

– Карина, подожди! Кажется, тут что-то не так! – воскликнула Афуа, но Карина не остановилась ни на мгновение. В голове начала пульсировать боль – таким сильным стало воздействие Убежища, которое пыталось показать ей всю магию, собранную в этом месте. Перед ее глазами заплясали цветные пятна, поле зрения сузилось. О, только не мигрень, только не сейчас, когда она так близко…

– Карина!

Каракал обхватил ее сзади за талию, из-за резкой остановки они с ним чуть не упали. Она забилась у него в руках, но Афуа, выйдя немного вперед, указала ей на тропу, по которой она бежала. В трех шагах от них тропа обрывалась в пропасть шириной не меньше тридцати шагов. Если бы бывший Страж не схватил Карину, она угодила бы прямо в нее и даже не заметила бы.

Свободной рукой Каракал подобрал камень и бросил его вниз. Он долго дожидался стука камня о дно пропасти, но его так и не последовало. Каракал присвистнул.

– Ничего себе. Это место явно как-то плохо действует тебе на мозги. Давай посидим и подумаем… ой!

Карина укусила Каракала за руку, которой он ее держал, и вывернулась из его хватки. Она сделала это не думая – в ее разуме не осталось ничего, кроме жгучего желания бежать навстречу произносящим ее имя голосам.

Никто из трех ее друзей не успел ее снова поймать – она призвала на помощь всю доступную ей магию, рванула вперед и прыгнула.

Поддерживаемая мощным порывом ветра, она высоко взлетела и издала торжествующий вопль: это был практически полет. Но она недооценила ширины пропасти – преодолев две трети бездонного провала, она стала падать. В ушах ее завыл ветер. Карина с яростью отчаяния вызвала поток воздуха, подтолкнувший ее в спину. Быстро снижаясь, она пролетела остаток дистанции и жестко врезалась в стену пропасти гораздо ниже ее края. Она заскользила по обрыву вниз, но все же ей удалось зацепиться пальцами за выступ.

– Ну или можем во такое учудить! – крикнул Каракал приглушенным из-за расстояния голосом. Карина оросила камень кровью из разбитых пальцев. Они нестерпимо болели, ей пришлось прижаться к скале и, найдя опору для ног, перевести дух.

Но голоса не утихали, от них невозможно было отвлечься ни на секунду. Карина потянулась вверх и схватилась за камень повыше. Он сидел крепко, она подтянулась и схватилась за следующий, затем за следующий. Она использовала слишком много магии в прыжке через пропасть, и сейчас в ее распоряжении не было ничего, кроме собственных стремительно истощающихся сил. Дюйм за дюймом она, морщась от боли, ползла вверх по отвесной стене. Ее друзья кричали, что они пойдут в обход, поищут другой путь, но она не могла им ответить: если бы она хотя бы на мгновение отвлеклась от скалы, то наверняка потеряла бы опору и полетела вниз, к смерти.

Прошла, казалось, вечность, прежде чем дрожащая Карина выползла на край обрыва. Пот тек с нее ручьем, все руки были в крови, но она не могла остановиться. Тяжело опираясь на стену причудливо переплетенных корней, она пошла по туннелю дальше и наконец вышла в круглый зал, который видела во сне Малика.

В середине далекого куполообразного потолка подземного зала находилось широкое отверстие, в которое заглядывала уже взошедшая луна. Вдоль ее стены, по окружности, располагались статуи семи божеств-покровителей, они изображали семь великих мифов о сотворении вселенной. Среди них была Гьята, забрасывающая солнце на небо, чтобы спасти его от клубящейся тьмы. Среди них был ее собственный покровитель Сантрофи, взмахами крыльев творящий воздух и дыхание. Все статуи были выполнены с таким мастерством, что, казалось, могли ожить в любое мгновение.

В середине зала стояла статуя Великой Матери. Черты ее лица изгладились от времени, но ошибиться было невозможно – достаточно было взглянуть на ее раскрытые, как для объятия, руки. Вокруг нее порхали сотни белых бабочек, создавая живую, движущуюся вуаль.

Карина подумала: «Кажется, я начинаю понимать, почему люди приходят к вере». Каждая секунда ее прошлой жизни подводила ее к этому мгновению, и каждая последующая секунда будет определяться им. Невозможно вернуть мать из лап смерти или спасти людей, погибших в Тиру и Балото, но, выйдя отсюда, она наконец поставит точку в правлении Фарида. Она перестанет быть царицей, сбежавшей из города тогда, когда была нужна своему народу.

Карина, преодолев лишения и опасности, добралась до священного места Сонанде, но, стоя перед Великой Матерью, она не могла не подумать: «На моем месте должна быть Ханане». Не фальшивая принцесса, которую всем показывает Фарид, а ее настоящая сестра. Это она мечтала покинуть Зиран и увидеть все чудеса Сонанде. Это она должна была повторить путь их прародительницы.

– Богиня моих матерей. Податель всего. – Карина встала на колени, эхо ее слов носилось по святилищу. – Я пришла просить о силе, которую можешь подарить только ты. Открой мне то, что было скрыто здесь тысячи лет назад, чтобы я могла исправить великие беды и избавить твоих детей от страданий, которых они не заслуживают.

Карина поцеловала ноги статуи и вдруг увидела маленькую корзинку, стоявшую между ступнями статуи. Крышку на корзинке придерживал лишь простой шнурок. Несмотря на ее скромный вид, от нее исходило дыхание чистой магии.

Голоса в голове Карины приобрели нестерпимую громкость, бабочки лихорадочно закружились вокруг нее. Карина глубоко вздохнула и открыла крышку.

25. Малик

Боль можно было терпеть – главное было о ней не думать.

Сразу же после того, как он отдал Фариду скипетр, тот приказал воинам завершить экзекуцию.

Фарид спросил, понимает ли он, что вина за случившееся целиком и полностью лежит на нем самом. Он понимал.

Фарид обещал, что подобное не повторится, если только он опять не солжет. Он не солжет.

Фарид сказал, что он должен быть благодарен, потому что легко отделался. Он был благодарен.

Он вернулся в собственное прошлое, вновь превратился в испуганного ребенка, который проживал каждый день с болью сломанных костей и ушибленных внутренностей, – ребенка, который знал, что не следует поднимать голову, если хочешь остаться в живых, – и ему стало даже как-то спокойнее. Он лучше знал эту версию себя, чем ту, что пытала Деделе и предала Карину – и даже не один раз, а два. Малик нуждался в напоминании о том, что всегда был и всегда будет обыкновенным трусом.

Он был благодарен Фариду.

Он был благодарен.

Благодарен.

Как и надеялась принцесса Ханане, приготовления к коронации вдохнули в Зиран новую жизнь. Всего за несколько дней город из собственной полумертвой, объятой страхом тени опять превратился в место, где царят радость и праздник. Несмотря на то, что Ксар-Алахари ежедневно принимал все новые группы оставшихся без крова людей, во дворце вовсю шла подготовка к церемонии. Как и в случае других больших празднеств, коронация должна была длиться неделю – начаться и закончиться в день Сизигии новой царицы. Поэтому в День Солнца, спустя почти две недели после передачи Фариду скипетра, Малик стоял на балконе и смотрел, как сотни людей устремлялись в залитые ярким светом дворцовые залы.

Воздух был напитан смехом и светом, но Малик не чувствовал душевного подъема. После последнего урока Фарида он, в общем-то, не чувствовал ничего. Там, где были его эмоции, осталась лишь темная дыра, а окружающий мир он видел словно бы сквозь мутное-мутное стекло. Естественно, Лейла заметила эту перемену в нем, но списала ее на выматывающие поиски флейты.

Он и правда посвящал целые дни этой задаче, вместе с Яемой прочесывая город в поисках любого намека на местонахождение флейты. По просьбе девушки – и чтобы она не тратила время на дорогу до Ксар-Алахари – он договорился о том, чтобы ей предоставили комнату во дворце, а также достал ей приглашение на коронацию. Малику казалось, что это самое малое, чем он может отплатить ей за самоотверженную помощь и ее чувство к нему, на которое он не мог ответить взаимностью.

Малику казалось, что в нем ничего бы даже не дрогнуло, если бы конец света уже наступил. Тогда бы ему не пришлось мучиться от внутренней пустоты, растущей с каждым проходящим в поисках флейты днем. Но обвинять было некого – он сам во всем виноват. Он подвел Фарида, он действует с недостаточным усердием. Но он не знал, что еще предпринять, и только надеялся, что выход из ада, в который он сам себя загнал, все же существует.

Тяжелые размышления Малика прервал тихий шорох. Он прыжком обернулся – кинжал в ладони, магия на языке, – но это была всего лишь Надя.

– Мне сказали, что я путаюсь под ногами, и выгнали, – сказала она.

Согласно традиции, Ханане должна была провести ведь день до начала недели коронационных торжеств в одиночестве, и теперь ее покои представляли собой зону стихийного бедствия: ее служанки, которым помогала Лейла, наряжали ее для первой из целой серии церемоний, после проведения которых она станет султаншей. Малик и оказался здесь только потому, что сбежал от суеты. Он не в силах был выносить вида радостных людей вокруг, когда на душе у него было так безжизненно и тяжело.

В новом платье, сшитом специально к коронации принцессы, – оранжевом, как и торжественные наряды Малика и Лейлы, – Надя выглядела просто чудесно.

– Ханане сказала, что нам будет позволено принять участие в официальной процессии, – сообщила она, подпрыгивая от волнения. – И мы будем стоять в первом ряду, и все увидим, и…

– Пожалуйста, мы можем хотя бы пять минут поговорить не о Ханане? – резко отозвался Малик.

И сразу же пожалел о своих словах – нижняя губа Нади задрожала.

– Ты на меня злишься.

– Конечно нет, – сказал он, ненавидя себя за это проявление мелочной ревности, тем более неуместное тогда, когда мир застыл на краю гибели. – Ты ничего плохого не сделала, это я виноват… Скажи, почему тебе так нравится принцесса?

Это был непростой вопрос для шестилетней девочки, но он уже давно мучил Малика. Надя опустила глаза.

– После того, как я вернулась из мира духов, все вокруг такое странное, – тихо сказала она. – Иногда я вижу вещи, которых на самом деле нет. Или, наоборот, реальные вещи кажутся нереальными. Я тебе не говорила, потому что… ты всегда такой грустный, я не хотела расстраивать тебя еще больше.

Малик согласился бы, чтобы его тысячу раз избили Стражи, если бы взамен из глаз Нади исчезло страдание. Иногда он забывал, что она больше не маленький ребенок, которого он раньше носил на руках. Она уже давно наблюдает за ним так же внимательно, как и он за ней.

Она продолжала:

– Не знаю почему, но такого ощущения никогда не возникает, когда я рядом с принцессой Ханане. Я всегда знаю, что она реальна. Прости, пожалуйста. Не злись на меня.

Малик слышал истории о людях, которые приобрели странные способности в результате соприкосновения с миром духов. Может быть, Надя поэтому так привязалась к восставшей из мертвых принцессе – потому что потусторонний мир до конца не отпустил ни ту, ни другую?

Малик присел на корточки, чтобы оказаться не уровне глаз сестренки.

– Я на тебя не злюсь, и ты никогда-никогда мне не докучаешь. Каким бы я тебе ни казался грустным, говори мне все, что хочешь. Я всегда найду для тебя время. Обещаю.

Слезы, долгое время блестевшие в Надиных глазах, наконец пролились, и она бросилась в объятия брата.

– Мне было та-ак страшно! – всхлипывала она, и в этот момент Малику будто снова стало десять, а она, спеленутая, помещалась у него на предплечье. Через несколько лет Надя вырастет, у нее будет своя жизнь, и ее будут окружать другие люди, но сейчас ей требовалась ласка, какую мог ей дать только старший брат.

– Я знаю, – прошептал он. Он прижал Надю к груди, у него из глаз тоже текли слезы. – Знаю, знаю.

Внутри него пошевелился Идир, но ничего не сказал, понимая, что брату и сестре нужно в этот момент побыть одним.

– Я слышу плач. Почему мы плачем?

Лейла вышла из-за закрывающей вход на балкон занавески, бросила всего один взгляд на Малика и Надю и обняла их обоих. Они на некоторое время замерли в таком положении, и даже когда они оторвались друг от друга, Малик чувствовал, будто по-прежнему держит их в объятиях.

– Тебе надо поесть, – сказала Лейла. – Вряд ли это удастся сделать после начала церемонии, ты в последнее время почти не ешь.

После последнего урока Фарида вся еда для Малика на вкус была как пепел, но сестрам об этом знать не обязательно.

– Ничего страшного.

Лейла кивнула и взглянула на собиравшихся на внутреннем дворе гостей.

– Ханане спрашивала, что мы собираемся делать после того, как все закончится – имеются в виду коронация и Обряд Обновления. Она говорит, что мы можем оставаться в Ксар-Алахари столько, сколько захотим, и она даже дарует нам земли и титулы. Если это произойдет, мы станем первыми в истории эшранцами, влившимися в зиранскую аристократию.

Это был щедрый дар. Малик впервые за все время, проведенное в Зиране, попробовал представить себе жизнь после того, как все это закончится. Больше никаких драк. Больше никакого поиска укрытия.

Больше никакой Карины.

У него перехватило дыхание, и ему пришлось приложить усилие, чтобы перестать думать на эту тему. Вместо этого он сказал:

– Мне кажется, когда все закончится, Фарид вряд ли захочет видеть нас при дворе.

– А мне кажется, нам должно быть наплевать на Фарида, – сказала Лейла.

Малик замер.

– Не надо такого говорить! – прошептал он. Ему казалось, Фарид наблюдает за ним круглосуточно – и в данную секунду тоже, несмотря на то, что он точно знал, что тот сейчас находится в зале приемов с гостями. Да, сейчас они и правда одни.

– Напротив, людям следует говорить ему как можно больше вещей, которых он не желает слышать. Как он разговаривает с Ханане, а? Будто она его собственность. Ей это не нравится, но она считает, что обязана его во всем слушаться – ведь он столько для нее сделал! Но ее воскрешение не кажется таким уж благодеянием, если он намеревается тыкать им ей в лицо до конца жизни.

Лейла разволновалась – это можно было понять по ее оживленной жестикуляции. Мать тоже всегда начинала махать руками, если была сильно увлечена спором. Малик слушал ее не только с опаской, но и с любопытством.

– Я и не знал, что вы с Ханане так сблизились.

Лейла смущенно кашлянула.

– Послушай, самое важное то, что вскоре нас ожидают перемены. Но мы уже сталкивались с переменами и всегда выходили из них сильнее, чем были. Поэтому, что бы ни случилось, можешь на меня рассчитывать.

На глаза Малика вновь навернулись слезы. Ему очень хотелось поделиться с сестрой тем, что произошло во время последнего «урока» с Фаридом, но он вовремя одумался. Раз его разум и его связь с Кариной доступны Фариду, Малику следует тщательнее оберегать свои отношения с сестрами.

Одна из служанок Ханане высунула голову из-за занавески.

– Она готова.

Ханане сидела на стуле в середине покоев, неподвижно, словно кукла, а служанки поправляли первый из семи нарядов, которые она будет носить на коронационной неделе. Сегодняшнее платье было оранжевым в честь ее покровительствующего божества. На ее груди было вышито красным и серебряным цветами дома Алахари изображение солнца с расходящимися лучами. Ее шея и руки были украшены многими рядами жемчужных бус, голова – высокой прической, поддерживаемой конструкцией из жесткой золотой проволоки, сочетающейся с нанесенными на лицо церемониальными красными, оранжевыми и золотыми мазками. Малик и Лейла глядели на нее раскрыв рты. Ханане с тревогой посмотрела на них.

– Что не так? Выгляжу не очень? – спросила она.

Надя бросилась к ней на колени.

– Ты выглядишь как принцесса!

– Но я и есть принцесса.

– Ой. Ну тогда ты выглядишь нормально.

Ханане наконец рассмеялась, напряженное выражение исчезло с ее лица. Лейла состроила серьезную мину и сказала:

– Кое-что все-таки не на месте. – Она наклонилась, сняла с Ханане ее украшенные драгоценными камнями домашние тапочки и бросила их в угол. – Так-то лучше.

Ханане посмотрела на свои босые ноги и заплакала. Лейла всплеснула руками и подскочила к принцессе.

– Что ты, не плачь! – Вздрогнув от жгучего холода, она взяла Ханане за щеки и аккуратно, чтобы не стереть краску, вытерла ей слезы. – Рановато плакать. Еще ничего не началось.

– Я так рада, что вы трое здесь, со мной, – абсолютно нецарственно икнув, сказала Ханане. – Без родителей и без Карины… Если бы не вы, не знаю, как бы я пережила последние несколько недель.

От этих слов узел тревоги завязался в животе Малика еще туже. Что он за человек, если, после того как обрек Карину на смерть, спокойно стоит и выслушивает благодарности Ханане?

– Ты бы не была одна. Ведь у тебя есть Фарид, – сказал он, но от упоминания Фарида на ее лице отразилось страдание.

– С Фаридом было бы не так. Всегда было не так.

– Он тебя любит. – Малику вдруг показалось важным напомнить ей об этом – напомнить об этом всем присутствующим. Во рту появился привкус крови, и он сглотнул. – Я думаю… нет, я знаю, что он любит тебя больше всего на свете.

Лейла посмотрела на него таким взглядом, будто он дал ей пощечину. Ханане обратилась к служанкам:

– Оставьте нас. – И как только они ушли, осела на стуле, словно марионетка с обрезанными нитями. – Я знаю, что Фарид меня любит. Думаю, я поняла это еще раньше его. Чтобы дать мне второй шанс на жизнь, он попрал Древние законы. Это любовь, вне всякого сомнения.

Лейла внимательно посмотрела на принцессу и сказала так тихо, что Малик едва расслышал:

– А ты его любишь?

С лица Ханане исчезла улыбка. Она покрутила на пальце кольцо с царской печатью.

– Фарид верит, что его чувства взаимны, потому что я долгие годы позволяла ему так думать. – Воздух в комнате стал тяжелым, как будто они находились в храме и Ханане исповедовалась в том, что не давало ей покоя всю жизнь. – Он перенес большое горе перед тем, как попал во дворец, и я подумала: раз его чувства ко мне помогают ему жить дальше, было бы жестоко разочаровать его. Я ничего ему не обещала, но и никогда его не разуверяла.

Ханане невесело усмехнулась.

– На самом деле сказать, что я совершенно ни в чем не виновата, тоже нельзя. Мне нравилось сознавать, что он полностью в моей власти. Карина считала его родственником, братом, но я относилась к нему по-другому. После случая, когда приехавший для сватовства принц из ревности его отравил, я решила ему это как-то компенсировать и сблизилась с ним больше, чем следовало. Мне было любопытно, а он сгорал от желания. Я не видела в физическом сближении большого вреда – друзья экспериментируют друг с другом, и ничего страшного не происходит.

Принцесса закрыла глаза и откинулась на спинку стула.

– Если бы я только знала… Мне не следовало заходить так далеко. Из-за меня он стал тем, кто он есть. И сейчас я должна жить с тем, кого создала.

Лейла шагнула к Ханане.

– При всем уважении, ваше высочество, я ничего глупее в жизни не слышала. – Ханане распахнула ресницы и с изумлением посмотрела на Лейлу. Сестра Малика не отвела взгляда. – Да-да! Возможно, ты была неправа, когда играла его чувствами. Возможно, ты не была идеальной, невинной жертвой. Но какой уважающий себя человек позволит детской влюбленности определить десять лет его взрослой жизни? И не надо оправдывать его тем, что у него было непростое детство. Когда мне было семь, мой отец сломал мне нос. Когда Малику было шесть, старейшины нашей деревни мучили его на протяжении нескольких недель. В этом мире нельзя совсем избежать душевных травм, но это не значит, что их наличие позволяет человеку творить все, что ему захочется.

Лейла взяла руки Ханане в свои.

– Ты царица. Ты не обязана кому-либо подчиняться. Если ты решишь держать Фарида рядом с собой, то потому, что ты так хочешь, а не потому, что чувствуешь себя ему обязанной. Не позволяй прошлым ошибкам влиять на твое будущее.

Скорее всего, раньше с Ханане никто не разговаривал в таком тоне – и вряд ли еще когда-нибудь будет. За такую наглость Ханане могла запросто выставить их из дворца, но она просто, ничего не говоря, смотрела на Лейлу широко раскрытыми глазами. Молчание длилось до тех пор, пока в комнату не вошла жрица и не сказала, приветствовав Ханане зиранским жестом уважения:

– Пора, ваше высочество.

Ханане высвободила руки из ладоней Лейлы и вскочила на ноги, как бы оставляя позади себя случившийся только что разговор.

– Идемте, друзья. Похоже, пришло мое время принять царский венец.

Когда Ханане со свитой вошли в небольшой зал для ожидания, примыкающий к главному залу дворца, Фарид давал там указания стражам. Он замолчал на полуслове и одарил принцессу таким взглядом, который подтверждал каждое слово, сказанное Ханане об их взаимоотношениях.

– Ханане… ты прекрасна, – выдохнул Фарид. Он протянул руку и провел пальцем по нити рубинов на ее ключице. Ханане отступила на шаг.

– Как всегда, ты слишком добр. – Она обратилась к Верховным Жрицам, которые вели церемонию: – Каков распорядок?

– Сначала процессия пройдет через молельный зал, – сказала Жрица Солнца. Она сама и Жрица Воды будут возглавлять процессию – первая в качестве главной жрицы Сизигии Ханане, а вторая – как главная жрица нынешней эры. – Затем мы отведем вас во внутренний покой, где вы предадитесь глубокой медитации о нелегком и ответственном уделе, возложенном на вас богами. После этого процессия пройдет по городу, чтобы все жители Зирана могли узреть новую султаншу и возрадоваться.

Никто из присутствующих не упомянул того факта, что дома и храмы этих женщин были разрушены до основания. Зиран всегда так поступал: двигался вперед, не обращая внимания на проблемы.

– Возрадоваться? Это мне нравится. – Ханане взглянула через плечо на Малика и сестер. – Естественно, вы трое будете участвовать в процессии.

Фарид покачал головой.

– Будущую царицу должны сопровождать только члены ее ближайшего окружения.

– После моего возвращения они и стали моим ближайшим окружением. Поэтому они будут участвовать. – Он принялся было возражать, но Ханане жестом заставила его замолчать. – Фарид, монархи обращаются к советникам за советом, а не за позволением. Они будут находиться рядом со мной столько, сколько мне будет угодно. Мое решение окончательное.

Кажется, Ханане приняла слова Лейлы близко к сердцу – она смотрела на бывшего дворцового камергера с твердостью, которой Малик в ней раньше не замечал. Глаза Фарида налились свинцом, и Малику стоило большого усилия не броситься бежать – он знал, что обычно следует за таким выражением его лица.

Но затем его наставник улыбнулся.

– Моя царица получит все, что желает. Однако Малику необходимо остаться здесь. Сегодня он будет содействовать обеспечению безопасности.

Ханане поджала губы, но кивнула.

– Прекрасно. Малик может остаться.

Жрицы продолжили объяснять Ханане, Лейле и Наде порядок процессии, а Фарид отвел Малика в сторону.

– У меня есть новые сведения о Карине. Благодаря информации, полученной тобой от Деделе Ботье, наши воины вышли на ее след в эшранских предгорьях. Они всего в нескольких днях позади нее, – сказал он.

Малик почувствовал на языке металлический привкус. Значит, он не только обрек Карину на смерть, но еще и привел новые недружественные войска к себе на родину.

Фарид внимательно посмотрел на него.

– Разве ты не рад этим вестям?

– Я… Я рад! Просто… – Малик щелкнул браслетом на запястье. Он ненавидел себя за эту привычку, но резкая боль приносила ему облегчение. – Меня тревожит собственное положение во дворце. Я считаю, что делаю недостаточно…

Недостаточно для кого? – спросил Царь Без Лица, и Малик не знал, что ответить. Он всю жизнь боролся за выживание своей семьи, но теперь, когда они в безопасности, – за что теперь он борется?

– Твоя тревога напрасна. Ты по праву находишься рядом со мной. Ты замечательный ученик, и я искренне прошу прощения за свои слова или действия – если они имели место, – из которых ты мог сделать вывод об обратном.

Но если это правда, то почему Фарид позволил Стражам избивать его до полусмерти? Малик не понимал, когда Фарид настоящий – когда он добрый наставник или когда безжалостный улраджи?

– Но что будет, когда все кончится? – спросил Малик. Его голос звучал испуганно, и он ненавидел себя за это. – Когда вы… когда вы совершите Обряд Обновления?

– Разве это не очевидно? Ханане будет править Зираном, как это и было предначертано. Я буду стоять у ее трона, а ты будешь при мне. Твои сестры тоже останутся при дворе. У тебя будет все, о чем ты только мечтал. Ты будешь в безопасности.

Малик и в самом деле всегда желал только безопасности. Чем дольше он об этом думал, тем более привлекательной казалась ему такая перспектива. Он пострадал только потому, что пошел против Фарида, но больше такого не повторится. Все идет так, как должно. Просто надо знать свое место и не делать глупостей.

Малик кивнул. Фарид сжал его плечо и присоединился к Ханане и ее свите, уже выстроившейся для процессии. Герольды затрубили в рожки из слоновой кости, музыканты забили в барабаны.

Коронация началась.

Ранее Ханане объясняла им, что сегодняшняя церемония предполагала ее очищение в семи элементах – по одному на каждую Сизигию.

– Таким образом будущая царица, ради блага народа, создает символическую связь со всеми божествами-покровителями, – рассказывала она.

На церемонии читались молитвы – и не короткие литании, которые обычно повторялись верующими по нескольку раз на дню, а долгие, сложные славословия, обращенные к богам и предкам, времени и пространству. Малик никогда раньше ни присутствовал на столь торжественном и пространном богослужении, и первый час он с восторгом внимал песнопениям, но к исходу третьего часа у него уже закрывались глаза и он чуть не падал от скуки.

Так как он, в отличие от сестер, которые находились впереди, стоял в самом заднем ряду, ему не составило труда отступить в угол и соткать для себя иллюзию невидимости. Теперь он мог скрытно наблюдать за придворными – как и велел ему Фарид. Однако ничего из ряда вон выходящего он не замечал. Несколько сотен изнуренных последними событиями, но демонстрирующих радостное оживление людей собрались вместе в надежде, что новая царица сможет каким-то образом справиться с одолевающими Зиран стихийными бедствиями.

Фарид ничего не сказал по поводу того, повлияет ли восшествие Ханане на престол на его планы исполнить Обряд Обновления. А Малик побоялся спросить.

Малик в очередной раз обводил глазами зал, когда его внимание привлекло движение на втором этаже галереи. Он узнал Яему, о чем-то оживленно беседовавшую с младшим братом Тунде – Адевале. Присутствие последнего удивило Малика: он слышал, что семья Тунде по-прежнему отказывается от любых выходов в свет. Семья Дрисса также отказалась присутствовать на коронации. Неизвестно, когда семьи двух погибших Избранников вновь присоединятся к царскому двору, но вряд ли это случится в скором времени.

Хотя они с Яемой сильно сблизились за последние недели, Малик засомневался, стоит ли к ней подходить. После разговора с Ханане ему стало стыдно отнимать у нее так много времени и сил, ведь он не испытывал к ней тех же чувств, какие, как он думал, питала она к нему. Он колебался так долго, что она успела закончить разговор с Адевале и вышла из коронационного зала через одну из дверей галереи. Странно, что она покинула церемонию, ведь она так просила Малика добыть ей приглашение на нее.

Поднявшись на второй этаж, он разогнал иллюзию невидимости и сказал:

– С первого этажа вид тоже неплохой.

Адевале вздрогнул так сильно, как будто его поймали за недостойным занятием, и обернулся к Малику.

– Ты подручный Фарида, – сказал он, и Малик внутренне напрягся. Значит, его так называют?

…И в чем они неправы?

– А ты – младший брат Адетунде. – Оказывается, мальчишка совсем юный, у него даже голос ломаться не начал. – Ты здесь один? А где твои родственники?

– Они в-велели мне не ходить. Но я… должен был увидеть своими глазами. Должен был увидеть, за что умер Тунде.

У Малика сжалось сердце.

– Тебе не обязательно тут прятаться, как будто ты делаешь что-то дурное. Спустись вниз и присоединись к торжеству.

Адевале настороженно посмотрел на него и опустил взгляд. Он увидел на левом запястье Малика браслет.

– Это моего брата. Откуда он у тебя? – резко спросил он хриплым от горя голосом.

– Тунде дал мне его во время Солнцестоя, – ответил Малик. – Меня всегда мучило навязчивое стремление… причинять себе боль, чтобы справиться с тревогой. Он дал мне браслет, чтобы я не наносил себе травм.

Малик подумал, что Тунде, наверное, уже давно похоронили. Неудивительно, что его не пригласили на похороны, ведь они с Тунде были знакомы совсем недолго, но Малику стало больно при мысли о том, что он не попрощался с другом.

– Я недолго знал твоего брата, но он стал мне бо́льшим другом, чем многие люди, с которыми я был знаком много лет, – сказал Малик. – Он был светлый человек, и с его уходом этот мир стал темнее.

Он снял браслет и протянул его Адевале. На запястье у него остался синюшный след.

– Возьми, – тихо сказал он. – Тебе он нужнее, чем мне.

Адевале взял резиновую полоску дрожащими руками. Его плечи вздымались от сдерживаемых всхлипываний.

– Я по нему так скучаю, что иногда даже вздохнуть не могу. Он умер, и я теперь не понимаю, как жить дальше.

Малик осторожно обнял мальчика, чтобы тот немного успокоился. Звучавшая в зале музыка и радостные приветственные крики не проникали сквозь окутавшую их пелену горя.

– Ты сам никогда уже не будешь таким, каким был при его жизни. – Малик подумал о жизни, которую Тунде не проживет, о любви, которая не расцветет и не принесет плода, о тропах, по которым он не пройдет, и его снова охватила печаль невосполнимой утраты. – Но каждый следующий день – это для тебя возможность стать тем человеком, в котором бы он не разочаровался, тем человеком, которого он с гордостью называл бы своим братом.

Несколько минут они стояли обнявшись, затем Адевале достал платок, вытер глаза и отстранился от Малика. Малик надел браслет на его тонкое запястье. Мальчик взглянул на него, и в глазах его промелькнуло какое-то холодное выражение.

– Не стой у восточной стены, – прошипел он и бросился прочь – в ту сторону, куда ушла Яема. Малик проводил его взглядом. В ушах у него зазвенело. Не стой у восточной стены? Что должно произойти у восточной стены?

Фарид велел Малику немедленно сообщать, если что-то покажется подозрительным, что он и намеревался сделать. Он со всей возможной скоростью рванул по украшенной цветами галерее и сбежал по лестнице. В это время толпа загудела, послышались многочисленные приветственные восклицания и ровный ритм барабана. Ханане закончила церемонию получением благословения богов и теперь выходила к публике, чтобы произнести речь. После того, что она сделала для жителей Зирана, пострадавших от землетрясения, люди искренне полюбили ее, и в присутствовавшей на коронации толпе царила настоящая радость. Ханане жестом заглушила восторженные крики.

– Мои возлюбленные зиранцы, – начала она, и тут возле восточной стены прогремел оглушительный взрыв.

26. Карина

Ничего.

В корзинке не было ни оружия, ни древнего свитка, ни божественной силы. Там было пусто.

Карина издала звук, похожий одновременно и на смешок и на всхлип. Она осмотрела всю корзинку, даже подняла ее, чтобы увидеть, нет ли чего под ней.

Ничего.

Перед глазами у нее все поплыло, и она швырнула корзинку на пол.

– Это что еще такое! – воскликнула она. Почему ее магия так сильно откликалась на пустоту? Она ведь так долго искала это место – и рисковала жизнью не только своей, но и всех обитателей Сонанде!

Несмотря на ярость, она вдруг почувствовала тепло. В груди как будто зажегся огонь, распространившийся на все тело. Волосы на шее встали дыбом.

Кто-то за ней наблюдает.

– Афуа? Ифе, Каракал, это вы? – позвала она. Позади нее послышались легкие-легкие шаги. Это явно были не ее спутники, и она разрывалась между желанием обернуться и страхом перед тем, что она может увидеть.

Карина набрала магии в ладони и готова уже была напасть на врага, как вдруг услышала до обморока знакомый голос.

– Взгляни на меня, дочь моя, – сказала женщина, и Карина обернулась. Горло у нее свело от сумасшедшей, невозможной надежды.

– Мама?

Надежда угасла еще скорее, чем зажглась: стоявшая перед ней женщина была ниже ростом, чем покойная султанша, но выше Карины. И лицо у нее было не длинное и острое, с царственными скулами, а широкое, с выступающим подбородком. Ее черные волосы были заплетены в косички и собраны в низкий хвост.

Но глаза она узнала мгновенно: карие с пурпурным оттенком – такого цвета бывают сумерки в пустыне. Это были глаза девочки, которую Карина уже много недель видела во сне.

Это была не ее мать.

Это была Баия Алахари. Гроза фараонов, спасительница народов, самая сильная завенджи из всех, когда-либо живших на материке Сонанде.

Прародительница Карины.

– Чтобы добраться сюда, ты проделала долгий путь. Добро пожаловать, дочь моя, – сказала царица, и у Карины ослабели колени.

Все детство Карина мечтала расти в большой семье и быть окруженной любящими родственниками. Естественно, это не могло сбыться – но здесь и сейчас происходило то, о чем она не могла даже мечтать: ей довелось встретиться с начальницей своего рода.

Но она была не просто потомком, говорящим со своим предком. Сегодня одна царица просила другую о помощи. Карина приветствовала Баию принятым в Зиране жестом уважения и склонила голову.

– Я пришла к тебе в поисках мудрости, атти, – сказала она. – Улраджи снова подняли голову. Твоему народу вновь угрожает та же опасность, от которой ты спасала его на протяжении всей своей жизни. Их действия нарушили равновесие во вселенной, и Сонанде охватили бедствия, которые могут погубить всех нас. Прошу тебя, даруй мне силу богов, чтобы я могла защитить то, что ты построила много столетий назад.

Карина чувствовала, что вот-вот овладеет силой, которая позволит ей управлять не одной, но всеми Сизигиями. Мысленным взором она уже видела, как останавливает землетрясения щелчком пальцев. Она представляла, как с триумфом возвратится в Зиран, стащит Фарида и фальшивую Ханане со своего трона и покарает всех, кто посмел встать на их сторону.

Однако дух Баии Алахари не тронулся с места. Со статуи Великой Матери слетели бабочки и сели ей на плечи.

– Искомая тобой сила существует, – сказала прародительница. – Но ты не получишь ее. Так было решено, и так будет.

В голосе царицы была доброта, но ее слова все равно были для Карины как пощечина.

– Но я прошла половину Сонанде. Я повергла в прах хранителя Убежища. Разве ты совершила иное? Неужели это не то место, где боги благословили тебя?

– Именно здесь, в этом зале, я научилась заклинать молнии, дышать под водой, создавать душу из огня и видеть тьму и свет как две части одного целого. Но нет двух ветвей, растущих на дереве одинаково. Твой путь отличается от моего. Для тебя подобной силы здесь нет.

Возможно, бабушка Баия и не была похожа на Пустельгу, но Карина ясно видела на ее лице то же разочарование, что она замечала на лице матери. Вся ее семья погибла, весь Сонанде находится на грани уничтожения, и все же Карина оказывается недостаточно хороша для тех людей, которые были для нее всем.

В голове пронеслась дикая мысль: что, если это какое-то испытание, похожее на те, которым темный народец подвергает героев сказок? Может быть, если она победит самую сильную завенджи всех времен, Убежище даст ей то, за чем она пришла.

– Это не испытание, – сказала Баия, но Карина все равно атаковала свою прародительницу мощным порывом ветра.

Однако порыв прошел сквозь призрака, не причинив ему ни малейшего вреда, и с громоподобным звуком ударился о стену зала, так что с нее посыпались щепки. Карина вызвала к жизни смерч, но это тоже не принесло никакого результата – Баия Алахари была бестелесна, поэтому Карина не могла нанести ей ущерба.

– Если ты не дашь мне силу, мы все умрем. – Неужели за столетия небытия ее прародительница утратила всякое сострадание к живым? – Все, за что боролся наш род, все, что ты создала, будет уничтожено из-за жадности одного человека.

– Если я создала государство настолько хрупкое, что его может разрушить один человек, то, возможно, о нем не стоит и жалеть.

Карина в изумлении посмотрела на царицу из далеких времен. Может быть, Пустельге и не хватало тепла на собственного ребенка, но она никогда с такой черствостью не отозвалась бы о страданиях своего народа.

– Всю жизнь мне твердили, что если я хочу прожить достойную жизнь, то должна во всем следовать твоему примеру. – Голос Карины оборвался – усталость от перенесенных тягот последних недель наконец обрушилась на ее плечи. – Мне говорили, что ты боролась за справедливость для каждого человека, вне зависимости от его общественного положения. А теперь ты советуешь мне стоять и смотреть, как погибают миллионы людей?

– Я не сказала, что для тебя нет пути, только что твой путь иной. Глупец смотрит на пустой холст и не видит ничего. Мудрец смотрит и видит целый мир. А что видишь ты, дочь? Пустой холст или еще не нарисованный на нем мир?

– Я не знаю! – взорвалась Карина. – Я не могу сражаться с Фаридом в одиночку, а союзников у меня нет! А теперь ты говоришь, что магия, с помощью которой он может быть повержен, существует, но я недостойна ее! Я ничего не могу сделать. Это тупик.

Нет, это не так. Осталось еще одно, что может сделать только она и никто другой.

Принести себя в жертву во время Обряда Обновления.

Баия заговорила, и спокойствие ее голоса служило подтверждением тому, что Карина начала подозревать:

– Ты мыслишь категориями мести и права рождения, но что они значат перед лицом Создавшей Все? Человечество разгневало Великую Мать задолго до того, как Фарид свершил Обряд Воскрешения. Он всего лишь человек – за ним придет смерть, как она приходит за всеми. Но тебе предстоит настоящая борьба – борьба перед лицом божества. Тебе выпала доля спасти каждую душу в Сонанде. Разве существует более великая цель?

Слова Баии Алахари пронзили Карину. Разве она не давала клятву защищать Зиран любой ценой? И разве принесение себя в жертву не входит в эту «любую цену»?

Карина понимала, что говорит с существом, обладающим силой богов, и что она должна испытывать благодарность за то, что ее прародительница явилась ей. Но ее переполняли ярость и страх, и она не могла себя контролировать.

– Какое ты имеешь право советовать мне пожертвовать собой, когда ты предпочла убить своего сына, а не себя, ради победы в Фараоновой войне? Когда ты бросила лучшую подругу в джунглях, так что ее увели работорговцы? Все жертвы, что помогли тебе возвыситься, были принесены кем-то другим, а не тобой!

Черты ее прародительницы исказила чистая ярость. Карина внутренне сжалась – от царицы исходили причинявшие боль волны магии.

– Что ты знаешь о самопожертвовании, ты, дитя мирного века?

Ее голос был вставшей дыбом землей; расколовшей небо молнией; снежной лавиной, несущейся по склону горы на беззащитный город внизу. Призрак Баии Алахари возложил руку на лоб Карины, и принцесса покинула тело и понеслась сквозь пространство и время.

Она увидела реку со светящейся водой. Она уже была здесь, в этом месте, во сне Малика, но теперь она смотрела на него глазами Баии. Вода приятно холодила кожу, и ей казалось, что детство будет длиться вечно. Она услышала рокот боевых барабанов и ощутила запах дыма.

– Работорговцы. Кхену, беги!

Но Кхену всегда была слишком маленькой, слишком слабой. Карина увидела, как девочка упала, и поняла, что если она вернется за ней, то не спасутся ни Кхену, ни она сама. Ее охватило страстное, животное желание выжить. Ноги сами унесли ее от плачущей, молящей о помощи подруги.

Снова смотря на то, как Баия бросила прародительницу Малика, Карина испытала тот же мучительный стыд. Но сейчас воспоминание не оборвалось на моменте, когда Баия скрылась в лесу. Карина находилась в теле Баии, и жалобные вопли Кхену, которую уводили работорговцы, отдавались в ее собственной душе. Она почувствовала тот миг, когда ее прародительница поняла, что совершила ужасный поступок. Баия побежала обратно к реке. Она была готова голыми руками драться со всей бандой, но ее уже и след простыл.

– Я была ребенком и испугалась. – Голос Баии доносился одновременно отовсюду и звучал даже как бы внутри самой Карины. – И я платила за то мгновение страха всю оставшуюся жизнь.

Воспоминание перенеслось на несколько лет вперед. Баия убежала из деревни, решив не возвращаться, пока не отыщет подругу. Она долгие годы металась по всему Сонанде в поисках милого круглого лица с черными, словно беззвездная ночь, глазами.

И в конце концов она нашла его.

Баия нашла Кхену в обширном золотом зале, чем-то похожем на гробницу. Ее подруга выросла. И хотя по возрасту ее еще нельзя было назвать взрослой, ее глаза приобрели острое, проницательное выражение. Выжить в змеином гнезде можно, только став самой опасной змеей. Она сидела у ног фараона, отдельно от остальных наложниц и жен. Над ними.

Возлюбленная.

Карина ощутила радость Баии, вызванную тем, что ее подруга пережила все невзгоды, и ее ужас при виде того, во что ей пришлось для этого превратиться.

Она услышала рокочущий голос фараона – он спрашивал Кхену, как следует наказать эту рабыню: скормить собакам или, может быть, сварить заживо? И возлюбленная фараона, вознесенная надо всеми, смерила предавшую подругу-предательницу скучающим взглядом.

– Выпороть как следует, – сказала Кхену. Ее голос был таким же гипнотическим, как у Малика. Воспоминание окрасилось болью. Каждый удар бича, падавший на Баию, обжигал спину Карины. Она молила и проклинала богов, а в груди ее разгоралась всепожирающая ненависть.

– За каждое свое решение, за каждую жизнь, брошенную в огонь сопротивления власти фараонов, я заплатила такую цену, какой ты не можешь и представить. – Карина плакала и молила призрака окончить эту пытку, но страдания длились и длились.

– Все детство я провела в рудниках Кеннуа, всю юность – во дворце в качестве игрушки фараона. Мое тело и разум были полностью подчинены его капризам. А затем боги решили сделать меня инструментом своей священной войны. Потом у меня появилась семья. Наконец, первый раз в жизни, у меня появилось что-то свое.

Я отдала богам все, что могла, но они потребовали большего. Они пожелали забрать жизнь моего единственного сына, а взамен отдали мне силу возвращающейся каждые пятьдесят лет кометы. С помощью этой силы я закончила войну. Я держала сына на руках, когда он вздохнул впервые, и так же я держала его, когда он испустил свой последний вздох. Мой единственный возлюбленный, Царь Без Лица, обезумел из-за смерти сына, и я изгнала его из Зирана, чтобы он не разрушил дела всей моей жизни.

Они возвратились в подземный покой. Карина едва не падала в обморок из-за вихря вращавшейся вокруг нее магии. Раньше она полагала, что знает историю жизни Баии Алахари, но то, чему ее учили, оказалось лишь наивной сказкой о том, как добро побеждает зло.

Настоящая история ее прародительницы была трагедией двух девочек, разделенных предательством. Последовавшее за этим предательством насилие было столь велико, что даже тысячу лет спустя его призрак преследует их потомков. Теперь Карина знала, почему ее тянуло к Малику с их самой первой встречи: их сближало проклятие, возникшее в тот миг, когда ее праматерь решила, что ее жизнь ценнее, чем жизнь праматери Малика.

– Я убила сына. Это убило меня, но я убила его. И ты сегодня стоишь передо мной только потому, что я сделала этот невозможный выбор. Вот что я знаю о самопожертвовании.

В ее словах слышалось нечто большее, чем горе, чем ярость. В них была ясность сознания, острая, как лезвие заточенного ножа, и у Карины не было оружия, которое могло бы отразить ее.

– Каждая девочка хочет быть царицей, но мало кто понимает, что царица по своему положению обязана совершать такие вещи, на которые никто не готов решиться. Если ты завтра убьешь Фарида, то ничего не достигнешь, потому что гнев Великой Матери все равно уничтожит вселенную. Если ты искренне любишь этот материк и обитающих на нем людей, то отвернешь взор от мелочной вражды и обратишь его на настоящую беду.

Баия приложила ладонь к груди Карины, к шраму, оставшемуся от кинжала Малика.

– Кровь моей крови, плоть моей плоти, сейчас я уйду, но выслушай меня: придя в это святилище, ты ничего не нашла на алтаре, потому что искомая тобой сила уже внутри тебя. Истинный путь в том, чтобы никогда не забывать, кто нуждается в тебе больше всего на свете.

Карина снова заплакала, хотя и знала – почему. На Баию, словно белая метель, опустились бабочки, а когда они взлетели, ее уже не было.

Несколько минут Карина смотрела на пустое место, где только что стояла ее праматерь.

А потом упала на колени и стала бить кулаками в пол и кричать от бессильной ярости, зная, что ее не услышит никто, кроме богов.

27. Малик

Взрыв отбросил Малика назад. Он тяжело упал на спину, голову пронзила боль. Несколько минут от лежал, приходя в себя. Возле северной стены раздался еще один взрыв, и криков и стонов боли вокруг стало еще больше. Пол под ним дрогнул, будто при землетрясении.

Вставай, Малик! – крикнул Идир. Мир перед глазами вращался и был окрашен в красный, но Малик поднялся на ноги и огляделся.

В коронационном зале царил хаос. Половина тех, кто не пострадал от взрывов, пыталась вытащить выживших из-под завалов, другая половина – покинуть зал. Но двери, должно быть, чем-то подперли снаружи, потому что возле них собралась целая толпа, а они все не открывались.

Малик стал искать глазами сестер, но поднятая взрывом пыль укутала все вокруг, и он ничего не мог различить. Что, если их убило при взрыве? Или затоптали бегущие? Или…

Сейчас не время паниковать. Действуй быстро и решительно – и, может быть, останешься в живых.

Морщась от звона в ушах, Малик кивнул и быстро соткал для себя невидимость. Как только она обволокла его, он вызвал в ладонь призрачный клинок и, тяжело переставляя ноги, начал спускаться по раскуроченной взрывом лестнице.

Везде его встречали разрушение и страдание. Он бежал мимо людей, чьи ноги были раздавлены камнями, мимо детей, лежащих на полу с разорванной грудью. Гордые аристократы, которые совсем недавно при полном параде шествовали в коронационный зал, руками откапывали близких из-под завалов. Малику стало стыдно, что он не помогает жертвам взрывов, но одна-единственная мысль властно гнала его вперед.

Найти Лейлу. Найти Надю.

Он наконец увидел сестер – вместе с представителями наиболее родовитой знати они стояли рядом с возвышением, с которого Ханане обращалась к собравшимся. Их окружали вооруженные люди в масках. Напавшие велели им опуститься на колени, и все подчинились – все, кроме одного мужчины, который взревел, словно загнанный в угол лев, и бросился на ближайшего нападавшего. Мелькнул клинок – и рука непокорного отлетела в одну сторону, а тело в другую. Другой мужчина попытался подползти к павшему, чтобы помочь, но был убит ударом копья в спину.

– Никому не двигаться! – крикнул один из нападавших. В нос Малику ударил резкий запах крови, и ему пришлось сосредоточиться, чтобы не распалась скрывавшая его пелена невидимости. Лейла прижимала Надю к себе, в глазах ее застыла ярость. Слава Аданко, хоть они и были с ног до головы покрыты пылью, но остались невредимы.

Но где Ханане?

Малик крадучись продвигался вперед. Он старался дышать как можно легче, чтобы не привлекать к себе внимания. Фарид, подняв руки над головой, стоял перед двумя массивными, словно быки, мятежниками, которыми командовала немолодая женщина. Он с ненавистью смотрел на вторую женщину – та, схватив Ханане одной рукой, держала кинжал у ее горла.

Малик удивился. Он узнал этих женщин – не по их виду, но по живущему в них эху их погибших сыновей.

Мвани Зохра и Мвани Адама. Матери Дрисса и Тунде.

Мвани Зохра, мать Дрисса, крикнула:

– Яема, северный вход перекрыт?

Нет, он ослышался. Не могла же она сказать…

Мятежники расступились и пропустили к матери Дрисса девушку, которая спускалась с Маликом в некрополь, которая составляла ему компанию на протяжении последних нескольких недель. На ней не было ни царапины, в руках – лук, за плечами – стрелы, в глазах – решительный блеск.

– Да, тетя, и мы сейчас занимаемся южным входом, – сказала она. От ее трогательной неуклюжести не осталось и следа. – Собранные мной сведения о распорядке караулов оказались исключительно полезными.

Мой двоюродный брат был единственным, кто меня поддерживал, но его… больше нет с нами.

Почти все мои родственники живут в Старом городе, и наши потери не так ужасны. Честно говоря, они все еще так поглощены оплакиванием моего двоюродного брата, что не удивлюсь, если они не заметили того, что половина Зирана лежит в руинах.

Все это время Яема говорила о Дриссе – юноше, которого убил Малик.

Поэтому Адевале и пришел к Яеме в университет – он тоже ее двоюродный брат. Поэтому их семей не было при дворе столько дней – они не оплакивали своих сыновей, а готовились напасть на тех, кто, как они считали, был виновен в их смерти. Малик лично хлопотал о том, чтобы поселить Яему во дворце, потому что ему было стыдно отнимать у нее так много времени своими поисками, а она в это время изучала организацию охраны дворца, чтобы мятежники могли действовать максимально эффективно.

Какой же он был глупец, когда думал, что лицо ее выражало плотское желание всякий раз, когда она глядела на него, – в действительности это была неукротимая жажда кровавой мести.

Все юные человеческие особи не способны отличить похоть от ненависти или ты в этом смысле уникален?

Это он, Малик, во всем виноват. Кровь жертв мятежа не только на оружии нападавших, но и на его руках. В последний момент Адевале пытался его предупредить. Если бы он только разглядел тревожные сигналы раньше…

На пустые сожаления нет времени. Надо спасать сестер.

Малик проскользнул между охранявшими Фарида мятежниками и дотронулся до его плеча.

– Я здесь, – прошептал он. На лице его наставника не дрогнул ни один мускул, но он явно почувствовал облегчение.

– Жди моего сигнала, – тихо пробормотал Фарид. Затем он сделал шаг вперед и раскинул руки, словно хозяин, приглашающих гостей в дом.

– Мвани Зохра. Мвани Адама. Как я рад, что вы все же решили принять участие в коронации.

– Помолчите, Фарид, – резко сказала мать Дрисса. Она сказала что-то ближайшему мятежнику, и Малик заметил, что, хотя он носил цвета личной гвардии Алахари, на широком наконечнике его копья была выбита эмблема Солнца. Воины мятежников, должно быть, пробрались во дворец в числе оставшихся без крова жителей. Если слуги и знали об этом, никто ничего не сказал – да и ведь на коронацию ни одного из них не пригласили, поэтому лично их безопасности ничто не угрожало.

Мвани Адама сильнее сжала шею Ханане, и та тихонько вскрикнула. Улыбка Фарида стала зловещей.

– Я не могу сказать, будто понимаю, что тут происходит, но уверен, что мы можем найти компромисс…

– Продолжайте говорить, и я перережу принцессе глотку, – рявкнула мать Тунде. Однако, хотя лезвие кинжала было плотно прижато к шее Ханане, на нем не показалось ни единой капли крови. Малику было неизвестно, можно ли вообще убить Ханане во второй раз, но он не имел ни малейшего желания это выяснять.

Отбросив всякое притворство, Фарид мрачно спросил:

– Чего вы хотите?

– Мы хотим справедливости, – сказала мать Тунде. Голос ее дрогнул, но кинжала от горла Ханане она не отняла. – Когда наши сыновья были избраны для участия в Солнцестое, нам сказали, что они находятся под защитой дворца и с ними ничего не случится. Но они погибли – погибли, будучи вверены вашим заботам, – и в качестве причин их смертей нам озвучили явную ложь. Мы хотим правды, Мвале Фарид. И мы хотим, чтобы убийцы наших сыновей предстали перед нами прямо сейчас.

– Каким образом умерщвление половины двора должно почтить их память? Думаете, Дрисс и Тунде желали бы этого?

– Не смейте называть их имена! – вскричала Мвани Адама и еще сильнее сжала шею Ханане. Малик лихорадочно пытался сообразить, что он мог сделать для разрешения ситуации без нового кровопролития. Можно соткать отвлекающую иллюзию, но даже если они смогут покинуть дворец, кто знает, что ожидает их снаружи?

Легче всего было бы дать им то, что они хотели, – его самого. Если бы он убил Карину при первой же возможности, и Тунде, и Дрисс сейчас были бы живы. Может быть, если он сдастся этим женщинам, они отпустят всех остальных с миром.

Это самоубийство, – сказал Идир, но Малик все равно продолжил обдумывать этот вариант. Семьи Тунде и Дрисса решились на атаку дворца, чтобы выяснить, как на самом деле погибли их сыновья. Что ж, по крайней мере, он может с уверенностью рассказать им, как умер один из них – Дрисс.

Фарид осторожно шагнул вперед.

– Я не могу даже представить себе ту боль, какую вы сейчас испытываете. Я хотел дождаться того момента, когда ситуация в городе будет полностью взята под контроль, и только потом сообщить вам радостную весть, но… ваши сыновья живы.

На лице Мвани Адамы отразилось сначала недоверие, затем гнев.

– Вы лжете!

– Я не лгу, – возразил Фарид. – Доказательство возможности воскрешения находится прямо перед вами – это наша горячо любимая принцесса Ханане. Я обладаю этой силой, но использую ее крайне редко, воскрешая только тех немногих, кто этого по-настоящему заслуживает. Вы обе правы: ваши сыновья не заслужили смерти. Поэтому я вернул их к жизни – так же как Ханане.

Раздалась звонкая пощечина – это мать Дрисса со всего размаху ударила Фарида по лицу. Зубы Фарида клацнули, но он не опустил взгляда.

– На самом деле оба ваших сына сейчас находятся здесь.

Малик удивился не меньше матерей. Тунде и Дрисс живы? Как такое возможно? Он собственными глазами видел их мертвые тела, а Обряд Воскрешения был возможен только во время Солнцестоя…

Ох. Ох.

Фарид покосился назад – туда, где стоял невидимый Малик. Тот с ужасом понял, чего хотел от него наставник. Голова у него после взрыва раскалывалась от боли, но он вызвал в памяти образ Тунде – настолько подробный и точный, насколько это было возможно.

– Тунде здесь. – Малик едва стоял на ногах, но соткал тело Тунде. – Он такой же, каким я видел его в последний раз, – счастливый и невредимый. Каким он и должен быть.

– Мама?

Малик знал, что это иллюзия, но все равно у него затрепетало сердце, когда Тунде вышел из-за белой алебастровой колонны, которая каким-то чудом устояла во время взрывов. По щекам Мвани Адамы потекли слезы, рука с кинжалом дрогнула.

– Омо ми, – выдохнула она, и хотя Малик не владел языками народов Восточной Воды, он узнал это выражение: дитя мое. – Это правда ты?

Малик заставил образ произнести:

– Да. – Он совершал сейчас отвратительную жестокость, но Мвани Адама опустила кинжал на ширину пальца, затем на две ширины пальца.

Еще немного времени. Еще немного времени мать должна думать, что ее мертвый сын жив.

– Опусти оружие, мама, – сказал Тунде, медленно приближаясь к матери. – Нам нужно все спокойно обсудить. Не обязательно еще кому-то страдать.

Кинжал в руке Мвани Адамы медленно отдалялся от шеи Ханане.

Но затем рана на голове Малика вспыхнула болью, и он на мгновение потерял контроль над магией. Образ Тунде замерцал и исчез, как исчезла и окружавшая Малика пелена невидимости.

Малик встретился глазами с матерью Тунде, и в ее взгляде отразилась мука, которая будет преследовать его до конца дней.

Гортанно вскрикнув, Мвани Адама вонзила кинжал в шею Ханане.

С глухим стуком принцесса упала на пол. Мвани безучастно смотрела на нее. Она как будто не осознала, что только что совершила. И тут она тоже упала – из ее спины торчал меч Фарида.

– Адама! – воскликнула Мвани Зохра, но Фарид уже вытащил меч из спины матери Тунде. Он повернулся к матери Дрисса, глаза его хищно блестели.

– Отзови бойцов, – приказал он.

– Ты чудовище.

– Отзови их!

– Нет!

– Сейчас я буду тебя убивать. – В лице Фарида не осталось ничего человеческого. Он потерял возлюбленную во второй раз и собирался утолить горе кровью. – Я отрежу тебе руки и ноги. Ты у меня напьешься собственной крови.

– Ф-фарид. Остановись. Прошу тебя, – послышался хриплый голос.

Время, казалось, замедлилось. Труп Ханане уперся в пол сначала одной рукой, потом другой. Она поднялась на ноги, затем медленно вытащила из шеи кинжал. Рана блестела красным, но кровь не текла, хотя такой удар убил бы любое живое существо.

Но Ханане уже не была живым существом.

Мвани Зохра издала леденящий душу вопль:

– Демоны! Убейте их! Убейте всех!

Фарид пронзил ее грудь мечом, и вопль затих, но мятежники услышали приказ своей предводительницы. Расталкивая людей, они поспешили к возвышению, где находились Фарид и Ханане. Фарид защищал принцессу изо всех сил, но его искусство боя оставляло желать лучшего, и скоро меч был выбит из его рук ударом копья. Малик метнулся к отлетевшему мечу и подобрал его с пола.

– Ханане! – воскликнул он и бросил ей оружие.

Принцесса поймала меч в воздухе. Глаза ее налились тьмой. Во рту Малика появился кислый привкус. Ханане смерила противников взглядом, шаркнула ногой, чтобы проверить сцепление стоп с полом, и бросилась на врага.

Теперь Малик понимал, как сильно Ханане сдерживала себя, когда боролась с тем мальчиком в Нижнем городе. Она не просто была обучена искусству владения мечом – она достигла в нем совершенства. Ее клинок мелькал так быстро, что Малик его даже не видел. Буквально за несколько мгновений она прорвала кольцо окруживших их с Фаридом мятежников. Не зная страха смерти, она двигалась с нечеловеческой грацией. Малик едва поспевал за ней, но на его долю тоже хватало врагов. Он защищал Ханане со спины, применяя боевые навыки, которые на самом деле были не его – в его распоряжении оказался весь опыт Идира, сражавшегося в многочисленных битвах на стороне Баии Алахари.

Вскоре они расчистили пространство вокруг себя, но в коронационный зал прибывало все больше мятежников. Ханане подняла Фарида на ноги. Он крикнул Малику: «Встретимся у фонтана!» – и повел Ханане к двери, ведущей в помещения для слуг. Малик подбежал к сестрам, которые, прижимаясь к стене, смотрели, как перед ними мелькают мечи и брызжет кровь.

– Надо выбираться отсюда! Бегите за Фаридом! – крикнул он.

– Ты разве не видел, как он хладнокровно убил женщину в спину? Мы за ним не пойдем! – прошипела Лейла. Малик чуть не застонал от досады. У них нет на это времени – мятежники быстро расправлялись с остатками собравшихся на коронации придворных. Матери Дрисса и Тунде были мертвы, поэтому эту кровавую бойню некому было остановить.

Малик видел подобное кровопролитие лишь раз в жизни – в тот день, когда он с семьей сбежал из Обура.

Он пережил тот день не для того, чтобы умереть сегодня.

Грудь Малика налилась магией. Наверное, Лейла почувствовала, что он собирается сделать, потому что она отшатнулась от него и замотала головой.

– Нет, Малик, не смей!

– Вам нечего бояться. Фарид отведет вас в безопасное место, подальше от этой резни. – Малик вложил чувство спокойствия в создаваемую им иллюзию. Сестры увидят вместо места схватки лишь тихий пустой зал. – Пойдемте со мной. Все будет хорошо. Не нужно со мной спорить. Вам совсем этого не хочется. Вы лишь хотите следовать за мной.

Глаза Лейлы и Нади опустели, и они послушно двинулись за Маликом к той двери, за которой исчезли Фарид и Ханане.

«У меня не было выбора, – сказал себе Малик, ведя сестер по забрызганным кровью залам Ксар-Алахари. – Я должен был вывести их оттуда».

Но во внутренних залах и переходах дворца тоже кипела битва – сторонники принцессы сражались с мятежниками. Пол устилали тела, а те, кто не мог сражаться, либо в страхе бежали, либо притворялись мертвыми.

Сандалии Малика насквозь пропитались кровью. Он вел сестер в самое сердце дворца, куда большинство гостей не допускались. Если они доберутся до туннелей, вход в которые находился в саду царицы, то, возможно, доживут до завтрашнего дня.

Малик завернул за угол и врезался в чью-то спину. Он чуть не полоснул по девушке кинжалом, но успел узнать в ней Аминату.

– На чьей ты стороне? – отрывисто спросил он. Он уже не понимал, кто друг, а кто враг.

– На твоей, глупец! Я вообще не знаю, что тут происходит! – воскликнула она. Ее лицо было покрыто синяками, а на виске кровоточил глубокий порез, но, судя по ее окровавленным рукам, ее противнику досталось еще сильнее.

Времени выяснять, лжет она или нет, не было. Малик жестом велел Аминате следовать за ним, и если она и удивилась тому, что Лейла и Надя смотрят перед собой ничего не выражающими взглядами, то ничего не сказала.

Но когда они завернули за угол и оказались в последнем перед садом царицы залом, с противоположной стороны в него вошел целый отряд вооруженных воинов с Яемой во главе. Девушка, которую Малик однажды чуть не поцеловал, смерила его взглядом. В ее лук была вложена стрела, и она была готова к стрельбе.

– Прости меня, Малик, – сказала Яема, и Малику показалось, что она сказала это искренне. – Где-нибудь в другом мире мы с тобой могли бы стать добрыми друзьями.

Медленным движением она подняла лук и прицелилась ему в сердце.

– Но не в этом. – В ее глазах вспыхнула ненависть. – Это тебе за Дрисса.

Малик успел повернуться боком, и стрела вонзилась ему в мышцу плеча, пробила ее насквозь и упала на пол. Малик прижал другую руку к ране и попытался развернуть сестер и Яему обратно, но из коридора, из которого они только что пришли, повалили люди. И мятежники, и верные трону были одеты в цвета Алахари – кто есть кто, определить было невозможно.

Малик остановился. Вместе с ним остановились и сестры, и Амината. Что-то внутри него щелкнуло. Обратив взор внутрь себя, он проник сквозь разделяющую его и Царя Без Лица преграду и высвободил магию обосуме. Волна магии выплеснулась из его тела и отбросила ближайших нападавших.

– ПРОЧЬ С ДОРОГИ! – выкрикнул Малик.

Он соткал из мрака существ восьми футов высотой, с длинными когтями и острыми зубами, поблескивавшими в тусклом свете. Но это были не просто иллюзии – сила Царя Без Лица овеществила их. Одно из существ схватило подвернувшегося под руку мужчину за волосы и изогнутым когтем снесло ему голову. Другое зубами вгрызлось в шею женщины, затем подняло ее и швырнуло на каменный пол.

Сила переполняла Малика. Идир вопил, чтобы он остановился, но эти вопли могли повлиять на него не более, чем писк комара. В какой-то момент он заметил лежащую Яему, но не успел увидеть, кто сокрушил ее – созданные им чудовища или кто-то из сражающихся людей.

Воздух напитался запахом крови и железа. Магия Малика расчищала им путь.

Он не колебался. Не думал.

Он просто шел вперед. Он пробивал путь себе и сестрам, словно ураган, и позади него оставались только мертвые и умирающие.

– Вот ты где! – воскликнул Фарид, когда Малик и его спутницы наконец добрались до сада. Там стояла зловещая тишина, как будто ночные птицы и насекомые затаились, испугавшись царящего во дворце хаоса. Над дворцом поднимался дым, закрывая почти полную луну.

Фарид открыл вход в царское убежище кольцом с печатью. Они с Ханане спустились в подземный туннель, за ними последовала дрожащая Амината. Лейла остановилась на пороге. В ее глазах вспыхнула непокорность, и она прижала Надю к себе. Малик почувствовал, что она вот-вот пересилит его заклятие.

– Все хорошо. Ты будешь продолжать спокойно идти, – сказал Малик, и магия Царя Без Лица вспыхнула у него в груди. Глаза Лейлы опять потеряли всякое выражение, и она, не возражая, спустилась в туннель. Малик последовал за ней, молясь Аданко и Великой Матери о том, чтобы его выбор оказался правильным.

Он сделал это для их блага. Малик всегда делал – и будет делать – все, чтобы их защитить.

Как сказал Адевале, если бы не они, он не знал бы, кто он такой.

28. Карина

Карина никогда не была религиозна. Даже теперь, если кто-нибудь предоставил бы ей неоспоримые доказательства существования богов, она отнеслась бы к этому с полным безразличием.

Но осознание того, что ее собственная праматерь считает, что она больше ни на что не способна, кроме как умереть, что-то сломало глубоко внутри нее. Ей не нужны были боги, когда у нее была история Баии Алахари, ее путеводная звезда, пример, на который она должна была равняться. Без этого компаса, ведущего ее, Карина была бы похожа на крошечную лодку, дрейфующую в бурном море.

Неудача легла на ее плечи тяжелой ношей. Она побрела искать друзей. Выйдя к пропасти, она подумала, как глупо поступила, когда прыгнула через нее. Ну что она за бездарная дура. Неудивительно, что предки не хотят ей помогать.

– Афуа! Каракал! Ифе! – позвала она, но ей ответило лишь эхо. Целый час она шла вдоль пропасти и вдруг увидела глубоко внизу три точки света. Карина позвала снова, и на этот раз Афуа отозвалась:

– Мы здесь!

Когда она спустилась к своим спутникам, то увидела, что они, перейдя пропасть по солидно выглядящему подвесному мосту, остановились рядом с высоким строением, напоминавшим шатер Мааме в Балото. Карина почувствовала укол вины, осознав, что демоница, должно быть, намеренно сделала свое жилище похожим на это строение. Она тысячи лет находилась в заложниках у завенджи, а потом Карина ее убила – ради чего? Чего она достигла?

Ничего. Абсолютно ничего. Неожиданно Карине это показалось таким смешным, что она расхохоталась, – и одновременно глаза ее обожгли слезы.

– Ты вернулась! – воскликнула Афуа, засунула в карман оберег, который она разглядывала, чтобы скоротать время, и подбежала к Карине. – Ну, как все прошло?

Девочка простодушно улыбнулась ей, и Карина попыталась представить, какой ее видит Афуа – решительной, уверенной в себе, не боящейся брать на себя ответственность?

Я узнала, что единственное, что я могу сделать для Сонанде, – это умереть.

Карина покачала головой:

– Я не нашла святилища.

Афуа перестала улыбаться и в смущении посмотрела на нее.

– Ты не беспокойся! Мы же не осмотрели еще толком этот город. Уверена, ты скоро его найдешь.

Карина уселась на одеяле в маленьком лагере, который ее друзья разбили в круге огромных каменных голов – каждая высотой в два человеческих роста, – и Афуа стала рассказывать, что они делали в те несколько часов, что прошли с их расставания. Карине казалось, что она беседовала с Баией не больше десяти минут, но в святилище время, видимо, текло так-то иначе, чем вне его.

– Мы нашли целую улицу, где изготавливали обереги, и арену для тренировки магических способностей! – В этом подземном городе в воздухе густо висели нити нкра, и они, казалось, взбодрили Афуу. У нее плясали в глазах искры воодушевления. – Подумать только, существовало целое сообщество завенджи, которое возвело этот город!

– А как же Конгрегация? Разве это не сообщество завенджи? – спросил Ифе.

Улыбка Афуы угасла.

– Конгрегация слишком… негибкая. Я и не подозревала, насколько маги там подозрительны и инертны. Я считала, что они действуют совершенно правильно и сохраняют таким образом магию завенджи, но теперь я вижу, что раньше все было совсем по-другому. Раньше мы действительно могли вершить великие дела. Карина, хорошо, что мы не отправились в Конгрегацию за помощью.

Афуа приложила ладонь к одной из статуй, и воздух наполнился низким гулом – Афуа считывала ее историю.

– Этот город – самое живое место из всех, где я побывала. И ему грустно. Он оплакивает Мааме Коготки. Ему нужно, чтобы кто-то накинул мантию хранителя на свои плечи и защитил его, чтобы когда-нибудь, через много поколений, сюда вернулись завенджи.

– Но кто станет новым хранителем? – спросил Ифе.

– Я не знаю. Но пока кто-нибудь не согласится взять на себя эту роль, Доро-Лекке останется без защиты.

Все это время Каракал не спускал с Карины глаз. Ей казалось, она успешно следит за выражением лица, но он прищурился и сжал кулаки.

– Что? – отрывисто спросил он. – Ты не получила ее? – «Ее» означало силу богов – то, за чем они сюда явились.

– Нет, не получила, – процедила она сквозь сжатые зубы. Каракал усмехнулся – горько и злобно.

– Я знал. Я это знал! – Принадлежащий к Сизигии Ветра завенджи вскинул руки. – Мы прошли сотни миль, повстречались со страшными чудовищами, я чуть не умер – и ради чего? Ради силы, которой никогда не существовало! Ты нас всех чуть не погубила из-за детской сказочки!

– Я не врала вам! – рявкнула Карина. В глубине души она понимала, что злится не на Каракала, но ей надо было выпустить пар. – Сила богов существует!

– Ну и где она, а? Где та невероятная сила, которой, как ты нам всем заливала, за всю историю Сонанде удостоилась только твоя праматерь?

Именно искреннее разочарование, которое Карина услышала в его голосе, стало той тростинкой, что сломала хребет верблюду. Он принял участие в этом путешествии по своим личным причинам, но в какой-то момент поверил в то, что Карина сможет их всех спасти.

Она подвела его, как подводила всех и всегда – всю свою жизнь.

– Я не получила силу, потому что боги – бессердечные мерзавцы! – закричала Карина. – Им все равно, выживем мы или умрем! Для них это никогда не имело значения!

Каракал сжал кулаки, и Карина даже захотела, чтобы он ее ударил. Тогда уж она отведет душу.

Но тут между ними встал Ифе.

– Вам двоим не следует ссориться. В каждом приключении наступает момент, когда в группе возникают разногласия, но у нас это не должно произойти здесь.

– Реальный мир – это не сказочка, Ифе, – резко сказала Карина.

Каракал снова зарычал, но тут заговорила Афуа:

– Ифе прав. Все мы устали и проголодались. Перестали нормально соображать. Давайте вернемся наверх и там обсудим ситуацию. Может быть, придумаем, как действовать дальше.

Карина и Каракал недовольно кивнули. Спутники собрали свои пожитки и направились к выходу из Убежища. Всю дорогу Карина пыталась понять, как ей рассказать остальным о том, о чем поведала ей Баия. Особенно Афуе – девочка столь многим ради нее пожертвовала, она никогда не смирится с тем, что смерть Карины – единственный выход.

Они почти добрались до поверхности, как вдруг услышали голоса.

– Рассыпаться веером. Перекрыть все возможные пути отхода.

– Слушаюсь, командир.

За все те недели, что Карина была знакома с Каракалом, она ни разу не видела на его лице такого потрясения.

– Иссам, – прошептал он – одновременно как молитву и как проклятие. – Иссам…

Возлюбленный Каракала Иссам? Еще из того времени, когда Каракал сам был Стражем?

Но если он здесь, это значит… о нет. О нет, нет, нет.

Войска Фарида их нашли.

Афуа схватила Карину за руку. Она вся трепетала.

– Это из-за лодки. Мы ее оставили наверху. – Обрадовавшись, что наконец нашли Убежище, они забыли спрятать лодку, и это привело Стражей прямо к ним.

Раздались удары топора о дерево. Значит, Иссам и его воины еще не разобрались, как ее открыть. Но это только вопрос времени: ключ остался в двери, а все Стражи были завенджи.

Или, что еще хуже, их безрассудные попытки взломать дверь приведут к тому, что она вообще больше не откроется, и Карина со спутниками навсегда останутся под землей. При осмотре города они не видели других выходов. Вероятнее всего, они умрут с голоду раньше, чем выберутся из Доро-Лекке.

– Что будем делать? – прошептал Ифе, и Карину тронуло, что даже после ее неудачи и яростной перепалки остальные смотрят на нее как на главную.

Инстинкты говорили ей, что им следует с боем пробить себе путь отсюда и скрыться от войск Фарида.

Но даже если они окажутся сильнее отряда Иссама, что потом? В Сонанде не было ни единого места, где ее бы ждали. Никто не станет укрывать ее у себя, и скоро Фарид ее снова выследит.

А Карина устала. Очень, очень устала. Утомление разлилось по мышцам, засело в костях. Оно лишало ее воли к борьбе.

В затылке пульсировала боль – начиналась мигрень. Карине хотелось одного: лечь на землю, свернуться калачиком и подождать, пока приступ головной боли пройдет. Мимо нее пролетела бабочка, задев крылом щеку, – словно бы напомнила о словах праматери.

Помнить, кто нуждается в тебе больше всего на свете.

Если она примет решение сражаться, это будет сопротивление ради сопротивления – так она выказывала непокорность матери, просто из чувства противоречия. Но у нее был и другой путь, если только ей хватит мужества ступить на него.

– Ты этого хочешь? – спросила она бабочку. – Это в конце концов удовлетворит тебя?

Порхая, та обмахнула крыльями ее нос и уселась на одну из статуй, стоявших вдоль стен ведущего на поверхность туннеля. Карина особенно не рассматривала их, когда они спускались, – ей было не до того. Но теперь она обратила внимание, какие предметы они держат. У первой в руках были весы с идеально уравновешенными чашками. У второй – копье, у третьей – калабас.

Четвертая держала альгаиту – деревянную флейту, отлично сохранившуюся, хотя и покрытую пылью столетий. Она единственная из предметов излучала магическую силу.

Вот так, практически между делом, предки отдали ей один из двух предметов, потребных для исполнения Обряда Обновления. Карина потрясенно взяла флейту и сдула с нее пыль.

Она легла в руки Карины так, будто была изготовлена специально для нее.

Мир вокруг них покачнулся, и дерево над ними заскрипело – как будто вздохнуло какое-то древнее существо. Вдруг на Карину снизошло спокойствие. Она повернулась к спутникам и сказала:

– Идите за мной.

Остальные кивнули. В их глазах горели решимость и магия. Переплавив ярость и печаль в храбрость, Карина шагнула вперед и прижала ладонь к дереву двери. Та легко отворилась. Воздух огласился предупредительными криками воинов.

Карина и ее спутники вышли из подземного мира их предков на яркий свет. Перед ними, образуя почти полную окружность, стояли двенадцать Стражей. Они были охвачены переливающимся светом, превращавшим ночь в день.

Прямо напротив них стоял Иссам, грудь его была наискось перехвачена красно-серебряной перевязью, принадлежавшей когда-то Старшине Хамиду. Он был молод для командира, высок, крепок и широк в плечах. Волосы его были коротко обрезаны, на руках вздувались мускулы воина, развивавшего боевое умение с раннего детства. Его взгляд задержался на Каракале на мгновение дольше, чем требовалось, а потом перескочил на Карину.

– Ни с места! – отрывисто приказал он. Каракал с досадой вздохнул и закатил глаза.

– Чуть продвинулся по службе и уже думает, что может мне приказывать, – презрительно пробормотал он, но в его голосе проскользнула душевная боль.

Иссам вытащил меч из ножен и окаймил клинок пламенем. В Карине вдруг проснулся древний, животный страх огня, пригвоздивший ее к тому месту, где она стояла. Одно ее слово – и ее друзья обрушат на Стражей всю мощь своей магии. Это будет жестокая битва, но они могут в ней победить.

Но даже если их ждет победа, что дальше? Будут бегать по всему материку, словно мышь от кошки, до тех пор, пока Великая Мать не уничтожит мир?

Нет уж. Это надо остановить, здесь и сейчас.

Она сделала шаг вперед. Вся магия этого места текла по ее жилам.

Она подняла руки.

– Опустите оружие, – сказала она. – Я сдаюсь.

Афуа позади нее сдавленно вскрикнула. Карина не обратила на это никакого внимания. Она протянула руки вперед, чтобы показать, что, кроме альгаиты, у нее ничего нет, и повторила:

– Я сдаюсь.

Иссам несколько напряженных мгновений смотрел на нее, затем приказал одному из воинов принести цепи. Как только кандалы из слоновой кости коснулись запястий Карины, песня ветра в ее ушах затихла. Она испугалась было, но сразу вспомнила, что слоновая кость обладает свойством прерывать поток магии. По крайней мере, можно быть уверенной в том, что ее не убьют: она нужна Фариду для Обряда Обновления.

Вот путь, по которому может пройти только она. Спасти Сонанде не через победу, но через смерть.

Карина улыбнулась друзьям – как она надеялась, ободряющей улыбкой.

– Все хорошо, – сказала она, рассчитывая, что они услышат в ее голосе просьбу не сопротивляться. Возможно, Фарид пощадит их, если они будут вести себя смирно. – Доверьтесь мне, пожалуйста.

Каракал смерил ее полным презрения взглядом. Ифе глядел с недоумением. Но от реакции Афуы у нее защемило сердце. Девочка замотала головой и стала отступать от приближавшихся к ним Стражам.

– Нет! В подземелье я больше не хочу! Я никуда не пойду! – Она всхлипывала и дрожала. – Нет! Нет!

– Остальные тоже сдаются? – крикнул Иссам.

– Нет! – Каракал взрезал ладонью воздух, и над ними пронесся порыв ветра. – Ты понимаешь, что делаешь, Иссам? Кому ты служишь? Ты мальчик на посылках у убийцы. Ты, кто столько говорил о справедливости и порядке, превратился в охотничьего пса!

Каракал сделал осторожный шаг навстречу Иссаму, и тот явственно напрягся.

– Вернись ко мне, – хрипло прошептал Каракал. – Если мы должны сразиться, пусть наша схватка произойдет из-за того, что ты возненавидел меня, когда я ушел, а не потому, что так приказал твой хозяин.

Иссам тоже медленно двигался навстречу Каракалу, и теперь их разделяло всего несколько футов. На лице командира Стражей промелькнуло выражение, по которому можно было понять, каким он был в юности.

– Это ты сбежал из Стражей. Это ты вернись ко мне.

Каракал покачал головой.

– Я лучше умру в бегах, чем буду жить в рабстве.

Волна гнева и горечи смыла с лица Иссама юношескую беззащитность.

– Тогда умри, – выплюнул он, и мир вокруг взорвался пламенем.

Длинные языки бело-голубого огня потянулись к друзьям Карины, но были отброшены созданным Каракалом щитом ветра. Иссам и Каракал сражались с проницательностью, на которую способны только хорошо знающие друг друга люди. Они исполняли легкий и невероятно быстрый танец меж наносимых ими магических ударов. Огонь боролся с ветром, противники двигались синхронно.

– Ты потерял хватку, Иссам, – крикнул Каракал, отпрыгнув от двух огненных столбов. Он закрутил их в смерч и швырнул пламя в его создателя.

– Замолчи, Табанси, – взревел тот. Во время их путешествия по пустыне Карина не раз задумывалась, как на самом деле зовут Каракала, но ей и в страшном сне присниться не могло, что она узнает это при таких обстоятельствах.

– Остановитесь! Мы сдаемся! – воскликнула она, но в пылу схватки ее никто не слышал. Стражи оттеснили ее в сторону, чтобы уберечь ее от шальных магических ударов. Почему так получается, что, даже когда она хочет сдаться, все вокруг горит пламенем?

Способности Иссама и Каракала были примерно равны, и в начале поединка никто из них не мог взять верх, однако только один из них все годы своей жизни посвятил суровым тренировкам. Скоро это начало сказываться. Принадлежащий к Сизигии Огня завенджи выпустил тонкую струю бело-голубого пламени, и она ударила Каракала прямо в лицо. Он упал между корней дерева, закрывая руками страшно обожженную кожу. К нему подбежал Ифе и стал лихорадочно исцелять полученные его другом ужасные ожоги своей магией. Афуа не двинулась с места.

Что-то блеснуло у нее в руках – головное украшение Мааме Коготки, то самое, которое связывало ее с магией Доро-Лекке. Афуа взглянула на сходящиеся к драгоценному камню мелкие цепочки, затем посмотрела на Карину, и по отразившемуся в ее глазах ужасу принцесса поняла, что собирается сделать девочка.

– Афуа, не смей! – завопила Карина, но та уже надела головное украшение. Цепочки убора укоротились, и теперь он подходил ей по размеру. Все восемь символов в коре дерева засветились, а глаза Афуы вспыхнули от магической мощи.

Карина снова и снова выкрикивала имя девочки, но ее голос утонул в голосе Доро-Лекке, заявлявшем на Афуу свои права. Маленькая завенджи поднялась в воздух, вокруг нее танцевал белый свет. Город их предков приветствовал нового хранителя. И разом у всех воинов копья и мечи вырвались из рук, развернулись в воздухе и полетели прямо в них.

Некоторые успели уклониться, но большинство получили глубокие раны и упали на землю в предсмертной агонии. Иссам успел закрыть себя и Карину огненной завесой – только мгновенная реакция спасла его от неминуемой смерти. Поверженный Каракал и прижимающийся спиной к дереву Ифе остались за спиной Афуы.

– Табанси! – взревел Иссам. Афуа воздела руку вверх. Над островом пронеслась еще одна мощная волна магии.

Карина кожей почувствовала, как ожило заклятие, заставлявшее город перемещаться. Раздался громкий скрип. Мир вокруг опять вздрогнул, и огромное дерево, защищавшее Убежище, покачнулось, величественно взмахнуло ветвями и рухнуло на землю.

Грохот от удара раскатился далеко вокруг. Когда осела поднявшаяся в небо пыль, Карина не увидела ни Афуы, ни Ифе, ни Каракала. Они исчезли.

Карина с тупым недоумением уставилась на то место, где только что находился вход в Доро-Лекке. Стражи принялись разгребать обломки дерева в поисках выживших. Принцесса собственными глазами видела все, что произошло, но отказывалась в это поверить.

Афуа – милая, храбрая Афуа – предпочла заключение в Доро-Лекке заключению в подземельях Ксар-Алахари. Она стала хранителем Убежища и теперь будет вечно защищать город завенджи – каждый, кто захочет войти в этот город, должен будет ее победить. Она никогда больше не увидит своей семьи. Она никогда не превратится в прекрасную женщину, которую Карина видела в ней.

У Карины перехватило дыхание от отчаяния. Она была так потрясена произошедшим, что не могла даже плакать. Это она виновата. Она виновата.

Будучи прирожденным командиром, Иссам первым оправился от потрясения. Он подошел к Карине и, взяв ее за руки, с неожиданной аккуратностью поднял ее на ноги.

– Пора идти, принцесса, – рыкнул он, и Карина, покачнувшись, пошла к берегу острова, направляясь в то будущее, которое она выбрала для себя, в противоположную сторону от своих друзей, куда бы они ни направились.

29. Малик

В сердце бескрайней золотой пустыни, где днем в сапфировом небе сияло солнце, а ночью среди бесчисленных звезд танцевала луна, сидел мальчик. А внутри мальчика умирало дерево.

Еще недавно оно было зеленым и величественным, от его густой кроны невозможно было отвести глаз. Но сейчас кора его потемнела от гнили, плоды сморщились. И вся роща вокруг него выглядела не лучше – деревья теряли листву, иссыхали.

Хотя роща находилась внутри мальчика, он не видел, что она постепенно увядает.

Но это видел Царь Без Лица. Он прожил долгую жизнь. Ему доводилось видеть, как люди теряют себя – например, по причине войны, насилия, горя. Но никогда еще он не наблюдал за этим процессом изнутри.

Так как обосуме некуда было идти и нечего делать, он опустил голову и стал ждать.

По территории Зирана были разбросаны тайные укрытия шпионской сети султанши. Предполагалось, что они могут сослужить службу и в случае, если кому-либо из членов царской семьи потребуется бежать из города. Но в этом качестве укрытия никогда не использовались, так как никто из Алахари уже тысячу лет не покидал город. К ближайшему из них Фарид вел Малика с сестрами и Ханане с небольшой свитой. Все они были одеты в праздничные наряды, теперь грязные и рваные.

В том, что Малик и его сестры, после всех произошедших событий, покидали Зиран так же, как и пришли в него – в чем были, – хотя теперешняя их одежда была, конечно, богаче тех лохмотьев, – была злая ирония. Ханане шла босиком, но ее ничуть это не беспокоило.

Не то чтобы Малик чувствовал эту злую иронию. Он сейчас вообще мало что чувствовал. Его разум будто онемел. Он ни о чем не думал и шел вперед, механически переставляя ноги. Он даже не обращал внимания на тени, злобно шептавшие ему в уши о возмездии.

Утро только занималось над горизонтом, когда они добрались до места назначения: небольшого крестьянского дома на краю незасеянного поля. Земля здесь потрескалась от землетрясения, по полю разнеслись деревяшки и опилки. Глядя на обветшавший домик, нельзя было заподозрить, что тут может остановиться представитель знати, – видимо, это и было главным.

И все же, перед тем как Фарид постучал в ворота, Малик на всякий случай приготовил призрачный клинок. Что, если мятежники взяли под контроль шпионскую сеть? Тогда им придется снова сражаться за свою жизнь, как во время коронации…

Его сознание в ужасе замерло, он не хотел вспоминать произошедшую в Ксар-Алахари бойню. Малик старался не думать и о Лейле и Наде, которые по-прежнему находились под воздействием заклятия, заставлявшего их беспрекословно ему подчиняться.

Хозяйка дома оказалась моложе, чем предполагал Малик. Она с подозрением воззрилась на них через щель в воротах.

– Кто там?

– Ветер сегодня дует на восток, – сказал Фарид. Несмотря на тяжелый переход, в его голосе не слышалось усталости.

Малик крепче сжал рукоять кинжала. Если женщина не ответит на пароль, им придется ее убить – ведь она их видела и может выдать мятежникам. Снова кровь, снова предсмертные стоны, как… как…

Но хозяйка дома отперла ворота и приветствовала их знаком уважения.

– Однако за солнцем ему не угнаться.

Женщина пустила их во двор и закрыла ворота на засов. Дом состоял из трех комнат, следующих одна за другой, и небольшой пристройки, где она держала кур и коз. Малик с сестрами стояли в сторонке, пока Фарид объяснял, что произошло во дворце. Ханане не отходила от Фарида, но молчала, придерживая пальцами полоску ткани, закрывавшую рану на ее шее.

Хозяйка отдала Фариду и Ханане собственную спальню, а Малику и сестрам – вторую комнату, в которой, как он предположил, жили ее дети. Устроив путников, она с детьми ушла готовить им ужин из скудных припасов, что у нее имелись. Фарид облокотился на шаткий стол и провел рукой по волосам.

– Да, вчерашний вечер прошел совсем не по плану, – пробормотал он. Это было настолько слабо сказано, что Малик рассмеялся бы, если бы помнил, как это делать. Какая-то часть его разума по-прежнему находилась там, в коронационном зале, и перед его мысленным взором люди, словно скот на бойне, падали на пол под ударами мечей. Закрывая глаза, он всякий раз снова резал их собственной рукой – его острый клинок резал мышцы и кости, словно пергамент…

Дыши. Будь здесь. Будь сейчас. Он защищал себя и близких. Ведь именно к этому все всегда сводится, верно? Семьи Дрисса и Тунде сделали то, что, как они считали, были обязаны сделать. А он был обязан сражаться за себя и сестер.

Другого пути не было.

Малику необходимо было верить в то, что другого пути не было.

Фарид взглянул на Ханане, и взгляд его смягчился. Он нежно взял ее за руку и провел большим пальцем по сгибам ее.

– Все хорошо. Больше нам ничего не угрожает, – тихо сказал он.

Ханане подняла глаза, но посмотрела мимо Фарида на Лейлу и Надю.

– Почему ты их не отпустишь? – хрипло спросила принцесса Малика – она заговорила впервые за много часов.

Малик с бо́льшим энтузиазмом встретился бы еще раз с вооруженными мятежниками, чем с разозлившимися сестрами, но нельзя же вечно держать их под заклятием. Он вывел их в пристроенный к дому хлев. Оказавшись там, он перебрал нити магии и нашел ту, что соединяла его с созданной им иллюзией. Он взялся за нее пальцами.

Но остановился. Может быть, будет лучше, если сестры будут погружены в свои фантазии до тех пор, пока они с Фаридом не выработают какой-либо конкретный план? Ничего страшного не случится, если он оставит окружающую их иллюзию еще на некоторое время…

Не обманывай себя, юноша. Пора тебе ответить за свои действия, – сказал Идир. Малику стало стыдно. Он развеял иллюзию и отступил от сестер. Их глаза просветлели – они как будто пробудились ото сна.

Лейла первой пришла в себя. Она потерла рукой висок и огляделась. Вокруг были куры, козы, глиняные горшки.

– Что… где…

Малик видел, что его сестра снова мысленно оказалась во дворце посреди кровавой бойни – она вернулась в то время, когда его магия еще не заглушила в ней все чувства, оставив только неосознанное желание идти за ним. Он приготовился к взрыву ярости Лейлы, зная, что вполне заслужил его.

Но его не последовало. Лейла прижала к себе Надю и отступила на несколько шагов.

– Я… там, во дворце, ты… – невнятно бормотала она. Надя заплакала, и Малик с ужасом вспомнил, как она рассказывала ему, что не всегда может отличить фантазию от реальности.

Его сестры, значившие для него больше, чем кто-либо еще в этом мире, не злились на него.

Они были от него в ужасе.

– Надя, не плачь. Это же я. – Он потянулся к ней, но Лейла свободной рукой схватила ведро и выставила его перед ними для защиты.

– Отойди от нас! – воскликнула она. Малик и Лейла росли вместе и дрались друг с другом много раз, но ни единожды она не смотрела на него так, будто он способен причинить ей настоящий физический ущерб.

Как будто он их отец.

– У меня не было выбора! – крикнул он. Они должны понять, что, если бы он не заставил их идти за ним, они не пережили бы нападения мятежников. Он выбирал между их смертью и их ненавистью, и для него выбор был очевиден.

И все-таки Малик понимал их – он лучше всех знал, как страшно, когда твой разум контролирует кто-то другой. Глаза Лейлы заметались по маленькому хлеву. Она до крови ущипнула себя за руку.

– Откуда я знаю, что это реальность? Что это не еще одна иллюзия? Сколько раз ты уже с нами это проделывал?

– Я никогда до этого не применял на вас свою магию, клянусь! – Малик шагнул к сестрам, а они съежились и крепче вцепились друг в дружку – так же, как делали они с Лейлой, когда на них наступал разъяренный отец. Это только усилило его отчаяние. Ему было жизненно необходимо объяснить им, что он совсем на него не похож.

В груди у него вскипало разочарование. Возможно, если они не образумятся, ему следует соткать еще одну иллюзию, чтобы их успокоить.

Нет. Малик потянулся к браслету Тунде, но вспомнил, что отдал его Адевале. Пальцы впились в предплечье – сильно, до боли, и по мере того, как под ногтями собиралась кровь, невыносимое напряжение уходило из его головы. Сейчас просто не до разговоров – все слишком расстроены. Они обсудят возникшие противоречия, когда успокоятся.

– Я ухожу, – сказал он ровным голосом, хотя сердце его разрывалось. – В доме нам отведена комната. Вы можете отдохнуть там. Я пока побуду снаружи.

У дверей хлева он остановился и в последний раз взглянул на решительно сжатые губы Лейлы, мягкий изгиб щеки Нади.

– Я так поступил, чтобы защитить вас. – Он надеялся, что в этих нескольких словах уместилось все то, что он не мог сейчас высказать. – Все, что я когда-либо делал, я делал ради того, чтобы защитить вас.

Лейла встретилась с ним глазами, и он увидел, как в глубине ее зрачков что-то переменилось. Она едва заметно кивнула, и он оставил их собирать осколки разбитого им доверия.

Малик не так уж долго жил во дворце, чтобы позабыть заботы сельской жизни. Он двигался механически: принести дрова для очага, воду из колодца, нагреть воду, вымыться, постирать одежду. Когда он занимался простыми делами, его мозг отдыхал от беспокойных мыслей. Он не думал о предательстве Яемы. Не думал о чуме, которая может внезапно разразиться, или о чудовище, которое может появиться в любой момент. Только он и его тени – и больше никого.

Но где-то на середине стирки он просто замер. Мозг перестал работать. Хозяйка дома подошла к нему со свежей одеждой в руках, но он даже не посмотрел на нее.

– Должна признаться, человеческий щенок, я не предполагала, что ты окажешься таким способным к кровопролитию, – сказала Гиена, а Малик мог только смотреть на медленно окрашивающуюся в красный цвет воду. Его даже не волновало, как он еще у ворот не заметил голубой отблеск в глазах хозяйки.

Он думал, плутовка начнет над ним насмехаться или, что еще хуже, примется его утешать. Но она не стала делать ни того, ни другого. Она просто положила стопку одежды рядом с ним и сказала:

– Ты будешь не первым, кому такое могущество переломило хребет.

– Оставь нас, – властно сказал Малик – нет, не Малик, а Царь Без Лица. Самому Малику недоставало сил на ответ. Он задался вопросом, почему дух вдруг взялся его защищать, но сразу потерял эту мысль в небытии, в котором растворялись все его эмоции.

Гиена посмотрела на него. Если бы он был героем эпического сказа, сейчас она бы произнесла речь для поддержки его боевого духа. Но она только покачала головой и удалилась. А Малик остался сидеть на месте, глядя в пустоту, вода остыла в корыте.

Прошли часы. Малик наконец переоделся в то, что принесла Гиена. Он хотел поговорить с сестрами, но передумал – как бы не сделать еще хуже. Аминаты нигде не было видно, Фарид никаких конкретных заданий ему не дал, и Малик решил немного поспать, хотя день был в разгаре. Он ляжет в пристройке, так как Лейла и Надя явно не желали видеть его в их комнате. Отец много раз выгонял его спать на улицу, так что ему не привыкать.

Он вернулся в дом поискать одеяло и прошел мимо приоткрытой двери хозяйкиной спальни. Он увидел Фарида, наклонившегося над Ханане, и по его спине пробежал холодок. Но затем он заметил серебряный отблеск в руке Фарида и нить, тянущуюся к шее Ханане, – Фарид пытался зашить ей рану. Наставник Малика сделал последний стежок и отступил на шаг, чтобы оценить работу.

– Ну вот, совсем другое дело. – Ханане не ответила, и он нахмурился. – Болит?

Принцесса покачала головой.

– И сейчас не болит, и вчера не болело. – Она горько вздохнула. – Что я за чудовище. Мне чуть голову не отрезали, а я ничего не почувствовала.

Фарид упал на колени и схватил Ханане за руку.

– Ты не чудовище.

– Нет, чудовище! Саранча, землетрясение, мятеж – все это произошло только потому, что ты меня воскресил. Это меня, а не Карину, надо принести в жертву в Обряде Обновления.

Всего несколько дней назад Малик согласился бы с Фаридом. Но не после того, как Ханане скашивала целые отряды воинов, как серп – пшеницу. Не после того, как она с легкостью отрывала конечности и разбивала черепа.

Может быть, Ханане и не чудовище, но она явно не человек. Только глупец может думать, что можно погрузиться в небытие и вынырнуть из него тем же, кем был.

– Нет, – сказал Фарид, и от этого короткого слова повеяло холодом. – Ханане, когда ты умерла, моя душа умерла тоже. Даже если бы мне было известно об Обряде Воскрешения все то, что я знаю сейчас, я все равно провел бы его без всяких колебаний – лишь бы ты вернулась ко мне.

Хозяйкина спальня был самой большой комнатой в доме, но вдруг в ней совсем не осталось пространства – его заполнили огромные, тяжелые слова Фарида, которые он мечтал сказать всю свою жизнь.

– Вчера я подвел тебя. Я так был сосредоточен на внешних угрозах, что совсем упустил из виду положение дел внутри Зирана. Больше я такой ошибки не допущу. Пока я дышу, никто и никогда не причинит тебе вред. Мне наплевать, если это разгневает всех богов в небесах. Ты всегда будешь рядом со мной.

Вчера вечером Ханане напоминала богиню-воительницу, но сейчас, наедине с Фаридом, она дрожала, как маленькая девочка. Она лихорадочно огляделась по сторонам и вдруг увидела Малика, нерешительно мнущегося в дверях.

– Малик! Войди!

Он не мог не послушаться, несмотря на тяжелый взгляд Фарида, которому сильно не понравилось, что его прервали.

– Как Лейла и Надя? – спросила принцесса неестественно высоким, сдавленным голосом. Взгляд Малика заметался между ней и Фаридом – он пытался понять, какой ответ вызовет наименьшее неудовольствие наставника.

– С ними все будет хорошо, – сказал он бесцветным голосом. Он решил ничего не рассказывать о присутствии в доме Гиены. Если он ее выдаст, она наверняка просто улизнет, и он будет выглядеть дураком.

Ханане отвела в сторону волосы и показала шов на шее.

– Как это выглядит?

По правде говоря, шов был неровный и неравномерно стянутый. Похоже, шитье во дворце не преподавали.

– Могло бы… быть аккуратнее.

– Лейла говорила мне, что ты искусен в таких вещах. Ты можешь его поправить? Если уж мне придется проходить с ним всю оставшуюся вторую жизнь, нужно, чтобы он выглядел сносно.

Ханане говорила спокойным тоном, но Малик прекрасно понял скрытый смысл, который хотела донести до него принцесса: не оставляй меня наедине с Фаридом. У Фарида дернулся мускул на лице, но он заставил себя улыбнуться.

– Да, Малик. Должен признать, я не натренирован в таких… провинциальных вещах. Поправь, пожалуйста.

Слово «провинциальный» хлестнуло Малика, словно пощечина. Он вдруг почувствовал стыд за свое простое воспитание. Но он покорно взял иголку и нитку и приступил к делу.

Так как рана Ханане совершенно не кровоточила, Малик зашивал ее, словно прореху в необычно холодной толстой ткани. Любопытно, что он уже второй раз подступает к принцессе с иголкой и ниткой. Малик позволил себе как следует обдумать эту мысль, потому что, если бы он слишком сосредоточился на накладывании шва, ему могло бы стать дурно.

Когда он закончил, Ханане провела пальцами по ровным – один к одному – стежкам.

– Отлично. Спасибо тебе большое. – Она взяла его под руку и повела к двери. – Пойдем, ты, должно быть, умираешь с голода.

Гиена накрыла им простой ужин: овощной таджин с фрикадельками, свежеиспеченный хлеб и жареный цыпленок. Лейла и Надя к трапезе не присоединились, и Фарид с Маликом вкушали пищу в напряженном молчании. Ханане из уважения к хозяйке попробовала таджин, но вскоре незаметно подвинула его Малику – ей не нужно было есть. Казалось, никто, кроме Малика, не понимал, кем на самом деле была их хозяйка.

Они еще ели, когда вернулась Амината. Детям хозяйки дома хватило одного взгляда на нее, чтобы испугаться и выбежать из комнаты. Фарид восседал во главе стола, словно царь на официальном приеме.

– Что ты узнала? – спросил он.

– После неудавшейся попытки мятежа Совет установил контроль над большей частью Старого города, но в Нижнем продолжаются беспорядки. Великая визирша возвращает в город все приписанные к нему войска.

– Может быть, дать ей знать, что мы спаслись? – спросила Ханане, но Фарид покачал головой.

– Если бы Мвани Дженеба знала, где мы находимся, она, без сомнения, подослала бы к нам наемных убийц, преданных ей. Она сама метит на трон Зирана. Пока мы не нарастим силы, ни один из членов Совета не должен знать нашего местонахождения. Тебе удалось передать мое сообщение Иссаму? – спросил он Аминату.

– Да.

– Тогда нам просто следует дожидаться его ответа. Пока стражи на нашей стороне, мы можем надеяться на победу.

– Но как же быть с флейтой? – спросил Малик. Он смертельно устал и вряд ли был сейчас способен вернуться в город, но не мог же он просто сидеть и ждать, пока их уничтожат – если не мятежники, то божественные знамения. Следующей напастью была чума; что они будут делать здесь, вдалеке от целителей, если кто-то из них заболеет?

– Поиски флейты потеряют всякий смысл, если нас зарежут в собственных постелях, – сказал Фарид. – Мое решение окончательное. Мы выдвинемся отсюда только тогда, когда дождемся вестей от Иссама.

Ханане была единственной, кто мог возразить Фариду, но она сидела, не поднимая глаз. Малик проглотил слова несогласия и тоже опустил взгляд.

Он не имеет права говорить. Теперь он может только исполнять приказы, как и положено послушному псу.

Вести, которых они дожидались, пришли спустя несколько дней вялой апатии, в продолжение которых сестры не перемолвились с Маликом ни единым словом. Фарид быстро прочел послание, принесенное ему Аминатой, и глаза его победно заблестели.

– Они поймали Карину, – сказал он. – Нашли ее в болотах на севере и сейчас везут в Ксар-Нирри в Талафри. И что примечательнее всего, при ней была флейта.

Теперь у них были и флейта, и скипетр – все, что нужно для проведения Обряда Обновления. Они победили.

Наставник внимательно следил за реакцией Малика, и поэтому он через силу улыбнулся.

– Это замечательно, – сказал он и увидел перед собой умирающую на алтаре Карину. Он предал ее дважды. Трус, недостойный даже жалости.

Фарид встал. Впервые с того дня, как они покинули Зиран, его лицо выражало искреннее воодушевление.

– Приготовься сам и подготовь сестер. Утром мы выезжаем.

Малик кивнул. Кажется, с ним и с Кариной боги еще не наигрались.

30. Карина

Проходили дни – или, по крайней мере, должны были проходить. В маленькой камере без окон нелегко было следить за течением времени. Ксар-Нирри была самой крупной крепостью Алахари за пределами Зирана. Она располагалась на границе между пустыней и Эшрой и благодаря этому имела стратегическое значение.

Ксар-Нирри могла похвастаться крупным воинским гарнизоном, чьей основной задачей была силовая поддержка многолетней оккупации Эшранских гор. Даже если бы Карина каким-то образом ухитрилась снять прерывающие потоки нкра кандалы из слоновьей кости, она не смогла бы в одиночку убежать из этой твердыни.

Но вообще-то никакой необходимости держать ее в кандалах и под замком не было – она не собиралась убегать. Какой смысл бороться, если в конце все равно погибнешь?

Иссам забрал у нее флейту, и она отчего-то знала, что Фарид нашел скипетр. Как только он прибудет сюда, ничто не помешает ему провести Обряд Обновления.

Все было кончено. И если верить бабушке Баие, именно к такому финалу ей и следовало стремиться.

Поэтому Карина спала и просыпалась, спала и просыпалась, спала и просыпалась – и уже толком не могла отличить сон от бодрствования. Ее разум превратился в какое-то желе, способное обеспечить лишь самые базовые нужды ее тела.

Плакала она лишь однажды – когда вспомнила об Афуе, навечно прикованной к Убежищу, и о Каракале и Ифе, обретавшихся сейчас, по всей видимости, в каком-нибудь отдаленном уголке Сонанде. Она и не представляла, до какой степени привязалась к своим спутникам. Она скучала по урокам магии Каракала. Вспоминала, как заплетала косы Афуе. Видела мысленным взором, как загорались глаза Ифе каждый раз, когда речь заходила о принципах построения историй и о том, чем отличается интересный рассказ от неинтересного. Она очень скучала по ним. Она была рада тому, что больше не попадала в сны Малика. Ей бы не хотелось, чтобы он лицезрел ее в таком виде – отчаявшуюся и побежденную.

А затем, спустя, по-видимому, несколько дней ее заключения, дверь камеры открыл не ворчливый надзиратель, приносивший ей пищу, а Иссам.

– Вас вызывает Мвале Фарид, ваше высочество, – сказал командир Стражей. Карина подняла голову и, посмотрев на него, задумалась, оставило ли заклятие Стражей в его сердце хоть немного места для печали о судьбе Каракала.

Он вывел ее из камеры, она не сопротивлялась. Судя по тому, как отшатывались от нее те немногие люди, что встретились им на пути, ее вид соответствовал ее внутреннему состоянию. Ее волосы, которыми так восхищались жители Балото, все перепачкались и свалялись, пахло от нее по́том и экскрементами. Ее это никак не тревожило: та часть разума, которую должна была заботить ее наружность, не действовала – как не действовала и другая его часть, которая должна была изучать переходы крепости и искать потенциальные пути побега.

Ксар-Нирри была не только крепостью и тюрьмой. В ней также размещались многие чиновники зиранского правительства в Эшре, и Иссам как раз привел ее в большой кабинет одного из таких чиновников. Кабинет, где, скорее всего, проводились официальные приемы, был украшен в традиционном зиранском стиле: пол был выложен плоскими каменными плитами с геометрическим рисунком, вдоль стен стояли разноцветные напольные светильники. Все это было Карине знакомо, но ничто здесь по-настоящему не напоминало о доме.

Какая-то последняя частичка упрямства – она и не подозревала, что оно у нее осталось, – заставила ее вскинуть голову. Она встретит свой конец с достоинством и спокойствием.

Спокойствие испарилось, когда она увидела, что рядом с Фаридом сидит чудовище с лицом ее сестры.

Карина неделями твердила себе, что эта тварь – не Ханане. Что она ничем ей не обязана и потому не должна ощущать вину за то, что оставила ее в Зиране. Но когда они посмотрели друг на друга, в ней проснулось давно подавленное желание броситься этому созданию в объятия и расплакаться, и это встревожило ее даже больше, чем приближающийся обряд.

– Что с тобой случилось? – прошептала нежить. Боги в небесах, даже голос у нежити был точно такой же, как у Ханане, – теплый и светлый, словно весенний день. Она отступила назад, хотя бежать было некуда: за ее спиной стоял Иссам.

– Не разговаривай со мной, чудовище! – резко сказала она. Это была не ее сестра. Это была не Ханане.

В глазах нежити задрожали слезы, и Фарид с понимающим видом покачал головой.

– Разве я не говорил тебе, что именно это и произойдет? – проворковал он. Как он может не замечать исходящих от этого создания волн противоестественности? Неужели он не чувствует, что пространство вокруг нее искажено и осквернено? Почему он не обращает внимания на тени, плещущиеся в ее карих глазах?

Фарид подпер ладонью подбородок и с печалью взглянул на нее.

– Малышка Карина, создающая проблемы до самого своего конца, – сказал он как бы сам себе. Он выглядел совершенно так же, как всегда: спокойный, уверенный, ни один волос не выбивается из прически, ни одной складки или нити на одежде. Он обернулся через плечо и сказал в пустоту: – Малик, необходимые для ритуала предметы, пожалуйста.

У нее на глазах позади Фарида прямо из воздуха появился Малик с альгаитой в руках. Юноша-улраджи выглядел так же плохо, как чувствовала себя Карина. Щеки его ввалились, в глазах застыло затравленное выражение. Он отдал Фариду флейту, затем вытянул скипетр из черной татуировки на ладони. Карина удивленно раскрыла глаза. Так вот откуда он доставал свой кинжал.

Стараясь не встречаться с Кариной глазами, Малик повернулся, чтобы уйти, но Фарид сказал:

– Нет, останься. Тебе будет полезно увидеть, что будет происходить дальше. – Фарид заметил замешательство Карины и вскинул бровь. – Вы столько времени провели вместе, а ты так и не сказал ей, что работаешь на меня. Это нехорошо, Малик. Умолчать – это все равно что солгать. Я полагаю, ты не сказал ей и о том, что ты сделал с той девушкой, Деделе? Ей потребуются годы на то, чтобы восстановить рассудок после твоих пыток. Вряд ли она когда-либо выздоровеет полностью.

Карина закрыла глаза. Все части картины сложились у нее в голове. Все это время Малик действовал по указанию Фарида. Она обнималась и целовалась с ним, он заставил ее поверить в то, что для нее еще не все потеряно, а в это время за ее спиной он пытал ее подругу и выполнял приказы человека, который желал ей смерти.

Вдруг Карина не смогла больше этого выносить. Она рассмеялась безумным смехом.

Фарид нахмурился.

– Не вижу тут ничего смешного, – резко сказал он, но Карина продолжала истерически хохотать. Конечно, Малик работал на Фарида. Естественно, она настолько глупа, что один и тот же человек может предать ее дважды!

Морщина между бровями Фарида стала глубже. Смех Карины сменился икотой.

– Мы видим друг друга впервые за несколько недель, а ты ничего не можешь сказать и только смеешься.

Молчание. У Фарида заиграли желваки на скулах.

– Значит, тебе нечего сказать?

– Значит, тебе нечего сказать?

– Карина, прекрати.

– Карина, прекрати.

– Ты ведешь себя, как ребенок.

– Ты ведешь себя, как ребенок.

Да, она вела себя по-детски, к тому же это было опасно, но Карине очень нравилось бесить Фарида, и она не могла остановиться. Если ей суждено умереть, то она хоть развлечется в последние минуты, доводя до ярости человека, который отнял у нее все.

Уголком глаза она увидела, как фальшивая Ханане заулыбалась. Фарид глубоко вздохнул и сжал губы.

– Это очень на тебя похоже. От тебя больше нечего ждать, кроме припадков, достойных незрелого ребенка.

Тут Карина разозлилась.

– Это я-то незрелая? Да неужто? А твоя одержимость прошлым, значит, очень зрелая? Это извращение, если хочешь знать!

– Исправить то, что не должно было быть сломано, – не извращение. Это ведь ты столкнула наши жизни с назначенного им пути. Если кто-то и виноват в создавшейся ситуации – это ты.

В детстве Карина была убеждена, что Фарид – самый умный человек на всем белом свете. Но сейчас он сидел перед ней, и она понимала, что он видит и слышит только то, что хочет видеть и слышать.

Карина перевела взгляд на нежить, но все-таки смотрела немного мимо – так ей было легче.

– А что ты можешь сказать по поводу всего этого? Или он, вернув тебя с того света, забрал у тебя язык?

Нежить открыла рот, но тут же его закрыла. Фарид выглядел так, будто сейчас набросится на Карину. А Малик, казалось, попал в самую неприятную ситуацию в своей жизни. Прекрасная картина. Как гриоты будут описывать этот момент в своих сказах – как торжество или трагедию?

Если честно, Карине было все равно. Она вздохнула.

– Слушай, Фарид… Расскажи, каков план, и покончим с этим.

Фарид начал:

– Как тебе известно, Сонанде находится на грани уничтожения. Спасти его можно, только совершив Обряд Обновления, для проведения которого требуется душа царицы. Ханане еще не заняла трон, поэтому титул царицы пока принадлежит тебе. Именно поэтому, с тяжелым сердцем, я решил…

– Я сделаю это. Я стану твоей жертвой.

Карина долго готовилась к этому мгновению, но все равно, когда она произносила эти слова, у нее пересохло во рту. Она вспомнила слова бабушки Баии: Истинный путь в том, чтобы никогда не забывать, кто нуждается в тебе больше всего на свете. В ней нуждается народ Зирана. В ней нуждаются все народы Сонанде. Ради них она отбросит желание взять верх над Фаридом.

Ради них она умрет.

Фарид прищурился.

– Та Карина, которую я знаю, никогда бы так просто на это не согласилась, – с подозрением сказал он.

Та Карина, которую знал Фарид, умерла в тот момент, когда наемный убийца зарезал ее мать, и умерла еще раз, когда она потеряла свой дом, и снова, когда ее праматерь сказала ей, что ее смерть принесет больше пользы этому миру, чем ее жизнь.

Карине вдруг захотелось вернуться обратно в камеру. Когда лежишь в грязи, жизнь кажется намного проще.

– Так как ты доверяешь мне примерно так же, как я тебе, я могу поклясться на крови. Это подтвердит мои слова.

– Нет! – в один голос вскричали нежить и Малик. В голосе юноши послышалась такая мука, что у Карины закололо сердце. Но, наверное, он просто притворяется, как тогда, в Храме Солнца. Или, может быть, в глубине души Малик по-своему переживает за нее, но ведь он улраджи, его чувства не могли не исказиться из-за этого.

Карина не знала, что больней – первое или второе.

Фарид холодно посмотрел на нее, затем кивнул.

– Иссам, дай ей кинжал.

Когда клинок оказался у нее в руке, ее накрыла тяжесть полного осознания того, что она собирается сделать. После клятвы она либо умрет во время Обряда Обновления, либо – если она каким-то образом избежит его и нарушит тем самым клятву – у нее просто остановится сердце.

Ее рука дрогнула.

Помни, кому ты нужна больше всего.

– Повторяй, что я скажу, ничего не прибавляя и не пропуская, – сказал Фарид, и Карина кивнула. – Я клянусь стать душой царицы, потребной для Обряда Обновления. Я исполню свой долг и ни при каких обстоятельствах не буду пытаться остановить либо нарушить ритуал.

– Я клянусь стать душой царицы, потребной для Обряда Обновления. Я исполню свой долг и ни при каких обстоятельствах не буду пытаться остановить либо нарушить ритуал.

Лезвие ножа взрезало ладонь, и магия клятвы проникла в кровь – сила более древняя, чем магия завенджи или улраджи, связала ее жизнь с произнесенными ею словами. Когда дело было сделано, Фарид улыбнулся.

– Это было нетрудно, не так ли?

Он был прав – это оказалось нетрудно. Ей даже стало как будто легче. Она не свергнет Фарида, но мир продолжит существовать, и когда-нибудь кто-нибудь все же это сделает.

– Когда будет проведен обряд? – спросила она.

– У нас есть все необходимые для этого предметы, и мы можем сделать это в любое время. Но, так как ты выбрала путь сотрудничества, я проявлю милосердие. Мы совершим ритуал завтра на закате, а до тех пор к тебе будут относиться, как к высокопоставленной гостье, а не как к пленнице. – Он замолчал на секунду, и в его глазах промелькнуло искреннее сожаление. – Это меньшее, что я мог бы для тебя сделать в твой последний день.

Нежить все это время молчала, но тут горько и беспомощно всхлипнула. Малик положил руку ей на плечо и сказал:

– Позвольте я провожу вас в отведенные вам покои, ваше высочество.

Карина перевела взгляд с плачущей нежити на руку Малика у нее на плече, затем на поджатые губы Фарида. После клятвы на крови говорить было, в общем-то, не о чем, но она не могла упустить возможности поддеть Фарида в последний раз.

– Кажется, я была неправа, – сказала она. – Ты демонстрируешь настоящую зрелость, потому что тот Фарид, которого я знала, не смог бы стерпеть, если бы Ханане предпочла ему компанию другого мужчины.

Карину повеселила растерянность на лицах нежити и Малика, но истинное удовлетворение принесло ей выражение ярости на лице Фарида. Карина с трудом подавила улыбку – он попался. Теперь хорошенько присыпать рану солью.

– Я понимаю, почему он ее привлекает. Они практически одного возраста, а ты для нее уже почти дед. Если тебе интересно мое мнение, твой ученик в скором времени станет представлять для тебя серьезную опасность. Но знаешь, что в этой ситуации смешнее всего?

Фарид был значительно выше ее, но Карине казалось, что она смотрит на него сверху вниз, когда она сказала:

– Вернув Ханане из могилы, ты нарушил Древние законы и презрел волю богов… а она все равно тебя не хочет.

Всю жизнь Карина дразнила Фарида, испытывая его терпение так, как это могут делать только родственники.

Но никогда, ни разу за все время он ее не ударил.

До сегодняшнего дня.

Карина отшатнулась и схватилась за быстро опухающую щеку. Из глаз потекли слезы – больше от потрясения, чем от боли. Нежить и Малик смотрели на них раскрыв рот. Фарид расправил плечи и с отвращением посмотрел на Карину.

– Видишь, что ты заставила меня сделать?

Щека у Карины горела, но она твердо встретила взгляд Фарида.

– Ты заставил меня такой стать, старший братец.

Это было худшее оскорбление, которое она смогла придумать, – то, что они родственники, пусть и не по крови. Неважно, как сильно он старался не заострять на этом внимания, любовь к Ханане, которую он представлял как чистую и искреннюю, нарушала табу, которое не могло быть отменено.

Победа была невелика, но это все равно была победа, и Карина почувствовала себя лучше. Она посмотрела на застывшую в ужасе нежить.

– Теперь я точно знаю, что ты не Ханане, – прошептала Карина. Она хотела произнести это со злостью, но ничего не получилось – в ее голосе звучала лишь грусть. – Если бы моя сестра увидела, что мужчина поднял на меня руку, она позаботилась бы о том, чтобы он этой рукой никогда больше не пользовался.

Нежить открыла рот, но опять ничего не сказала. Лицо Фарида приобрело хищное выражение.

– Я передумал. Малик, где тут ближайший водоем? Мы проведем Обряд Обновления немедленно.

Нежить сдавленно вскрикнула:

– Нет! Фарид, не надо…

– Мы и так потеряли слишком много времени.

– Пожалуйста, не надо! – Нежить схватила его за руку. – Проведи ритуал утром. Не надо мне недели и даже одного дня, но, пожалуйста… дай мне провести с сестрой хотя бы одну ночь.

Фарид не пошел бы ни на какие уступки, если бы его просила не Ханане. Напряжение покинуло его тело, и он коротко кивнул.

– У тебя есть ночь, чтобы попрощаться, – сказал он. – На рассвете мы проведем обряд.

Нежить посмотрела на Карину, и у той по спине побежали мурашки. Она оскорбила Фарида в последний раз.

И получила за это ночь с чудовищем.

31. Малик

Он замер. Фарид ударил Карину – не защищаясь и не потому, что так было нужно для ритуала, а из-за того, что она говорила неприятные ему вещи.

А Малик просто стоял и смотрел на это.

Лжец. Убийца. Палач. Трус.

Когда Ханане выводила Карину из комнаты, та посмотрела на него. Он хотел бы, чтобы в ее глазах отразился гнев, или разочарование, или даже отвращение, – но в них не было ничего. Ее взгляд оставался тусклым и безжизненным. Если бы Малик был героем, он бы призвал к ответу тех, кто так чудовищно сломал ее волю.

Но он не был героем.

Теперь он понимал, насколько глупо было предполагать, что Карина предстанет перед Фаридом полная своей обычной уверенности и каким-либо образом перехитрит его и обманет судьбу.

Ничего подобного не случилось. Она поклялась на крови, и теперь мир будет спасен. Когда умрет последняя из Алахари, Кхену и остальные тени наконец будут отомщены – ведь очевидно же, что воскрешенная Ханане не сможет продолжить их род.

Все было кончено. Они победили.

Малик должен быть счастлив. Но он ощущал лишь пустоту, и пустота лишь росла по мере того, как он приближался к комнате, которую в этой крепости занимали его сестры.

Эктри-Тайру – «Черная Гниль». Так народ Малика называл Ксар-Нирри на дараджатском: крепость была возведена из черного камня в отличие от эшранских жилищ из светлого песчаника. Он и его сестры были, возможно, первыми эшранцами, попавшими в крепость как гости, а не как пленники.

Он заглянул в кухню и собрал там поднос с хлебом и фруктами для Лейлы и Нади, которые по-прежнему с ним не разговаривали. Он не хотел на них давить, но ему нужно было… он не знал, что ему было нужно, но понимал, что ему нельзя оставаться одному: черное пятно, существовавшее внутри него еще до Царя Без Лица, разрасталось и грозило его поглотить.

– Лейла? Надя? – позвал он. – Это я. Я могу войти?

Нет ответа. Дверь была не заперта. Странно. Лейла запирала двери всегда и везде – следствие их нелегкого детства.

В ушах Малика зазвенело от тревоги. Он вошел в комнату. Две кровати, два табурета, стол – но ни Лейлы, ни Нади.

Перед глазами у него поплыли темные пятна. Неужели кто-то пробрался в крепость и похитил их? Нет, это просто смешно. Ксар-Нирри – одно из самых защищенных мест в мире. Кроме того, в комнате не было следов борьбы. Может быть, они ушли в купальную комнату?

Но дальнейший осмотр показал, что исчезли и их заплечные мешки.

Реальность обрушилась на Малика, словно удар по голове.

Его сестер не похитили.

Они сбежали. Они его бросили.

Пол под ногами покачнулся. О нет. Нет, нет, нет, нет, НЕТ. Они бы не стали… что же ему… они бы не стали…

Малик, успокойся.

Им нельзя оставаться без его защиты. Без его магии, его положения при Фариде они попадут в беду. Он им нужен. Они ему нужны.

Малик!

Как же ему жить дальше без них, куда они ушли, как они могли так с ним поступить…

Фарид. Фарид знает, что делать. Забыв об усталости, валившей его с ног последние несколько часов, Малик бросился в покои наставника.

– Лейла и Надя, они ушли! – вскричал он, совершенно не заботясь о том, что прерывает совещание, которое Фарид проводил с высшими чинами зиранского войска в Ксар-Нирри. Он попытался объяснить, что его сестры исчезли, но его слова наползали друг на друга. Фарид раздраженно вздохнул.

– Малик, помедленнее. Я не понимаю ни слова из того, что ты говоришь.

– Они ушли и забрали все свои вещи, мы должны отправиться за ними…

– Честно говоря, возможно, это к лучшему. – Фарид вернулся к карте, вокруг которой собрались командиры. – Маленький ребенок обременяет в путешествии, а другая твоя сестра все время бросала на меня косые взгляды, хотя я столько для вас сделал. Они никак не могут повредить нашим планам, поэтому если хотят уйти – пусть уходят, не надо их останавливать.

– Пожалуйста, Фарид. – Голос Малика перервался. – Помогите мне, прошу вас. Я не могу сейчас остаться в одиночестве.

– У меня нет времени с тобой нянчиться, – отрезал Фарид. – Кроме того, почему тебе не пришло в голову, что, раз твои сестры ушли, не предупредив и даже не оставив записки, они не хотят, чтобы ты их разыскивал? Они именно от тебя сбежали. Ты стал высокомерным и нетерпимым, ты забыл свое место. Ты должен делать, что велят, и не попадаться лишний раз на глаза. А теперь иди. Я сейчас занимаюсь государственными делами. Когда понадобишься, я тебя вызову.

В сильнейшем потрясении Малик механически отступил за порог, и человек, когда-то называвший его младшим братом, захлопнул дверь перед его носом.

Естественно, Малик стал их разыскивать. Он даже вернулся в лагерь беженцев, где они когда-то жили с матерью и бабушкой. Он исходил его вдоль и поперек, но ничего не нашел. Он использовал магию, чтобы исследовать дальние улочки и закоулки Талафри. Он искал синий головной платок Лейлы и круглое лицо Нади.

Но все было бесполезно. Они исчезли.

Малик едва помнил, как возвратился в Ксар-Нирри. Вокруг него кружились тени, но он их почти не замечал. Лейла и Надя пропали, и ему некого винить, кроме самого себя.

Он лучше других понимал, какое насилие совершается над разумом, когда туда вторгается непрошеный умелец, но он пошел на это насилие, даже не подумав о последствиях. Хуже того – он отдавал себе отчет в том, что даже сейчас ему нравилось это ощущение безраздельной власти над другим человеком.

Он был чудовищем, и ему по вкусу быть чудовищем. И вот теперь он совсем один.

Малик уже несколько часов бродил по крепости. Как его сестры могли так с ним поступить? Разве они не видели, что у него нет выбора?

Они не понимали, через что ему приходится проходить. Никто не понимал. Если бы это их постоянно ставили перед невозможностью выбора, они бы поступали совершенно так же, как он.

Но его страдания для них пустой звук. Хорошо. Пусть уходят.

Они ему не нужны и никогда не были нужны.

Естественно, он обманывал себя. Малик нуждался в сестрах, как прилив нуждается в Луне или как моряк нуждается в путеводной звезде. Он молил всех богов, когда-либо существовавших во вселенной, чтобы они вернулись. Он будет для них идеальным братом. Он станет о них заботиться. Он никогда больше не будет применять магию, никогда и никого не испугает иллюзией – только бы они вернулись.

Но они не вернулись.

Великая Мать, помоги ему, они не вернулись.

Тени в беспокойстве метались вокруг него – как могли, старались его утешить. Но он не заслуживал утешения. В голове росло напряжение, и Малик потянулся к браслету Тунде, но браслета не было, как не было и самого Тунде – его друга Тунде, которому вырвали сердце из груди там было столько крови такой красной крови а теперь и рука Малика покрыта кровью ногти рвали ему предплечье потому что он вел себя плохо отец был прав он негодяй и подлец а теперь и папы нет и Тунде нет и сестер нет скоро не будет и Карины и он останется совсем один потому что плохо себя вел он заслуживал всех бедствий свалившихся на его голову и боль от ран на руке говорила о том что темная сущность внутри его души заставлявшая его разрушать все к чему бы он ни прикоснулся теперь обратила свой взор на него раньше он боролся с ней каждый раз когда он залезал на высокое лимонное дерево или скалу она шептала ему прыгни почему бы просто не прыгнуть это так легко полет немного боли а затем пустота нет больше теней нет больше отца просто прыгни но он не прыгал потому что боялся теперь он не боится он стал пустым омертвел он тосковал по сестрам и он просто хотел чтобы голос замолчал он пытался дышать но дыхание боль и держаться только боль и не позволять сознанию уплыть только тягостный кошмар он больше не выдержит у него нет сил здесь нет лимонных деревьев нет скалы но это все равно прыжок немного боли он может сделать это прямо сейчас прекратить боль прямо сейчас

Сейчас

СЕЙЧАС

Малик стоял на крыше. Он не помнил, как туда поднялся.

Внизу раскинулся Талафри, а дальше выступали темные силуэты Эшранских гор. Может быть, сейчас Лейла и Надя – где бы они ни были – смотрят на то же небо и ту же спокойно висящую в нем почти полную луну. По крайней мере, можно на это надеяться.

Вид у него, наверное, еще тот: перекошенное лицо, кафтан грязный и без пояса, левая рука вся в крови. Но внутри он был абсолютно спокоен – впервые за долгое время.

Фарид верно сказал: все кончено. Больше нечего делать и не за кого сражаться.

Он положил ладони на парапет. Погоди-ка. У него осталось одно незавершенное дело. Малик нащупал путы, связывающие Царя Без Лица, и рванул изо всех сил.

Но они не поддались.

Малик тянул и рвал, но путы держали. Закрыв глаза, он в мгновение ока оказался в лимонной роще, перед погибающим лимонным деревом посреди погибающего мира.

– Пусти! – закричал Малик, но Идир и не подумал подчиниться. – Я отпускаю тебя на свободу! Иди! Разрушь вселенную, затопи города, делай все, что тебе по нраву! Мне все равно, просто уйди!

– Я тебя не оставлю.

– ТОГДА ПОЧЕМУ ТЫ МЕНЯ НЕ ОСТАНОВИШЬ?

Малик замолчал и опустил дрожащие руки. В змеиных глазах Царя Без Лица отразилась тревога – раньше в них ничего подобного не наблюдалось.

– А ты хочешь, чтобы я тебя остановил?

Он… не хотел. Или хотел? Малик не знал. Бредовое состояние, в котором он находился последние несколько часов, рассеялось, и он ясно увидел, что собирается сделать. Он так близок к тому, чтобы разом все покончить, но не может ни переступить последней грани, ни отступить от нее.

Он предельно ясно видел стоящий перед ним выбор: жить или умереть.

И ему казалось, что одно мало чем отличается от другого.

– Я не могу так жить, – сказал он. – Я старался, старался, старался, но у меня кончились силы. Я не заслуживаю того, чтобы жить, но боюсь умереть.

Царь Без Лица положил свою массивную змеиную голову Малику на макушку.

– Люди – странные существа. Жизнь дается не для того, чтобы ее заслуживать. Она дается для того, чтобы жить. Все, что для этого нужно, – одна-единственная вещь, ради которой ты готов увидеть следующее утро.

Воздух вокруг них потеплел – это воспоминания Идира затопили Малика. Он опять находился в Кеннуа – империи, которую его предки выстроили на костях бесчисленных невинных людей.

– Зачем ты мне это показываешь?

– Просто смотри.

Мимо пробежала Кхену в плаще с наброшенным на голову капюшоном. Она передавала мрачным фигурам, скрывающимся в темных углах, сведения, которые разведала, на придуманном специально для этого тайном языке.

«Баия не должна знать, – шептала она. – Она не должна знать».

Малик видел, как его праматерь подтачивала правление фараона изнутри. Для всех она оставалась любимой наложницей фараона, но скрытно передавала готовящим восстание рабам оружие, планы городских укреплений и чертежи фараонова дворца. В одну из ночей великой осады столицы рабы вышли на улицы и взяли власть в свои руки. Фараон глядел на разрушение тысячелетней империи из окна спальни.

«Я не понимаю…» – произнес он, и тут находящаяся на сносях Кхену ударила его по затылку тяжелой подставкой под факел. Единственным местом, куда фараон заходил, оставив за порогом до зубов вооруженную охрану, была его спальня. Там его и обнаружила Баия в луже крови – его и бьющуюся в родильных муках Кхену.

Так Малик увидел, что воспетой в легендах и многократно повторенной в театральном действии битвы основательницы Зирана с последним фараоном на самом деле никогда не было. Праматерь Карины обвела взглядом спальню, отбросила меч в сторону и опустилась на колени перед своей мнимой противницей.

Кхену испустила последний вздох в тот момент, когда ее сын издал первый крик. Баия взглянула на младенца-улраджи – нещадно истребляемых ей улраджи. Она уже знала, как с ним поступит.

Баия бежала через город, и войска расступались перед ней. Люди решили: кровь, покрывающая ее руки, – это кровь фараона, что она повергла гонителя народов в прах, что пришла наконец божественная спасительница. Вокруг нее, по ее же приказу, добивали улраджи – а она бежала сквозь эту бойню с последним маленьким улраджи под боевым плащом. Каринина праматерь положила младенца в крытую парусиной повозку, между тюком сена и мотком веревки. Через некоторое время его крики разбудят спавшую в повозке супружескую пару из Эшры, и они возьмут младенца к себе и будут относиться к нему, как к сыну, никогда не задаваясь вопросом, какое божество благословило их этим ребенком.

«Достойной жизни тебе, малыш», – прошептала она, и Малик вернулся в лимонную рощу. Он судорожно вздохнул, пытаясь перестроить свое понимание целого мира сообразно тому, что только что показал ему Идир.

– Баия приказала извести улраджи под корень, но сделала все для того, чтобы твой род продолжился, – сказал Царь Без Лица. – Кхену воспитали в верности фараону, но она его погубила. Однако людям легче было поверить в грандиозную битву добра со злом, чем в то, что ход истории изменили две девушки, раздираемые противоречивыми чувствами. В конце концов, в памяти народа остается именно легендарная версия событий. Поэтому Баия так никогда не открыла людям правды.

Идир отодвинулся от Малика.

– Тысячу лет я провел в сумеречном мире, мучительно размышляя: как моя жена могла принести в жертву собственного ребенка, но при этом спасти чужого? Я не нашел ответа. Я не знаю, куда я отправлюсь, когда придется покинуть этот мир, не знаю, увижу ли я ее в Чертоге со многими звездами, чтобы спросить об этом. В жизни бывают поступки, которые нельзя исправить или забыть. Их можно только нести на себе, и ты либо погибаешь под их тяжестью, либо крепче встаешь на ноги, чтобы этого не случилось. И это обретение силы стоит того, если позволяет тебе дотянуться до той вещи, которая делает твою жизнь желанной.

Впервые с тех пор, как Малик впустил духа в свой разум, они пришли к балансу. Один не пытался подчинить другого.

Одна вещь.

Малику не нужна была какая-то грандиозная цель. Не нужно великое прошлое или не менее великое будущее. Ему нужна всего одна вещь, чтобы пережить сегодняшний день. Завтрашний день принесет другие битвы. Но сегодня – всего одна вещь.

Он снова оказался на крыше. Вернулась обжигающая боль в руке. От бездны внизу закружилась голова. Голос вернулся и стал убеждать его встать на парапет. Всего один шаг, и…

Он отступил от края крыши и упал на колени. Прижав окровавленную руку к груди, он обратил свой взгляд к небесам. Его внимание привлекло какое-то легкое движение.

Его носа нежно коснулась одинокая белая бабочка и тут же полетела куда-то вниз и исчезла в сумерках.

32. Карина

Лицо Карины саднило, кровоточило, гноилось и было испачкано чумным крысиным дерьмом.

Она старалась облегчить свои страдания, как могла, но у нее до сих пор были связаны руки и ноги. И ко всему прочему, дико разболелась голова. Боль отличалась от ее обычной мигрени, она не пульсировала, а сжимала голову, притупляя все чувства. Может быть, это побочный эффект клятвы на крови?

Карина не знала, но была даже рада этой боли, потому что она отвлекала девушку от стоявшей за нею нежити.

Тварь с лицом ее сестры отвела ее в купальную комнату и смыла с нее тюремную грязь. Карина стоически перенесла эту процедуру, хотя каждое прикосновение нежити обжигало холодом. Затем нежить привела ее в свою комнату, одела в ночную рубашку до пят, украшенную традиционным эшранским орнаментом, и теперь аккуратно, но тщательно расчесывала ее страшно спутавшиеся за время заключения волосы.

– Помнишь, как ты подралась с сыном мясника, когда он сказал, что все Алахари красят волосы, потому что они не могут расти из головы сразу серебряными? – Нежить разделяла ее волосы на пряди и расчесывала их одну за другой, скручивая каждую в конце. – А ты так разозлилась, что стащила в кухне ножницы и обрезала себе волосы, чтобы он убедился, что они вырастут сразу серебряными.

Карина помнила этот случай – когда родители увидели ее остриженную голову, мать впала в ярость, а отец смеялся до слез.

Но это воспоминание ее и ее сестры. Она не желала делить его с этой тварью.

– Или помнишь, ты узнала, что коз, которых ты любила кормить, режут на мясо. Ты тогда спрятала их в своей спальне, чтобы их никто не нашел. – Нежить покачала головой и рассмеялась. – Уже малышкой ты поступала так, как считала правильным… Я даже немного завидовала тому, как легко тебе удается говорить и делать то, что тебе нравится.

Карина разозлилась. С чего бы Ханане ей завидовать? Ханане была наследницей трона, Карина – никем. Ханане отбрасывала такую мощную тень, что Карине никогда не удавалось из нее выйти. Как смеет эта тварь говорить ей о зависти – это она, Карина, завидовала Ханане, каждый день, пока та была жива.

Но она хранила молчание и только сильнее сжала кулаки, так что ногти впились в ладони. Она встретит смерть с достоинством и спокойствием. Нежити не удастся заставить ее поддаться низким чувствам.

Нежить уложила последнюю прядь и наклонилась над плечом Карины, чтобы посмотреть в зеркало.

– Взгляни на нас.

Ханане пошла в мать, Карина – в отца, но сейчас, глядя в зеркало, Карина поразилась тому, насколько они похожи, особенно теперь, когда ее волосы стали длинными. И ей вдруг показалось, будто ей снова пять лет, вот она хихикает над шутками старшей сестры и бегает с ней наперегонки до конюшни и обратно – и не знает, что Ханане ночью погибнет в огне.

Почувствовав особенно остро невозможность того, что эта нежить может быть ее сестрой, Карина отпрянула от нее.

– Почему ты это все делаешь? – резко спросила она. Нежить посмотрела на нее, затем достала из кармана платья маленький ключик. Щелчок – и она сняла с Карины цепи и с отвращением бросила их в угол.

– Я не могу убедить тебя в том, что я твоя сестра, но ты все равно остаешься моей сестрой. Даже если ты ненавидишь меня и видеть меня не хочешь, я не могу оставить тебя в цепях. Особенно помня о том, что предстоит тебе завтра… какую жертву ты приносишь ради нас всех.

У Карины в очередной раз закружилась голова.

– Фариду это не понравится.

Нежить поджала губы.

– Фарид бывает… чересчур суров, – сказала она и оглянулась через плечо, как будто боялась, что он появится прямо из воздуха. Но бывший дворцовый камергер обещал оставить их одних на всю ночь и пока что не нарушил своего слова. – Я уверена, что он уже успокоился и понял, что перегнул палку.

Карина презрительно хмыкнула. Как так получается, что Фариду сходят с рук страшные дела одно за другим, а ей всю жизнь приходится расплачиваться за ошибки, совершенные в том возрасте, когда она еще не понимала, что делает?

– А если он не успокоился и не успокоится? – процедила Карина. – Сколько ты еще будешь позволять ему делать все, что он хочет, только потому, что ты ему небезразлична?

У нежити дрогнула нижняя губа.

– Все не так просто.

– Да ну? А мне вот кажется, что все именно так просто. Если в этом мире и есть кто-то, кого Фарид мог бы послушать, то это ты. Но это ты всегда слушалась его. Когда все закончится, когда я буду мертва и не буду мешаться под ногами, ты взойдешь на трон. Но зачем тебе это, если управлять государством будет все равно он?

Тварь, которая не была ее сестрой, судорожным движением разгладила подол платья и сказала:

– Мы с Фаридом близки, но… это не то, что ты думаешь. Как мне это объяснить? Фарид, он… Я…

– Тебе не обязательно объяснять, что ты доверяешь ему больше, чем мне. Я это всегда знала.

Нежить отшатнулась, как будто от удара.

– А как мне тебе доверять, когда ты так все усложняешь? – воскликнула она. – Насколько было бы проще, если бы ты просто осталась в Зиране после Солнцестоя!

– То есть ты хочешь сказать, из-за того, что я сбежала из города после того, как меня обманули и попытались убить, я достойна меньшего доверия, чем человек, убивший нашу мать?

Карина выкрикнула последние слова изо всех сил, не заботясь о том, что их может услышать тот человек, о котором шла речь.

– Что? – прошептала нежить.

– Фарид убил нашу мать! Это он устроил переворот! Он манипулировал мной, чтобы в конце концов убить Тунде и использовать его сердце для того, чтобы вернуть тебя к жизни! Я понимаю, в это невозможно поверить, но Фарид именно так и действует! Он манипулирует окружающими, строит страшные планы и извращает правду. Он притворяется, что его цель – общее благо, но на самом деле он просто добивается того, что хочет, не заботясь о цене.

Карина задыхалась – признания забирали у нее слишком много сил.

– Всю жизнь после пожара я ненавидела себя за то, что сделала с тобой и баба, хотя и не помнила, что это я виновата в вашей гибели. Но я клянусь могилами всех цариц Алахари – клянусь могилами матери и отца, – что я не убивала мать, хотя Фарид и утверждает обратное.

Карина тяжело опустилась на кровать – приступ ярости сменился опустошением.

– Теперь ты знаешь две правды – мою и Фарида. Придется выбрать из них одну.

В комнате повисла тишина. Глаза нежити стали круглыми, как монеты. Затем нежить открыла рот, чтобы что-то сказать, но Карина ничего не услышала – она упала на кровать, и ее окутал мрак.

33. Малик

Минуты тянулись медленно, будто мир, как и сам Малик, не ждал от следующего утра ничего хорошего. Сознание Малика наконец прояснилось, но боль от отсутствия сестер сопровождала каждый его вдох. Слова Царя Без Лица тихо звучали в его сознании:

Одна вещь. Всего одна вещь.

Он неподвижно лежал уже несколько часов, но не спал – и тут кто-то ворвался в его комнату. В первый момент его охватила дикая, невозможная надежда, что это возвратились его сестры, но затем перед ним возникло лицо Ханане.

– Мне нужна твоя помощь! – воскликнула она. – Карина умирает!

Малик не пошевелился – его разум отказался воспринять еще одну трагедию. Ханане всплеснула руками, стащила его с кровати и практически донесла на себе до своей комнаты. Охранявшие ее стражники лежали без сознания – дело рук Ханане, подумал Малик.

Вид бьющейся в лихорадке Карины немного разогнал туман в голове Малика. Он наклонился и пощупал ее лоб – горячий.

Благоразумно было бы выйти из спальни Ханане и забыть все, что он видел. Если Фарид узнает, что он здесь был, то сурово его накажет.

Но он не мог – и не хотел – оставить Карину в таком состоянии. Он больше никогда не оставит никого, кто в нем нуждается.

– Это из-за клятвы? – спросила Ханане.

Он покачал головой, стараясь вернуть себе способность говорить, его голос охрип после криков.

– Клятва на крови ни на что не влияет, если только она не нарушена.

Но как Карина могла так быстро заболеть? Ведь еще вечером с ней было все хорошо?

Увидев неповиновение монарха, Великая Мать испытала отвращение и наслала на людей мор. Кровь закипала в их жилах, и они задыхались от скапливающейся в легких жидкости.

– Это третье знамение Великой Матери – чума, – сказал он, и Ханане в ужасе зажала руками рот.

– Мы должны доставить ее к целителю.

– А как же Обряд Обновления? – Вряд ли магию ритуала заботило, больна царица или нет.

На лице Ханане одно за другим сменилось несколько выражений, затем на нем появилась твердая решимость.

– Наплевать на обряд. Надо спасти сестру.

Карина приоткрыла глаза и сморщилась от боли.

– Малик? – Ее взгляд упал на импровизированную повязку, которой он закрыл раны на предплечье. На ней проступили пятна крови. – Что у тебя с рукой?

Малик рукавом другой руки стер капли пота со лба Карины. Он подумал о вражде завенджи и улраджи и о том, что, несмотря на это, их праматери остались верны друг другу.

– Не беспокойся обо мне. Как ты себя чувствуешь?

Ее взгляд перелетел с него на Ханане и обратно, она была не в силах ни на чем сфокусироваться.

– …Плохо.

– Мы тебе поможем, – пообещала Ханане. Она повернулась к Малику. – Ты знаешь целителей, которые могут вылечить чуму?

– Здесь, в Талафри, – нет… но высоко в горах, неподалеку от Обура, обитают знахарки, искусные в традиционной эшранской медицине. Если кто-то и сможет помочь Карине, то это они.

Он не упомянул, что знает об этих знахарках потому, что одно время у них училась Лейла. Он и так едва держался на ногах – если он заговорит о сестрах, то уже не сможет собраться.

– Не беспокойтесь… обо мне… – пробормотала Карина и попыталась встать. Она пошатнулась и рухнула бы на пол, если бы Малик ее не подхватил. Его левая рука полыхнула болью, и он прижал ее к груди. Они с Ханане переглянулись – Карина не могла даже стоять сама, не говоря уже о том, чтобы идти в горы.

– Тебе придется ее отвезти. Иначе ей не добраться до Обура, – сказала Ханане. – Если Карина останется здесь, она умрет. Если ты ей поможешь, у нее появится шанс выжить. А я заставлю Фарида принести в жертву кого-нибудь другого. Только не Карину. Кого угодно, но не ее.

Сердце Малика забилось у самого горла. В нем бушевало сразу несколько чувств. Страх от мысли, что Фарид может с ним сделать, если его поймают. Ужас от мысли о возвращении в Обур – город, из которого с таким трудом выбрались он и его семья. И отчаяние – что, если Ханане не удастся убедить Фарида принести в жертву другую царицу или они не смогут заполучить ее вовремя?

Разве справедливо ставить жизнь Карины выше жизней всех остальных обитателей Сонанде?

Но Карина взглянула на него. Она была такая беспомощная – даже более беспомощная, чем тогда, в шатре Мааме Коготки. И вдруг Малику стало очевидно, что суть уже не в их предках. Не в противостоянии Фариду. А в том, какой грех он возьмет на душу, какой из них его раздавит.

Если он не сделает все, что в его силах, чтобы спасти Карину, и она умрет, ее смерть будет преследовать его до конца дней.

– Я отвезу ее, – сказал Малик с большей уверенностью, чем ощущал. Лицо Ханане выразило облегчение, и она осторожно провела ладонью по лбу Карины. – Но как мы выведем ее отсюда незаметно для Фарида? Он чувствует, когда я применяю магию, поэтому невозможно соткать иллюзию, которая могла бы его отвлечь.

Ханане злорадно улыбнулась и в этот момент стала очень похожа на Карину.

– Я беру это на себя.

Малик никогда раньше не видел, чтобы болезнь себя так проявляла. Жалко, что рядом нет Лейлы – она бы знала, как унять лихорадку и что делать с бледно-зелеными жилами, выступившими на шее и руках Карины. А он только и мог, что сидеть рядом и ждать, наблюдая в приоткрытую дверь за лежащими без сознания стражниками, – на случай, если кто-то из них вдруг начнет приходить в себя.

Но Ханане велела ему сидеть и ждать – сама она ушла организовывать их побег, – и Малик сидел и ждал. Он нервничал, и магия внутри него свилась в тугое кольцо. Его страшило не столько предстоящее путешествие в Обур, сколько бесповоротность того шага, который он должен совершить. Когда займется рассвет и Фарид узнает, что Карина исчезла, он пошлет за ними все зиранское войско.

Малик почувствовал горечь на языке. Услышал хруст собственных костей, которые ему ломали одну за другой, увидел кровь, капающую на землю и сворачивающуюся в пыли, почувствовал, как, не выдерживая ударов, разрываются его внутренности. И увидел, как за всем этим спокойно наблюдал Фарид.

Ты станешь равен богам. Но сначала мне надо тебя сломать.

От мрачных мыслей Малика отвлек звук шагов. Перед ним в неярком свете появилась Ханане. Из-за ее плеча выглядывало знакомое лицо.

– Положи эту штуку, а то кому-нибудь глаз выколешь, – сказала Амината, кивком указав на зажатый в ладони Малика призрачный клинок. В руках у нее был погребальный саван, казавшийся чересчур белым на фоне темных камней Ксар-Нирри.

Карина вздохнула и тяжело закашлялась.

– Амината? – прошептала она. Служанка опустилась перед ней на колени и вытерла ее потный лоб.

– Думаешь, ей можно доверять? – спросил Малик Ханане. Та бросила на пол два заплечных мешка и стала помогать Аминате разворачивать саван.

– Эй, полегче. В спасении принцесс мне нет равных, – сказала служанка.

Малик и Ханане положили Карину на погребальное покрывало. В это время Амината рассказывала о том, что происходит вокруг крепости.

– Чума пришла в Талафри за несколько дней до нашего приезда, и управитель завел специальную телегу, которая каждый день объезжает улицы города и собирает тела для сожжения. Благодаря взятке от вашей покорной слуги эта телега через час будет здесь. План таков: мы уложим Карину на телегу, а потом ты последуешь за ней и снимешь принцессу с нее до того, как она доедет до места сожжения. В мешках есть немного денег – как только выберетесь из города, купи на них еды и лошадей. Если все пройдет гладко, вы будете уже далеко, когда Фарид заметит ваше исчезновение.

Малик удивленно посмотрел на Аминату.

– Ты все это организовала всего за пару часов?

Та пожала плечами.

– Я организовывала и более трудные побеги – и за меньшее время.

– Спасибо.

– Не благодари. Я делаю это не ради тебя. Карина – не подарок, но это моя Карина. Я так долго готовила ее к трону не для того, чтобы она умерла вот так. Дай мне веревку. – Ее лицо смягчилось, когда она стягивала принцессе руки и ноги. – Карина, не шевелись некоторое время. Хорошо?

Принцесса застонала, но не сопротивлялась. Амината и Ханане быстро, но тщательно завернули ее в покрывало. Когда они закончили, вместо Карины на кровати лежал как будто настоящий, приготовленный к сожжению труп. «Как она дышит под этой тряпкой?» – подумал Малик.

– Очень важно, чтобы ты вел себя как обычно. Не показывал, что нервничаешь. Ты справишься? – резко спросила Амината. Первой мыслью Малика было: нет, он не справится. Но затем он вспомнил, что его праматерь долгие годы провела при кеннуанском дворе в окружении врагов, не выдав себя ничем.

Он сглотнул и кивнул:

– Справлюсь.

Взглянув на Карину в последний раз, Амината вышла из комнаты, чтобы предупредить их, когда приедет чумная телега. Карина пошевелилась, и Ханане положила руку на скрытую под белым саваном голову.

– Ты ведь понимаешь, что я подчиняюсь Фариду не потому, что хочу, да? – прошептала она, и Малик не понял, кому предназначались эти слова – ему или ее сестре. Она горько усмехнулась. – Я думала, что он успокоится, если я дам ему то, чего он хочет. В итоге я отдала ему все, но этого оказалось мало. Даже после смерти он не оставил меня в покое. В отношениях с Фаридом у меня никогда не было выбора.

Малик осторожно дотронулся до ее руки, давая ей понять, что понял все, что она произнесла и не произнесла.

– Выбор всегда есть. Даже если мы потеряли все остальное, он остается. Фарид пытался сломать всех нас, все троих, но мы здесь.

Ханане опустила голову, но не отошла. Она снова посмотрела на Карину, и печаль на ее лице сменилась яростью.

– Он слишком многое у меня забрал. Ее он не получит.

– Пойдем с нами, – вдруг сказал Малик. – Мы отвезем Карину к знахаркам, а когда она выздоровеет, придумаем, как остановить все это безумие.

Это вряд ли было осуществимо, но Малик не мог вынести мысли о том, чтобы придется оставить Ханане.

– Ты можешь выбрать себя. Можешь уйти.

Должно быть, никогда Ханане не говорили таких слов, что-то в ее лице прояснилось, и она кивнула. Развязав один из мешков, она показала, что там лежит и флейта.

– Возьми ее с собой. Не хочу оставлять ее Фариду, – сказала она. Малик подумал, что все они сильно недооценивали эту девушку. Она так много успела за такое короткое время.

Вскоре из окна послышался сигнал – низкий негромкий свист, который случайный слушатель мог бы принять за песню какой-нибудь птицы. Малик встал и поднял Карину на руки – не без труда. Она была прекрасна, но не легка. Ханане смотрела на дверь, за которой Фарид проводил совещание с военными. Как только Малик с Кариной окажутся за пределами крепости, она к ним присоединится.

Как и обещала Амината, во дворе крепости не было ни души. У ворот стояла чумная телега, в ней уже лежало не меньше дюжины тел, завернутых в белые саваны. Отметина нервно ползала по спине Малика, но выглядел он спокойным. Он уже знал, что не обязательно обладать властью, главное – уметь принять властный вид. Он кидал на встречавшихся по дороге слуг тяжелый взгляд, и те спешили прочь.

Время, казалось, замедлилось. Он шел уже целую вечность, но все никак не мог дойти до телеги. Малик подумал о том, что вскоре он, Карина и Ханане окажутся вне досягаемости для человека, который хотел получить полный контроль над ними, и в первый раз за долгое время в его груди затеплилось что-то вроде надежды.

Дыши. Будь здесь. Будь…

– Куда ты собрался, братишка?

Словно призрак из кошмара, Фарид спустился по спиральной лестнице, оканчивающейся рядом с выходом из крепости, и остановился в нескольких шагах от него. Малику пришло в голову, что, оказывается, смерть от страха, возможно, вполне реальная вещь, а не преувеличение.

– Что ты несешь? – спросил бывший дворцовый камергер.

Фарид его убьет. Он сделает то, что много раз пытался сделать его отец, и в момент смерти Малика на его губах будет играть обычная спокойная улыбка.

– Одна из эшранских служанок умерла. – Он молился, чтобы его магия не вздумала шевелиться – иначе наставник сразу поймет, что что-то не так. – Я был с ней знаком, еще когда жил в лагере, поэтому решил проводить ее в последний путь и прочесть несколько традиционных эшранских заупокойных молитв.

Имело ли смысл лгать? Возможно, мастерство Фарида настолько отточено, что он видит любого человека насквозь.

Малик не знал, но ему ничего не оставалось, кроме как лгать.

Фарид заложил руки за спину и склонил голову набок. Он открыл было рот для ответа, но тут из сумрака выскочила Ханане и бросилась ему на грудь.

– Фарид! – вскричала она. По ее лицу ручьем текли слезы. – Я хотела попрощаться с Кариной, но я… она… она стала говорить такие ужасные вещи…

И, как всегда случалось в присутствии Ханане, внимание Фарида полностью переключилось на нее.

– Что произошло? Что она сказала?

Ханане прижалась к груди Фарида и посмотрела на него сквозь мокрые от слез ресницы.

– Она назвала меня чудовищем. Сказала, что, если бы не цепи, она бы убила меня еще раз.

Глаза Фарида налились тьмой.

– Я знал, что надо было провести обряд сегодня. Пожалуй, я прямо сейчас исправлю свою ошибку…

– Нет! – Ханане обхватила руками шею Фарида и еще крепче прижалась к нему. Малик с трепетом подумал о том, каких усилий стоит ей этот жест: он прекрасно помнил, с каким стыдом и отвращением принцесса описывала свои взаимоотношения с Фаридом. – Я… Я просто… Останься со мной. Пожалуйста, просто останься со мной сегодня. Как раньше. Ты… Ты мне нужен.

Малик видел, как Ханане с боем пробивалась сквозь ряды мятежников. Как она вытаскивала кинжал из собственной шеи. Но он никогда не видел в ее глазах такого сильного страха, как теперь, когда она старалась отвлечь от него с Кариной внимание Фарида.

Фарид на мгновение замер, затем положил одну ладонь Ханане на затылок, а другую – на талию.

– Конечно, – промурлыкал он. Ханане посмотрела на Малика поверх плеча Фарида. В ее глазах застыл немой крик:

Иди.

И Малик ушел.

Он добрался до чумной телеги и положил Карину поверх тел. Ханане с Фаридом вернулись в крепость. «С Ханане все будет хорошо. Она знает, что делает», – думал Малик. Но эти рассуждения почему-то не заглушали внутренний голос, требовавший, чтобы Малик вернулся за Ханане, невзирая на последствия. После всего, что она рассказала ему об истинной природе их с Фаридом взаимоотношений… нет. Малик повернулся обратно к крепости и нос к носу столкнулся с командиром Стражи Иссамом.

Тот впился в него взглядом. На языке у Малика закипела магия, он был готов расщепить разум Иссама – поступить с ним так же, как он поступил с разумом Деделе, – но страж вдруг сказал:

– Твоя принцесса, она пыталась защитить Табанси.

Малик не знал, кто такой Табанси и как отнестись к словам «твоя принцесса», а больше всего его поразило то, что Иссам говорил по-дараджатски. Новый командир Стражи оказался эшранцем. Он смотрел на Малика с высоты своего роста, и на лице у него было написано сильное чувство, которое Малик не мог понять.

На челюсти воина играли желваки, как будто он вел внутреннюю борьбу. Зажав руками виски, он отступил назад и зарычал на дараджатском:

– Уходи отсюда! Убирайся, немедленно! – И Малик повиновался, не обращая больше внимания на голос, призывавший его вернуться за Ханане.

34. Карина

Карина плыла на лодке, тихо покачивающейся на волнах.

Нет, не на лодке – она сидела между чьими-то руками, которые придерживали ее так нежно, будто она была самой хрупкой и драгоценной вещью во вселенной. Баба? Но баба умер, а мать никогда ее так не держала. Карина тут же потеряла эту мысль и сама потерялась в каком-то тумане, в котором, однако, сохранялось ощущение нежного, но крепкого прикосновения.

– Открой глаза, – сказал Тунде. Почему он с ней говорит? Он ведь мертв. Она тоже умерла? – Карина, постарайся оставаться в сознании.

Приложив страшное усилие, Карина разлепила веки. Она сидела на широкой мохнатой спине какого-то животного. Судя по бегущей назад зеленой листве, они быстро двигались вперед.

– О, ты очнулась, – послышался голос и отдался во всем ее теле. Малик. Да, она с Маликом. Карина вздохнула и откинулась ему на грудь.

Стойте. Она с Маликом?

У Карины включились защитные инстинкты. Она ударила затылком ему в подбородок и свалилась на сторону со спины животного. Она тяжело упала на землю, и мир поплыл у нее перед глазами. Она попыталась встать, и мир закружился. Все вокруг казалось нереальным и искаженным, будто она смотрела через неровное стекло.

Малик спрыгнул с седла и подал ей руку – но отпрянул, когда над ними раздался удар грома. Она чувствовала страшную слабость, но у нее все равно хватило сил доставить ему неприятности.

– Где мы? Куда ты меня везешь? – резко спросила она.

– Мы на восточном склоне горы Мираззат, в нескольких днях пути от Обура. Я везу тебя к знахаркам, которые, как я надеюсь, смогут тебя вылечить.

Вылечить? А зачем ее лечить… На нее накатил неудержимый кашель. К тому времени, как он прошел, и дорога, и деревья, и небо – все перемешалось в ее глазах.

– Третье знамение… чума… – выдавила она, и Малик кивнул. Карина попыталась сообразить, когда она умудрилась заразиться, но без толку. Она помнила, как проводила долгие дни в камере, потом приехал Фарид, она дала клятву на крови, он ударил ее. Она помнила, как кричала на нежить, а потом… тьма.

А теперь она ехала через Эшру вместе с юношей, который может оказаться ее злейшим врагом.

– Зачем ты меня везешь?

– В твоем теперешнем состоянии ты бы никогда не смогла самостоятельно добраться до Обура.

– Откуда мне знать, что ты не лжешь, что мы едем к целителю? Может, ты хочешь расправиться со мной в тихом месте без свидетелей? – Чтобы поверить в то, что он возится с ней из человеколюбия, нужно быть совсем без мозгов. Если он ее до сих пор не убил, то только потому, что она нужна им для Обряда Обновления.

– Карина, если я хотел бы тебя убить, почему, как ты думаешь, я не сделал этого, когда ты была без сознания и не могла сопротивляться?

– Я не знаю! Я не понимаю, почему ты делаешь то, что делаешь! – Возможно, ей не следует ему ничего говорить, но они совсем одни, а у нее не хватает сил на притворство. – Сначала ты спасаешь меня от Мааме Коготки, а потом выдаешь Фариду, где я нахожусь. Ты пытал Деделе! Ты ничего не предпринял, когда Фарид запер меня в подземелье Ксар-Нирри, а сейчас рискуешь жизнью, чтобы доставить меня к целителю? Почему ты это делаешь? На чьей ты стороне?

Почему ты притворялся, что я для тебя что-то значу?

Задыхаясь, Карина осела на землю – эмоциональная речь отняла у нее последние силы. Малик смотрел на нее, и в его глазах плескалась печаль, которой не было там раньше.

– Всю жизнь я хотел только одного – почувствовать себя в безопасности. Я хотел, чтобы меня защищали и чтобы мной гордились. Фарид удовлетворил мою потребность, но у этой сделки была цена, которую мне пришлось заплатить. – Он прижал левую руку к груди, рукав задрался, и Карина заметила, что она перевязана. – Ради его одобрения я совершал такие поступки… Я не могу изменить то, что сделал, но до конца своих дней буду сожалеть о том, какие страдания я принес Деделе и другим людям. Но с этим покончено. Пусть мы последние два улраджи на этом свете – меня это никак не трогает. Я сам по себе, он сам по себе.

Малик посмотрел на нее. Рот его был сжат в тонкую линию.

– И тебе тоже не придется больше иметь с ним дело. Ханане об этом позаботилась.

Карина совсем забыла о нежити.

– Что произошло?

– Она осталась, чтобы отвлечь Фарида и дать нам возможность уйти.

Всю жизнь Карина думала, что Ханане и Фарид взаимодействуют на равных. Но он манипулировал и Ханане и Маликом. Если Ханане сказала ей в крепости правду, то она точно такая же жертва его манипуляций, как и они. Карина ужаснулась при мысли о том, что ей пришлось сделать, чтобы отвлечь Фарида.

– Она готова была сделать все, лишь бы ты добралась до безопасного места. И я тоже сделаю все ради этого. – Малик протянул ей руку. – А что до того, на чьей я стороне, – я хотел бы быть на твоей. Я понимаю, что не всегда вел себя соответственно, но сейчас, если ты меня примешь, я твой.

Карина за многие годы так привыкла отталкивать от себя людей, что сейчас первым ее побуждением было отпихнуть его руку. Но впервые в жизни она была свободна от Фарида. Как будто черная туча закрывала солнце, а теперь она исчезла, и стало тепло.

В конце ее пути только смерть – можно убежать от Фарида, но от клятвы на крови – нет. Но она умрет на своих условиях, а не на его.

И за эту дарованную ей свободу – пусть и короткую – нужно благодарить Малика.

С трепещущим сердцем она приняла его руку. Почувствовал ли он такой же энергетический удар, как и она, когда их ладони соединились? Он помог ей залезть в седло. Оказывается, они передвигались на дензике, животном, похожем на большого барана. Эшранские горы были для них родными, никто лучше них не справлялся с горными тропами. Что-то ей подсказывало, что Малик за него не заплатил и что его владелец сейчас ругает их последними словами.

Она чувствовала спиной, как бьется его сердце, и, чтобы отвлечься от этого чересчур будоражащего ощущения, она спросила:

– Значит, ты меня похитил.

– Не похитил, спас.

– Нет, это явно было похищение. Ты меня украл, словно вор в сказке, и теперь я в полной твоей власти.

Малик рассмеялся, и от его смеха внизу живота Карины зажегся огонь.

– Знаешь, у меня однажды была фантазия о том, чтобы ты меня поймал, но в ней фигурировала веревка… – Карина закашлялась. Малик чуть сдвинулся в седле, чтобы она могла лучше на него опереться.

– Поспи. Не волнуйся, я знаю эти горы как свои пять пальцев. Я доставлю тебя в Обур, обещаю.

Карина в этом не сомневалась. Но если она сейчас заснет, то может уже не проснуться.

– Расскажи мне сказку, – попросила она. Последовало долгое молчание. Удары ее сердца постепенно синхронизировались с биениями сердца Малика. Это ее убаюкивало, и она чуть не уснула, но тут Малик заговорил:

– Я расскажу тебе историю о том, как Кемби полюбил луну.

Хотя Малик не использовал магию, Карина ясно видела каждую сцену, каждый поворот истории. Когда он закончил, в воздухе разлилась грусть. Карина хотела бы видеть, как менялось его лицо на протяжении рассказа о запретной любви юноше к луне. А теперь, когда он замолчал, ее снова потянуло в сон.

– Малик?

– М-м-м?

Карине было неимоверно трудно держать глаза открытыми.

– Кемби – это ты или я?

Он что-то ответил, но она не поняла, что: она уже спала.

35. Малик

Малик почувствовал, что они пересекли границу Эшры. Горы как будто стали ближе, деревья – выше, растительность – гуще. Что-то внутри него проснулось, потянулось по-кошачьи и тихо прошептало: «С возвращением».

Но хотя все здесь казалось ему знакомым, очень многое изменилось. По стране пронеслись бедствия, образовав ущелья там, где раньше высились горы, заброшенные дома стояли на опустошенных полях. Несколько раз Малику приходилось искать другой путь, потому что дорога оказывалась завалена камнями или затоплена.

И здесь прошла чума. Повсюду виднелись свежие могилы – безмолвные вехи ее продвижения. Но главным вестником этой напасти была тишина. Воздух должен был полниться звуками – песнями крестьян, возделывающих поля, криками торговцев, расхваливающих товары, разговорами юношей, готовящихся к церемонии совершеннолетия.

Но было тихо. Так тихо.

Однако больше всего Малика пугала не тишина, а то, что Карине становилось хуже.

Когда они только покинули Талафри, она в основном бодрствовала, хотя и была очень слабой, но на третий день их путешествия голова ее поминутно падала на грудь, и Малику пришлось привязать ее к дензику – иначе она выпала бы из седла. Каждые несколько минут он клал руку ей на живот, чтобы удостовериться, что она еще дышит, и каждые несколько минут боялся не обнаружить признаков жизни.

Погода постепенно ухудшалась – видимо, это Каринина магия отвечала на ее развивающуюся болезнь. К закату третьего дня влажный туман, с самого утра затруднявший их продвижение, перерос в настоящий ливень, и у Малика не осталось другого выбора, кроме как найти убежище в небольшой пещере. Он привязал и накормил утомившегося за день дензика, завернул Карину во все наличествовавшие одеяла, положил ее в самом сухом углу и развел огонь. Его одежда была мокрой насквозь. Он инстинктивно снял тунику и повесил ее сушиться – а потом вспомнил, что он не один.

Ему не нужно было оборачиваться – он и так чувствовал, что она смотрит на его спину. Его охватила знакомая паника, и он чуть не схватил мокрую одежду, чтобы прикрыться, но сдержался. Они столько пережили вместе, что ему перед ней скрывать?

– Тебе что-нибудь принести? – спросил он, и она слабо улыбнулась.

– Нет. Просто наслаждаюсь видом.

Малик пробормотал что-то нечленораздельное, чтобы скрыть смущение. Если она в силах шутить, то, может быть, дела у нее получше, чем кажется?

Взгляд Карины переместился с голой спины Малика на ливень перед входом в пещеру. Ее зрачки сузились, и дождь стал слабеть, но через мгновение он захлестал с новой силой, а Карина, тяжело дыша, откинулась на одеяло. Малик подбежал к ней и помог сесть.

– Подумала, может, хватит сил справиться с ливнем, – сказала она. Малик покачал головой.

– Лучше побереги их.

Лоб Карины блестел от пота, она дрожала. Ее одежда тоже была сырой.

– Надо с тебя это снять, – сказал Малик, и она кивнула. Он отступил на пару шагов, чтобы соблюсти приличия, но она повернулась к нему спиной и опустила голову.

– Поможешь?

Малик кивнул, затем, сообразив, что Карина не увидела его кивка, сказал:

– Конечно. – Его голос дрогнул, и он никак не мог сообразить, что надо делать. В конце концов он напомнил себе, что они друзья, и помог Карине через голову снять платье. Затем отбросил в сторону ее волосы и стер пот со спины – тоже дружеский жест. Идир молчал с самого побега из крепости, но тут Малику даже захотелось, чтобы он что-нибудь сказал – хотя бы для того, чтобы отвлечь его от опасных мыслей, от которых хлопот не оберешься.

Когда Карина осталась только в панталонах, Малик повесил ее платье и юбки над огнем. Он направился в свой угол, собираясь лечь, но она дотронулась до его руки.

– Не уходи, – прошептала она. Зрачки ее были расширены, глаза ярко блестели. Даже избавившись от мокрой одежды, она продолжала дрожать, хотя костер уже хорошо прогрел пещеру. – Пожалуйста.

Сердце Малика затрепетало. Он лег подле нее и прижался грудью к ее спине. Он не знал, что делать с руками, но она решила эту проблему за него, переплетя свои пальцы с его и устроившись на его здоровой руке, как на подушке.

Он надеялся поспать час или два, но заснуть в таком положении не представлялось возможным. В бесплодной попытке отвлечься от волнительных мыслей он досчитал до ста, затем от ста до одного. Шуршал дождь, и в теплой пещере его шорох успокаивал.

– Малик? – послышался тихий голос, и Малик открыл глаза. Он уснул, сам того не заметив. Костер догорел, на его месте остались только тлеющие угли. Перед входом в пещеру висела тьма – значит, утро еще не настало.

– Да?

– Ты не боишься заразиться чумой?

– Ну, я уже столько раз чуть не умер, что перестал об этом беспокоиться.

Карина усмехнулась, потом тихонько вздохнула, когда Малик прижался лицом к ее шее. Он медленно поглаживал ее большой палец. Прошли минуты – или часы, и затем:

– Малик?

– М-м-м?

– Ты видишь призраков, так ведь?

Поглаживание прекратилось. В этот маленький спокойный уголок снова ворвалось все, что они оставили позади.

– В каком-то смысле. Но не всех мертвых. Только тени.

Карина пошевелилась, и Малик поборол желание крепче прижать ее к себе.

– Ты видел тень Тунде?

Стена, которую Малик возвел вокруг воспоминаний о погибшем друге, обрушилась. В пролом хлынула печаль, и оторопь, и ревность, и Малику ничего не оставалось, кроме как пережить их заново.

– Может, и видел, не знаю. По виду они почти не отличаются одна от другой. Но я думаю, что в качестве теней возвращаются только те люди, у которых на земле осталось какое-то незавершенное дело. Тунде прожил хорошую жизнь, не думаю, что у него была причина здесь задержаться.

Но кто мог точно сказать, что Тунде не было среди теней, повсюду следовавших за Маликом, и что он не видел, как девушку, которую он так долго любил, держит в объятиях другой мужчина? Что, если они снова предают его, не давая ему покоя даже после смерти?

Малик чувствовал, что в голове Карины вьются похожие мысли.

Однако их было недостаточно, чтобы они оторвались друг от друга.

Призвав на помощь все свое мужество, Малик задал вопрос, мучивший его с того самого мгновения, как он увидел в груди своего друга зияющую рану.

– Карина, как умер Тунде?

Шум дождя уже оглушал. В нем тонули все остальные звуки. Завтра наверняка придется пробираться затопленными тропами. И под аккомпанемент этого ровного мощного шума Карина заговорила. Ее речь лишена была искусной размеренности, присущей речи гриота, и один раз она стала заговариваться от лихорадки, а потом пришла в себя и начала сначала – но Малик слушал, не пропуская ни одного слова.

Она говорила о маленькой девочке, которая имела все, о чем только можно было мечтать, но однажды случайно уничтожила собственный мир и затем многократно пыталась восстановить то, что восстановить уже было нельзя. Как она оплакивала мертвую сестру и одновременно ревновала ее. Как она столь часто не соответствовала тому, чего от нее ожидали, что и сама привыкла считать, что ни на что не годна.

А затем Солнцестой. Царицу убили. Она узнала о существовании магии. Обнаружила заклинание, с помощью которого можно было все исправить, – но для его исполнения необходимо было сердце царя.

– Я не могла себе представить, что мне придется выбирать между тобой и Тунде. И я всеми силами старалась предотвратить такой исход, при котором должна была бы сделать этот выбор. Но в итоге остались только вы двое, а от Обряда Воскрешения я могла избавить только одного из вас… И я выбрала тебя.

В голове Малика разворачивались воспоминания о безумной неделе Солнцестоя. Он понял, что в тот момент Карина вовсе не отвергла его, а наоборот.

Карина горько усмехнулась.

– Теперь ты понимаешь, почему я обязана принести себя в жертву? Из-за меня погибло столько людей. Их жертвы не будут напрасными только в том случае, если я погибну. Это все, на что я гожусь…

Она вскрикнула от удивления, когда Малик перевернул ее, чтобы они оказались лицом к лицу. Он вытер ей слезы и провел пальцем по носу. В ее глазах промелькнула растерянность.

– Что ты делаешь?

– Моя мать так нас успокаивала. Обычно этот способ используют, когда дети совсем маленькие, но я подумал, вдруг поможет.

– Почему ты это делаешь? Ты ведь должен меня ненавидеть. – Она всхлипнула.

Это уж точно. Их список злодеяний по отношению друг к другу написан кровью, они будут помнить их до конца жизни.

Но таким же длинным был и список их попыток спасти друг друга. Он и Карина сражались друг за друга еще до того, как кто-либо из них осознал это. Доверившись слепому чувству, она спасла его от Обряда Воскрешения, и теперь он тоже готов был идти наперекор богам и стихиям и доставить ее на эту гору.

Малик прижал ее к себе и поцеловал в лоб.

– Потому что ты достойна этого, независимо от того, что заставило думать тебя иначе.

Старые сказы о любви, которые знал Малик, повествовали о громких признаниях и красивых жестах. Но она была прямо там, в их маленькой пещере, когда Карина, размазывая сопли самым отвратительным образом, плакала у него на груди. И Малик осознал, что любовь больше похожа на брошенный в пруд камешек, на незаметный переход с одной страницы истории на другую. Но волны, которые исходят от нее, меняют то, как ты видишь мир, и тебя самого.

Эта ночь была очень далека от страстной, и в ней было значительно больше соплей, чем Малик мог ожидать от ночи с девушкой, однако она была гораздо значительней, чем даже та, когда они жарко целовались в совместном сновидении, потому что сегодня их близость была реальной: неуклюжие тычки локтями, и слизь, и все остальное. Эта девушка украла его сердце, а он даже не расстроился – потому что на самом деле кто-либо не может украсть то, что уже ему принадлежит.

Даже небо не может плакать вечно, и постепенно дождь стих. Слезы Карины высохли еще раньше. У Малика занемела рука, на которой лежала ее голова, но отодвигаться он не хотел.

– Малик?

– Меня так зовут. Да?

Она посмотрела ему прямо в глаза.

– Обещай мне кое-что.

– Ты опять про луну?

Карина улыбнулась слабой улыбкой. Малик не знал, что нравится ему больше – сама улыбка или факт, что это он ее вызвал.

– Нет, не про луну. – Она закашлялась. – Обещай мне, что, если мы не найдем целительниц или они не смогут мне помочь, ты совершишь Обряд Обновления.

Просьба обрушилась на него, словно поток ледяной воды.

Она просила его убить ее, а ему казалось, будто в ее груди бьется его собственное сердце. Он хотел было отказаться, но она не сводила с него глаз, и он понял, что эту битву он проиграл еще до ее начала. Поэтому он прижался лицом к ее пышущей жаром шее и прошептал обещание.

* * *

К утру дождь совсем перестал, оставив после себя обманчиво веселое сапфировое небо над их головами и затопленный мир под их ногами. Ни Малик, ни Карина не упоминали о данном Маликом обещании – Карина берегла силы, а Малик боялся, что не выдержит и скатится в бесплодный спор. Вместо этого, чтобы она не поддавалась сну, от которого могла и не пробудиться, он рассказывал об Обуре.

– Его называют желтой жемчужиной Эшры, – говорил он, и Карина кивала – насколько это у нее получалось в одеяле, в которое Малик завернул ее, чтобы уберечь от горного ветра. – Все здания в центре города выкрашены в разные оттенки желтого цвета, поэтому издали кажется, что на склоне горы горит солнце. А запах! В любое время дня кто-нибудь там печет хлеб, и хлебом пахнет на всю улицу. И всегда можно попробовать заполучить кусочек в обмен на сплетню или стихотворение. Эшранцы любят стихи. Говорят, у эшранцев в десять раз больше стихов в голове, чем монет в карманах.

– Это мне нравится, – хрипло прошептала Карина, и Малик пошел быстрее. Он вел дензика под уздцы – тропа стала чересчур опасной, чтобы преодолевать ее верхом. Это быстро истощало его силы, но тревога гнала его вперед. Дождя не было, но температура воздуха резко менялась в зависимости от состояния Карины, и на Малика обрушивались то обжигающая духота, то ледяной холод.

– Когда все закончится, я покажу тебе все самые прекрасные места в Эшре, – обещал он. Может быть, если он надает много обещаний, они похоронят под собой то единственное, которое нависало над ними обоими.

С каждым шагом двигаться вперед было все труднее. Гора пытала Малика, он с пугающей ясностью видел, что силы его на исходе. Он не первый раз поднимался на гору Мираззат, но сейчас, после всех потрясений, он явно был не в лучшей своей форме.

Кто ты? – каждую мучительную милю спрашивала Малика его родная земля. – Сколько ты еще сможешь пройти?

И каждый раз, когда Малик смотрел вниз с обрыва, он слышал в голове голос, убеждавший его сделать шаг, который навсегда завершит его страдания, – долгое падение, затем короткая боль, затем пустота. Голос никуда не делся; наверное, он будет звучать всегда.

Если бы Малик был один, он, вероятнее всего, свалился бы с ног еще несколько миль назад. Но он был не один, и это заставляло его, несмотря на агонию, двигаться вперед.

Он уже побеждал темные свои импульсы, призывавшие его сдаться, и будет и дальше побеждать их – столько, сколько потребуется.

Скоро Малик уже не мог говорить – грудь болела, ледяной ветер кусал ему лицо и не давал вздохнуть. Но он шел вперед и тащил за собой дензика с привязанной к седлу Кариной. Он спотыкался. Он падал. Но упрямо ставил одну ногу впереди другой и поднимался все выше и выше – до тех пор, пока не достиг знакомого изгиба тропы, охраняемого небольшим каменным идолом, чья рука указывала на Обур. У Малика открылось второе дыхание. Он выбежал на верхнюю точку тропы. Он добрался. Они добрались. С Кариной все будет хорошо…

Он остановился на гребне тропы, а всего в нескольких шагах впереди она обрывалась глубоким провалом, на дне которого блестела грязь и валялись сломанные деревья. С этого места открывался обзор на всю долину, покрытую лоскутами полей, – и Малик понял, что при землетрясении со склона горы соскользнул гигантский оползень и похоронил под собой Обур.

Малик услышал какой-то вой и только через несколько мгновений сообразил, что это воет ветер, а не он сам. Он словно на автомате нашел обходной путь и спустился в город по опасной, готовой обрушиться вниз тропе.

От Обура ничего не осталось. Оползень пережили немногие дома, но и они выглядели так, будто готовы были развалиться от любого толчка. Малик с трудом узнавал город, в котором вырос: вот это стена школы, где его тети по очереди учили детей счету, а вот здесь был базар, куда окрестные крестьяне каждый день Земли сгоняли скот на продажу. Пройдет всего один сезон дождей, и будет очень трудно поверить в то, что здесь совсем недавно был город.

Малик раньше и не думал, что в глубине души всегда надеялся когда-нибудь, когда настанут лучшие времена, вернуться сюда. Теперь его старый дом разрушен, а Зиран семимильными шагами движется к гражданской войне. Для него больше нигде нет места.

По разрушенной улице он дошел до того места, где стояло здание лечебницы, где практиковали и обучались целительницы. Он нее осталась лишь груда камней. Силы покинули Малика. Он упал на колени и заплакал от безысходности, а Карина спустилась с дензика и обняла его – так же, как она обнимала его предыдущей ночью.

Прошло много времени, прежде чем Малик пришел в себя и вновь обрел способность хоть немного соображать.

– И что теперь? – спросил он, сглотнув горькие слезы. Он не знал, кого спрашивает – Карину или богов. – Что будем делать?

Карина нежно повернула его лицо к себе, чтобы он посмотрел на нее.

– Мы проведем Обряд Обновления.

От потрясения он совсем забыл про обряд. Он судорожно замотал головой.

– Нет. Нет, нет, нет, нет. Я… я… я не могу.

– Мы уже не поможем Обуру, но можем спасти от его судьбы другие города. И Фарид может нагнать нас в любую минуту. Надо совершить обряд, а потом ты убежишь куда-нибудь далеко – туда, где он тебя не найдет.

– Я не могу, Карина. Не могу.

– Тогда меня убьет чума, и моя смерть не принесет никакой пользы. Я просто умру, и со мной умрут миллионы людей. Но если принести меня в жертву, они спасутся. А ты накопишь сил и в конце концов победишь Фарида.

Карина дотронулась до спящей на ладони Малика Отметины, и та, почти без участия Малика, превратилась в кинжал. Карина сомкнула его пальцы на рукояти кинжала и направила его острие себе в сердце – прямо туда, куда он ударил ее во время Солнцестоя. Они оба знали, что этот кинжал не может причинить ей никакого вреда, но Малик понял значение этого жеста.

Глаза его наполнились слезами, размывающими зрение. Какой смысл в магии, в чудесах, если он ничего не может сделать для самых дорогих ему людей?

Карина прикоснулась горячей рукой к его щеке. Ей явно уже трудно было говорить.

– Пожалуйста, Малик. Пусть Кхену будет уплачен долг Баии. Давай разорвем этот цикл мести.

Малик перебирал в голове сказки и легенды в поисках какого-то выхода – но его не было. Он подавил стон и заставил себя кивнуть. Он не мог допустить, чтобы последним воспоминанием Карины в этой жизни стало его заплаканное лицо.

– Нам нужен водоем, – сказал он, икая. – Неподалеку отсюда есть озеро, рядом с домом, где я жил. Мы… мы можем сделать это там.

Карина кивнула. Малик стал ее поднимать с земли, как вдруг его охватило ощущение, которое ни с чем не перепутаешь: за ними наблюдали. В руке его снова появился кинжал. Он закрыл собой Карину.

– Покажись! – резко выкрикнул он. Из-за обломанного деревянного столба вышла старуха с мешком за спиной, – видимо, она собирала в развалинах утварь и предметы обихода. Она вскинула брови, узнав – не его, а Карину.

– Это ты! – вскрикнула она и поспешила к ним, но остановилась и настороженно посмотрела на призрачный клинок в руке Малика.

Малик обернулся к Карине, которая тоже не могла поверить своим глазам.

– Ты знаешь эту женщину?

– Да, я видела ее в Тиру – среди прочих. Они… – Она повалилась на бок, и Малик подхватил ее, не дав упасть на землю. Встревоженная старуха подбежала к ним.

– Пожалуйста, она больна чумой, и ей требуется целитель, – сказал Малик, старуха внимательно на него посмотрела.

– Ты ей друг или враг? – спросила она. Только сейчас Малик понял, что ей мог показаться подозрительным молодой мужчина, таскающий за собой едва живую девушку.

– Друг.

Наверное, выражение лица Малика ее удовлетворило, потому что она кивнула.

– Идите за мной, – велела она, и Малик, поддерживая Карину, двинулся следом.

36. Карина

– Ты не дойдешь, – сказал Тунде. Ему хорошенько бы от нее досталось, если бы ее язык не был таким тяжелым. Она болела и раньше, но прошлые недуги не шли ни в какое сравнение с этим.

Перед глазами у нее кружились звезды. Единственным, что соединяло Карину с собственным телом, была обхватывавшая ее спину рука Малика. Она не знала, куда женщина их ведет, но у нее не хватало сил об этом думать. Вдох, еще один вдох. Сил хватало только на это.

На еще.

Один.

Вдох.

37. Малик

– Принцесса Карина спасла мне жизнь, – говорила старуха Сива, осторожно ступая по свежей тропе, проложенной прямо по оползню. – Нас украли из лагеря беженцев в Талафри и везли в Зиран. Принцесса пришла нам на помощь. Она нас освободила. Даже не знаю, где бы я сейчас была, если бы не она.

Старуха с благодарностью посмотрела на Карину, но девушка этого не заметила: сознание в ней едва теплилось. Малик же поразился тому, насколько слухи о плохих поступках принцессы распространялись быстрее вестей о ее добрых делах.

Но времени на разговоры не было – с каждой секундой Карина все больше слабела. Малик так боялся, что она умрет у него на руках, что забыл даже о печальном конце родного города. Он чувствовал такое бессилие, что попытался передать Карине хоть немного сил через их магическую связь, хотя понимал, что это невозможно.

– С тобой все будет хорошо, – сказал он, успокаивая больше самого себя, чем Карину.

Наконец Сива привела их на открытое пространство, где тропа упиралась в вертикальный горный склон.

– О том, что я сейчас вам покажу, никому нельзя рассказывать, – предупредила она, и Малик кивнул. Сива стала напевать какой-то то мотив и пальцами чертить на камне какие-то невидимые знаки. Вдруг скала повторила мелодию и нагрелась – Малик ощущал жар даже от камня под ногами. Затем с тяжелым шорохом скала сдвинулась в сторону, открыв горловину пещеры, стены которой источали фиолетовый свет.

Малик быстро понял, что было источником света, – аметист. Скрытая в горе гигантская куполообразная пещера была сплошь покрыта драгоценными камнями. Их было очень много – такого богатства хватило бы на то, чтобы несколько народов в течение многих поколений не знали голода. Сива вела их мимо древних наскальных рисунков, изображавших существ и события, о которых Малик раньше никогда не слышал. Похоже, это место было даже древнее, чем развалины Кеннуа под Зираном.

– После того, как Карина нас освободила, мы думали, куда нам податься, – сказала Сива. – Некоторые решили попытать счастья в Зиране, но большинство вернулись в Эшру. Мы несколько недель стояли лагерем в долине, а потом случилось землетрясение и открыло забытый горный проход к древней пещере. Теперь здесь обитают все пережившие оползень, которых мы смогли отыскать. Мы очень стараемся, чтобы о пещере не узнали зиранцы.

Малик понимал их озабоченность – он не сомневался в том, что, если бы зиранские оккупанты прознали о спрятанных в горе богатствах, они бы забрали их у эшранцев точно так же, как они забрали все остальное. Он вдруг испытал облегчение от того, что Карина сейчас не понимает, где находится, – но тут же устыдился таких мыслей. Тот факт, что он эшранец, а она зиранка, не имеет сейчас, когда ее жизнь висит на волоске, никакого значения.

Эшранский лагерь оказался значительно больше, чем предполагал Малик. В палатках из рогожи, под сооруженными на скорую руку навесами, собралось несколько сотен человек, которые пытались выживать, совершая ежедневные походы за припасами в разрушенный город. Сива провела их в самый центр лагеря, где сидели несколько старух и толкли в ступках травы для припарок. Она что-то им сказала – быстро, так что Малик не расслышал слов, – и они что-то ответили.

– Что они говорят? Они ей помогут? – спросил он.

– Сами они не могут, но здесь есть человек, который ей поможет. Я сама ее отведу.

Малик неохотно передал Карину в руки Сивы. Принцесса посмотрела на него лихорадочным взглядом и исчезла в большой палате. Малик остался один.

38. Карина

Для этого аккорда три пальца ставь вот так, а мизинец сюда…

…У нее слишком высокая температура…

…А другой рукой проводи по струнам с первой по шестую, вот так…

– Карина? Ты меня слышишь? Карина!

…Ты сыграла свою первую мелодию! Теперь попробуй полностью сама. Отлично звучит, не так ли?

Карина попробовала – и конечно, аккорд в ее исполнении звучал совсем не так чисто, как у отца. Но она улыбнулась ему широкой щербатой улыбкой – у нее как раз выпадали молочные зубы.

– Получилось!

Царь захлопал в ладоши.

– Получилось!

От радости Карина подпрыгивала на подушке. Ей хотелось петь. Вот так, Ханане. Ее старшая сестра выше и больше, она участвует во всех дворцовых вечерах, которые проводятся уже после того, как Карину укладывают в постель, но Карина сама сыграла целый аккорд!

– Попробуй еще один! – предложил баба и поставил ее пальцы в нужное положение. Карина чувствовала себя так хорошо и спокойно, как никогда в жизни.

Держись, Карина, не сдавайся.

Она в растерянности наморщила лоб.

– Меня кто-то зовет.

– Я не слышу. – Баба протянул ей руку. – Пойдем погуляем. Сегодня такой прекрасный день.

Карина знала, что если они возьмутся за руки, то будут гулять и гулять, пока не загудят ноги, и болтать обо всем и ни о чем. Если она рядом с отцом, ничего плохого случиться не может.

Карина протянула руку. Но заколебалась.

– Ведь сейчас совсем не день, – сказала она, и действительно, над ними висело множество звезд. Некоторые из них были маленькими и похожими на обычные звезды, а некоторые крупными и напоминали небольшие солнца. Они с баба стояли по щиколотку в лунном свете, теплом, как нагревшаяся за день вода.

И этот голос. Он доносился отовсюду и ниоткуда и все просил ее вернуться.

Но вернуться куда?

Баба снова сказал:

– Пойдем погуляем.

Карина знала, что нужно сказать «нет», но не понимала, откуда она это знает. Звавший ее голос пропал, без него она стала маленькой и испуганной – а отец был рядом, рядом с ним с ней ничего не случится. Поэтому, когда он опять протянул ей руку, она ее взяла.

И они пошли.

39. Малик

Малик знал этих людей.

Не всех, конечно: в лагере собрались беженцы со всех концов Эшры, в которой жили люди разных культур. Малик не мог знать каждого эшранца – как одна песчинка в пустыне не может знать все остальные.

Но жителей Обура он узнавал. Они составляли примерно половину лагеря, а это означало, что землетрясение пережила примерно треть города. Вот Элейкум, который однажды на спор столкнул Малика в колодец, – перековывает сонного мула. Вот сестры Аккун – перешептываются и косятся на Малика.

Все они остались точно такими же, как он их помнил, но сам он стал совершенно другим человеком. И это чувствовалось во взглядах, которые они бросали на него. Они смотрели на него, как на чужака, не узнавали.

Но он помнил не только тех, что окружали его сейчас. Перед его глазами стояли и лица его соседей и знакомых, не переживших землетрясения. Заразившиеся чумой содержались в отдельной части полой горы, и ежечасно кто-нибудь еще заходился кровавым кашлем. Урожай погиб, жилища разрушены, близкие мертвы – народ Малика прошел через суровые испытания. Даже если они с Кариной совершат обряд, память о пережитых напастях сохранится во многих поколениях эшранцев.

Проходили минуты, и каждая отгрызала маленький кусочек от остатков его самообладания. Он понятия не имел, что знахарки делают с Кариной, – их целительские приемы являлись тайной даже для эшранцев. Рассказывали, что эти знания были дарованы людям старыми богами, которых почитали в Эшре до того, как зиранцы насильно внедрили здесь систему Сизигий.

Малик не знал, кем были эти старые боги и существовали ли они вообще, но всей душой надеялся на их благосклонность, потому что жизнь Карины сейчас находилась в их руках.

Хотя Малик так и собирался сидеть возле палатки до тех пор, пока не получит вестей о состоянии Карины, жители Обура имели на него другие планы. Не прошло и часа, как к нему подошли несколько мужчин с импровизированным оружием в руках – явно самопровозглашенные защитники лагеря. Они велели ему идти с ними, так как его призывают старейшины.

Его отвели в большую палатку, поставленную внутри кольца высоких аметистовых сталагмитов у дальнего края пещеры. Каждое эшранское поселение управлялось девятью старейшинами – по одному от каждого рода, – но старейшин Обура здесь было всего шесть. Малик с горечью подумал, что трое, очевидно, погибли при землетрясении либо были съедены саранчой.

Вожди Обура пристально смотрели на Малика, и он с ужасом почувствовал, как его начала бить дрожь. После того, как его к ним приводили в последний раз, его избили до полусмерти, изгоняя из него магию. И они ведь почти преуспели. От страха он перестал различать их лица и в каждом видел Фарида, готового за непослушание переломать ему все кости.

Заговорил самый старый из них – старейшина Аддо.

– Юноша, ты доставил нам немало неприятностей. Мало того что ты притащил в наше убежище зиранскую принцессу, разведчики доносят, что в долину утром пришли отряды воинов. Кто ты таков и какая нелегкая принесла тебя к нашему порогу?

Из-за страха Малик с трудом воспринимал речь старика, но все же понял заданный ему вопрос.

Старейшины его не узнали. Они неделями держали его взаперти, мучили его – и ни один из них не вспомнил, кто он такой.

– Разве вы меня не узнаете? – спросил он. – Вы помните Рахилу Хилали? Помните, что вы сотворили с ее сыном?

Повисла долгая пауза, затем старейшина Аддо вскинул брови:

– Во имя Котоко, я… я тебя помню. Манса?

– Малик, – тихо сказал он. Даже забавно. Он каждый день вспоминал о том, что эти люди с ним сделали, а они даже имени его не помнят. – Меня обвинили в том, что я колдун, и вы посвятили несколько недель тому, чтобы отбить у меня желание заниматься этим делом.

Старейшина неловко кашлянул.

– Мы здесь не для того, чтобы обсуждать прошлое. Мы обязаны решать насущные проблемы. По правде говоря, тот факт, что ты один из нас, несколько усложняет дело. Ты должен понимать, какой опасности ты нас всех подверг, привезя сюда принцессу Карину.

Малик со злобой подумал, что даже спустя столько лет в нем жив инстинкт упасть перед старейшинами на колени и просить прощения. Естественно, он знал, что Фарид пошлет за ним погоню, но ничуть не сожалел о том, что доставил Карину в безопасное место.

– Почему ты вообще путешествуешь с принцессой? – спросил другой старейшина – он был такой низенький, что не мог, сидя на стуле, достать ногами до земли. – Кто ты ей и кто она тебе?

Самыми презираемыми людьми среди эшранцев были предатели, выбравшие сотрудничество с оккупантами-зиранцами. Малик видел, что старейшины проигрывают в уме разные отвратительные варианты того, как он мог оказаться спутником принцессы. Он вдруг почувствовал себя грязным зиранским прислужником, изменившим своему народу.

– Я у нее в великом долгу, – сказал он. – Духи моих предков не дадут мне покоя, если с ней что-то случится. И я смогу его воздать.

Старейшины продолжали пристально смотреть на Малика. Его лицо запылало. Старейшина Аддо щелкнул языком.

– В любом случае, возможно, еще не поздно повернуть сложившуюся ситуацию к нашей выгоде. Принцесса Зирана может обеспечить нам выгодный перевес при переговорах.

Малик до боли сжал зубы. Он зашел так далеко не для того, чтобы принцесса опять оказалась в тюрьме.

– С Фаридом бессмысленно вести переговоры. Он будет улыбаться все время, получит что надо, а затем просто перережет вам глотки.

– А ты не учи нас управлять собственным народом, – ответил старейшина Аддо. – Раз вы сюда пришли, мы решим судьбу принцессы – и твою, если на то пошло. И мы вас выдадим не задумываясь, если понадобится защитить это место.

Становилось очевидным, что в этом разговоре Малику отводилась роль блудного сына, дрожащего от благодарности, что его не убили на месте. Предполагалось, что он будет стоять в стороне и помалкивать, пока старейшины будут распоряжаться его жизнью. Он может быть сто раз прав, но слова в этом совете у него нет.

Однако они собираются вести переговоры с Фаридом – а это глупость и самоубийство. Никто из них не понимал, что значит пытаться заключить сделку с настоящим магом – его не сдерживают соображения совести и чести, он мыслит только в категориях силы и без стеснения заберет у них все, что ему нужно.

– Н-нет, – сказал Малик. Хотя он немного запнулся, слово ясно прозвучало в палатке. – Этого нельзя делать.

Старейшина Аддо презрительно ухмыльнулся.

– Значит, мои подозрения небеспочвенны. Чем тебя принцесса так к себе привязала, что ты отворачиваешься от собственного народа? Она позволяет тебе греть ее постель?

Малик сглотнул. Тихая близость прошлой ночи согревала его кровь и придавала ему сил.

– Никто, кроме нее, не сможет противостоять Фариду. Если вы ее выдадите ему, мы все обречены.

– А как ты предлагаешь поступить с тысячами воинов, которые приближаются к нам прямо в эту минуту? Чем будешь нас вооружать? Или ты полагаешь, у нас хватит пищи, чтобы пережить многодневную осаду? – Малик не ответил, и старейшина Аддо покачал головой. – Я никогда не думал, что доживу до того дня, когда сын Эшры станет прихвостнем зиранской сучки. Но помни, с предателями у нас разговор короткий.

Грудь Малика перехватило при воспоминании о тесной каморке и жестоких побоях. Кошмары его детства все еще реальны, и он никогда не сможет забыть о том, как воспринимал его мир.

Старейшины самодовольно глядели на него. Они были уверены, что Малик будет делать то, что они ему велят, но у него для них были неприятные известия. Он уже не ребенок, хотя они делают все, чтобы загнать его в состояние детской беспомощности. И он не один – внутри него живет Царь Без Лица, что напоминает Малику о том, что он сталкивался с гораздо более страшными угрозами и выжил.

Малик наделал множество ошибок, но они научили его быть сильным. Его можно сбить с ног, но он обязательно поднимется с земли.

Эту уверенность дал ему не Фарид. И даже не магия. Она проистекала из опыта жизни, и эти люди ничего не могут поделать с тем, что уверенность у него есть.

– Вы помните, сколько мне было, когда моя семья вверила меня вашим заботам? – спросил Малик. – Шесть лет. До этого я всегда жил с родителями. Я сильно боялся, и вы должны были мне помочь. А вместо этого вы избивали меня до потери сознания и довели до такого состояния, что я пугался собственной тени.

– Мы делали то, что столетиями делали наши предки для изгнания зла, – сказал старейшина Аддо.

– Вы совершали жестокость. Вы оправдываете ее традицией, но от этого она не перестает быть жестокостью. Вы нанесли мне ущерб и так и не взяли на себя за это ответственность. – Малик вдруг понял, что сейчас он выше, чем почти все эти люди. Трудно бояться, глядя на кого-либо сверху вниз. – Но несмотря на злодейство, которое вы совершили, вы так и не осознали правды: обвинения в мой адрес были справедливы. Я могу общаться с духами. Я могу соткать вещи из пустоты, воздействуя на нее своей волей. Что, если бы я сказал, что могу материализовать столько золота, сколько вы не видели никогда в жизни?

Откуда-то сверху, звякая при соприкосновении с землей, стали падать мешки с золотыми монетами. У старейшин от жадности засверкали глаза.

– А что, если бы я сказал, что могу соткать и худшие ваши кошмары? Что способен вызвать к жизни самые сильные ваши страхи?

Старейшины тянули руки к монетам, но те переплавились в золотых пантер. Пантеры стали кружить вокруг них, обнажая клыки.

– Колдун! – закричали вожди.

– Не колдун, а улраджи, – поправил Малик.

Он ощутил внутри себя мощный источник силы, как тогда, когда обволакивал Деделе иллюзией боли. Он мог бы с легкостью сломать этих людей, причинить им вред значительно больший, чем они причинили ему. На мгновение Малик задумался, не поступить ли ему именно так. Ведь он потомок царей и по своему положению стоял неизмеримо выше их. Он покажет им такую боль, по сравнению с которой их избиения были детскими шалостями.

Но Малик поглядел на их испуганные лица и понял, что там, где внутри него была злость, сейчас находятся лишь уверенность и спокойствие. Кто они такие, эти старейшины, по сравнению с теми ужасами, с которыми ему пришлось столкнуться?

Щелкнув пальцами, Малик свернул иллюзию.

– Я вас не трону, потому что не хочу, – сказал он – жаль, его сейчас не видят мать и бабушка. – Я ни с кем не хочу сотворить того, что со мной сотворили вы. Но не пытайтесь на меня давить. Я не ваш и вашим никогда уже не буду.

Старейшины съежились и опустили глаза. Удовлетворенный их реакцией, Малик повернулся и хотел было выйти из палатки, но остановился.

– Кстати, я был бы вам очень признателен, если бы вы распорядились устроить для меня и принцессы спальное место, – сказал он, и старейшины закивали, словно болванчики. Пускай думают, что они с Кариной любовники.

А того, что сам Малик отчаянно желал, чтобы этот вымысел стал правдой, им знать не обязательно.

Великая Мать, что он натворил?

Весть о том, что произошло в палатке старейшин, должна была очень быстро облететь поселение. Весь следующий час Малик сидел в дальнем углу, смотрел в землю и боролся с тревогой, грозившей лишить его способности здраво рассуждать.

Он открыто выступил против старейшин. Нет, не просто выступил – он им угрожал. В обычное время за такое его и всю его семью немедленно вышибли бы из города. Его обязательно накажут. Надо вернуться и попросить прощения…

Тебе не за что просить прощения, – сказал Идир. – Выше нос. Ты неплохо справился.

Малик зажмурился и надавил на глаза пальцами. Хоть бы желудок успокоился, что ли.

– Я сейчас ослышался или ты меня похвалил?

Я тебя действительно похвалил. Видимо, приближающийся конец света влияет на меня не лучшим образом.

Малик усмехнулся. Обосуме видел Малика в худшие минуты его жизни. Малик привык к его присутствию и был благодарен ему за поддержку. Удивительно, что можно найти поддержку в сверхъестественном существе, не ведающем о человеческой морали.

И кроме того, Малик действительно не сожалел о том, что сделал, хотя нервы пытались убедить его в обратном. Как жаль, что никто не защитил его подобным образом, когда он был ребенком. Он бы снова напугал старейшин до смерти, если бы это означало, что ни одному ребенку больше не придется пройти через те страдания, через которые прошел он.

Когда он убедился, что старейшины не собираются подсылать к нему вооруженных людей, чтобы те сбросили его со склона горы, то пошел посмотреть, как там Карина. Он почти добрался до палатки целительниц, когда кто-то схватил его за плечо. Он резко обернулся, готовый соткать защитную иллюзию, но замер от неожиданности.

Перед ним стояла невысокая женщина – макушкой она едва достала бы Малику до подбородка. Голову ее покрывал красный платок, а лицо из-за морщин, появившихся от нелегкой жизни, казалось, принадлежало более старой женщине, чем та, что стояла перед ним. Но ее осанка по-прежнему была гордой, а в глазах по-прежнему горел живой огонь. Малик затаил дыхание, боясь, что это какой-то обман, что это разыгралось его воображение. Но тут женщина ладонью коснулась его щеки. В глазах у нее блестели слезы радости.

– Мама!

40. Карина

«Танцующий тюлень» был питейным заведением более старым и грязным, чем подобное заведение имело право быть. Деревянные столы и подавальщики здесь были покрыты одинаковым подозрительным слоем грязи. Однако еда тут была неплохой, и сюда захаживали очень достойные музыканты и рассказчики – что, собственно, и привлекало Карину в этот трактир неподалеку от внешней стены Зирана.

Амината сидела со скучающим видом, но Карина не сводила глаз с выступавшего сказителя – крепко сбитого человека с идеально, даже как-то неестественно подкрученными усами. Сказитель играл на уде, и играл очень хорошо. Судя по тому, с какой непринужденностью он перемещался по небольшой круглой сцене, расположенной прямо в центре зала, он был уверен в своем мастерстве.

Публика состояла по большей части из путешественников и торговцев. Их лица были изборождены глубокими морщинами – следствие долгих лет, проведенных под палящим солнцем пустыни. В бормотании толпы Карина различала кенсийский – один из языков арквазийцев, обитавших в джунглях к северу от Зирана; тхогу – на нем говорили в саванне Восточной Воды; иногда даже слышала окрик на дараджатском, адресованный кому-либо из забитых слуг-эшранцев. Получается, здесь собрались представители всех самых крупных народов Сонанде.

Но никто из них…

Карина резко вздохнула, испугав сидевшую рядом Аминату.

– Что случилось? – спросила служанка.

– Что-то не так. Все это уже было. – Подруга посмотрела на нее таким взглядом, будто она сошла с ума. Карина показала на сцену. – Этот человек на самом деле Гиена, и у него есть книга «Книга об усопших»…

Она замолчала, увидев, что музыкант исчез и сцена опустела.

– Подожди, да что случилось-то! – воскликнула Амината, когда Карина вскочила на ноги и, расталкивая толпу, бросилась к выходу. Голова у нее кружилась. Что-то тут не так. Она кого-то потеряла – кого-то, кто отдал все ради нее. Она должна его отыскать, но беда в том, что она не помнит, кто он.

Карина выбежала из дверей «Танцующего тюленя» и очутилась в залах Ксар-Алахари. Был поздний вечер, и во дворце царил беспорядок.

Возможно, «беспорядок» – это слишком сильно сказано. Ксар-Алахари всегда выглядел величественно, и жизнь в нем подчинялась четкому распорядку, нюансов которого не знала даже выросшая в нем Карина. А сейчас все здесь было не на своих местах.

Кроме того, дворец был пуст. В нем не может быть так тихо перед самым Солнцестоем. Где спешащие по коридорам слуги, несущие дополнительные подушки в комнату только недавно прибывшего посла? Где сетования распорядителей о том, что на кухне не хватает лука? Где уборщики, тщательно отмывающие мозаику с изображением солнца или рычащих грифонов? Где декораторы, украшающие праздничными гирляндами мощные черно-белые алебастровые колонны?

Но, по крайней мере, здесь был баба – он словно бы из ниоткуда появился рядом с ней. С ним она могла бродить часами. Он шагал спокойно, не быстро и не медленно, и напевал смутно знакомую ей мелодию.

– Что это за песня? – спросила она. Боги, как же она скучала по его тихой улыбке.

– Старинная колыбельная. Я пел ее тебе перед сном, когда ты была маленькая. Хотя тебе колыбельные петь было бесполезно – ты их готова была слушать и слушать, не засыпая.

Теперь они стояли в ее старой детской комнате. Отец был рядом и держал ее за руку – но он же расхаживал по комнате с младенцем на руках и негромко напевал ту же песню. Баба, должно быть, заметил, что она незаметно оглядела комнату, потому что сказал:

– Твоя мать редко укладывала тебя. У нее это не так хорошо получалось.

– У нее не так хорошо получалось быть матерью, – пробормотала она, и тут же в лицо ей бросился жар стыда. Она никогда не хотела, чтобы баба выбирал между ней и матерью.

– Это так, – согласился он, ведь всей любви мира недостаточно для того, чтобы заставить человека быть кем-то, кем он не является.

Он вывел ее на открытую площадку во внутреннем дворе Ксар-Алахари, откуда можно было увидеть комету. Здесь пары кружились в танце, и веселый смех временами заглушал быструю музыку.

– Карина пришла! – послышался возглас, и двор огласился приветственными криками. Казалось, тут собрались все дорогие ей люди: старшина Хамиду и Амината, Ифе, Каракал и Афуа и еще многие. Даже Деделе, завидев ее, примирительно кивнула. Среди танцующих были и люди с серебряными волосами – Алахари старых времен, ее дедушки и бабушки. Исчезнувшая в веках семья. Все они собрались здесь, чтобы приветствовать ее.

Однако она продолжала искать в толпе еще одно лицо – неспокойное, нервное лицо юноши с черными глазами. Как же его зовут…

– Наконец-то прибыл наш почетный гость.

Перед ней появился Тунде, улыбающийся своей немного кривой улыбкой. Он взял ее за руку и повел вдоль края площадки для танцев. Как она рада была увидеть всех своих близких людей, собравшихся вместе! От радости ей хотелось танцевать, и она знала, что, если пустится в пляс, все они присоединятся к ней. Они будут танцевать и танцевать без конца – потому что им незачем останавливаться, раз они все живы, все вместе и все здесь.

– Если хочешь танцевать – танцуй. – Тунде положил руки ей на талию и прижал к себе. – А не хочешь – не танцуй. Здесь найдется время для всего, чего ты не могла сделать раньше.

Прикосновение его рук действовало на Карину как целительное снадобье – такое знакомое, такое ласковое.

– Ты можешь остаться, – прошептал он, пощекотав ей ухо теплым дыханием. Сколько ночей они провели вместе, пока она все не разрушила – ведь она мастерица создавать проблемы. Но сейчас все может быть по-другому. Она просто прижмется к нему так же, как в ту последнюю ночь, когда он был жив, и забудет обо всем на свете, растворившись в его прикосновениях.

В их распоряжении все время мира, ведь здесь нет ничего, кроме времени – чудесного, восхитительного, бесконечного времени. Она пробудет с Тунде столько, сколько захочет, а если он ее утомит, будет сплетничать с Аминатой, обсуждать нюансы магии с Афуой, примирится с Деделе.

Но…

Здесь не хватало кого-то еще. Помимо юноши, которого она не могла вспомнить.

Со всей возможной нежностью Карина отстранилась от Тунде.

– Мне надо найти мать.

Он улыбнулся ей грустной улыбкой.

– Даже после смерти я не могу заслужить твоего безраздельного внимания, – сказал он, поцеловав ее в лоб.

– Ты заслуживал того, кто любил бы тебя такой же глубокой и искренней любовью, какую дарил ты. Мне жаль, я не была этим человеком.

Карина отвернулась и пошла прочь, не желая видеть, как снова разбивается его сердце.

Празднование было в самом разгаре, но Пустельги нигде не было видно. Подчиняясь инстинкту, Карина направилась не в Мраморный зал и не в материнский сад, но в небольшое жилое крыло с балконом, выходящим на небольшой, закрытый от посторонних взглядов зеленый дворик. Ее мать стояла там, опершись на балюстраду, и наблюдала за играющими внизу маленькой Кариной, Ханане и Фаридом. Стены здесь были построены так, что она могла обозревать дворик, но саму ее никто не видел. Карине было интересно, что случилось с ее матерью, что она не могла себе позволить следить за игрой собственных детей открыто.

– Карина, тебе не следует здесь находиться, – сказала Пустельга, и, как обычно, ни голос, ни лицо не выдавали ее чувств. Карина смутно понимала, что все происходящее – плод ее воображения; как грустно, что даже в мире грез она не способна представить себе мать теплой и эмоционально открытой.

Маленькая Карина внизу пищала от восторга – Фарид и Ханане немилосердно ее щекотали. Она помнила этот день. Через несколько минут Ханане наскучит эта игра, Фарид испугается ее испортившегося настроения, а Карина обидится на них обоих. В этот день ее сила проявилась в первый раз.

– Ты наблюдала за нами, – сказала она, и Пустельга ничего не ответила. В то время Карина была маленькой и не замечала искр будущей одержимости Фарида, но сейчас она ясно различала их в его поведении во время невинной детской игры. Уже тогда он смотрел на Ханане с плотоядным блеском в глазах: царь обозревает свои владения и находит их достойными его величия.

Пустельга покинула балкон, и Карина направилась следом за ней. Они прошли зал, где пороли принца Хакима за мнимое отравление Фарида. Прошли мимо более взрослого Фарида, склонившегося над древним фолиантом, наполнявшего свое сердце ядовитыми древними идеями. Тревожные знаки можно было распознать уже тогда, но никто не вмешался и не остановил его.

– Почему ты ничего не сделала? – с горечью воскликнула Карина. Вместо ответа Пустельга повела ее за собой, через несколько дверей. Перед ними предстала фреска с изображением истории их семьи. Но теперь она не ограничивалась жизнеописанием Баии, а продолжалась рассказом о тысячелетнем царствовании Алахари и заканчивалась восшествием Пустельги на трон и ее безвременной гибелью. Дальше тянулась лишь голая стена.

На которой когда-нибудь будет представлена история жизни Карины.

Ее мать приложила ладонь к части фрески, посвященной рождению Ханане.

– Когда дело касалось семьи, я видела только то, что хотела видеть, – сказала царица, и Карина впервые в жизни услышала, как дрогнул ее голос. – Я так хотела, чтобы с вами тремя ничего не случилось, что убедила себя, что никакая беда попросту невозможна. Я не могла даже представить, что кто-то из вас может причинить остальным вред.

Мать повернулась к ней.

– Мои дни в этом мире окончены. Пришло время новой царице принять от меня ношу, которая была передана мне предками.

– Что это за ноша? – с вызовом спросила Карина. – Победить в войне, которая началась, когда нас еще на свете не было? А как насчет столетий насилия по отношению к народу Малика – эту ношу тоже нести? Разве можно гордиться победами предков и не стыдиться их злодеяний?

Карина сделала шаг вперед. Она говорила о том, что давно зрело в ней.

– Всю жизнь меня учили, что, в отличие от любой другой державы в Сонанде, Зиран стоит на справедливости. Но здание, выстроенное на этом крепком фундаменте, прогнило. Нынешний Зиран – насмешка над нашими же идеалами.

Карина ждала наказания – никогда еще она не говорила с матерью таким тоном. Но царица лишь улыбнулась.

– И что ты собираешься с этом сделать?

– Что?

– Я спросила, что ты собираешься с этим сделать?

Пустельга обвела жестом развернувшуюся перед ними картину тысячелетней истории. В ней были годы войн, страданий, насилия – да. Но также и революции во имя справедливости, и надежды. В ней были годы, когда человек осознавал, что мир можно сделать лучше, и посвящал всю свою жизнь достижению этой высокой цели.

– Неужели ты позабыла, кто ты? Из какой ты семьи? Предки – наши корни, они связывают нас с землей. Я – ствол дерева, поддерживая связь. А ты, моя девочка, ты – ветви, ты – листья, ты – все, что зеленеет и плодоносит. Ты можешь цвести и цвести. Дай себе такой шанс.

Фреска ожила. Изображенные на ней деревья пустили почки, а затем зацвели. Жизнь возродилась на руинах боли и смерти.

Пустельга наклонилась и прижалась губами ко лбу Карины. Цветы зацвели в легких принцессы, в ее крови. Внутри нее приживалось семя ее рода.

– Я приветствую новую царицу.

Мать отступила на шаг. Теперь Карина стояла на тропе, которая тянулась и вперед, и назад. Оба конца тропы терялись во мраке.

– Ты можешь пойти вперед или вернуться, – сказала Пустельга.

– А куда мне идти, чтобы попасть в мир живых?

– Либо в одну сторону, либо в другую. В глубине души ты и сама знаешь, куда идти.

Карина обхватила мать за шею и прижалась к ней – первый раз за все время, прошедшее после пожара. Она постаралась хорошенько запомнить это мгновение, потому что знала, что оно не повторится.

– Проводить тебя? – спросил появившийся рядом с матерью баба. Карина покачала головой, и он печально улыбнулся. – Ах да, я и забыл. Ты теперь большая девочка. Большим девочкам не требуется, чтобы отец провожал их до дома, верно?

«Нет!» – мысленно воскликнула Карина, потому что ее отец никогда не перестанет быть ей нужен. Пока она жива, та маленькая девочка, которая держит отца за руку и знает, что, пока он рядом, с ней ничего не случится, всегда будет оставаться ее частью.

Но теперь она не просто маленькая девочка. И все ее ипостаси звали ее вперед.

Домой.

Карина крепко обняла отца, с удивлением заметив, что он не намного выше нее.

– Обещай, что вернешься до темноты, – сказал он. Она отстранилась и в последний раз взглянула на лица отца и матери – первых двух людей в ее жизни, которые беззаветно любили ее.

– Обещаю.

Очнувшись, Карина сразу отметила, что ее больше не лихорадило и мысли перестали тянуться, словно густая смола. Кроме того, она чувствовала такой голод, что могла бы, наверное, съесть укрывавшее ее одеяло. Но всерьез об этом задуматься она не успела, потому что в поле ее зрения вплыли два лица.

– Каракал! Ифе!

Каракал ответил ей своей обычной ухмылкой. Левая сторона его лица была покрыта шрамами от недавно заживших ожогов. Ифе сидел рядом с ним. Под глазами у него лежали черные тени. Карина прикусила губу, чтобы понять, бред это или нет. Появившийся на языке привкус крови сообщил о том, что нет.

– Хватит себя травмировать, ты и так едва жива, – сказал Ифе. – Если бы ты попала сюда хотя бы на день позже, даже моя магия тебя бы не спасла. Кстати, ближайшие четыре-шесть недель не жди безупречного функционирования от своей прямой кишки… только не обниматься! Терпеть не могу обниматься!

Карина сразу же отпустила его. По ее щекам текли слезы.

– Прости, я просто… думала, что больше никогда вас не увижу.

Каракал погладил ее по голове – при других обстоятельствах Карина за такое откусила бы ему руку.

– Сдается мне, принцесса, придется тебе еще немного нас потерпеть.

– Но как вы сюда попали? И что произошло с Афуой?

Она замолчала, заметив, как опустились плечи ее друзей.

– Мы не знаем, – тихо сказал Каракал. – После того, как она задействовала заклинание, перемещающее Доро-Лекке на новое место, мы очнулись одни возле пропасти. Мы долго ее искали, но не нашли. Ни живую, ни мертвую. Она просто… пропала. Нам пришлось пойти дальше без нее.

Глупо было надеяться, что Афуа каким-то образом обманула заклятие, приковавшее ее к Убежищу, – но оказалось, что Карина все же надеялась на это, потому что сейчас ее охватила невыносимая печаль. По крайней мере, можно было с большой уверенностью предположить, что она жива, – хотя какая это жизнь, если ты навечно привязан к городу завенджи?

– Сначала мы решили, что какое-то время проведем в Убежище – пока наверху все не успокоится. Но бабочкам это явно не понравилось, – сказал Ифе. – Они начали кусаться – ты знала, что бабочки могут кусаться? Я вот не знал. Оказалось, это очень больно. Они погнали нас по туннелям, которые привели нас в эти горы. Когда мы вышли на поверхность, нас поймали эшранцы – и вот мы здесь. – Ифе наморщил нос. – Эшранцам не нравится магия, но смерть им нравится еще меньше. Только поэтому они меня еще не убили.

В совпадения Карина верила еще меньше, чем в божественное вмешательство, но сейчас ей было безразлично, благодаря чему – случаю или богам – к ней вернулись друзья. Они снова вместе, и этого достаточно. Она обхватила руками шею Каракала. После короткого колебания бывший Страж обнял ее в ответ, затем неловко отстранился.

– Простите за то, что я наговорила вам в Доро-Лекке, – сказала она. – Особенно ты, Ифе. Я мерзко поступила. И спасибо вам – за все.

Ифе кивнул, а Каракал смущенно пожал плечами. Карина была очень рада, что он здесь, но ей по-прежнему нужно было увидеть еще одно лицо.

– Тебе еще нельзя вставать! – воскликнул Ифе, но Карина отбросила одеяло и, пошатываясь, вышла из палатки.

Малик. Ей нужно увидеть Малика.

Она нашла его в центре лагеря. Стоя перед довольно большой толпой, он говорил на дараджатском. Карина встала у края толпы. Она не могла не заметить, что здесь Малик выглядел и вел себя иначе, чем в Зиране. Когда он говорил на родном языке, его голос звучал ниже. Она не могла разобрать, о чем шла речь, но несколько раз услышала слова «Солнцестой» и «Фарид». Пока она выздоравливала, с ним произошла какая-то перемена: он держался более свободно, казалось, будто с его плеч свалился большой груз. Он увидел ее, и от его улыбки у Карины ослабели колени.

– Карина! – Малик подбежал к ней. Собравшиеся стали перешептываться. – Как ты себя чувствуешь? Получше? – спросил он по-зирански, и Карина пожалела о том, что так и не выучила дараджатский. Сейчас бы говорила с ним на языке его предков, как он говорит с ней на ее родном языке.

– Да, получше.

Эшранцы с подозрением – а некоторые с нескрываемым презрением – следили за их разговором. Карина не удивилась их отношению – после всего, что сотворили с ними ее предки, удивительно было скорее то, что они не насадили ее голову на кол, как только она попала к ним в руки.

К ним с Маликом приблизились две женщины, которых Карина узнала.

– Фатима! – воскликнула она, и старуха, которую Карина спасла в пустыне, тепло ей улыбнулась. Ее дочь встала рядом с ней и Маликом, и Карина наконец поняла, почему ей тогда, в Тиру, показалось, что она где-то ее уже видела. Они с Маликом были очень похожи – и не только чертами лица, но и скромной, спокойной манерой себя держать, и тем, как они, задумавшись, склоняли голову набок, и тем, как сияли их глаза, когда они улыбались.

– Вы мама Малика, – сказала Карина. Если бы здесь была Гиена, она, без сомнения, оценила бы этот поворот судьбы, еще больше привязавший ее к Малику.

– Зови меня Рахилой, – сказала мать Малика. – Я дважды перед тобой в долгу: во-первых, ты спасла жизнь моей матери, а во-вторых, вернула мне сына. Слова не могут выразить всю мою благодарность.

Среди собравшихся было немало женщин и детей, которых Карина спасла в Тиру. Они кивали в подтверждение слов Рахилы и смотрели на Карину с обожанием. Внезапно оказавшись объектом благожелательного внимания такого количества людей, Карина смутилась.

– Не стоит меня благодарить. Это самое меньшее, что я могла сделать.

Малик покачал головой.

– Самое меньшее было бы не сделать ничего, и именно так поступило бы большинство людей. Карина, моя мать и бабушка живы благодаря тебе. – Он смотрел на нее как на какое-то чудо природы, хотя она была просто девушкой, которая увидела, что с людьми поступают плохо, и решила им помочь.

Неподалеку стояли шестеро мужчин, – как предположила Карина, старшины этого лагеря. Самый старый из них сказал что-то на дараджатском, и Малик навострил уши. Он быстро объяснил Карине, в чем дело:

– Разведчики докладывают, что Фарид находится меньше чем в одном дне пути отсюда. С ним идет большая рать, состоящая как из обычных воинов, так и из Стражей. Кажется, он не знает о существовании этого лагеря или о том, что мы здесь скрываемся, но он перекрыл все выходы из долины. Ее невозможно покинуть, не пройдя через его заградительные посты.

Подумать только, все это время Фарид наступал им на пятки. Если бы он настиг их, когда они ночевали в пещере…

– И как эшранцы планируют действовать в сложившейся ситуации? – спросила она.

– Мнения разделились. Некоторые считают, что нужно продолжать прятаться в надежде, что Фарид уйдет, так и не обнаружив это место, – но у нас запасов пищи и воды всего на несколько дней. Другие предлагают послать отряд воинов, чтобы отвлечь внимание войск Фарида от одного из перевалов, и затем уйти по нему из долины. А третьи… – Он нахмурился. – Третьи хотят выдать нас ему и договориться о мире.

По враждебным взглядам легко было понять, кто из эшранцев сторонник последнего плана. Но между Кариной и толпой стоял Малик с таким видом, будто он готов был драться с любым, кто дотронется до нее. Она коснулась его плеча, благодаря за защиту, и часть напряжения ушла из его тела.

– Как думаешь, что нам делать? – прошептала она.

– Я не знаю. Возможно, мы с тобой и могли бы проскользнуть мимо застав, но если Фарид найдет это место, то будет пытаться выяснить, куда мы направились, и уж точно не станет колебаться, если посчитает нужным подвергнуть людей пыткам.

Рахила прижалась к сыну, на ее лице отразилось материнское упрямство.

– Я тебя от себя никуда не отпущу, – решительно заявила она. – Куда вы пойдете, туда и мы.

Карина понимала, что, если мать и бабушка Малика пойдут с ними, это сильно замедлит их движение, однако ей и в голову не пришло бы предложить оставить их здесь. И Малик прав – если Фарид заподозрит, что эти люди помогли им скрыться, он жестоко им отомстит. Оставаться было нельзя, но нельзя и бросить эшранцев перед значительно превосходящими силами противника.

С самого Солнцестоя Карина только и делала, что убегала. Сначала, после смерти матери, она избегала обязанностей, возложенных на царицу, затем, после переворота, сбежала из Зирана. Она устала бегать. Лучше уж она встретит врага лицом к лицу и с высоко поднятой головой. Тогда она хотя бы погибнет, зная, что сделала все, что могла.

И еще никуда не исчез вопрос с Обрядом Обновления и клятвой на крови. Даже если они победят Фарида, им придется провести ритуал, чтобы предотвратить новые бедствия.

– Малик, напомни, какие четыре знамения должны были следовать за Обрядом Воскрешения? – спросила Карина.

– Саранча, землетрясение, чума и чудовище.

– Первые три мы пережили. Где же четвертое?

– Может быть, чудовище сейчас терроризирует каких-нибудь бедолаг на другом конце Сонанде? – предположил Каракал, присоединившийся вместе с Ифе к их импровизированному совету. Карина покачала головой. До этих пор каждое бедствие начиналось именно там, где находились она и Фарид, как будто природа знала, что на них лежит ответственность за первый ритуал. Если чудовище где-то и появится, то именно здесь.

Как и всегда, в груди Карины горело нестерпимое желание действовать. Но именно так Фарид всегда брал над ней верх – обращая себе на пользу ее поспешные, опрометчивые поступки. Она заставила себя успокоиться и представить их противостояние на игровой доске. С одной стороны Фарид со Стражами, войсками и Ханане. С другой – она, Малик, ее друзья и эшранцы. У Фарида больше людей, но эшранцы лучше знают местность и могут использовать эффект неожиданности.

Карина попыталась проиграть эту партию в голове и выявить стратегию, которая позволит им всем остаться в живых. Однако последний кусочек головоломки встал на место, когда она вспомнила слова праматери.

Помни, кто нуждается в тебе больше всего на свете.

Перед ее мысленным взором возникло лицо нежити – нет, не нежити: Ханане. У Ханане этот человек украл и жизнь, и смерть. Ханане годами взывала о помощи, но Карина, поглощенная собственными уязвленными чувствами, ее не слышала.

Предки никогда не хотели, чтобы Карина спасла Сонанде. Они хотели, чтобы она спасла Ханане.

– Фарида суждено низвергнуть не мне, а Ханане, – прошептала она.

Ее друзья обменялись смущенными взглядами.

– Разве сил Ханане хватит на то, чтобы противостоять магии Фарида? – спросил Малик.

– Да, магией Ханане не владеет, но и беспомощной ее тоже не назовешь. Кроме того, она вернулась из мира мертвых в результате Обряда Воскрешения. И похоже, искра его магии передалась ей. – Наверное, отблеск этой силы Карина и видела в глазах Ханане в Ксар-Нирри. Она должна быть древнее, чем магия завенджи или улраджи. Фарид не сможет нейтрализовать ее с помощью своей силы. – Если я подберусь к Ханане достаточно близко, то попробую пробудить в ней эту искру.

– Предположим, твоя сестра действительно обладает какой-то тайной силой, которая только и ждет того, чтобы вырваться наружу. Что будем делать с войском? Или она и с войском должна разобраться? – спросил Каракал.

Карина отвела взгляд от окружавших ее испуганных лиц и посмотрела на сверкающие над головой аметисты.

– У меня есть идея, как победить зиранское войско с минимальными потерями. Но для этого придется покинуть лагерь.

Карина быстро объяснила свою идею Малику. Тот поглядел на нее так, будто она тронулась умом, но послушно перевел ее слова на дараджатский – для тех немногих эшранцев, кто не знал зиранского. По толпе пронесся шепот недовольства, и одна девушка – самая бесстрашная – спросила по-зирански, но с сильным акцентом:

– Откуда мы знаем, что это не ловушка?

– Что это за царица, которая строит планы против собственного войска? – послышался еще один голос.

В толпе послышались одобрительные выкрики. Малик повернулся к эшранцам, готовый выступить в защиту Карины, но она удержала его за рукав и покачала головой.

– Не надо, – сказала она так тихо, что ее услышал только Малик. – Тебе не придется выбирать между своим народом и мной.

Если бы предки Карины ее сейчас видели, они посоветовали бы ей продемонстрировать свое превосходство. Она царица. В ее власти заставить этих людей делать то, что она говорит, согласны они с ней или нет.

Но среди ее праотцов были не только завоеватели и цари, но и те, кто жил еще до восстания Баии и был угнетаем, подобно эшранцам. Именно знание об этих ее предках и подсказало Карине, что она должна сделать.

«Я приветствую новую царицу», – сказала ей мать, и Карина встала на колени и прижалась лбом к каменистому полу пещеры.

– Я понимаю, что вы не можете до конца верить моим словам, ведь мой народ причинил вам много зла. Но я от всего сердца сожалею обо всех совершенных нами несправедливостях, – обратилась она к собравшейся толпе. – Я заслуживаю ваших сомнений и вашего презрения. Мне никогда до конца не искупить вины за те страдания, что выпали на вашу долю из-за моей семьи. Я знаю, что мое раскаяние не вернет вам ничего из того, что вы потеряли, но, тем не менее, прошу принять его.

В ладони Карины впились острые камешки, но она не подняла головы.

– И я осмеливаюсь просить у вас – хоть я и не заслуживаю того, чтобы вы прислушались к моей просьбе, – не прощения, не уважения, но доверия. Доверия в том, что я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вашему народу пережить нависшую над ним опасность. Я клянусь в этом не только моей собственной могилой, но и могилами отца и матери. Позвольте мне начать исправлять неправедное.

Алахари ни перед кем не склоняли головы. Это был один из уроков, который Карина запомнила накрепко. Именно благодаря этой своей особенности бабушка Баия и основала Зиран. Но между тем, чтобы склонить голову, потому что тебя заставили это сделать, и тем, чтобы склонить ее из уважения, – большая разница. Сейчас Карина могла лишь молиться о том, чтобы эшранцы услышали в ее словах искренность и помогли ей в этом безумном последнем противостоянии.

Прошла минута – одновременно и чересчур долгая и слишком короткая. Один из старейшин наконец сказал:

– Встань, Карина Алахари.

Карина повиновалась. Эшранцы смотрели на нее если не с теплом, то со скупым уважением. Принцессу жег взгляд Малика, но она не посмотрела на него – из страха, что его народ решит, что ее покаянное обращение было продиктовано ее чувствами к нему.

– Принцесса, расскажи нам о своем плане, – сказала Фатима.

Карина обвела глазами обширную пещеру и испуганных людей. Она набрала в горсть самоцветов и стала раскладывать их на земле. Постепенно перед ней появилась схема их убежища и ведущей к нему горной тропы.

– Вот что нам следует сделать.

41. Малик

Ничего более дикого, устрашающего и безрассудного, чем план Карины, Малик в жизни не слышал.

Но в то же время он казался их единственным шансом остаться в живых.

Следующие несколько часов они разбирали план с обурцами, добиваясь того, чтобы каждый из них точно знал, где он должен находиться и что делать в каждый конкретный момент. Малик не отходил от Карины ни на шаг, переводя ее быструю речь, рассказывая ей об особенностях местности, о том, что умеют горожане и какое оружие имеется в их распоряжении. Они вместе написали простое письмо Фариду, в котором сообщалось, где он должен встретиться с ней на рассвете. Малик притворился, что не заметил, как у нее дрожали руки, когда она передавала письмо гонцу.

Вскоре приготовления были закончены, и лагерь погрузился в напряженную тишину. Каждый пытался хоть немного отдохнуть перед завтрашним противостоянием. Карина, по настоянию своего друга-завенджи, возвратилась в палатку целительниц, а Малик присоединился к маме и нане – у них было спальное место в дальнем углу пещеры. Они накормили его и рассказали, что происходило с ними с тех пор, как они расстались. В ответ он поделился своей историей.

Он рассказал им все. Хотя голос его дрожал, он поведал им о том, как не смог помешать Идиру взять Надю в заложники; как научился пользоваться магией; как убил Дрисса и пытал Деделе; как чуть не наложил на себя руки в Талафри, когда Лейла и Надя ушли от него, и как обещал себе, что больше такого не повторится. Малик открыл свою душу перед той семьей, которая у него осталась.

Когда он договорил и поднял голову, то готов был выслушать заслуженные укоры – ведь он превратился в чудовище похуже даже своего отца.

Но произошло то, к чему он не был готов, – обливаясь слезами, мать обняла его голову и, всхлипывая, лишь стала повторять:

– Мальчик мой, мальчик мой.

Так продолжалось долго. Малик глотал горькие слезы. Как она может простить его, как она может любить его после всего зла, что он натворил?

Наверное, он произнес это, потому что мама взяла его лицо в ладони и сказала:

– Потому что ты живой. А если ты живой, то можешь все исправить.

Мысленным взором он увидел презрительно скривившего пасть Идира.

Старейшин ты готов был на куски разорвать, но одно доброе слово от матери – и вот ты уже раскис.

Малик не стал отвечать. Он затих в руках матери – это могло быть их последнее объятие.

– Твой отец однажды сказал мне, что его дед говорил, будто видит призраков, – сказала мама, когда его слезы наконец высохли. – Он боялся их и вымещал свой страх на своих детях, а они – на своих. Любой намек на что-либо сверхъестественное вызывал у твоего отца приступ ярости.

Мать Малика впервые заговорила о его отце с тех пор, как он от них ушел, и Малик видел, что слова даются ей с трудом. Он никогда не простит отца за то, как он с ними обращался, но все же жаль, что мужчины в этом мире не могут найти другого противоядия собственному страху, кроме гнева и насилия. Он поклялся перед собой, что, если у него когда-нибудь появится семья, он никогда не обидит своего ребенка. Этот цикл насилия должен завершиться на нем.

Малик бросил взгляд на палатку знахарок, и нана это заметила.

– Иди проведай свою принцессу. Оставь старых болтливых куриц кудахтать между собой, – сказала она, и, хотя Малик понимал, что дает пищу сплетникам на несколько лет вперед – при условии, что они проживут так долго, – он поцеловал мать и бабушку и отправился к Карине.

Она сортировала пищу, которую отправят с детьми, стариками и теми, кто слишком слаб для завтрашней битвы. Он предложил ей сменить ее, но она покачала головой.

– Я все равно не могу спать. Так я хоть занята чем-то полезным, – сказала она.

Малик стал ей помогать, и вместе они быстро делали наборы фруктов, сушеного мяса и клубней маниока. Карина напевала за работой. Выглядела она совсем здоровой – трудно было поверить, что всего лишь сутки назад она находилась на волоске от смерти.

– Так что, ты каждую знакомую девушку тащишь в горы или только меня? – наконец спросила она. Малик по-прежнему не понимал, как он пережил тот подъем, – и, видимо, никогда не поймет.

– Только тебя, – тихо сказал он. – И если потребуется, ради тебя я это повторю.

В глазах Карины мелькнуло удивление, и она быстро отвернулась. Впервые он ее смутил, а не она его – и ему это понравилось.

– В первый раз в жизни держу ямс в руках – и, надеюсь, в последний, – сказала она. – Почему он такой мохнатый?

Малик взял клубень ямса и провел им по ее руке. Она взвизгнула, схватила небольшую дыньку и бросила в него. Он ловко ее поймал и засмеялся – впервые за… он не мог вспомнить, когда смеялся в последний раз.

Смех угас, когда он вспомнил, что ждет их утром. В детстве Малик мечтал стать героем из сказки – попадать в приключения и сражаться с чудищами. А сейчас он хотел лишь посидеть с сестрами за тарелкой лимонного сока с апельсиновыми дольками. Посмеяться с Кариной, поцеловать ее. Еще несколько вечеров просто посидеть рядом, ничего не делая. Он хотел жить – жаль, что он понял это только тогда, когда, по всей вероятности, это уже невозможно.

– Боишься? – спросил он, и ее улыбка погасла.

– Страшно боюсь, – призналась она. – Если я ошиблась и жители твоего города рискнут жизнями зря…

Малик взял ее за руку – его пальцы между ее пальцами.

– Все получится, – сказал он. Она склонила голову ему на плечо, и Малик всерьез задумался над тем, не поцеловать ли ее. Наплевать на болтливых старух. Он вообразил, как целует ее до тех пор, пока она не забудет обо всех печалях, вообразил, как ее руки касаются его живота, спускаются вниз, как они заканчивают то, что начали во сне у реки.

– Мне его не хватает, – вдруг сказала она, разбив фантазию Малика. – Это так странно, разве нет? Я ненавижу Фарида и скучаю по нему. Не понимаю, как можно ощущать и то и другое одновременно.

Малик вздохнул.

– Фарид умеет дать человеку именно то, что ему нужно. Он залезает тебе в голову и настолько искажает твои мысли, что ты начинаешь сомневаться во всем, во что верил. Он сделал это с Ханане. Он сделал это со мной. Ты виновата в том, что не смогла противостоять его влиянию, не больше, чем любой из нас.

Он посмотрел на их сомкнутые ладони – его и ее.

– Но он не держал нож у моего горла, когда я делал то, что делал. Я совершал ради него ужасные поступки – конечно, под его давлением, но по собственному выбору. Но даже тогда, когда я полностью оказался в его власти, он готов был выбросить меня, как бесполезный мусор, когда я проявил слабость.

Карина коснулась его щеки свободной рукой. Малик отдался ласке и подумал, настанет ли такое время, когда он будет видеть ее лицо в мельчайших деталях, освещенное, как сейчас, пурпурным светом драгоценных камней, каждый раз, закрывая глаза.

– Фарид ничего не понимает, – сказала Карина. – Я очень рада, что ты жив. С тобой мир лучше, чем без тебя.

Этот момент казался таким нежным и хрупким – крошечная точка в огромной картине вселенной, но все же кульминация того, что развивалось столетия.

Нет, не совсем так. Возможно, их жизни и переплелись под влиянием не зависящих от них процессов, но сейчас и здесь были просто он и Карина. И ничто больше не имело значения.

– Спасибо, – пробормотал он.

– Спасибо, что поддержал мой безумный план.

– Если уж бросаться навстречу безвременной смерти, то только с тобой.

Для Малика самой ужасной составляющей его постоянной тревоги было ощущение второстепенности своей собственной жизни. Слишком часто ему казалось, что голос любого другого человека значит больше, чем его собственный. Он так старался разобраться, чего могут хотеть или в чем могут нуждаться окружающие, что у него уже не оставалось сил понять, что нужно ему самому.

Но когда он обещал помочь Карине, он ясно и просто увидел, что он хочет сделать это не только для Карины, но и для себя. В этот момент желания его сердца и разума полностью совпадали. Он не знал, сколько продлится эта гармония, но был намерен оставаться в ней сколько сможет.

Он захватил одну из косичек Карины в кольцо своих пальцев и провел по ней, с удовольствием отмечая, как потемнели глаза девушки.

– Волосы чересчур длинные, мешают, – вздохнув, сказала она.

– Я могу тебе с этим помочь, – предложил Малик. Она недоверчиво глянула на него, и он добавил: – Я не мастер, конечно, но раньше я подстригал волосы сестрам.

Нельзя было сказать, что Карина сразу признала его способность сделать это, но все же она повернулась к нему спиной, взмахнув водопадом волос. Чувствуя стеснение в груди, Малик принялся расплетать косички и снимать с них драгоценные камни. Закончив приготовления, он вызвал призрачный клинок и остановился.

– Насколько коротко стричь? – спросил он, беря в руку первую прядь.

– Все равно, – сказала она, и Малику показалось, что ей не хватает воздуха, как будто она тоже представляет, что его руки касаются ее с иными целями. – Как тебе самому нравится.

Он кивнул – хотя она на него не смотрела – и отрезал прядь. Он трудился, и волны серебра падали на пол. Он хотел, чтобы ее волосы стали примерно той же длины, какой были во время Солнцестоя, но взял слишком коротко, и теперь они нимбом окружали голову Карины, не достигая плеч.

Малик ударился в панику. Он дотронулся до воздушных кудрей ладонью.

– Я слишком коротко подстриг? Прости, мне так жаль. Может быть, кому-нибудь удастся поправить то, что я наделал…

– Все хорошо. – Карина повернулась к нему, и он увидел девушку, совершенно не похожую на Ханане – только на нее саму. – Все отлично, – сказала она.

Они снова принялись собирать пайки, и маленький огонек их радости от присутствия друг друга разгонял тьму.

42. Карина

Как и должно было случиться по данным разведчиков Сивы, зиранское войско пришло в опустошенную долину Обура на рассвете. Карина выбрала себе место с хорошим обзором почти на вершине горы. Она видела, как от войска отделился небольшой конный отряд и, сопровождаемый пешими стражами, направился в ее сторону.

Брат принял ее предложение.

На площадке перед пещерой, в которой нашли себе убежище эшранцы, все пришло в движение. Воины бросились вниз по склону горы, чтобы задержать зиранское войско на одном из узких мест тропы, подготовленных к обороне, а Ифе и Сива повели стариков, детей и всех, кто не мог сражаться, по другой тропе, подальше от битвы.

Карина была одета в традиционный эшранский костюм для верховой езды, состоявший из шерстяных штанов и длинного, разрезанного по бокам платья. Она чувствовала себя свободнее, чем обычно, – длинные волосы наконец ей не мешали. В руках она сжимала альгаиту. Она стояла неподвижно, но внутренне была далека от спокойствия. Вчера вечером мысль о том, чтобы пробудить спящую в Ханане силу и направить ее против Фарида, не казалась Карине такой уж безумной. Но сейчас она понимала, что им следовало бежать, пока была возможность. Глупо, глупо, она всех ведет на убой…

Кто-то дотронулся до ее плеча. Она обернулась и увидела Малика. Он великолепно выглядел в черно-золотом наряде в местном стиле и смотрел на нее так, что ей захотелось спрятать его в каком-нибудь укромном уголке горы, чтобы он пережил предстоящее столкновение с Фаридом. Он вызвал скипетр из татуировки и передал его ей.

– Что бы ни случилось, я с тобой до конца, – сказал он. Нервный спазм в груди Карины ослаб. Раз она сама не верит в себя, то будет верить в то, что в нее верит Малик.

Они почти одновременно осознали, что, быть может, видят друг друга в последний раз. Малик не меньше нее хотел выступить против Фарида – после всего, что тот с ним сделал, – но чтобы ее план сработал, он должен находиться в другом месте.

– Карина, я… – начал он, но не успел продолжить – она поцеловала его, не заботясь о том, что на них смотрит весь лагерь. Карина вложила в этот поцелуй все, что произошло между ними, и все, что может никогда не произойти, и по его ответу поняла, что он сделал то же самое.

– Не вздумай умереть, – сказала она, когда они оторвались друг от друга. Малик в последний раз поцеловал ее в лоб и отправился навстречу своей битве. А она – навстречу своей.

Для Обряда Воскрешения нужен был огонь. Обряд Обновления требовал воды.

Поэтому Карина и выбрала для встречи с Фаридом озеро на самой вершине горы Мираззат. Это было самое холодное место во всем Сонанде, кроме Края Снегов. Берег озера замерз и был белым от снега. Снег лежал и на чахлых кустах, росших на каменистой почве. Малик рассказывал, что, по эшранским поверьям, это озеро образовалось в начале времен, когда Великая Мать прижала к вершине горы большой палец и пролила слезы радости при виде мира, который ей удалось создать.

Солнце поднялось над горизонтом, и тут же Фарид показался из-за гребня скалы, окружавшей озеро. По обеим сторонам от Фарида двигались Стражи в количестве около двух десятков. Рядом с ним ехала Ханане с напряженным, осунувшимся лицом.

– Ты, как всегда, пунктуален, – сказала Карина, когда он остановился в нескольких шагах от нее.

– Не годится опаздывать на такую важную встречу. – Фарид обвел глазами окрестности – удостоверился в том, что Карина, как и обещала, пришла одна. – Где же мой ученик-предатель?

Чтобы ее голос звучал искренне, Карина припомнила все худшие расставания и предательства, какие только были в ее жизни.

– Когда он понял, что не спасет меня от Обряда Обновления, то поджал хвост и сбежал.

Отвечая Фариду, она не сводила глаз с Ханане. Ее сестра стала просто тенью: плечи опущены, взгляд обращен внутрь. Судя по ее виду, она не была готова драться с кем бы то ни было, не говоря уже о том, чтобы драться с тем человеком, который довел ее до такого состояния.

Карина видела, что Фарид тщательно обдумывает ее слова и ищет в них подвох. Но подвоха он не найдет, потому что Карина не обманывала его, когда написала, что намерена провести ритуал.

И это так и было. Если она ошиблась и у Ханане не хватит сил победить Фарида, то она умрет, чтобы спасти Сонанде.

– Если ты действительно собираешься сделать то, о чем написала, передай мне скипетр, – холодно сказал он. Карина послушно отдала ему скипетр.

…Скипетр для сотворения алтаря, освященного касанием богов.

Фарид взял скипетр и начертал несколько иероглифов на каменистом берегу озера. Воздух затрещал от движения нкра, переходящего из его тела по скипетру в землю. Зрение позволило Карине увидеть, что ритуал начался, но это не подготовило ее к мощнейшему потоку магической силы, будто они оказались на пороге сотворения мира.

…Полузабытая песнь, исполненная на флейте, затерянной во времени.

Не дожидаясь приказания Фарида, Карина поднесла флейту к губам и сыграла мелодию, которую напевал отец в ее горячечном бреду. В глубине озера, словно маленькое солнце, зажегся яркий свет. Из него поднялись призрачные колонны и арки, по форме напоминающие колонны и арки Доро-Лекке. Возникло круглое возвышение, к которому вели пологие ступени. Когда обрела форму последняя колонна изогнутой аркады алтаря, Карина опустила флейту и взглянула на Ханане. У той на лице было написано потрясение.

– Колыбельная нашего баба, – прошептала она.

Карина кивнула.

– Помнишь, он пел ее, когда тебя или меня мучили кошмары? А иногда, когда мы уже спали, приходила мама и тоже ее пела – потихоньку, чтобы мы не проснулись. Но я просыпалась и только делала вид, что сплю. Ее музыкальные способности были далеки от таланта баба, но, когда она пела, я чувствовала себя… любимой.

«Вспомни их, – подумала Карина. – Вспомни, как они нас любили. Вспомни, что они воспитали тебя как воительницу».

В зрачках Ханане сгустились тени, на лице появилось сосредоточенное выражение.

– Это песня… Я так давно ее не слышала…

Фарид положил руку на плечо Ханане, и тени рассеялись.

– Хватит болтать. Продолжай, – резко бросил он, и Карина задумалась, не запятнает ли она священную чистоту этого места, если врежет ему по лицу.

Но она здесь не для того, чтобы драться с Фаридом. Она здесь, чтобы спасти сестру.

…Псалом, произнесенный у воды, что соединяет этот мир и следующий.

Ладони Карины прижались к сухой холодной земле, и в нее вошла великая сила. На какое-то мгновение она сама стала горой, древней и неподвижной.

– Я обращаю этот псалом к предкам, которые прошли по земле до меня и проложили тропу, по которой я следую, – сказала она. Произносимые ею слова приковывали ее тело и дух к этому месту, она сливалась с землей и уже не могла отличить себя от нее. – Я обращаю этот псалом тем, кто идет по земле вместе со мной, усваивает тяжелые уроки прошлого и исправляет совершенные ошибки. Я обращаю этот псалом к тем, кто пойдет по земле после меня, кто будет оглядываться на меня, как я оглядываюсь на своих предков, и начнет заново цикл бытия.

Даже произнося молитву, Карина понимала, что мыслить категориями предков и потомков неверно, потому что все они – одно. Они соединены непрерывной, пронзающей время линией без начала и без конца. По щекам ее текли слезы. Ханане тоже плакала.

– Я обращаю этот псалом к моей сестре, молю ее увидеть сокрытую в ней огромную силу и осознать, что она способна одолеть всех, кто желает погасить ее свет.

Ханане задрожала, но не сделала попытки отъехать от Фарида. Неужели Карина ошиблась? Неужели ее сестре в итоге не хватит решимости пойти против него?

…И душа царицы, связующая это все.

Карина ступила на возвышение и как будто впервые увидела мир. Она перестала быть проводником магии и стала самой магией, а магия стала ей. Она превратилась в сияющую сеть, объединяющую всех и все живущее в это мгновение.

Вода звала ее, и этот зов был слаще музыки. Карина знала, что вода обнимет ее крепче возлюбленного, приласкает нежнее матери. Пройдут столетия, а люди будут помнить царицу, которая принесла себя в жертву. Они будут радоваться.

Все, кроме Ханане.

– У меня есть одна последняя просьба, – сказала Карина, и мир, казалось, затаил дыхание, когда она взглянула в полные горя глаза Ханане. – Я хочу, чтобы смертельный удар нанесла Ханане. Если мне суждено умереть, пусть я погибну от сестриной руки.

43. Малик

Сколько себя помнил Малик, он всегда спасался от зиранского войска, и сейчас ему казалось диким, что он скачет ему навстречу.

Но он скакал – верхом на дензике, – и его сопровождали лучшие эшранские всадники.

– Видишь Иссама? – крикнул он скачущему рядом Каракалу. Бывший Страж его пугал, но Карина доверяла Каракалу, и этого Малику было достаточно.

Каракал, с ног до головы увешанный разнообразным оружием – Малик даже не знал названий многих из этих смертоносных предметов, – покачал головой:

– Еще нет, но он здесь. Я знаю.

Малик сначала не поверил, что связывающее Стражей заклятие верности можно нейтрализовать. Но Каракал являлся живым доказательством этого. В то время, пока Карина встречала Фарида и Ханане у озера, Малик должен был попытаться разрушить заклятие Иссама, чтобы он отозвал остальных воинов. Если сделать это не получится, им придется перейти к запасному плану.

Когда Карина обрисовывала эту стратегию вчера вечером, задача казалась простой и понятной, но сейчас, в ясном утреннем свете, она виделась Малику невыполнимой.

Любая победа кажется невозможной, пока ее не достигнешь, – сказал Царь Без Лица. Эти слова помогли Малику перековать страх в решимость. Всадники неслись вниз по склону навстречу своей цели.

Они обнаружили Иссама в конце тропы. Тот руководил возведением заграждения на единственном пути, по которому могли пройти эшранцы. Наверняка где-то в самой глубине души командир Стражей по-прежнему оставался похищенным из дома эшранским мальчишкой. Скорее всего, он был не слишком доволен тем, что ему приходится осквернять землю своих предков. В Ксар-Нирри он показал себя настоящего; Малик молил богов, чтобы этот настоящий Иссам снова проявился.

Как только они заметили Иссама, Каракал спрыгнул с дензика. Порыв ветра перенес его к бывшему сослуживцу. В это время Малик и остальные всадники прятались за поворотом тропы.

– Ну что, Иссам, готов закончить то, что мы с тобой начали в Доро-Лекке? – взревел Каракал. Не успел он договорить, как мимо его головы пролетел огненный шар.

Склон горы озарился пламенем, засвистел ветер. Воспользовавшись тем, что Иссам был сосредоточен на схватке с Каракалом, Малик попытался нащупать контуры сковывавшего его разум заклятия. Он послал в сторону заклятия поток магии, но оно стояло нерушимой стеной. Разве какая-либо иллюзия может уничтожить то, что вмуровано в душу этого человека?

Но Малик должен попытаться. Ради Карины, ради всех них – он должен попытаться.

– Опутывающих тебя цепей не существует, – сказал Малик. – Твоя воля свободна. Ты свободен.

Иссам перестал метать огонь и замер. Его окутала созданная Маликом иллюзия свободы. Малик затаил дыхание. Неужели сработало?

Нить, связывавшая его с иллюзией, натянулась.

И порвалась.

Командир Стражей повернулся к Малику. При каждом выдохе у него изо рта вырывалось пламя. Их взгляды встретились. Малик поворотил дензика и пустил его в галоп. Там, где только что была его голова, взорвался огненный шар.

Пора переходить к запасному плану.

44. Карина

– Это абсолютно исключено. – Фарид сказал именно то, чего от него ожидала Карина.

Она не обратила на него внимания и глядела только на Ханане.

– Если я должна погибнуть, я хочу принять смерть от твоей руки. Это справедливо, ведь это я тебя убила десять лет назад.

Она надеялась, что воспоминание о смерти выведет Ханане из апатии, но ее сестра не пошевелилась. Фарид тяжелыми шагами приблизился к Карине. Он не собирался больше проявлять терпение.

– Никаких требований! Никаких игр. Пора заканчивать.

Он схватил Карину за бока и поднял в воздух. Ханане не двинулась с места. Инстинкт самосохранения заставил Карину забиться в руках Фарида, хотя она и обещала себе, что не будет сопротивляться.

– Ханане! – Карина уже не знала, о чем она просила сестру. Вода озера бурлила, сверкала всеми цветами. Приведенная в движение божественной силой, она готова была поглотить Карину. – Ханане, пожалуйста!

Ханане дрожала с ног до головы, но с места не сходила.

Карина ошиблась. Сестринской любви Ханане недоставало, чтобы освободить волю, подавленную многими годами манипуляций. Карина заплакала – не по себе, но по своей сестре. Фарид уничтожил Ханане, превратив ее в ту, кем она не была.

Сейчас она не может выйти из-под мертвящего влияния Фарида, но, может быть, она сделает это когда-нибудь в будущем. Как только Карина погрузится в воду, гнев Великой Матери утихнет, и опустошение Сонанде прекратится. Со временем раны материка затянутся, и он зацветет – так и будет, ведь ему уже не раз приходилось переживать трудные времена.

Ханане. Каракал, Ифе, Афуа, Деделе, Амината. Малик. Образы друзей – людей, которых она любила и которые любили ее, – наполнили ее спокойствием. Ханане станет царицей – это было ее предназначение. Каракал и Ифе отправятся в очередное безумное путешествие. Милый, нежный Малик найдет свое место там, где увидят его сияющее золотое сердце.

Тунде как-то сказал ей, что ждет того дня, когда она решит драться за что-то, а не против всего мира.

Этот день настал. То, что она умрет, – не главное. Главное – то, что любимые ею люди будут жить.

Карина перестала сопротивляться. Она закрыла глаза, обратила лицо к небу и приготовилась к воссоединению с матерью и отцом.

Хватка Фарида ослабла.

Он поставил ее на землю.

Ничего не понимая, Карина открыла глаза и увидела, что Фарид, обернувшись через плечо, с изумлением смотрит на Ханане – та приставила скипетр острием к его спине.

– Отпусти ее, – нетвердым голосом произнесла Ханане. Дворцовый камергер оттолкнул Карину и повернулся к старшей принцессе.

– Ханане, милая, опусти скипетр, – сказал он, но Ханане коснулась острием скипетра его груди. Карина сотни раз видела, как Ханане держит оружие, но никогда на ее лице не было столько страха.

– Отойди. – Руки Ханане дрожали, но слова звучали отчетливо. – Я закончу Обряд Обновления. Это то, чего я хочу, Фарид. Так это и должно произойти. Я должна вернуться туда, откуда пришла.

– Ты расстроена. У тебя мысли в голове путаются.

– Если Карина не покинет эту гору живой и невредимой, я тебя убью. Мне все равно, что ты меня воскресил. Тронешь ее хоть пальцем – умрешь в то же мгновение.

Пронизывающее воздух нкра дышало, светящиеся нити вились и изгибались синхронно со вспыхивающим в глазах Ханане золотым отблеском. На лице Фарида застыло страдание.

– Как ты можешь, после всего, что я для тебя сделал, говорить такие жестокие вещи? После того, как я перевернул небеса, чтобы тебя возвратить?

– А кто просил тебя это делать? Я уж точно не просила! – вскричала Ханане. – Ты воскресил меня не ради меня, а ради себя! Ты заявляешь, что любишь меня, но тот, кто меня любит, не угрожал бы моей сестре! Не оставил бы собственного ученика без помощи, когда он находился на грани самоубийства! И не лгал бы о гибели моей матери!

Фарид начал было говорить, но Ханане еще не закончила.

– С самого детства я понимала, что не испытываю к тебе тех же чувств, что ты ко мне. Я не могла дать тебе того, что ты хочешь, и ощущала себя виноватой. Эта вина заставляла меня соглашаться на непозволительные вещи. Я уничтожала себя, чтобы ты был счастлив! Из-за тебя я вынуждена постоянно оглядываться, куда бы я ни шла, из-за тебя я чувствую себя чужой в собственном теле! И ты смеешь говорить, что любишь меня? Что ты все делал ради меня?

Ханане так близко подошла к Фариду, что Карина едва расслышала, как она сказала:

– Ты называешь меня своим спасением, но я не могу спасти тебя от себя самого.

Сердце Фарида разбилось прямо у Карины на глазах.

Он попытался собрать осколки воедино и заставить их биться.

– Ты расстроена, – с нажимом сказал он. – Произошло столько всего. У тебя голова идет кругом. Я понимаю. Я все исправлю. Позволь мне все исправить.

Фарид потянулся к Ханане, и она отпрянула.

– Не трогай меня.

Но Фарид не слушал.

– Мы начнем заново. Все будет как раньше – нет, лучше. Я позабочусь об этом. Пожалуйста, дай мне еще один шанс. Я заслуживаю его.

Карина чуть не застонала, увидев, как задрожал скипетр в руке Ханане. Она опустила скипетр, и Фарид улыбнулся Карине злобной и хищной улыбкой.

– О Ханане. Что бы ты без меня делала?

Фарид провел по лицу Ханане тыльной стороной ладони, и ее передернуло от отвращения, такого сильного, что его отголоски отдались у Карины в груди.

– Я СКАЗАЛА – НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ!

Не успела Карина и глазом моргнуть, как Ханане ударила Фарида скипетром в живот – его окровавленное острие вышло из спины сановника.

45. Малик

Поднятый ветром, Каракал взлетел в воздух и бросился на Иссама, отвлекая его от Малика. Но остальные стражи атаковали всадников Малика и рассекли его отряд надвое. Воздух гудел от магии, которую Стражи использовали, чтобы отрезать эшранцам путь к отступлению. Пучки ярчайшего света, выпускаемые воинами, принадлежащими к Сизигии Солнца, ослепляли всадников и животных. Земля сотрясалась от действий Стражей из Сизигии Земли.

Но эшранцы подготовились к нападению Стражей, поставив выше по тропе лучников. Кто-то выкрикнул команду на дараджатском, и на преследователей Малика обрушился град стрел.

Один за другим Стражи падали, и в Малике затеплилась надежда, что он все же сможет уйти с этой горы живым. Он не видел вершины с того места, где находился, но благодаря своей магической связи с Кариной чувствовал, что она еще жива. И знание того, что она не погибла и сражается, придавало ему сил в бою.

Один из Стражей снял с плеча арбалет. Другие зиранские воины последовали его примеру. В лучников полетели короткие арбалетные стрелы. Одна из стрел попала в грудь эшранского юноши – почти мальчика, – и он скатился с кручи на тропу прямо перед дензиком Малика.

Зверь попятился, и тут одна из стрел попала ему в заднюю ногу, а вторая в бок. Дензик взвился на дыбы в предсмертной агонии, и Малик вылетел из седла. Оглушенный, он лежал на земле, когда его окружили зиранские воины. Магия теснила ему грудь, но он успокоил ее, чтобы выглядеть маленьким и беспомощным – таким, как всегда.

– Пожалуйста! Не убивайте меня, прошу вас! – всхлипнул он. Глаза воинов вокруг него блестели от боевого азарта – победа досталась им легко. Они жаждали крови, и Малик был ближайшим ее источником.

Он попытался уползти, но командир этого отряда, которого легко было распознать по характерному боевому шлему с рогами и личиной на верхней половине лица, размашисто наступил Малику на руку. Малик закричал от боли.

– Где остальные кекки? – спросил он.

– Я отведу вас к ним! Только не убивайте!

Губы командира искривились в презрительной усмешке.

– Видите, предательство у них в крови! – крикнул он, и воины ему ответили громким хохотом. Капитан пнул Малика в бок.

– Вставай, трус. Покажешь, где прячутся остальные, – и, возможно, я сохраню тебе твою жалкую жизнь.

Малику связали руки и привязали длинной веревкой к лошади капитана. Он не поспевал за ней, спотыкался, но старался не упасть. Воины насмехались над ним и тыкали в него копьями. Собравшиеся вокруг Малика тени кричали в беззвучной ярости, но ничего не могли сделать.

Две стрелы быстро и бесшумно поразили часовых, выставленных у входа в пещеру, поэтому эшранцев некому было предупредить о нападении. Зиранские воины заполнили обширное пространство внутри горы, словно прорвавшая плотину вода. Малик наблюдал за разворачивающейся бойней как бы через стекло – помимо своей воли, он вспоминал о таких же побоищах, которые устраивали зиранцы в прошлом. Он проделал долгий путь из родной долины и взлетел высоко при зиранском дворе, но все вернулось на круги своя. Он снова видит, как его народ убивают, словно скот.

В пещеру вошла еще одна колонна, и живот Малика подвело от тревоги. Сколько их там еще? Неужели они ошиблись в оценке количества противников?

Он снова попытался вытеснить иллюзией заклятие верности, подавляющее Стражей. Заметив, что губы Малика шевелятся, командир ладонью ударил его по лицу.

– Ты глупец, – проворчал он. – Времена меняются. В своем новом царстве Мвале Фарид сделал бы из тебя принца. Ты мог бы иметь все, что пожелаешь. А теперь ты умрешь – и твоя смерть будет такой же бессмысленной, какой была твоя жизнь.

Один из зиранских низших офицеров подбежал к командиру и доложил, что все войско вошло в пещеру. У входа остался лишь небольшой охранный отряд.

– Тут такая штука, – сказал Малик. Его просительный тон исчез, сменившись холодной яростью. – Разве Фарид не сказал вам, что я могу создавать иллюзии?

По всей пещере начали раздаваться удивленные возгласы – эшранцы один за другим исчезали, растворялись в воздухе. Иллюзия исчезала. Малик пронзительно свистнул. Ему ответил свист снаружи пещеры, а затем послышалось пение – это пела Сива. Посредством той же мелодии, которой старуха открывала вход в пещеру, она теперь закрывала ее, навсегда.

Воспользовавшись минутным замешательством зиранцев, Малик вызвал призрачный клинок в свои сомкнутые ладони и ударил им в зазор между частями доспехов командира. Тот упал. Малик разрезал веревки и подхватил щит командира. Бросив на воина последний взгляд, он сказал:

– Я не против нового царства. Но только не с Фаридом во главе. – И затем Малик сделал то, что делал лучше всего на свете.

Он побежал.

– После начала песни у тебя есть минута, прежде чем вход в пещеру полностью закроется, – предупредила его Сива. По ощущениям Малика, к тому времени, когда он добрался до горловины пещеры, половина этой минуты уже прошла. Словно какой-то огромный зверь, гора закрывала унизанную самоцветами пасть. Когда Малик вызвался заманить зиранцев в пещеру, он понимал всю опасность этого предприятия. Добавляя силы его уставшим мышцам, его гнал вперед ужас перед перспективой оказаться запертым здесь до конца жизни.

Стены и потолок туннеля усеивали гигантские аметистовые зубцы, и они приближались, нависая над Маликом, по мере того как отрезки туннеля последовательно схлопывались. Малик едва успел проскочить первый отрезок – за его спиной опустилась пурпурная стена, – затем еще один и еще один.

Впереди увеличивалось в размерах светлое пятно – это приближался выход из пещеры. Он почти добрался, осталось совсем чуть-чуть…

Он почти выбежал из пещеры, как вдруг кто-то схватил его за щиколотку.

– Чертов кекки! – взревел командир зиранцев. Он потащил Малика назад, навстречу смерти, – и тут за Маликом упала последняя аметистовая стена. Малик дернулся, его ногу по-прежнему обхватывала отрезанная по локоть рука капитана. Зиранские воины оказались в ловушке внутри горы.

Малик тупо посмотрел на обрубок. Снаружи эшранцы быстро расправились с немногочисленным охранным отрядом зиранцев, после чего принялись носить камни и ветки и заваливать ими запечатанный магией вход в пещеру. Если зиранцы не поймут, как открыть гору, – а для этого кто-либо из них, владеющий дараджатским, должен был запомнить мелодию и слова спетой Сивой песни, – они никогда не выйдут из пещеры.

Люди вокруг Малика радовались, но Малик стоял молча, ослабевший от пережитого потрясения.

Он не мог поверить, что они победили.

С большим трудом он осознал, что часть плана Карины сработала, – но сердце его уже рвалось на вершину горы. Он почувствовал в воздухе тлетворное дуновение, а магическая связь с Кариной донесла до него ее отчаяние. Времени терять было нельзя. Малик оторвал от ноги отрезанную руку и бросился к озеру, на помощь Карине.

46. Карина

Время как будто замедлилось, когда Ханане вытащила скипетр из брюха Фарида.

Он рухнул на землю, а она поднесла дрожащую окровавленную руку к лицу, как будто не веря в то, что сделала. Карина потрясенно смотрела на нее. Ей казалось, что все это какой-то сон.

Ханане издала гортанный, нечеловеческий крик. От нее во все стороны ударила волна магии. Карину сшибло с ног. Она скатилась по склону и чуть не упала в озеро.

Несколько мгновений назад перед ней была Ханане и был Фарид.

Теперь на земле лежал окровавленный труп, а на месте Ханане ревел страшный зверь. Прорывая гнилую, разлагающуюся плоть, вдоль всего его тела появились многочисленные ноги с копытами. У чудища было тело льва, сверкавшее чешуей, и голова овна с козлиными глазами. Голова была такая огромная, что закрывала солнце. Карина в ужасе смотрела, как нежить, разбрызгивая во все стороны кровь и расшвыривая внутренности, вгрызалась в останки Фарида.

А когда недовольство Великой Матери достигло своего предела, она создала полное ярости чудовище, и где бы оно ни прошло, за ним оставались лишь смерть и опустошение.

Теперь Карина понимала, почему последнее знамение так долго не приходило – Ханане уже была им. Она была чудовищем, которое должно было привести материк к уничтожению, чудовищем, которое не могла остановить ни одна земная сила.

– Н-нет, Ханане, – прошептала Карина. Не слушаясь инстинктов, говоривших ей бежать отсюда как можно дальше, она поползла к зверю, который только что был ее сестрой. – Перестань.

Когда от Фарида ничего не осталось, кроме кровавого пятна на морде чудовища, оно повернуло к Карине свою огромную голову. Карина искала и не могла найти в его глазах хоть какой-то отблеск прежней Ханане.

– Ханане, в-все хорошо. – Она протянула к нежити руку – как укротители делают с крупными зверями, стараясь их успокоить. – Это же я.

Издав леденящий душу рев – как будто умирало в агонии множество живых существ, – чудовище бросилось на Карину.

Кто-то налетел на Карину сбоку, и они оба покатились по земле, избежав таким образом железных клыков нежити.

– Карина! – воскликнул Малик, поднимая ее на ноги. Она чуть не заплакала, увидев его. – Что тут произошло? Где Ханане?

Он все понял по застывшему на ее лице ужасу. Выстроившиеся на берегу Стражи наконец пришли в себя после смерти своего господина. Они взяли нежить в кольцо. По сравнению с громадным чудовищем их оружие казалось игрушечным.

– Арбалеты! – выкрикнул их командир.

– Нет! – крикнула Карина, когда в зверя вонзились десятки стрел.

Рев чудовища сотряс гору. Из его тела вышли и развернулись в воздухе два широких крыла, похожих на крылья летучей мыши. Тяжело взмахнув ими, оно поднялось в воздух. То место, где оно стояло, покрылось плесенью; прежде чистая озерная вода пошла черной пеной. Само существование нежити нарушало законы жизни. Все, чего касалось чудовище, умирало.

– Как его остановить? – прокричала Карина, когда зверь взгромоздился на призрачную колонну и снова заревел.

– Не знаю, – сказал Малик. – Царь Без Лица говорит, что в прошлом Обряд Обновления всегда совершался сразу после Обряда Воскрешения, и нежить не успевала переродиться. Он не знает, как с ней теперь бороться.

Стражи продолжали обстрел, и это разозлило тварь. Она слетела вниз, схватила одного воина за плечо и зашвырнула его за гребень скалы. Тот пролетел по воздуху и скрылся из виду. Небо затянуло алым и черным. Поднималась буря, на которую не могла повлиять даже Карина. Нежить махнула хвостом и разбила призрачную колонну. Малик заслонил Карину и рукой отбил летевший в их сторону осколок.

– Может быть, если мы завершим Обряд Обновления, оно опять превратится в Ханане? – сказала Карина, хотя в глубине души знала, что время для этого ушло. Перед ними последнее знамение, и проведение ритуала потеряло смысл.

Осознание пришло к ним одновременно: чтобы спасти Сонанде от этой твари, нужно убить ее.

Но как убить то, что уже мертво?

Стражи пустили в ход магию и этим только усугубили царящий вокруг хаос. Один из Стражей Сизигии Воды взметнул вверх черную воду озера, и хлынувшая на берег волна чуть не унесла Малика и Карину. Если так пойдет и дальше, то они погибнут не в пасти нежити, а в результате отчаянных попыток Стражей ее победить.

Карина собственной кожей чувствовала каждый обрушивающийся на тварь удар. Возможно, для всех остальных чудовище казалось олицетворением смерти, но ведь оно было ее сестрой. Однако, скорее всего, Ханане и сама захотела бы немедленно умереть, если бы поняла, во что она превратилась.

– Если в чудовище осталось еще хоть что-то от Ханане, – сказала Карина, – я должна попытаться до нее достучаться. Но для этого нужно отвлечь Стражей.

В темных зрачках Малика мелькнул страх, но он кивнул.

– Я этим займусь.

Она потянулась к нему и позволила себе на мгновение полностью раствориться в его объятиях, затем она побежала, быстрее и быстрее, высоко подпрыгнула и поднялась в небо на воздушной волне.

Несмотря на все ужасы, которые Карине пришлось пережить в последний час, ее охватила радость полета. Она поднималась все выше, используя воздушные течения не хуже иной птицы. Вершина горы стала видна ей целиком. Совсем как во сне Малика, – как давно это было, – из-за обряда озеро превратилось в бурлящий котел магической силы. Но царица, душа которой должна была укротить эту магию, еще не была принесена в жертву, и магическая буря усиливалась, втягивая в себя все бо́льшие массы воздуха.

Сверху отряд Стражей казался белым пятном, а Малик – небольшой точкой, быстро движущейся им навстречу. Как бы она хотела сейчас оказаться рядом с ним и встретиться с врагом лицом к лицу! Но это было невозможно – впереди ее ждала схватка с нежитью.

– Ханане! – изо всех сил закричала Карина. Что, если она ошиблась и в этом жутком теле не сохранилось ничего от ее сестры? Ханане не могла бы издавать этих леденящих кровь звуков; она не могла бы, словно тряпичных кукол, подбрасывать воинов в воздух. Что, если ничего не остается, кроме как убить это чудовище?

Карина пением разбудила небо – так эшранцы пением будили гору, – и оно проснулось не в лучшем расположении духа. На нежить сплошной стеной обрушился ливень, который запросто утопил бы менее могущественное существо, но та только отряхнулась. Она издала пронзительный скрежет. В Карину ударила магическая волна, выбила из-под ее ног поддерживавший ее ток воздуха, и она, переворачиваясь в воздухе, полетела вниз.

– Давай, ты справишься, – пробормотала Карина и, как учил ее Каракал, остановила свое падение вертикальным порывом ветра. Нежить раскрыла крылья и взмыла в небо. Словно огромная хищная птица, она погналась за Кариной. Принцесса нырнула вниз и пролетела над головами Стражей, сражавшихся с сотканными Маликом воинами в черных доспехах.

– Малик, помоги! – воскликнула она. Его магия прокатилась по горе, и они будто оказались в ином месте. Вместо серых склонов и зеленых лугов их окружал теперь золотой песок и красные скалы. Они переместились в пустыню Оджубай. Стражи в растерянности озирались по сторонам. Даже Карина, знавшая, что это всего лишь иллюзия, поразилась тому, насколько реальным казался новый ландшафт.

Она бросила в нежить плотный ломоть ветра, и та уклонилась. Чудовище приземлилось на скалу с плоским верхом, и камень под ее ногами немедленно осыпался – иллюзия разрушалась от его прикосновения.

Магия Малика создавала мир, а нежить губила его – созидающая сила против силы разрушающей. Мимо Карины просвистело облако острых градин и вонзилось чудовищу в бок. Оно взревело от боли. Кто-то прижался спиной к спине Карины.

– Сколько раз зарекался вмешиваться в царские дела! – крикнул Каракал. Спина к спине, двое завенджи Знака Ветра создали вокруг себя пузырь из плотного воздуха. Тварь принялась рвать преграду окровавленными когтями. С каждым ее ударом защита слабела.

– Помоги Малику! – крикнула Карина. Бывший Страж кивнул и полетел к кипевшей внизу битве. Карина снова осталась одна против чудовища.

Пространство вокруг них вновь переменилось. Теперь они оказались в джунглях Арквази. Карина и нежить в смертельной игре в кошки-мыши петляли между гигантскими деревьями. Карина швырнула за спину порыв ветра – и этим порывом вдруг подняло с земли бревно. Оно взлетело и ударило прямо в нежить. Каким-то образом Малик сумел придать иллюзии весомость твердой материи. Карина улыбнулась: это новое свойство иллюзии пригодится в битве.

Она превратила джунгли в оружие. С помощью магии она поднимала лес в воздух и бросала в нежить одно дерево за другим. Внизу черные воины Малика сражались оружием из камня, огня и света, оттесняя Стражей от Карины и нежити. В середине их отряда, прикрывшись щитом от копий и стрел, Малик плел и плел каждое действие черных воинов и само поле битвы. Взгляд Карины задержался на нем слишком надолго, и она не успела уклониться от быстрой атаки нежити. Та задела когтем передней лапы ее лицо.

Щека вспыхнула от дикой боли. Потеряв необходимую для полета сосредоточенность, Карина стала падать на землю. Пейзаж вновь изменился: деревья исчезли, под ней расстилалась бесконечная саванна. Ветер прокатывался по длинной, густой зеленой траве. Мимо, крича и взрывая копытами землю, промчалось огромное стадо гну и других животных. Нежить оказалась на их пути и потеряла Карину из виду. Это дало принцессе возможность снова подняться в воздух. Она отерла кровь с лица. Карина подумала о том, сколько еще смогут продержаться Малик и она сама.

Пришло время решающего удара.

Всю жизнь Карина искала и находила способы – с каждым годом становившиеся все более деструктивными – ограничивать проявления существующего внутри нее источника почти бесконечной энергии, потому что эти проявления приносили и ей, и ее близким только страдания. Но здесь, на краю света, наконец отыскалось создание, для победы над которым требуется задействовать все ее силы. Здесь ей больше не нужно сдерживать себя.

В это мгновение молния стала ей другом. Инструментом, на котором Карина искусно играла. Она метала в чудовище разряд за разрядом, наслаждаясь чистой, подвластной только ей мощью и не стесняясь превращать в яркие вспышки свой гнев.

Но, несмотря на свои размеры, нежить двигалась очень быстро и каким-то образом предугадывала, куда придется следующий разряд. Она металась между молниями со скоростью леопарда. Карина поднялась выше собравшихся над полем сражения облаков. Воздух здесь был так разрежен, что дышать им мог только завенджи Сизигии Ветра. Нежить последовала за ней. Достигнув нужной высоты, Карина собралась с силами и вызвала молнию настолько мощную, что она, по расчетам Карины, могла бы уничтожить преследующее ее чудовище.

Небо осветилось ярчайшим белым светом. Нежить отпрянула, и Карина впервые увидела то, что прежде не замечала в горячке битвы, – с морды чудовища, полные страха и одиночества, на нее смотрели глаза сестры.

В воздухе застыли многие тысячи переливающихся дождевых капель – Карина остановила молнию прямо над головой нежити. На нее нахлынули воспоминания о последнем дне настоящей, первой, жизни Ханане. В тот день Карина тоже вызвала молнию. В тот день из-за сверхъестественных способностей Карины ее сестра потеряла жизнь – потеряла, еще толком ее не начав.

Она не станет убивать Ханане во второй раз.

Карина отклонила молнию в сторону, и та вонзилась в землю где-то далеко под ними.

В то же мгновение дождевые капли сорвались вниз. Пошел дождь. Нежить бросилась в атаку, но теперь Карина видела, что внутри ужасного обличья бьется сердце ее сестры, и не могла больше сражаться.

– Ханане! – крикнула она, и нежить проскрежетала в ответ. Она была такой большой, что один хороший удар ее когтей мог разодрать Карину надвое, – но принцесса знала, что где-то внутри этого огромного зверя прячется ее сестра. Должен существовать какой-то способ до нее добраться.

– Ханане! – снова крикнула она, уворачиваясь от когтей нежити. – Ты меня слышишь? Ханане!

Чудовище схватило ее поперек тела. Перед глазами Карины заплясали звезды, из легких с шумом вырвался воздух.

– Прости меня, – сдавленно проговорила она. – Ты пыталась сказать мне, что Фарид с тобой делает, но я не слушала! Я понимаю, тебе очень тяжело!

Карина высвободилась из внезапно ослабевшей хватки нежити, но не отлетела подальше, а застыла в воздухе прямо перед мордой зверя.

– Я знаю, что, когда больно и страшно, хочется рушить все вокруг. Но такое поведение совсем на тебя не похоже.

Взмахивая огромными крыльями, нежить висела перед Кариной, полностью открыв уязвимое для удара брюхо. Настал идеальный момент для решающего удара. Пора повергнуть страшного врага, какого до Карины не встречала ни одна царица Алахари. Если она это сделает, грядущие поколения жителей Сонанде будут прославлять ее в песнях, и никто и никогда не усомнится в том, что она по праву называет себя царицей.

Но Карина не нанесла удара. Она взяла страшную морду зверя в руки.

– Ты старшая дочь Сарахели Алахари и Джибраила Бельгуари. Ты любишь ходить босиком и терпеть не можешь инжир. Ты всегда расстраиваешься, если проигрываешь спор, даже самый незначительный. Тебе сделали очень больно – и я, и мама с папой. Всем нам следовало быть внимательнее к тебе. Ты можешь злиться сколько угодно – лишь бы гнев излечил все твои обиды. – Карина поцеловала зверя в нос. – Прости. Я люблю тебя. Вернись ко мне.

По туловищу нежити прокатился грозный рык, вдруг сменившийся совсем человеческими всхлипываниями. Карина провела ладонью по носу чудовища – так Малик успокаивал ее, когда она умирала от чумы.

– Прости, – проговорила она. – Прости, прости, прости.

Снова возникла волна магической силы, но на этот раз она была направлена к нежити, внутрь нее. Карина прикрыла глаза руками от яркой вспышки. Спустя мгновение она уже летела к земле, кувыркаясь в воздухе.

И Ханане падала рядом с ней.

– Карина! – всхлипывала принцесса. В глазах у нее рождались слезы и улетали вверх. Сестры стремительно неслись к земле. – Карина!

Карина вскрикнула от радости и перевернулась в воздухе так, чтобы оказаться лицом к лицу с Ханане. Она схватила сестру за руки. Ее слезы – и сопли, если уж на то пошло – тоже летели вверх. Вызвав восходящее течение воздуха, Карина замедлила их падение. Теперь они медленно опускались к земле, описывая широкую спираль.

– Я здесь, я здесь, – говорила Карина. Ханане снова и снова, словно молитву, повторяла ее имя. – Теперь я всегда буду здесь.

Где-то далеко внизу Малик вел сражение со Стражами. Великая Мать по-прежнему гневалась, и с этим что-то нужно было делать. Сонанде претерпел такие разрушения, что потребуются десятилетия – а может, и столетия – на его восстановление. Но сейчас, где-то между небом и землей, Карина обнимала свою сестру, и все было так, как должно было быть.

47. Малик

Ручеек река поток ручеек река поток половодье паводок межень рыба водоросли камни берег ручеек река поток ручеек река поток половодье паводок межень ручеек река поток течь течь течь течь наполняться и спадать бежать катиться струиться без остановки без конца.

Малик был Гоньямой-рекой, текущей вперед в бесконечном цикле полноводья и засухи. Его мысли не были мыслями, потому что мысли свойственны простым существам вроде людей. Что за нужда ему была в мыслях, если он существовал целые эпохи, вздуваясь и опадая, меняя русло и прогрызая себе дорогу в камне? Он был чистым движением и мощью, он был бесконечностью, он был течением.

Впервые магия Царя Без Лица не противодействовала магии Малика, а сплелась с ней. Поддерживая друг друга, они противостояли ожесточенным атакам Стражей. Усилив свои магические возможности силой обосуме, Малик соткал обладавших вещественностью черных воинов. Их оружие резало плоть и кость, как настоящее. Он управлял воинами с помощью воображения и изменял поле битвы по своему усмотрению, отвлекая внимание врагов. В это время высоко в небе, словно две звезды, Карина и Ханане сошлись в схватке.

Малику казалось, что он спал всю свою жизнь и по-настоящему проснулся только сейчас, когда магией менял мир по своему разумению. Теперь он понимал, почему его предки-фараоны завоевали Сонанде от берега до берега: когда ты испробовал вкус абсолютной власти, даже малую толику ее отдать немыслимо. Малик никогда не чувствовал себя более живым, чем сейчас в безумстве битвы, крови и огня.

Тени исступленно носились вокруг. В Малика вливалась их энергия, столетия неутоленного гнева. Появление нежити ослабило границу между мирами, и ничто теперь не мешало теням делать Малика орудием своей мести.

А затем Карина уничтожила чудовище.

Малик почувствовал, что это произошло. Ему показалось, будто сама ткань вселенной разорвалась вслед за существом, которое не должно было появиться в этом мире.

Он видел, как Карина и ее сестра опустились – почти упали – на выступ скалы у края озера. Обе были потрясены тем, что только что произошло, и не замечали, что в их сторону, прихрамывая, побежал Иссам. В руках его наливалось пламя, в глазах стояло отчаяние. Заклятие Стражей гнало его вперед, хотя ни Карина, ни нежить больше не представляли собой угрозы.

Малик, нет! – воскликнул Идир, почувствовав, что он собирается сделать. Но Царь Без Лица не мог удержать Малика на пути к пику объединения их магических сил. В это короткое мгновение Малик контролировал всю сеть нкра, и он крепко ухватил заклятие, связывавшее воедино всех Стражей в Сонанде. Вначале он хотел приказать Иссаму оставить Карину в покое, но вдруг понял, что жизни Стражей находятся в его руке и он может одним движением уничтожить эту вечную угрозу для Эшры.

В конце концов, они не были невинными ягнятами: Стражи убивали и мучили его народ на протяжении многих поколений. Он мог заставить их направить оружие друг против друга. Он мог заставить их броситься вниз с ближайшей скалы. И он не почувствует ни капли раскаяния – ведь любой из них убил бы его не раздумывая.

У них нет выбора, – прозвучал тихий голос в его голове, едва слышный на фоне гула магии. – У Стражей никогда не было выбора. В отличие от тебя.

Это не имело никакого значения. Малик крепче сжал нить нкра, наслаждаясь болью, пронзившей Иссама и всех остальных Стражей.

Но…

Но…

Малик многого не знал. Он не знал, почему солнце восходит на востоке и заходит на западе. Он не знал, почему из всех миллионов девушек Сонанде он полюбил ту, с которой они должны были стать непримиримыми врагами. Не знал, почему его разум похож на поле битвы, а не на убежище.

Но в глубине души – своей разбитой, изодранной души – он понимал, что собирается совершить несправедливость. Ему хотелось уничтожить Стражей, но это было бы несправедливо. Если он это сделает, то никогда себя не простит.

Однако волна их с Идиром объединенной магии поднялась слишком высоко. Малик уже не мог ее укротить. Это было сложнее, чем укротить собственный разум. Внутри него вздымалось цунами магии, а в его распоряжении не было дамбы, способной его остановить.

Малик не мог сдержать гигантский поток хлынувшей из него разрушительной магии. Но он мог преобразить его во что-то новое, во что-то благое.

И тогда, завладев вниманием всех Стражей в Сонанде, он рассказал им историю.

Он рассказал Стражам историю о свободе, о том, как рвутся цепи – и те, что на руках, и те, что в голове. Историю о мире, который не боялся магии, не подчинял ее, но жил рядом с ней, как люди живут рядом с океаном, под куполом неба, как они сосуществуют с природными силами.

Под давлением магии Малика разрушилось заклятие, заставлявшее Стражей быть послушными орудиями чужой воли. Многие из них впервые с самого рождения обрели власть над собственным разумом, и это чувство было для них таким новым и таким чудесным, что они заплакали. Иссам упал на колени. Пламя в его ладонях погасло, он с ужасом посмотрел на свои руки.

Тени взвыли от разочарования и гнева. Их слышимые только для Малика яростные крики терзали его уши. Но он не поддавался и направлял их злобу в благое русло, усиливая свое дарующее свободу воздействие на Стражей. Он молился богам, прося у них лучшего мира для всех.

Когда он освободил последнего воина, гнев его предков достиг такой силы, что он почувствовал горечь на языке. Они вопили: «Предатель!» Они вопили: «Мы тебя презираем!» Однако ему показалось – он мог бы поклясться, что это так, – что на мгновение в их толпе появилась Кхену и одобрительно ему улыбнулась.

Теперь все его внимание переключилось на Карину, которая бежала к нему с раскрытыми руками. Он бросился ей навстречу, подумав, что, если бы они были сейчас одни, он нашел бы в себе мужество сказать ей правду, зревшую в нем очень долго – гораздо дольше, чем он это осознавал.

Правду о том, что он любит ее – любит во всех проявлениях. Может быть, это немного, но это все, что у него есть. Он любит ее злость, любит ее резкость, любит, как она выкрикивает его имя, как бежит к нему со всех ног и глядит только на него.

Малик хотел ей все это сказать, но такой возможности не представилось – зашипев, догорели остатки его магии. Колени его подогнулись, он покатился по крутому склону и упал в озеро. Темные волны сомкнулись над его головой.

48. Карина и Малик

Сразу после этого одна за другой произошли три вещи.

Первая: Малик стал быстро тонуть. Озерная вода как будто только и ждала этого момента, чтобы затянуть его в глубину.

Вторая: как только Малик скрылся под водой, Карина прыгнула за ним – без страха и сомнений. Не задумалась о том, что, возможно, вселенная только выиграет от того, что в ней станет одним улраджи меньше. Карина лишь горела решимостью спасти юношу, которого любила. Озеро поглотило ее так же жадно, как и его.

Третья: неведомо как попавшее сюда создание подбежало к берегу и всмотрелось в черную воду. Странно, что оно вообще здесь появилось – гиены обычно не заходят так далеко на запад, – но никто на вершине горы этому не удивился, поскольку никто ее не видел.

Никто ее не видел, однако все услышали ее смех, когда Гиена запрокинула голову к небесам и разразилась им, в то время как Малик и Карина тонули, приближаясь к сердцевине мира.

Они погружались в темную воду – вниз, перемещаясь в то место, которое мало кто видел и о котором мало кто знал. Для Малика, верившего в богов и Великую Мать, это было как прикоснуться к божественному. Для Карины, которая ни во что такое не верила, это было как укрыться одеялом после долгого дня – ты устал, но тебе тепло и хорошо.

Это было похоже на любовь и все чудесные вещи, которые приходят вместе с этим чувством.

Сердцевина мира встретила их с радостью и смущением – ведь время для Обряда Обновления давно прошло, и даже если бы это было не так, здесь собралось уже слишком много душ.

От Малика отделилось еще одно существо. Из-за этого их падение замедлилось. И в конце концов они повисли посреди одновременно созидаемого и сокрушаемого мира.

– Время еще не пришло, – сказал Идир, и сердцевина мира загудела, одобряя этот акт истинного самопожертвования. – Для вас двоих время еще не пришло.

Малик и Карина, оказавшись между жизнью и смертью, не могли помешать Царю Без Лица вытолкнуть их вверх, в мир живых, как не могли помешать и магии забрать то, что осталось от духа Царя Без Лица, для составления нового соглашения между мирами – но не о воскрешении или обновлении, а какого-то совершенно иного.

49. Карина

Когда Карина пришла в себя, небо над ее головой сияло синевой. Ее воспоминания о том, что произошло после их с Ханане падения на землю, были похожи на изнанку большого гобелена – их казалось невозможно осмыслить, пока не посмотришь на лицевую сторону.

Она смутно помнила, как обрушила на нежить гнев небес, как потом, не в силах больше сражаться, смогла достучаться до Ханане, и та вернула себе человеческий образ. Помнила, как, с огнем в ладонях и отчаянием в глазах, к ним бежал Иссам – а затем вдруг он и остальные Стражи вдруг замерли, словно изваяния.

И она помнила, как похолодело у нее в груди, когда Малик упал в озеро. Ей даже не пришлось выбирать, прыгнуть за ним или нет: они через столько прошли вместе, что, Карина сейчас поняла это, она при любых обстоятельствах бросилась бы его спасать, как и он ее.

А потом все как-то… расплылось. Карина подозревала, что, даже если она потратит всю оставшуюся жизнь на то, чтобы вспомнить, что она испытала в сердцевине мира, у нее ничего не получится. Возможно, это к лучшему. Некоторые истины, рожденные во мраке, должны там и остаться.

Сейчас значение имело только то, что она по-прежнему жива и что мир тоже жив, – учиненные нежитью разрушения не вышли за пределы этой горной вершины. И рядом с ней, согнувшись на черном камне, лежал Малик – ее великолепный, щедрый, скромный Малик.

Но он лежал слишком тихо. Не шевелился.

Сердце застучало у Карины в ушах. Она перевернула Малика на спину.

– Малик? – Она потрясла его за плечо. – Нет, нет, ты же не мог… Малик! Нет!

Она снова и снова звала его по имени, надавливала ему на грудь, целовала в лицо – но Малик не приходил в сознание. Зрение Карины затуманилось от слез, она трясла и трясла его, потому что ведь это невозможно, они пережили конец света не для того, чтобы он сейчас умер.

А затем она ясно ощутила, как его сердце стукнуло в последний раз. Оно не выдержало тяжести магической мощи Царя Без Лица. Связь между ними разорвалась.

Карина почувствовала, как он умер.

В сердце Карины вошли боль и горе и пропитали его насквозь. Она перестала соображать. Ханане попыталась оттащить ее от трупа Малика, но Карина ее оттолкнула – она его не оставит, она не может его оставить.

С животным криком Карина обеими руками ударила Малика по груди.

С ее ладоней сорвалась чистая энергия и разлилась по его мертвому телу. Она в ужасе отпрянула. Перед ее внутренним взором пронеслись образы сгоревших, обугленных людей. Но Малик забился в судорогах. Одна судорога, вторая, третья. Его глаза открылись, он шумно вздохнул.

– Я… что… Карина? – пробормотал он и посмотрел на нее. Его глаза были… карими. Они потеряли тот чернильно-черный цвет, который так любила Карина, и приобрели теплый, насыщенный коричневый оттенок освещенной солнцем древесной коры.

Испустив сдавленный крик, Карина бросилась ему на грудь. Он скривился от боли, но обхватил ее одной рукой и прижался лицом к ее шее. Он что-то прошептал, но она не расслышала и с неохотой оторвалась от него. По щекам у нее текли слезы.

– Что? – шмыгнув носом, спросила она.

– У тебя волосы… почернели.

Он взял одну ее вьющуюся прядь и показал Карине. Ее волосы потеряли серебряный оттенок, характерный для всех Алахари, и стали самыми обыкновенными – черными, блестящими. Возможно, раньше Карину это расстроило бы, но сейчас ей было все равно. Она забрала прядь из пальцев Малика и прижала их к губам, наслаждаясь его смущенным видом. Ей хотелось расцеловать его с ног до головы – и наплевать, если это увидит весь Сонанде.

От мыслей о поцелуях и о том, куда они могут завести, Карину отвлек удивленный возглас.

Все на вершине горы с изумлением глазели на парящую в небе стаю неведомых существ. Они различались по размеру и форме – среди них были небольшие бонсамы и крупные упыри, ифриты и шетани. В небе летали и твари, которым Карина не смогла подобрать название. Малик посмотрел вверх и увидел, как новые существа опасливо заглядывают в наш мир через трещины в небе, пробитые ударами когтей нежити.

– Ты видишь темный народец? – прошептал он. Карина молча кивнула – она была так поражена, что не могла вымолвить ни слова.

– Разрыв в пелене между мирами, созданный Обрядом Воскрешения, затянулся, – прошептала Ханане. Она смотрела куда-то вдаль – в ней еще обращалась сила, соединявшая ее с нежитью. – Нет, скорее, это сама пелена исчезла. Теперь наш мир и мир духов ничто не разделяет.

Темный народец и люди снова оказались на одном и том же плане бытия – как это было, когда Великая Мать только создала этот мир. Карина, Малик и Ханане переглянулись, и Малик первым задал вопрос, который был на уме у всех:

– Что будем делать?

Карина понятия не имела, но была уверена, что они что-нибудь придумают.

Как оказалось, духи, появившиеся из другого мира, пугают обычных людей. Следующая неделя в жизни Карины оказалась полна страшного хаоса, и принцесса старалась удержать своих людей от действий, которые привели бы к полной анархии. Слияние человеческого мира и мира духов потрясло людей, и Карина с Ханане чувствовали, что их обязанность – смягчить этот удар.

Они обосновались в Обуре и оттуда наводили порядок в эшранских и зиранских поселениях. Кроме того, им необходимо было заново утвердить границы земель и как можно скорее удалить с территории Эшры зиранское войско.

Многие зиранцы испугались новой реальности не меньше эшранцев, а то и больше. И это стоило отметить: необоснованность превосходства ее народа над народом Малика стала очевидна, когда все они в конце концов оказались просто людьми – неприятно, но вполне предсказуемо.

Сестры с энтузиазмом окунулись в работу: Ханане в роли решительной правительницы, а Карина – ее верной помощницы, как это и было предначертано им с рождения. Малик помогал им выяснять, какие существа из мира духов были доброжелательными, а какие слишком злобными, чтобы оставлять их без присмотра. Один раз ему даже пришлось высказаться на встрече вождей воюющих племен, где они договорились о временном перемирии, чтобы каждая из сторон могла спокойно оценить ситуацию. До достижения настоящего мира в этом углу Сонанде было еще далеко, но начало было положено.

Несмотря на всеобщий хаос и неразбериху, эти дни стали самыми счастливыми в жизни Карины.

Но принцессы не могли оставаться в Эшре вечно, и скоро для Карины и Ханане настало время возвратиться в Зиран. Однажды вечером они валялись на большой груде подушек – ноги Карины на коленях Ханане, – игнорируя груду свитков и бумаг, лежащих рядом, и кормя друг друга дольками апельсина.

– А что произошло с сыном пекаря, Рашидом? – спросила Ханане.

– Вступил в войско, – ответила Карина. – Ты бы его не узнала.

– Вот это да, маленький Рашид – воин! Кто бы мог подумать. – Карина с легкостью поймала ртом апельсиновую дольку, которую бросила Ханане. – Хорошо, а как поживает наша учительница математики, как же ее звали?..

– Шейма? Несколько лет назад вступила в брак, но ее жена убежала со странствующей актрисой, забрав детей. При дворе несколько месяцев только это и обсуждали.

Ханане покачала головой.

– За десять лет так много всего изменилось.

– Скоро мы будем дома. И ты положишь начало новым переменам в Ксар-Алахари.

Впервые мысль о возвращении в Зиран не вызвала в Карине ужаса, к чему она привыкла за время своих скитаний. Иссам, Ифе и Каракал согласились присоединиться к их двору. Скоро дворец вновь наполнится смехом и радостью. Карине так нравилось думать об этом, что она притворилась, будто не заметила сомнения в глазах Ханане, когда та тихо ответила:

– Да. Скоро мы будем дома.

Обратив взор внутрь себя, она прижала руку к груди и прошептала едва слышно:

– Расскажи мне о нем. Расскажи о Тунде.

И несмотря на то, что горло Карины сжималось всякий раз, когда она вспоминала о Тунде, она рассказала сестре, каким замечательным человеком был тот, чье сердце она носила. После этого они долго лежали на подушках обнявшись – совсем как в детстве.

Когда Ханане легким касанием разбудила Карину, было уже за полночь.

– Давай пройдемся, – сказала старшая сестра, и Карина сонно согласилась.

Темный народец любил появляться по ночам. Собравшиеся в самых неосвещенных местах существа настороженно провожали глазами сестер, когда те выбрались из своей палатки и пошли по улице медленно восстанавливаемого Обура. Хотя ноги у Ханане были значительно длиннее, чем у Карины, она шла так медленно, что младшая принцесса сдерживала шаг, чтобы ее сестра не отставала.

– Можешь кое-что для меня сделать? – спросила Ханане, когда они завернули за угол, – как же тихо прозвучал ее голос.

– Все, что угодно.

– Можешь сделать так, чтобы сейчас пошел снег? Я его никогда в жизни не видела.

Карина взмахнула рукой, и на них косо полетели крупные хлопья снега. Ханане засмеялась, когда они коснулись ее ресниц. Одна снежинка села ей на лоб и никак не желала упасть. Глядя на эту отчаянную, отказывающуюся кануть в небытие снежинку, Карина чуть не заплакала.

– Когда приедем домой, я буду творить снегопад каждый день, ну и пусть что кругом пустыня, – пообещала она. Она пообещала бы что угодно, лишь бы из глаз Ханане исчезла эта щемящая тоска. – А океан! Мы ведь никогда не видели океан! Мы еще так много где не были и так много всего не видели!

Веки Ханане затрепетали и закрылись. Она с усилием распахнула их.

– Океан… может, в другой раз…

Карина начала всхлипывать.

– Не бросай меня. Пожалуйста. Я не смогу снова остаться одна.

– Ох, птенчик. Мертвое, что умерло, мертво, – сказала Ханане. – В этом мире нет для меня места, больше нет.

– Если ты про нежить, мы придумаем, как ее сдержать…

– Ты возвращаешься домой, Карина. Позволь и мне отправиться домой. – Ханане посмотрела вперед, на что-то, чего Карина не видела. – Но не прямо сейчас. Пойдем.

Карина вытерла слезы и взяла Ханане за руку. Так, держась за руки, шли они через метель, слезы и магию – и шли, и шли, и увидели впереди огромную реку, сверкающую, словно жидкий свет звезд. На берегу сверкающей реки стояли их родители в белоснежных одеждах. Они звали Ханане пойти с ними.

Ханане поцеловала Карину в лоб.

– До встречи, – пообещала она.

– До встречи.

Карина осталась, а ее семья уходила в испещренную звездами ночь.

50. Малик

Малик не стал спрашивать, что случилось с Ханане. Когда Карина утром пришла в маленькую хижину, где он жил с матерью и бабушкой, ему хватило одного взгляда, чтобы все понять.

Целую неделю Карина ничего не ела. Не разговаривала. Не обращая внимания на сплетников, они стали спать в одной постели. Несколько дней они только и делали, что спали, – вернее, спал Малик. Карина просто смотрела перед собой невидящим взглядом. Каждый вечер Малик рассказывал ей сказки, а потом они сидели, обнявшись. Ее друзья каждый день приходили ее навестить. Проходили дни, но ее боль не утихала.

Но однажды вечером, когда Малик возвращался домой, он увидел, что Карина, до пояса высунувшись из окна, пытается освободить птицу, запутавшуюся в ветвях гибискуса. Это была пустельга – одно ее крыло застряло в узкой развилке. Через несколько минут стараний Карина наконец освободила птицу, и та вместо благодарности сильно клюнула ее в щеку. Карина проводила пустельгу взглядом – в полете к ней присоединились еще две птицы – и не то всхлипнула, не то усмехнулась.

– Ладно, твоя взяла! – воскликнула она и расплакалась впервые с той ночи, как Ханане возвратилась в Чертог со многими звездами.

После этого Карине с каждым днем становилось только лучше. Она вернулась к работе по восстановлению отношений между зиранцами и эшранцами, и Малик ей помогал. Казалось, эти прекрасные дни будут длиться вечно, но…

– Завтра в Зиран отбывает торговый караван, и я собираюсь поехать с ним, – сказала она за чашкой вареного риса, из которой они ели вдвоем. – Если захочешь поехать со мной, в нем есть место и для тебя.

Карина сказала это как бы между делом, но Малик уже слишком хорошо ее знал, чтобы не услышать напряжения в ее отстраненном тоне. Позволить ему стать частью ее двора, семьи – в этом был большой риск, и Малика тронула ее готовность на него пойти. Он представил, что они родились в другом мире, где он простой крестьянин, а она простой музыкант и у них нет дела важнее, чем заботиться друг о друге. Насколько же все было бы проще.

Однако, как бы ни были сложны и тяжелы их истории, они привели их к настоящему моменту. И воображаемые Карина и Малик гасли перед их надломненными реальными личностями.

– Мой старый дом – в часе ходьбы отсюда, – сказал он. – Не хочешь на него взглянуть?

Она согласилась.

Держась за руки, они прошли по разрушенным и заваленным камнями улицам Обура. Малик каждый день принимал участие в восстановлении города, но ни разу не ощутил в себе достаточно сил для того, чтобы прийти сюда. Теперь же, вместе с Кариной, он был готов вернуться.

Она молча слушала, как он рассказывал, кто жил или что находилось в том или ином полуразрушенном строении. В небе ярко светила луна, и они легко, без фонаря, различали ведущую вверх по склону старую тропу. Через какое-то время они оказались возле дома Малика.

Или того, что от него осталось. Стены еще держались, но все внутри было полностью разрушено – не природными силами, как остальной Обур, но человеческими руками. В доме стояла тишина, как на кладбище.

– Сейчас он выглядит даже лучше, чем я его запомнил, – задумчиво сказал Малик. – Война племен тогда была в самом разгаре, а наш дом находится как раз на спорной территории. Вот нам и досталось. Может быть, стоило его отстроить заново… но нам казалось проще и безопаснее уйти.

Карина сжала его ладонь.

– Мне жаль, – прошептала она.

Он сжал ее ладонь в ответ.

– Я хочу показать тебе кое-что еще.

Они обошли дом и попали в лимонную рощу. Несколько деревьев пережили все бедствия и сейчас были усыпаны тяжелыми плодами. Малик остановился у дерева с несколькими горизонтальными зарубками на стволе – самая высокая находилась как раз на высоте его роста.

– В Эшре есть традиция. Когда у нас рождается ребенок, семья сажает дерево, которое растет вместе с ним. Человек живет, а потом умирает, и если его душа захочет посетить мир живых, она возвращается к этому дереву. Вот это дерево – мое.

Это было то самое лимонное дерево, к которому Малик когда-то привязал Царя Без Лица. Естественно, он не скучал по Идиру, но все же никак не мог привыкнуть к тому, что его разум целиком принадлежит ему. Его мысли часто вращались вокруг пустоты, которую раньше занимал обосуме, – так ребенок постоянно ощупывает языком лунку, оставшуюся от выпавшего зуба.

Карина прижала ладонь к коре дерева. И с благоговением огляделась вокруг.

– Значит, каждое из этих деревьев…

– …это мой родственник. – По оценке Карины, роща насчитывала не меньше сотни деревьев, некоторые из них – как дерево Малика – были молодые, другие – очень и очень старые. – Мы живем здесь с очень давних времен. Мы уже были здесь, когда сюда попал ребенок Кхену. Мне все равно, что там происходило в прошлом и во что меня заставлял верить Фарид. Мои семья и наследие – это, а не фараоны.

Удивительно было думать о том, как цепь из множества событий привела его и Карину в это место и это время. В них смешалась кровь тысячи семейств, рабство Кхену, предательство и искупление Баии – и вот, все оканчивается тем, что юноша и девушка стоят у лимонного дерева.

Малик сел на землю, прислонившись спиной к стволу. Карина устроилась рядом.

– Я должен перед тобой извиниться. И объяснить… все.

И он рассказал ей обо всем, что произошло с того дня, как он с сестрами пришел в Зиран. Он ничего не утаил, даже того, что сотворил с Деделе. Когда он замолчал, в воздухе повисла тишина. Пальцы Карины нашли шрам, оставшийся после того, как он ударил ее призрачным клинком. Затем она дотронулась до такого же шрама на его груди – появившегося тогда, когда он пытался убить Идира, который захватил его тело.

В животе Малика зашевелился старый, привычный страх. Правда наконец открылась во всей ее страшной полноте. Теперь шаг за Кариной.

Она взяла его лицо в ладони, и его нос вновь наполнился запахом дождя. Она поцеловала его, и Малик всхлипнул – впервые в жизни кто-то увидел его настоящего и не отвернулся. Его чресла охватило жаркое желание – такое же, как тогда, во сне, – но прежде, чем повиноваться ему, он должен был сказать еще одну вещь.

– Я хотел бы поехать с тобой больше всего на свете. – Он посмотрел на два ближайшие к ним дерева: дерево Лейлы – повыше и дерево Нади – оно пока было поменьше, но явно намеревалось скоро сравняться с двумя рядом. – Но я пока не могу.

Карина с пониманием взглянула на него.

– Твои сестры.

Он кивнул.

– Я их подвел. Я предал их доверие и теперь не знаю, где они. Я должен их найти и попытаться все исправить.

Он обещал маме и нане, что их семья вновь воссоединится. Без сестер он в Обур не вернется.

Малик понимал, что если уедет сейчас с Кариной, то попадет в ту же колею, в какую он угодил в отношениях с Фаридом: он полностью подчинит свои интересы интересам другого человека и потеряет себя. Он оставил далеко в прошлом испуганного мальчика, который лазил по этим деревьям и молился богам о том, чтобы его не сожрал его собственный ум. Но чтобы он мог встать рядом с Кариной, ему надо уйти от него еще дальше.

Малик не сказал того, что принцесса и так знала: в Сонанде миллион мест, где могут спрятаться две девочки, не желающие быть найденными. Пройдут в лучшем случае месяцы, а вероятнее всего – годы, прежде чем Малик их отыщет.

Но как однажды сказал Идир, Малик будет продвигаться к цели шаг за шагом, и назначенный ему путь будет сам ложиться к его ногам.

– Как-то ты спросила меня, чего я хочу в жизни. Я тогда не смог ответить, но теперь могу. Я понял это после того, как освободился от влияния Фарида. – Малик еще никогда не озвучивал эти мысли, даже перед самим собой. – Когда я отыщу сестер и вернусь в Эшру, хочу построить здесь учебное заведение, которое было бы не хуже университета в Зиране. Чтобы Надя и другие дети получили перспективы, которых у моего народа раньше никогда не было. И я хочу преподавать в этой школе. Я понимаю, что, учитывая мое происхождение, это звучит смешно, но…

– Это не смешно. Это замечательно. – У Карины зажглись глаза, когда она представила, как мечта Малика претворяется в жизнь. – Я помогу тебе всем, чем смогу. Но я знаю, что ты точно справишься и без моей помощи.

В груди Малика разлилось такое тепло, какое он не ощущал даже при мощном потоке магии: у него появилась цель в жизни – цель, которую он выбрал сам, без всякого влияния извне. Благодаря ей стрелка его жизни наконец-то поворачивалась в правильном направлении. Он чувствовал это всем своим существом. Он сжал руку Карины, и она сжала его руку в ответ.

Он видел по ее глазам: она начала по-настоящему осознавать, что он с ней не поедет. Она кивнула и слабо улыбнулась, борясь со слезами. В ее черных – теперь черных – волосах запутался упавший с дерева лист. Малик снял его и ласково дотронулся большим пальцем до ее виска. Она вздрогнула. Их магическая связь разорвалась в тот момент, когда он умер, но все в нем откликнулось на это содрогание.

Медленно, очень медленно он провел пальцем по ее лицу, задержав его на ее нижней губе. Вечерний горный воздух дышал прохладой, но Малику стало жарко. Другую ладонь он приложил к ее щеке. Они были так близко друг к другу, что он чувствовал ее дыхание на своем лице.

И перед тем, как их губы соприкоснулись, Малик вдруг скосил глаза и высунул язык. От неожиданности Карина рассмеялась, и вот тогда-то Малик ее поцеловал.

Это был не первый их поцелуй, но первый – без какой-либо недосказанности с ее или с его стороны. Просто Малик и Карина – и поцелуй, сначала нежный, но потом все более страстный. Она потянула его к себе, удобно опираясь спиной о ствол дерева. Ее пальцы зарылись в его волосы.

Скованность Малика постепенно исчезала, руки обретали уверенность. Он поцеловал ее в шею, залез пальцами под ее широкий пояс. Она издала легкий стон, от которого по хребту Малика прошла волна жара.

А потом она чересчур сильно прижала его левую руку, и он зашипел от боли. Карина отстранилась и с тревогой взглянула на него.

– Я сделала тебе больно? – немного задыхаясь, спросила она. Он покачал головой. Поколебавшись, он закатал рукав, показав многочисленные шрамы на предплечье – в основном старые, но некоторые все же еще саднящие.

– На самом деле ничего страшного, это только выглядит плохо, – успокаивающе сказал Малик. Карина легко провела пальцами по шрамам, стараясь избегать недавних. Затем осторожно прижала руку Малика к груди и нежно поцеловала его запястье.

– Со мной тебе не нужно преуменьшать свою боль, – сказала она, и Малик снова поцеловал ее – не спеша, потому что этот момент принадлежал им. Все остальное поблекло. Им некуда было спешить.

– У меня в этом нет особого опыта, – проговорил Малик, когда они оторвались друг от друга. Карина улыбнулась, и он подумал, что он хотел бы целовать ее так всю жизнь.

– К счастью для тебя, моего опыта с лихвой хватит на двоих. Просто говори со мной. Скажи мне, что ты хочешь, а я скажу, что хочу я. И говори, если – или когда – надо остановиться.

Малик кивнул. И она снова дотронулась до него, на этот раз ниже, чем кто-либо когда-либо его трогал, и спросила, следует ли ей продолжать. И Малик сказал «да».

51. Карина

Карину еще не отвергал ни один парень – что уж говорить, ее никто никогда не отвергал, по крайней мере в романтическом смысле. Но, с другой стороны, можно ли назвать отвержением то, что происходило между ними с Маликом, особенно учитывая то, как прошла их ночь в лимонной роще?

– Как думаешь, твои предки не одобряют, что мы занимаемся этим именно здесь? – спросила она спустя несколько часов. Прохладный воздух овевал ее влажную кожу и грубую ткань туники Малика, которая царапала ее еще горящую кожу.

– Возможно.

– Тебе это важно?

Он три секунды обдумывал ее вопрос, затем вытащил из ее волос лист и легко щелкнул им ей по носу.

– Совершенно неважно.

Поэтому да, это не совсем отвержение, но все же не отменяет того факта, что наступило утро, она укладывала вещи в повозке, в которой они с Аминатой должны отбыть в Зиран в составе каравана, – а Малика нигде не могут найти.

Карина держалась значительно лучше, чем сама от себя ожидала, но все равно готова была расплакаться всякий раз, когда Амината бросала в ее сторону проницательный взгляд. Она вернулась утром, пахнущая лимонами и Маликом, и разрыдалась у служанки на груди. Та дала ей противозачаточный настой – Карина была так расстроена, что совсем о нем забыла.

Это одна из прелестей дружбы, особенно долгой: старая подруга знает, что тебе нужно, даже если ты сама об этом еще не думала.

Хотя Карина уже оставила надежду, что Малик придет ее провожать, сердце ее подпрыгнуло, когда он, вместе с его матерью и бабушкой, вошел в ее палатку.

– Прости, что я так поздно. Я все проспал, – смущенно сказал он. Она вскинула бровь, стараясь сдержать блаженную улыбку, готовую расползтись по лицу.

– Наверное, что-то не давало тебе спать ночью? – невинно спросила она.

Тут Малик совсем смешался. Он нервно усмехнулся и потер шею.

– Вроде того.

Рахила и Фатима обменялись понимающими взглядами, и Карине стало ясно, что они прекрасно знают, где Малик пропадал всю ночь, но притворяются, что нет, чтобы он не сгорел от стыда. Пока Малик не успел поставить их с Кариной в еще более неловкое положение, девушка достала из-за пояса лист пергамента.

– Я хотела показать тебе это перед отъездом.

Малик начал читать и широко раскрыл глаза от изумления.

– Это же…

– Декларация о моем намерении возвратить Эшре независимость от Зирана, – сказала она. – Пока это только черновик, и его нужно еще согласовать со всеми вождями эшранских племен, но я надеюсь, мы завершим все переговоры за год.

Карина не была наивной дурочкой. Она понимала, что одним листком пергамента не перечеркнуть столетий насилия и расовой нетерпимости. Но это был первый шаг к мирному сосуществованию их народов. Блеск в глазах Малика, его матери и бабушки показал ей, насколько важным они сочли ее поступок.

Свободная Эшра. Впервые за столетия. Народ Малика увидит свободную Эшру.

– Спасибо, – прошептал Малик. Карина покачала головой.

– Не благодари меня. Я возвращаю вам то, что не должны были у вас забрать, – сказала она. – Зиран никогда не будет идеальным государством, но его можно улучшить. И я это сделаю.

Малик отдал ей пергамент, затем, обхватив руками ее голову, крепко поцеловал, а поцеловав – обнял, упершись макушкой ей в подбородок.

– Не помню, говорил я тебе или нет: кажется, я в тебя по уши влюблен, – сказал он, и она рассмеялась – потому что если бы она не рассмеялась, то заплакала бы; а если бы она заплакала, то ее репутация отважной царицы-воительницы, спасшей весь Сонанде, сильно бы пострадала.

– Я до сих пор не могу поверить, что я спасла тебя от верной смерти, а ты в знак благодарности убегаешь от меня неведомо куда. Учти, что я вскоре могу предложить твое место при дворе одной замечательной девушке-целительнице, с которой я познакомилась в Балото.

Он улыбнулся и снова ее поцеловал – и целовал до тех пор, пока Амината не воскликнула:

– Карина, во имя всех богов, имей совесть! Если ты продолжишь засовывать язык в глотку этому парню вместо того, чтобы помогать мне паковаться, я тебя стукну!

Карина со вздохом отстранилась от Малика.

– Я предложила ей должность Великой визирши, и это, видимо, вскружило ей голову. – Она жестом подозвала Аминату. Та подошла, и Карина взяла их обоих за руки. – Вы оба мне очень близки, мне очень важно, чтобы вы помирились перед отъездом.

Малик и Амината настороженно поглядели друг на друга.

– Мне жаль, что я чуть не перерезал тебе горло, – неуверенно произнес Малик.

– А мне жаль, что у тебя лицо как подошва, – выпалила Амината. Карина сжала им ладони. Она знала, что, несмотря на свои едкие замечания, Амината тоже будет скучать по Малику.

Она повернулась к Рахиле и Фатиме, глубоко им поклонилась и завершила поклон зиранским жестом уважения.

– Надеюсь, мы с вами когда-нибудь встретимся под небом более ясным, чем сейчас.

Глаза Рахилы лукаво сверкнули, она легонько, шутливо ткнула Карину кулаком в живот и что-то быстро сказала по-дараджатски. Карина вопросительно взглянула на Малика, который от смущения готов был провалиться под землю.

– Что она сказала?

– Что… э… ты ей нравишься, – пробормотал Малик, на что его мать всосала воздух губами, что было у них неодобрительным жестом.

– Я сказала, что твои бедра отлично подходят для родов, – улыбнулась она. Карина не успела ответить – обе женщины принялись ее обнимать на прощание. – Легкой дороги, ваше величество. Мы передали твоим слугам пирогов и сладостей. Не забывай кушать по крайней мере трижды в день и не вели бить в барабан после заката – это привлекает злых духов.

Строго говоря, в настоящее время духов уже не надо было привлекать – они и так были повсюду, – но Карина не стала этого говорить, чтобы не портить момент. Ей всегда было любопытно, каково это – расти в окружении тетушек и бабушек, и сейчас она со щемящим чувством в груди осознала, что это, должно быть, именно так: над тобой подшучивают и тебя ценят в равной мере; и каким-то внутренним чутьем она ощущала любви больше, чем когда-либо знала.

Карине вдруг захотелось задержаться в этом круге тепла, который она обрела в самом неожиданном месте, но пора было ехать. Малик тоже уедет, в свое путешествие. И невозможно предсказать, когда они увидятся снова. Она бросила еще один взгляд на юношу, которого ей суждено было возненавидеть.

– Ты говоришь на моем языке, а я на твоем не говорю, – вдруг сказала она. Наверное, она просто оттягивала неизбежное, но что с того? – Научи меня какой-нибудь фразе на дараджатском.

– Любой?

– Да.

Подойдя совсем близко, Малик прошептал ей на ухо несколько слов, и ей пришлось совершить гигантское усилие воли, чтобы не вцепиться в него мертвой хваткой.

– Что это значит? – спросила она, и он улыбнулся той самой улыбкой – как будто солнце вышло из-за туч, – которая осветила его лицо при первой их встрече в последний день Солнцестоя.

– Скажу тебе, когда увидимся в следующий раз.

Затем в повозки погрузили последние припасы и напоили последних верблюдов. Карина, Амината и остальная свита заняли свои места, и караван тронулся в путь. Малик, его мать и бабушка все махали и махали им вслед, до тех пор, пока повозка не перевалила за холм, где стоял хранитель перекрестков и за которым не было уже ничего, кроме дороги. Еще долго после того, как они исчезли из виду, Карина не опускала руку, а потом еще долго возвращала себе самообладание, чтобы снова стать способной говорить.

Амината легонько толкнула ее локтем в бок.

– Помнишь старую пословицу о том, что, если любишь кого-то, надо его отпустить?

Карина шмыгнула носом.

– И если он тоже любит тебя, то обязательно вернется?

Новоиспеченная визирша вытащила из лежавшего у ее ног заплечного мешка бутылку пальмового вина и сказала:

– По-моему, вторая часть пословицы звучала так: «И после – страдать до тех пор, пока не утопишь печали в крепком вине».

Сердце Карины готово было разорваться на мелкие кусочки, но она рассмеялась, вспоминая те вечера, когда они с Аминатой тайком убегали из дворца и могли захватить бутылку вина вроде этой. Столько всего изменилось с тех пор, но не это.

– Спасибо, – прошептала она, подняла голову и посмотрела на своих друзей – старых и новых, – что разделили со мной это путешествие.

Ифе подпрыгивал на месте от возбуждения. Он наконец восстановил силы после лечения воинов после битвы и местных жителей после чумы.

– Не каждый день становишься свидетелем эволюции персонажа, – сказал он.

Каракал – Табанси, она еще никак не могла привыкнуть называть его старым, настоящим именем, которое он предпочел себе вернуть, – закатил глаза, но одобрительно улыбнулся юноше.

– Как всегда хорошо сказано, друг мой.

Только Иссам промолчал. С затравленным видом – Стражи, которых Малик освободил от заклятия, почти все имели сейчас такой вид – он смотрел на свои руки. Некоторые из бывших Стражей остались в Эшре, другие решили вернуться в Зиран, остальные, в поисках своей доли, разбрелись по уголкам Сонанде. Но важнее всего было то, что теперь они сами, без влияния заклятия, ограничивающего их волю, выбирали себе путь.

Завенджи знака Огня сглотнул.

– Не знаю, смогу ли я быть вам полезен, Хаисса Карина, – прошептал он, и Карина подумала, что, наверное, никогда не привыкнет к титулу султанши перед своим именем. – После того, как я чуть не убил вас на вершине горы… После всего, что я сделал… Я не знаю, смогу ли я стать кем-то кроме стражника.

Карина успокаивающе коснулась колена бывшего Стража.

– Прошлое сжирает тех, кто о нем забывает, – тихо сказала она. – Ты не должен забывать о том, что был Стражем, и я этого не прошу. Но твое прошлое не должно определять твое будущее.

Табанси обнял Иссама за плечи и поцеловал его в висок. Бывший наемник часто прикасался к завенджи Огня, как будто не мог поверить, что тот находится рядом. Он держал его за руку и тогда, когда они приняли предложение Карины стать командирами ее новой царской гвардии, и тогда, когда сообщил ей, что снова берет себе имя Табанси, хотя и сохраняет за собой право использовать прозвище Каракал, если это будет необходимо.

– К счастью для тебя, у меня большой опыт жизни за пределами казарм, и я буду счастлив им с тобой поделиться. – Он посмотрел на Карину и ухмыльнулся, став похожим на дикого кота, в честь которого он выбрал прозвище. – Как оказалось, учитель я неплохой.

Карина улыбнулась и, вытянув руку, заставила виться между пальцами крохотную, идеально послушную молнию. Вспомнив свое прощание с Маликом, она спросила Иссама:

– Кстати, не знаешь, что это значит? – и повторила сказанную ей Маликом фразу на дараджатском. Бывший Страж удивленно вскинул брови.

– Это говорят во время эшранской брачной церемонии. Приблизительно переводится как «ты в биении моего сердца». Надеюсь, тот, кто вам это сказал, уже обещал заплатить за вас выкуп.

Ты в биении моего сердца.

Даже без их магической связи Карина чувствовала, что и Малик в биении ее сердца, – он присутствовал во всем, чем она была и чем становилась. Он будет в биении ее сердца и тогда, когда она вступит в роль королевы, олицетворяя всех, кто шел перед ней и вел ее вперед.

Чувства переполняли сердце Карины, и она не могла не горевать о двух подругах, которые тоже должны были быть сейчас с ней, но которых здесь не было.

О Деделе, которая, без сомнения, еще не пришла в себя после ужасов, пережитых ею в подземельях Ксар-Алахари.

Об Афуе, навсегда прикованной к Доро-Лекке. Глубоко в душе Карина знала, что когда-нибудь пути их всех троих еще пересекутся, – но когда это случится, только богам известно.

Молния в пальцах Карины погасла, но песнь ветра в ее ушах звучала громче, чем когда-либо прежде, и звала вперед.

Звала домой.

Карина вздохнула. Там, где еще несколько минут были слезы, в ней созрело решение.

– Ну хорошо. Хватит переживаний – для одного путешествия по пустыне более чем достаточно. Пора и за работу. Малик рассказал мне, что сейчас Зиран расколот как минимум на три части. Одна часть его жителей осталась верной мне, другая поддерживает Фарида, третья – семьи Дрисса и Тунде, которые в мое отсутствие устроили очередной государственный переворот.

Табанси тихонько присвистнул.

– Получается, мы отправляемся с одной войны на другую?

Карина скривилась.

– В общем, да. Но в сравнении с тем фактом, что я два раза убила собственную сестру, это кажется пустяковым делом.

Все замолчали – Карина впервые заговорила о Ханане с тех пор, как та ушла в Чертог со многими звездами. Ее друзья видели, как тяжело она приняла уход сестры. Однако только Малик знал о спасенной ею птице и о том, что ее клевок послужил Карине толчком к возвращению к жизни: как она после этого умылась, сделала первые неуверенные шаги в мир и обнаружила, что мир ее не забыл. Даже после всего пережитого Карина не могла с полной уверенностью сказать, что верит в духов, но мысль о том, что ее ушедшие близкие мягко подталкивают ее двигаться вперед, давала ей еще один повод встречать каждый новый день.

Молчание тянулось долго. Затем Табанси усмехнулся и ударил себя по колену.

– Теперь узнаю ту сумасбродную девчонку, решившую запустить второй смерч, чтобы одолеть первый! – Он наклонился вперед, и его примеру последовали все остальные пассажиры повозки. – Каков план, ваше величество?

У Карины перехватило дыхание от волнения. Она надеялась, что ее семья ее сейчас видит, – потому что именно в это мгновение она по-настоящему ощутила себя султаншей Зирана.

– Отлично! Мы начнем со следующего.

* * *

…Что ты на меня так смотришь? Я все рассказал. Если хочешь услышать продолжение, иди терзай другого гриота, потому что я закончил.

А, ты расстроился. Твои глаза вопрошают: что за финал у этой истории? Это должна была быть история триумфа, торжества любви. Как могла она кончиться на разделении любящих сердец?

Да, мой сказ окончен, но история продолжается. Она началась задолго до первых событий сказа и окончится значительно позже последних. Давай представим на минутку, что могло случиться потом.

Возможно, молодая царица возвратилась на родину и все время своего царствования сражалась с предрассудками, глубоко укоренившимися в зиранском обществе. Возможно, она столкнулась с препятствиями везде, но постепенно благодаря ее трудам Зиран стал возвращаться к тем идеалам, на которых он был построен. Возможно, она воссоединилась с друзьями, с которыми воссоединиться было возможно, и пришла к перемирию с теми, с кем не могла бы подружиться.

Возможно, юноша искал сестер во всех уголках Сонанде. Возможно, он нашел их где-то на залитом солнцем морском побережье или в глубине джунглей, где дышит земля, а деревья зовут тебя по имени. Возможно, путь к примирению был долгим и трудным, но в конце его было прощение.

Возможно, юноша и девушка каждую ночь видели во сне того, кого, просыпаясь, не видели рядом.

Да, возможно, все это случилось. Или ничего из этого. Кто знает?

Я – точно нет.

Ну, и еще кое-что, раз уж ты так проникся этим сказом.

Возможно, одним теплым днем, – например, сегодня, почему нет – царица выглядывает из окна и видит пролетающую мимо птицу – и не просто птицу, а пустельгу. Это происшествие будит в ней давнее, давно позабытое желание. Подчиняясь ему, она, к большому неудовольствию друзей и советников, на один день оставляет свои царские обязанности, чтобы ускользнуть из дворца в город, как она делала давным-давно.

И возможно, юноша – на самом деле уже мужчина – поддастся уговорам семьи и оторвется от забот по управлению школой, чтобы еще раз взглянуть на мир за горным хребтом. Возможно, долгий путь опять приведет его и его сестер в Зиран – так им станет любопытно посмотреть на эшранскую общину, о которой ходят слухи и которая процветает в городе, раньше унижавшем представителей их народа. Он с сестрами пройдет по улицам, дивясь тому, как сильно он изменился за эти годы и в то же время нет. Юноша увидит сверкающий вдалеке алебастровый дворец и вспомнит, что когда-то он мог входить и выходить из него, когда захочет, – конечно, теперь это уже не так, конечно, прошло слишком много времени, чтобы девушка его еще помнила.

Юноша отделится от сестер – он любит гулять один – и, погрузившись в мечты, потеряется в лабиринте улиц. Девушка не потеряется, потому что извивы этих улиц запечатлены в ее крови. Но, не имея определенной цели, она будет кружить по городу, полупьяная от энергии ее народа.

Возможно, она увидит его издалека, или он заметит неожиданную вспышку ее янтарных глаз. Они рванутся друг к другу, но остановятся на полушаге, коря себя за глупость. Не может быть, чтобы это была она. Не может быть, чтобы это был он. В конце концов, прошли годы, и хотя они не забыли о тех днях, что провели вместе, со временем они перестали писать друг другу – а поначалу писали часто, – у каждого была своя жизнь и любовь, не имеющая отношения к их истории. Вдруг она изменилась? Вдруг он изменился? Вдруг она забыла его и предпочла ему другого, представляющего собой более удачную партию с точки зрения власти? Вдруг он забыл те слова, что прошептал ей на прощание?

Но затем, возможно, они оба остановятся – на противоположных концах улицы, оба под впечатлением от той истории, которую я вам рассказал. Возможно, история что-то вскроет глубоко внутри них – и они все вспомнят. Тогда, не видя ничего вокруг, они пойдут друг другу навстречу и в конце концов столкнутся.

Вероятно, они пристально посмотрят друг другу в глаза.

Он улыбнется.

Она улыбнется в ответ.

Годы изменят все и ничего. И вдруг страница перевернется, и начнется новый сказ, притягивающий любопытные уши, как ваши.

Замечательная особенность есть у конца историй: вот они встретились – но это не конец. То, что кажется концом, на самом деле начало. Откуда старая гиена вроде меня может снова творить магию слов.

Поэтому не печалься, друг мой. Подойди поближе, погрейся у огня.

Абра-а! Абра-а! Подходите, стар и млад, я начинаю сказ!

Благодарности

Говорят, нельзя научиться писать книги вообще – только ту, которую ты пишешь сейчас. В случае с «Псалмом бурь и тишины» это чистая правда. Эта книга заставила меня усомниться во всем, что я знала о себе, написании книг и о том, что значит, как я полагала, быть автором.

Учитывая тот факт, что этот роман был написан во время пандемии COVID-19 и во время значительных перемен в моей жизни, он кажется мне лучом света, родившимся, когда весь мир был погружен во мрак. Эта история получилась не такой, какой я ее задумывала, когда только принималась за серию книг «Песнь призраков и руин», но, я считаю, такой, какой заслуживают ее герои и мир. И она не существовала бы, если бы не усилия многих замечательных людей, знакомством с которыми я горжусь каждый день моей жизни.

Моему агенту Курессе Робинсон: я до сих пор не понимаю, как так получилось, что мы оказались в паре с лучшим агентом в этой игре, – но, ты знаешь что, я не жалуюсь. Спасибо за то, что мотивируешь меня мечтать о большем и никогда не соглашаться на то, чего я не заслуживаю. Спасибо Алисе Лоусон, агенту, представляющему мои интересы в киноиндустрии, и Уэйну Александр, юристу, специализирующемуся на сфере развлечений, за то, что они стали проводниками в мир Голливуда этой серии книг.

Кристине Ренс, блистательному редактору: спасибо за то, что ты никогда не переставала верить в меня и в эту книгу – даже когда я сама не верила ни в первое, ни во второе, – и за твой ясный и доброжелательный ум и проницательный анализ текста, благодаря чему эта работа превратилась из последовательности отрывков в вордовском файле в цельную историю. Кроме того, я не собираюсь извиняться за то, как поступила с твоим любимым персонажем. Не стоит благодарностей.

Спасибо всей команде HarperCollins – благодаря вашим усилиям эта серия добралась до читателей со всего света. Спасибо Шоне Маккарти, Джесси Ганг, Дженне Стемпел-Лобелл, Элисон Доналти, Сабрине Аббалле, Анне Бернард, Кадине Гриффитс, Ванессе Наттри, Пэтти Розати, Мими Рэнкин и Кэти Даттон (Кэти, обещаю, когда-нибудь я напишу историю о красавце телохранителе!). Спасибо и всем другим сотрудникам издательства – из отдела по связям с общественностью, продаж, маркетинга, дизайна, – которые с такой самоотдачей работали над этими книгами.

Спасибо художнице Тони Чатмон за обложки. Всякий раз, когда я гляжу на них, у меня перехватывает дыхание. Спасибо моделям Тане Туссен и Эйдену Уилеру – за то, что подарили свою внешность Карине и Малику.

Диким Кошкам: Суоти Тирдале, Танви Берве, Челси Бим, Кристал Зитц и Лене Йонг. Спасибо за то, что всегда принимаете меня с распростертыми объятиями, независимо от того, как часто я пропадаю. И еще за то, что постите самые смешные необычные мемы.

Спасибо моим пишущим подругам, старым и новым, без всякого порядка, – Джун Си-Эл Тан, Дибе Заргагпур, Лие Джонсон, Трейси Деонн, Намине Форна, Ханне Уиттен и многим-многим другим – за личные сообщения, обратную связь и просто встречи для смеха/слез. Спасибо маститым авторам, взявшим новичка под крыло и отвечавшим на все мои вопросы – даже на самые странные. У нас самая странная работа, без шуток. Люблю ее.

Спасибо Деборе Фалайе за то, что прошла весь путь вместе со мной. Ты попала!

Спасибо Бриттни Моррис за то, что она самый отзывчивый человек на свете. Я не устаю удивляться твоему неравнодушию и твоей энергии. Но насчет рождественских украшений ты все равно не права.

Спасибо Кире Кевин, Ханне Гринблотт, Джеки Дубин, Терезе Соньон Парк, Мередит Гуеринот, Люси Холл и Дженни Парк за то, что они самые замечательные подруги, о каких может только мечтать девушка. Проверьте личные сообщения – скорее всего, я только что послала вам свежий аниме-мем.

Спасибо моей семье – маме и папе, позволявшим мне в детстве целый день сидеть и читать; Рейчел, Мэрайе и Эмме за то, что показали мне, что некоторые связи нельзя разрушить, и что вы всегда готовы к приключениям; и каждому родственнику по обеим линиям. Вас так много, что невозможно всех перечислить. Вы в курсе, о ком я пишу!

И вам, мои дорогие читатели, за ваши мемы, шутки, рисунки и уморительные теории. Ваша любовь к Малику, Карине и их миру изменила мою жизнь. Спасибо за то, что были со мной в этом путешествии, и надеюсь, мы снова встретимся в следующем!

Content

Розанна А. Браун
Псалом бурь и тишины

Предупреждение автора

1. Малик

2. Карина

3. Малик

4. Карина

5. Малик

6. Карина

7. Малик

8. Карина

9. Малик

10. Карина

11. Малик

12. Карина

13. Малик

14. Карина

15. Малик

16. Карина

17. Малик

18. Карина

19. Малик

20. Карина

21. Малик

22. Карина

23. Малик

24. Карина

25. Малик

26. Карина

27. Малик

28. Карина

29. Малик

30. Карина

31. Малик

32. Карина

33. Малик

34. Карина

35. Малик

36. Карина

37. Малик

38. Карина

39. Малик

40. Карина

41. Малик

42. Карина

43. Малик

44. Карина

45. Малик

46. Карина

47. Малик

48. Карина и Малик

49. Карина

50. Малик

51. Карина

Благодарности