Рут Озеки

Книга формы и пустоты

Ruth Ozeki

THE BOOK OF FORM AND EMPTINESS

© Ruth Ozeki Lounsbury, 2021

© Яковлев А., перевод, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Посвящается моему отцу,

чей голос до сих пор наставляет меня

(Pro captu lectoris) habent sua fata libelli.

В зависимости от способностей читателя

у каждой книги своя судьба.

Вальтер Беньямин «Я распаковываю свою библиотеку»

В самом начале

Книга должна где-нибудь начинаться. Одна отважная буква должна первой шагнуть в строку, начав собой шеренгу добровольцев, и вдохновить своей смелостью первое слово, за которым потянется предложение. Так постепенно набирается абзац, затем страница, и вот уже на подходе вся книга, она рождается, она обретает и пробует голос.

Книга должна где-нибудь начинаться – и эта книга начинается здесь.

Мальчик

«Тссс… Послушайте!»

Это моя Книга, и она разговаривает с вами. Слышите?

Ничего страшного, если не слышите. Это не ваша вина. Вещи все время разговаривают, нужно просто научиться их слушать, если уши ещё не настроены.

Для начала можно воспользоваться глазами, потому что глаза – это просто. Посмотрите на вещи перед собой. Что вы видите? Судя по всему, книгу, и уже очевидно, что эта книга с вами разговаривает, так что попробуем теперь что-нибудь более сложное. Стул, на котором вы сидите. Карандаш в кармане. Кроссовка на ноге. Все еще не слышите? Тогда встаньте на колени и положите голову на стул или снимите ботинок и поднесите его к уху. Хотя нет, погодите – если вокруг люди, они подумают, что вы сошли с ума, так что потренируйтесь пока с карандашом. Карандаш хранит в себе целые истории, и он безопасен, если только не втыкать его острием себе в ухо. Просто поднесите его к голове и прислушайтесь. Слышите шепот дерева? Призрак сосны? Бормотание свинца?

Иногда голосов бывает несколько. Бывает, от одной вещи исходит целый хор голосов, особенно если это какое-нибудь искусственное изделие, прошедшее через цепочку разных изготовителей. Но не пугайтесь. Думаю, всё зависит от того, что за день был тогда в Гуандуне или Лаосе, или где там стоит их старая потогонная фабрика. Если денек выдался хороший и если их там посетила приятная мысль в тот самый момент, когда эта, скажем, втулка прокатилась по конвейеру и прошла через их руки, тогда эта добрая мысль и застряла в ее отверстии. Порой это даже не столько мысль, сколько чувство. Приятное тёплое чувство, ну, например, любовь. Такое солнечно-жёлтое.

Но если так случилось, что в шнурках вашей обуви запуталось чувство печали или даже злости, тогда берегитесь, ведь такая обувь может отколоть номер – например, подвести ваши ноги к витрине магазина «Найк», которую вы вдобавок разобьете бейсбольной битой, выточенной из озлобленного дерева. Если такое случится, не вините себя. Просто извинитесь перед витриной, попросите прощения у стекла, но что бы вы ни натворили, не пытайтесь ничего объяснять людям. Полицейского, который вас задержит, не волнуют отвратительные условия труда на фабрике бейсбольных бит. Его не впечатлят истории бензопилы или того крепкого ясеня, которым эта бита была раньше, так что держите рот на замке. Сохраняйте спокойствие. Будьте вежливы. Не забывайте дышать.

Самое главное – не расстраиваться, иначе эти голоса возьмут верх и завладеют вашим разумом. Вещи – они приставучие. Они любят занимать место. Им нужно внимание, и если дать им волю, они могут свести с ума. Так что помните: нужно быть кем-то вроде авиадиспетчера… нет, стоп, лучше дирижером большого духового оркестра, состоящего из всего этого джазового хлама на планете. Так, словно паришь где-нибудь в космическом пространстве, стоя во фраке на этой огромной всемирной мусорной куче, твои волосы зачесаны назад, дирижерская палочка возносится вверх – и вот на какой-то прекрасный краткий миг нетерпеливые голоса столпившихся вокруг тебя вещей стихают в ожидании твоего знака.

Музыка или безумие. Все зависит от вас.

Часть первая

Дом

Всякая страсть граничит с хаосом, но страсть коллекционера граничит с хаосом воспоминаний.

Вальтер Беньямин «Я распаковываю свою библиотеку»

Книга

1

Значит, начнем с голосов.

Когда он начал их слышать? Когда был ещё совсем маленьким? Вообще-то, Бенни всегда был маленьким, он рос медленно, словно клетки его тела не хотели размножаться и занимать место в этом мире. А когда ему исполнилось двенадцать, он вообще практически перестал расти – в том самом году, когда погиб его отец, а мать начала полнеть. Казалось даже, что Бенни потихоньку уменьшается по мере того, как увеличивается Аннабель – как будто она впитывает горе своего маленького сына вместе со своим горем.

Да. Как-то так.

Выходит, голоса и начались примерно тогда, вскоре после гибели Кенни? Он попал под машину – точнее сказать, под грузовик. Кенни Оу был джазовым кларнетистом – правда, его настоящее имя было Кенджи, и мы будем называть его так. Играл он в основном свинг и биг-бэнд[1], на свадьбах и бар-мицвах, а еще в модных хипстерских клубах в центре города, где тусуются бородатые чуваки в порк-паях[2], клетчатых рубашках и потертых твидовых пиджаках Армии спасения. Так вот, он отыграл концерт, а потом выпил со своими друзьями-музыкантами, а может, курнул, или что-то в этом роде – совсем немного, но достаточно, чтобы не чувствовать необходимости сразу вставать, споткнувшись и упав в переулке по дороге домой. Он лежал недалеко от дома, всего в нескольких метрах от покосившейся калитки, которая вела к заднему крыльцу его дома. Проползи он ещё немного, и все бы обошлось, но он вместо этого просто лежал на спине, в пятне тусклого света от уличного фонаря, у мусорного бака Благотворительного магазина Евангельской миссии. Долгие зимние холода уже отступали, и в переулке висел весенний туман. Кенджи лежал там, глядя на луч света и роившиеся в нем крохотные капельки влаги. Он был пьян. Или под кайфом. Или и то, и другое. Свет был прекрасен. В тот день Кенджи поругался с женой. Возможно, он сожалел об этом. Может быть, он мысленно клялся, что исправится. Кто знает, что он там делал? Может быть, он заснул. Будем надеяться, что так. Во всяком случае, он ещё лежал там, когда примерно через час в переулок с грохотом ворвался грузовик оптовой доставки.

Водитель грузовика не виноват. Дорога в переулке была вся в выбоинах и колдобинах. На ней валялись полупустые мешки с мусором, объедки, промокшие тряпки и обломки бытовой техники, которые оставили там любители рыться в мусорных баках. Тусклым серым ранним утром, в туман, водитель не смог разглядеть во всем этом хламе стройное тело музыканта, которого к тому же успели облепить со всех сторон вороны. Вороны были друзьями Кенджи. Они просто хотели помочь, прикрыть его от холода и сырости, но все же знают, что вороны любят мусор. Стоит ли удивляться, что водитель грузовика принял Кенджи за мешок с отходами? Водитель ненавидел ворон. Вороны приносят несчастье, поэтому он направил грузовик прямо на них. В кузове были ящики с живыми цыплятами для китайской бойни на том конце переулка. Шофер нажал на газ и почувствовал, как машина подскочила, наехав на тело, взлетевшие вороны закрыли ему обзор, и машина, потеряв управление, врезалась в погрузочную площадку типографии «Вечное Счастье Лимитед». Грузовик опрокинулся, и ящики с цыплятами разлетелись в разные стороны.

Окно спальни Бенни выходило на ту самую мусорку, и он проснулся от птичьего гама. Он немного полежал, вслушиваясь. Хлопнула входная дверь. Потом из переулка донесся высокий тонкий крик – разматываясь, как веревка, звук дотянулся до окна и, словно живое щупальце, вцепился в Бенни и потащил его из постели. Бенни подошел к окну, раздвинул занавески и выглянул на улицу. Небо ещё только начинало светлеть. Он увидел опрокинутый набок грузовик: колеса его крутились, а все пространство вокруг него было заполнено летающими перьями и хлопающими крыльями. Хотя выросшие в клетках цыплята вообще-то не умели летать. Они даже не были похожи на птиц. Это были какие-то Трибблы[3] – маленькие белые существа, разбегающиеся во тьму. Тонкий крик натянулся, как проволока, привлекая внимание Бенни к его, звука и самого Бенни, источнику, призрачной фигуре, окутанной облачком святящегося тумана – его матери.

Она стояла там в ночной рубашке, одна в круге света от уличного фонаря. Все вокруг нее было в движении, птичьи перья кружились, как снег, но она стояла совершенно неподвижно – как окаменевшая принцесса, подумал Бенни. Она смотрела вниз, на что-то, лежащее на земле, и через мгновение он понял, что это что-то – его отец. Из окна спальни Бенни не видел его лица, но он узнал его ноги, они были согнуты и дергались так же, как когда Кенджи танцевал, только в этот раз он лежал на боку.

Мать сделала шаг вперёд и с криком «Не-е-ет!» рухнула на колени. Её густые золотистые волосы, ярко сиявшие в свете фонаря, рассыпались по плечам и заслонили голову мужа. Склонившись над ним, она пыталась приподнять его и причитала: «Нет, Кенджи, нет, нет, пожалуйста, прости, я не хотела…»

Слышал ли он её? Если бы он в этот момент открыл глаза, то увидел бы прекрасное лицо своей жены, нависшее над ним, как бледная луна. Может быть, он это увидел. Он увидел бы ворон, которые сидели на крышах и качающихся проводах и наблюдали за происходящим. А посмотрев через плечо жены, Кенджи, наверное, увидел бы и своего сына, глядевшего на него из далекого окна. Будем считать, что он все это увидел, потому что тут его ноги перестали дергаться и замерли. И если Аннабель в тот момент была его луной, то Бенни был далекой звездой, ярко сиявшей на бледном рассветном небе, и, увидев сына, он попытался приподнять руку и пошевелить пальцами.

Словно рукой мне помахал, думал Бенни впоследствии. Словно рукой помахал на прощание.

Кенджи умер по дороге в больницу, и похороны должны были состояться на следующей неделе. Все приготовления пришлось делать Аннабель, хоть она и не сильна была в таких вопросах. У Кенджи было много друзей, но к себе домой они с Аннабель никого не приглашали. У неё самой друзей практически не было.

Служащий в погребальной конторе задал ей много вопросов о семье и религиозной вере покойного, но она не смогла на них ответить. Насколько ей было известно, у Кенджи не было семьи. Он родился в Хиросиме, но его родители умерли, когда он был ещё маленьким. Его сестрёнку, в то время совсем малышку, отправили жить к дяде с тетей, а Кенджи рос у дедушки с бабушкой в Киото. Он не любил рассказывать о своём детстве. Говорил только, что дедушка и бабушка были очень старомодными и строгими и он с ними не ладил. Но теперь их, конечно, уже не было в живых. Сестра, вероятно, была жива, но Кенджи давно потерял ее из виду. В самом начале совместной жизни Аннабель пробовала расспрашивать мужа о его родне, но он в ответ погладил ее по щеке и сказал, что она – его единственная семья и другой ему не нужно.

Что касается религии, она знала, что его дедушка и бабушка были буддистами, и как-то раз Кенджи упомянул, что жил в буддистском монастыре, когда учился в колледже. Она помнила, как он при этом смеялся: «Потешно, правда? Я – и вдруг монах!» И она тогда тоже засмеялась, потому что ничего монашеского в нем не было. Он говорил, что ему не нужна религия, потому что у него есть джаз. Единственной его вещью, имевшей отношение к религии, были молитвенные четки, которые он иногда носил на запястье. Красивые четки, но она никогда не видела, чтобы Кенджи использовал их по назначению. Учитывая его буддистские корни, наверное, было бы неправильно, чтобы на его похоронах распоряжался христианский священник, и на расспросы служащего Аннабель ответила, что у Кенджи не было ни семьи, ни религии, и никакого обряда не нужно. Служитель, кажется, был разочарован.

– А с вашей стороны? – спросил он участливо и, видя ее колебания, добавил: – В такие времена, как наши, быть с семьёй – это благо…

Перед Аннабель промелькнули смутные воспоминания. Сморщенное тело матери на больничной койке. Темный силуэт отчима, маячивший в дверях ее комнаты. Она отрицательно покачала головой.

– Нет, – отрезала она. – Я же сказала, не было у него семьи.

Неужели это так трудно понять? И она, и Кенджи были одиноки в этом мире, и именно это объединяло их до появления на свет Бенни.

Сотрудник похоронного бюро взглянул на часы и продолжил беседу. Как она относится к прощанию? Видя затруднения Аннабель, он пояснил. Прощание с тщательно отреставрированными останками близкого человека помогает исцелению душевной травмы, которую наносит присутствие при несчастном случае. Это облегчает болезненные воспоминания и помогает принять реальность физической смерти. Комната для прощания уютна и обставлена со вкусом. Похоронное бюро будет радо предоставить своим гостям прохладительные напитки, богатый выбор чаев с широким ассортиментом вкусных ароматных сливок и… может быть, немного печенья?

Печеньки? Аннабель едва сдержала улыбку. Ей захотелось запомнить этот момент, чтобы потом пересказать Кенджи – его больше всего веселили именно такие абсурдные ситуации – но чтобы не задерживать сотрудника бюро, она поспешно согласилась: печеньки так печеньки. Служащий сделал пометку и спросил, какими будут ее пожелания относительно способа захоронения останков ее спутника жизни. Сидя на краю мягкой кушетки и слыша собственные ответы «да» на кремацию и «нет» на захоронение на кладбище или полке в колумбарии, она вдруг поняла, что не сможет рассказать Кенджи о вкусных ароматных сливках и печеньках, потому что Кенджи мертв. За этой мыслью тут же хлынули другие: что покойник, захоронение которого они тут обсуждали, – это был Кенджи, а останки – то, что осталось от Кенджи, его тела, которое она так хорошо знала и любила, и могла, закрыв глаза, отчётливо представить: мускулистые плечи, смуглая гладкая кожа, изгиб обнажённой спины.

Аннабель, извинившись, попросила разрешения воспользоваться туалетом. Конечно, вот сюда, пожалуйста. Пройдя по устланному ковром коридору, она закрыла за собой дверь. В туалете в каждой розетке, источая ароматы, торчали освежители воздуха. Аннабель упала на колени перед унитазом, и ее вырвало в ярко-синюю дезинфицированную воду.

Итак, тело Кенджи положили в открытом гробу в помещении типа приемной в погребальной конторе. Когда Бенни с Аннабель приехали на церемонию прощания, распорядитель похорон провел их туда и деликатно отступил назад, чтобы не мешать. Аннабель глубоко вздохнула, ухватила сына за локоть и двинулась к гробу. Бенни никогда раньше не ходил с матерью так, чтобы она держалась за его руку, словно ища опоры. Он почувствовал себя каким-то поручнем или парапетом. Неловко напрягшись, он поддержал ее и повел вперед, и так они и встали бок о бок у самого гроба.

Кенджи и при жизни был некрупным мужчиной, а теперь стал ещё меньше. На нем был голубой клубный пиджак в полоску, который выбрала для него Аннабель и который он надевал с черными джинсами, играя на летних свадьбах, не хватало только порк-пая. Поперек груди его лежал кларнет. Аннабель испустила ещё один вздох, тихий, протяжный и прерывистый.

– Хорошо выглядит, – прошептала она. – Как будто просто спит. И гроб красивый.

Бенни ничего не ответил, и она потянула его за руку:

– Правда же?

– Да, вроде бы, – сказал Бенни. Он внимательно посмотрел на тело, лежавшее перед ним в вычурном гробу. Глаза у тела были закрыты, но для спящего лицо было каким-то недостаточно живым. Оно было недостаточно живым даже для умершего. Оно выглядело так, будто живым никогда и не было. Кто-то замазал на нём синяки косметикой, но его отцу никогда бы не пришло в голову краситься. Кто-то расчесал его длинные черные волосы и рассыпал их по атласной подушке. Но Кенджи ходил с распущенными волосами только дома, когда отдыхал, а на людях он всегда собирал их в толстый черный пучок на затылке. Все эти детали убедили Бенни, что лежащее в гробу – не его отец.

– Ты и кларнет его хочешь сжечь?

Они сели у стены на жесткие складные стулья и стали ждать. Пришла их квартирная хозяйка, старенькая миссис Вонг. Две коллеги Аннабель. Музыканты-коллеги Кенджи и его друзья по клубной сцене. Музыканты остановились в дверях с таким видом, словно уже хотели уйти, но распорядитель похорон погнал их дальше, и они, нервничая, подошли к гробу. Некоторые застыли на месте, глядя на труп. Другие разговаривали с ним, отпускали шуточки вроде «серьезно, чувак, фургон с курами?». Аннабель притворялась, что не слышит. Потом, заметив стол с закусками, они поспешили туда, задержавшись лишь, чтобы неловко посочувствовать Аннабель и быстро обнять и погладить по голове Бенни. Аннабель была с ними любезна. Как-никак это были друзья её мужа. Бенни уже исполнилось двенадцать, и он терпеть не мог поглаживания, а объятия вообще ненавидел. Кто-то из музыкантов по-дружески ткнул его кулаком в плечо. Против этого Бенни не возражал.

Наверное, именно лежащий в гробу кларнет навел кого-то на эту идею. По мере того как люди подходили, музыкальных инструментов становилось больше, а потом несколько человек из ансамбля устроились в углу комнаты и начали играть. Мягкий джаз, ничего вызывающего. Подошли ещё люди. Когда на столе рядом с закусками и сливками появилась бутылка виски, распорядитель похорон, кажется, хотел возразить, но трубач отвел его в сторонку и поговорил с ним. После чего тот удалился, и оркестр продолжил играть.

Кенджи водился с ребятами, которые знали толк в культурных мероприятиях, так что, когда настала пора везти тело их покойного друга в крематорий, музыканты отпустили катафалк и взяли дело в свои руки в самом буквальном смысле. Аннабель пошла с ними. Гроб был тяжелым, но сам Кенджи весил мало, так что они, подменяя друг друга, смогли пронести его на плечах, в ново-орлеанском стиле[4], всю дорогу, по узким переулкам и темным, скользким от дождя улицам. Аннабель и Бенни шли следом. Кто-то провел их в начало процессии, сразу за гробом, и вручил Бенни ярко-красный зонтик, который он с гордостью держал над головой матери, как флаг или вымпел, пока его рука не одеревенела так, что казалось, вот-вот сломается.

Была весна, и дождь сбивал бледно-розовые лепестки с цветущих слив, и мокрый тротуар был усыпан и облеплен ими. Над головой кружили и кричали чайки, поднимаясь в воздушных потоках все выше и выше. С высоты их полета красный зонтик далеко внизу должен был казаться красноватым глазом огромной змеи, неторопливо извивавшейся по мокрому городу. Вороны держались пониже и следили за процессией более внимательно, перелетая с ветки на ветку, садясь на уличные фонари и электропровода. К этому времени оркестр играл уже почти в полном составе; скорбящие шагали под проливным дождем, музыканты исполняли поминальные мелодии, по очереди прикладываясь к бутылкам в коричневых пакетах, а следом за процессией, как потревоженный ветром мусор, кружились проститутки и наркоманы.

В помещении крематория не хватало места для всех присутствующих, но дождь кончился, поэтому музыканты остались на улице и продолжали играть. Аннабель и Бенни шли за гробом до самого входа, но когда дверь открылась, Бенни заупрямился. Он уже слышал про печь. Даже если то, что лежало в ящике, и не было его отцом, он не хотел смотреть, как это бросят в огонь и сожгут как полено или поджарят как кусок мяса. Поэтому он заявил, что останется на улице вместе с трубачом, который сказал на это: «Ништяк». Аннабель на какой-то момент растерялась, но потом приняла решение. Взяв руками гладкое круглое лицо сына, она быстро поцеловала его, сказала трубачу: «Не спускайте с него глаз», – и скрылась за дверью.

С панихидных мелодий оркестр перешёл на репертуар Бенни Гудмена. Кенджи больше всего любил Гудмена. Они сыграли «Body and Soul» и «Life Goes to a Party». Потом они сыграли «I’m a Ding Dong Daddy», и «China Boy», и «The Man I Love», и все это время Бенни представлял себе пламя печи, и сердце его бешено колотилось. Когда подошла очередь соло на кларнете в «Sometimes I’m Happy», духовые умолкли, и только барабанщик негромко отбивал ритм щеткой, подчеркивая молчание кларнета. Это была партия Кенджи, и казалось, что его призрачная импровизация все же доносится откуда-то из тумана. А может быть, Бенни действительно слышал ее. Он внимательно вслушивался, а в тот момент, когда минута молчания закончилась и вновь вступил оркестр, Бенни потихоньку ушел. Как и его отец, он был сухощавым. Худенький парнишка, как пескарь, проскользнул между музыкантами, которые к тому времени были уже изрядно навеселе и ничего не заметили. Бенни видел, куда ушла мать. Когда тяжелая дверь закрылась за ним, с улицы ещё доносилась музыка, но он теперь прислушивался к чему-то другому.

«Бенни?»

Голос доносился откуда-то из глубины здания, и Бенни пошёл туда. Чем дальше он шел по полутемному коридору, тем громче становился шум вентиляции. Вскоре он оказался в какой-то приемной с кушеткой и низкими мягкими стульями. На столике у стены стояла ваза с белыми пластиковыми лилиями, рядом с ней – коробка бумажных салфеток. Широкое панорамное окно выходило на ретортную печь, и хотя Бенни не знал, как она называется, он понимал, что происходит внутри, по другую сторону стекла. Он увидел там свою мать. Она держала отцовский кларнет, и в ее руках он выглядел странно и неуместно, потому что она не умела играть. Рядом с ней стоял вычурный гроб. Он был пуст. Куда подевалось тело? Мать была одна, не считая сотрудника крематория. Они стояли по разные стороны длинной и тонкой картонной коробки, такой невзрачной, что Бенни даже не замечал ее, пока вновь не услышал голос.

«Бенни?..»

Папа?

Это был голос его отца. Бенни едва слышал его из-за шума вентиляции, но понял, что он доносится из картонной коробки. Он встал на цыпочки, пытаясь заглянуть внутрь.

«Ох, Бенни…»

Голос отца был печальным, он словно бы хотел сказать что-то, но теперь было уже поздно; и действительно, в этот момент Аннабель кивнула и отвернулась, а служащий закрыл коробку крышкой.

– Мама! – закричал Бенни, стуча ладонями по стеклу. – Мама!

Словно по собственной воле, коробка начала двигаться.

– Нет! – крикнул Бенни, но стекло было толстым, а вентиляция громко шумела, и коробка продолжала двигаться по короткому пандусу к печи, заслонка которой открылась ей навстречу. Он увидел огненное жерло с языками пламени, услышал басовитый рев огня и воздушной тяги, к которым примешивалась одинокая трель тромбона с улицы. «Don’t Be That Way». Они играли «Don’t Be That Way».

– Нет! Нет! – кричал Бенни и стал стучать по стеклу кулаками.

Тогда Аннабель подняла глаза. Она сжимала в руках кларнет Кенджи, лицо ее было белым как пепел, и по нему струились слезы. Увидев сына за стеклом, она протянула к нему руки, и ее губы беззвучно произнесли его имя.

«Бенни!..»

Коробка за ее спиной скользнула в жерло печи, и заслонка закрылась.

К тому времени, когда они вышли из крематория, Бенни уже успокоился. Большинство музыкантов собрали вещи и разошлись по домам, только двое парней ещё бродили по мемориальному саду. Трубач, прислонившись спиной к стене, играл печальную версию «Smoke Gets into Your Eyes». Из высокой трубы крематория струился вверх прозрачный жаркий поток.

Их подвезли до дома, и Бенни сразу же лег спать и проспал до утра. Когда он наконец проснулся, Аннабель сказала ему не ходить в школу и разрешила до самого обеда играть в компьютер. После обеда они опять поехали в погребальную контору, за прахом Кенджи. Ехали на автобусе, долго и нудно. Пепел был упакован в пластиковый мешок, а тот лежал в пластмассовой коробке, которую уложили в обычный коричневый хозяйственный пакет. Бенни отказался держать этот пакет в автобусе, хотя никому из пассажиров и в голову бы не пришло, что в этом пакете человеческие останки. Когда они шли домой от автобусной остановки, в переулке собрались вороны, они садились на ворота и крышу их дома. Когда-то Кенджи соорудил для них на заднем крыльце кормушку из найденной на мусорке старой подставки для телевизора. Когда Аннабель отпирала дверь черного хода, она заметила, что кормушка пуста, и решила покормить ворон. Положив пакет с прахом мужа на кухонный стол, она вынула противень и включила духовку на разогрев.

– Рыбные палочки или куриные наггетсы?

– Все равно.

Нужно его чем-нибудь занять, подумала Аннабель. Каким-нибудь делом.

– Родной, покормишь папиных ворон?

Она сняла с дверной ручки и вручила ему пакет черствых юэбинов[5], которых Кенджи набрал в мусорных баках китайской пекарни. Теперь ей, среди прочих свалившихся на неё обязанностей, нужно будет регулярно собирать эти черствые пряники.

Бенни вышел с пакетом на крыльцо и через некоторое время вернулся.

– Вот, – сказал он и протянул матери крышку от бутылки, створку ракушки и потускневшую золотую пуговицу. Она подставила ладонь, и он вручил ей все это добро.

– Очень странно, – сказала Аннабель, рассматривая пуговицу. – Я слышала, что вороны иногда оставляют подарки… Как ты думаешь…

Она хотела поделиться с сыном мыслью, которая вдруг пришла ей в голову, но так же внезапно оборвала себя.

– Что? – спросил Бенни.

– Так, ничего. – Она взяла с полки небольшую чашку и аккуратно сложила туда все эти предметы. – Не уберешь со стола, дорогой?

На столе все еще лежал хозяйственный пакет с пеплом. Бенни перевел на него взгляд. Пакет как пакет, словно продукты из гастронома принесли.

– Ты собираешься оставить это здесь?

– Я подумала, что мы подыщем для него подходящее место после ужина. – Она открыла морозильник и достала оттуда куриные наггетсы. – Знаешь, как в Японии делают? Кладут пепел на маленькие домашние буддийские алтари.

– У нас нет алтаря.

– Можно сделать, – сказала Аннабель, раскладывая наггетсы на противне. – На какой-нибудь из книжных полок. Можно поставить туда папины любимые вещи, например, кларнет, чтобы они были с ним в следующей жизни. Налей себе молока и поставь тарелки.

Она поставила противень в духовку и закрыла дверцу.

– Он будет что, типа зомби?

– Нет, дорогуша, – рассмеялась Аннабель. – Твой папа не зомби. Загробная жизнь – это то, во что верят буддисты. Это когда твоя душа воскресает и возвращается к жизни в другом теле.

– Он станет другим человеком?

– Не обязательно человеком. Может быть, животным. Например, вороной…

– Чудно как-то, – сказал Бенни, подходя к ящику со столовыми приборами. – Но мы же все равно не буддисты. Мы – никто.

Подергав старый ящик, он рывком открыл его.

– А ты хочешь стать кем-то? – взглянув на него, спросила Аннабель.

– В каком смысле?

– Ну, в этом. Буддистом или ещё кем-нибудь. Может быть, христианином?

– Нет. – Бенни достал из ящика вилки и свою личную ложку и положил их на стол, держать подальше от пакета с прахом. Затем взял из кухонного шкафа стакан и пошел к холодильнику.

– Твой папа был буддистом, – сказала Аннабель. – Может быть, он им и остался.

– Сейчас?

– Конечно. Почему бы нет?

Задумавшись над этим, Бенни застыл у холодильника, глядя на набор кухонных магнитиков. Потом передвинул некоторые из них. Это были стихотворные магнитики, смысл состоял в том, чтобы переставлять их и создавать строчки с разным значением. Когда-то давно Аннабель купила их в благотворительном магазине, чтобы помочь Кенджи освоить английский язык, и он до сих пор сочинял для нее стихи всякий раз, когда ему это приходило в голову, и Бенни иногда тоже сочинял. Некоторые слова из набора успели потеряться, но Аннабель говорила, что это не страшно, потому что для стихотворения не нужно много слов.

– Нет, – сказал наконец Бенни. – Он сейчас никто. Просто мертвый.

В день своей гибели, перед тем как уйти в клуб, Кенджи составил очередное стихотворение. Оно так и осталось на холодильнике, среди роя слов.

– Это так, – ответила Аннабель. – Но мы же точно не знаем, что это такое. Быть мертвым.

Бенни соединил несколько слов в новую строчку.

– Нет, знаем. Это значит, что он не живой.

Аннабель в этот момент, открыв духовку, переворачивала наггетсы, но сын отвечал так категорично, что она обернулась.

– Ай, Бенни, не трогай! – Аннабель уронила металлическую лопатку, и дверца духовки захлопнулась, а мать бросилась к холодильнику и оттолкнула Бенни в сторону. – Верни все на место! Надо снова сделать как было! Сюда «женщина», сюда «симфония», а еще было какое-то прилагательное! Какое? Я не помню! Как я могла забыть! А, Бенни, ты помнишь?

Она повернулась к нему с мольбой во взгляде, но он попятился прочь. Он не думал разбирать отцовское стихотворение. Просто магнитикам нужно было двигаться, чтобы складываться в новые стихотворения, и Бенни хотел им помочь. Он открыл рот, чтобы объяснить это, но не смог выговорить ни слова. Видя потрясение сына, Аннабель смутилась и протянула к нему руки.

– Ох, родной, прости меня. Иди сюда. – Она прижала Бенни к себе. Он ощущал вес ее рук на своих плечах, тяжесть ее груди.

– Я не хотел…

– Знаю, Бенни, – сказала она, прижав его ещё крепче. – Не волнуйся, ты не виноват. Все хорошо, не плачь, все у нас наладится…

Он не плакал, это она плакала. Отпустив его, наконец, она вытерла лицо краем футболки, потом они поужинали. Позже, в тот же вечер, они восстановили стихотворение Кенджи, но с тех пор Бенни не трогал магнитики и не составлял из них новых строк, и какое-то время созвездие слов оставалось неподвижным.

2

В то лето, первое после смерти Кенджи, Бенни много спал и казался подавленным больше обычного, но он не испытывал желания говорить о своих чувствах, хотя мать порой и вызывала его на такой разговор. Иногда, уже на грани сна, ему слышался голос отца, который звал и будил его, но поскольку этим дело и ограничивалось, Бенни никому об этом не рассказывал.

Осенью, когда он пошел в седьмой, классная руководительница пожаловалась, что у Бенни появились проблемы с концентрацией внимания, но школьный психолог за него вступилась. Она запланировала себе регулярные беседы с Бенни и высказала предположение, что его затруднения – обычные последствия пережитого горя. Скорбь, сказала она, носит индивидуальный характер и проявляется по-разному. Аннабель согласилась с ней и почувствовала облегчение, когда психолог сказала, что вопрос о медикаментозном лечении не стоит, если только проблемы не усилятся.

Бенни никогда не пользовался особой популярностью в школе, но друзья у него всегда были – какие-то странные мальчики с пустыми бегающими глазками, немытыми волосами и мамами, которые не вызывали доверия у Аннабель. Их приводил домой из школы Кенджи, он давал им что-нибудь перекусить и отправлял играть во двор. Там она и видела их, когда приходила домой с работы.

Аннабель очень боялась, что ее сына будут дразнить за его наполовину азиатское происхождение. Слыша, как они спрашивают у Бенни: «Это что, правда твоя мама?» – она едва сдерживалась, чтобы не заорать: «Да, я действительно его мать!» – но Бенни всегда просто и невозмутимо отвечал «да». Их игры вызывали у нее еще большее беспокойство. Всякий раз это были игры типа: «Давай я буду ковбой, а ты индеец, ты попытаешься снять с меня скальп, а я тебя пристрелю». Или потом, когда они немного подросли: «Давай, я морпех-разведчик США, а ты ультранационалистический исламский террорист, ты попытаешься меня взорвать, а потом я тебя уничтожу». Ей казалось, что сыну всегда достается роль того, кого непременно пристрелят или уничтожат, но когда она попыталась поговорить об этом с мужем, тот только рассмеялся.

– Это же мальчишки, – сказал он. – Я прослежу, чтобы никто не был уничтожен.

И действительно, все как-то обходилось. Правда, после смерти Кенджи мальчики перестали приходить. Когда Аннабель заговорила об этом с сыном, он пожал плечами:

– Да они мне все равно не нравились. Придурки.

Похоже, он не испытывал из-за этого беспокойства и не ощущал одиночества, и Аннабель почувствовала облегчение. Не считая постоянной неопределенности с ее работой, они были, можно сказать, благополучной семьей.

А вот работа вызывала беспокойство. Когда они с Кенджи познакомились, Аннабель только начала учиться на библиотекаря и была на первом курсе. Она с детства мечтала стать библиотекарем. Аннабель была единственным ребенком в семье, и книги стали ее лучшими друзьями, а Публичная библиотека – любимым прибежищем. Мать не любила читать, отчим пил, а библиотекари всегда добры и приветливы. Когда ее приняли на библиотечный факультет, Аннабель была просто счастлива. Но потом она забеременела, и когда на свет появился Бенни, поняла, что на деньги, которые Кенджи зарабатывает своими концертами, прожить будет трудно, поэтому она бросила колледж и устроилась на работу в местное отделение национального агентства по мониторингу СМИ, где так с тех пор и работала. Она была читчиком в отделе печати. Ее работа заключалась в том, чтобы быстро прочитывать кипы газет, выходивших в городе и штате. Их доставляли в офис каждое утро, и из них нужно было вырезать статьи на темы, интересующие клиентов. Клиентами агентства были корпорации, политические партии и другие организации со своими интересами, так что статьи были в основном о местной политике и промышленности, лесном хозяйстве, рыболовстве, добыче нефти, угля, газа и прочих ресурсов, об экологических проблемах, контроле над вооружением, а также о государственных и муниципальных выборах. В том же офисе работали ребята, мониторившие телевидение, радио и онлайн-СМИ, но общаться с ними было не очень интересно. Что делало работу приятной, так это ее коллеги, как их называли, «леди-ножницы».

Когда она начинала работать в Отделе печати, их было четверо. Они так умело орудовали своими ножами, ножницами, металлическими линейками и ковриками для резки, все такие бойкие, что ей даже стало страшновато, но коллеги приняли ее хорошо, и Аннабель быстро освоилась. Они сидели теплой компанией за одним большим столом, болтая, вырезая стати и делясь интересными историями, но их команда потихоньку сокращалась. Предпоследней ушла чернокожая старушка, на пенсию, после неё – женщина средних лет из Пакистана, в совершенстве владевшая английским, она получила сертификат преподавателя ESL[6]. Аннабель по ним скучала. Они по-доброму к ней относились. Когда Кенджи погиб, местные газеты писали об этой истории обидные вещи, смакуя всякие подробности о кричащих цыплятах, летающих перьях и наркотиках, но Аннабель заметила, что «леди-ножницы» быстро вырезали и спрятали от нее эти статьи, позволив ей нести свое горе с достоинством.

Вспоминая доброту бывших коллег, Аннабель ещё сильнее жалела об их уходе, но времена менялись, и расцвет интернет-новостей означал, что Отдел печати доживает последние дни. Видеомагнитофоны и кассеты давным-давно пошли в утиль, озвучивание радио и телевидения теперь производилось компьютерами и цифровым оборудованием. Стеллажи, на которых когда-то хранилась аппаратура, собирали пыль пустыми полками и напоминали скелеты ископаемых животных. Из коллег остались только мужчины с переносимыми[7] навыками, те же самые парни, которые когда-то от скуки рассеянно пялились на ее грудь. Аннабель с юности была пышногрудой красавицей в стиле ушедшей эпохи; ее вполне можно было представить эротично растрепанной, в халатике и корсаже, или какой-нибудь молочницей с ведрами. Правда, все это было до того, как умер Кенджи, а она начала толстеть. Теперь коллеги понимали, что дни ее сочтены, и прятали глаза за мониторами, скрывая жалость к ее незавидному положению. Одетая в мешковатые брюки с высокой талией и просторную толстовку, Аннабель одиноко и царственно сидела с ножницами в руке за длинным рабочим столом, в окружении газетных стопок и компании пустых табуретов. Она была последней из «леди-ножниц», живым памятником ушедшей эпохи.

Никто не удивился, когда из штаб-квартиры корпорации пришло электронное письмо с сообщением о реорганизации агентства. Все региональные офисы, и их в том числе, закрывались; к счастью, говорилось далее в письме, это не приведет к дальнейшему сокращению рабочих мест. Вместо этого агентство обещало оснастить сотрудников оборудованием и широкополосным доступом в Интернет для работы дома. Коллеги Аннабель бурно выражали восторг. Им нравилась идея бесплатного широкополосного доступа на дому. Им нравилась перспектива не ездить на работу, а выбираться из постели и работать в нижнем белье. Но Аннабель не знала что и думать. В письме из штаб-квартиры ничего не говорилось об Отделе печати, и она, последняя из «леди-ножниц», приготовилась к худшему.

Страх наваливался, как ненастье. Боясь, что ее опасения подтвердятся, Аннабель ждала, не пытаясь заговаривать с начальником и делая вид, что разделяет энтузиазм своих коллег. Она старалась настроиться на позитив. Может быть, ей арендуют рабочее место в каком-нибудь маленьком офисе. Вот было бы здорово! Или, если они все-таки уходят от работы с печатной продукцией, можно попросить, чтобы ее переучили на компьютеры. Хотя этот вариант казался маловероятным: агентство было печально известно своей сексистской позицией, а кроме того, сама Аннабель была скорее «аналоговым человеком». А может быть, увольнение – это именно то, что ей нужно? Может быть, Вселенная дает ей знак, освобождая место для новой работы, какой-нибудь более творческой и полезной?

Через четыре дня тревожного ожидания Аннабель получила сообщение от своего начальника, где говорилось, что газеты, с которыми она работала, будут доставлять ей на дом, а завтра привезут и установят компьютер, модем и высокоскоростной сканер.

В тот же день Аннабель попрощалась с коллегами и отправилась домой, чтобы приготовить помещение. Их квартира занимала половину небольшого старого двухэтажного дома: внизу – кухня-столовая, гостиная и кладовка, а наверху – две спальни и ванная. Единственной комнатой, пригодной для устройства рабочего места, была гостиная. В свое время Кенджи соорудил здесь вдоль стен полки, где хранил свои инструменты, аудиоаппаратуру и виниловые пластинки. Кроме того, на полках нашли пристанище книги Аннабель, принадлежности для рукоделия и коллекции всякой всячины – старинные оловянные игрушки и кусочки фарфоровых кукол, старинные флаконы из-под лекарств и старые сувенирные открытки с чужих праздников; туда же в конце концов отправился и прах самого Кенджи. Аннабель так и не удосужилась сделать настоящий буддийский алтарь, поэтому пепел обосновался на полке, возле обувной коробки с неразобранными фотографиями. Все лето она собиралась развеять где-нибудь прах мужа, хотела сделать из этого некую церемонию с участием Бенни, но прошло несколько месяцев, а они так и не выкроили на это времени. Да и у кого сейчас есть время на церемонии? Она теперь вдова и одинокая мать, которой нужно растить маленького сына. Аннабель перенесла коробку с пеплом наверх, в свою спальню, и положила ее на верхнюю полку шкафа, подальше. Может быть, когда все наладится, они смогут придумать что-нибудь подходящее, например, арендовать лодку и выйти в море. Может быть, когда-нибудь они даже смогут съездить в Японию и развеять пепел там.

Свои коллекции и книги она перенесла наверх, в спальню, игрушки расставила на подоконнике, а книги сложила стопками у стен, до той поры, пока не купит для них новые полки. Принадлежности для рукоделия отправились в ванную – опять-таки временно, пока не найдется подходящее место. Утирая пот со лба, Аннабель вернулась в гостиную и посмотрела на оставшиеся вещи. Нужно было придумать, куда деть вещи Кенджи. Но инструменты были его самым дорогим имуществом и могли когда-нибудь понадобиться Бенни. Среди пластинок было несколько раритетных и, вероятно, дорогих, но чтобы продать их, нужно найти оценщика. Единственное, что остается, решила Аннабель, упаковать это все в коробки и перенести в шкаф Кенджи.

Она решительно поднялась в спальню. Она не заглядывала в шкаф мужа с той самой ночи, когда выбирала одежду для его похорон. Собравшись с духом, она открыла дверцу. Висевшие аккуратным рядком фланелевые рубашки, проснувшись от движения воздуха, приветствовали ее робким взмахом рукавов, но все внимание Аннабель сразу же приковал запах – запах Кенджи, острый и соленый, как ветер с океана. Он застал ее врасплох. Закрыв глаза, она наклонилась, чтобы запах окутал ее, нежась и согреваясь на ее коже. Она вдохнула – до предела, сколько поместилось в легкие – а потом выдохнула все разом, с долгим прерывистым стоном. Не открывая глаз, она запустила руки в ряд висящей одежды и обхватила кучу рубашек толщиной с человеческий торс. Вытащив охапку одежды из шкафа, Аннабель бросила ее на кровать, потом добавила туда куртки, затем футболки, потом свитеры, пока шкаф не опустел, а все его содержимое не очутилось на кровати. Раскрасневшись от работы, она присела на край матраса. Она собиралась лишь несколько секунд передохнуть, но вместо этого вдруг повалилась спиной на груду одежды, зарывшись в мягкие, как суглинок, поношенные рубашки мужа, его выцветшие джинсы и потертые пиджаки..

По материалу ткани разливалось странное тепло, словно хозяин еще жил в нем, и Аннабель зарылась глубже, прижимаясь лицом к воротникам, карманам и рукавам, вдыхая запах дыма и виски – стойкие ароматы ночного клуба, которые напомнили ей, как он в первый раз положил руки ей на плечи, повернул к себе, и они поцеловались. Она задрожала от этого воспоминания. Ощущать кожей колючую шерсть и мягкую фланель было приятно, но ей хотелось большего. Аннабель села и стянула через голову толстовку, но, вставая, чтобы снять спортивные штаны, случайно взглянула в зеркало на задней стороне дверки. На несколько секунд она застыла, глядя на свое отражение: большое бледное тело с тяжелыми складками плоти, торчащими из-под нижнего белья, затем отвела взгляд. Взгляд остановился на угловатых красных цифрах электронных часов возле кровати. Было уже почти три часа, пора идти за сыном в школу. Бенни терпеть не мог, когда она опаздывала. Аннабель медленно натянула толстовку обратно, а затем вновь уселась на краешек заваленной вещами кровати и потеребила рукав зеленой фланелевой рубашки, который лег ей манжетой на колено. Это была любимая рубашка Кенджи, в красивую клеточку неяркого цвета, с желтыми и синими полосками. Из нее можно сделать чудесное лоскутное одеяло, подумала она. Люди же так делают – шьют из одежды ушедших близких лоскутные одеяла на память. Это была действительно прекрасная мысль: дать старой одежде новую жизнь, а себе – возможность укутаться в воспоминания.

Бенни

Погоди-ка, ты что же, не будешь рассказывать, как они познакомились? Я не хочу мешать тебе или там учить, как надо работать, но ты же пропускаешь все хорошие, счастливые моменты, а если ты о них не расскажешь, читатели не узнают, как нормально все было вначале и как мама с папой любили друг друга, ведь именно поэтому ей потом стало так хреново. Подумают: а, эта Аннабель – просто большая старая неудачница – но это же неправда.

Да в общем, и мне самому тоже интересно. Ещё когда папа был жив, они иногда при мне вспоминали, какой у них был крутой роман, но что-то недоговаривали, ну, там, говорили, что папа влюбился в маму с первого взгляда, и она была такая красивая, а он такой добрый, и что они были созданы друг для друга, и все такое. Но я чувствовал, что они о чем-то умалчивают. Иногда, когда они глядели друг на друга, у них в глазах прямо искрились эти тайны, о которых им не хотелось говорить при ребенке, и тогда они улыбались и отводили взгляд или вдруг меняли тему. Я не обижался. Хорошо, когда у людей есть секреты, которые приносят им счастье. Но когда папа умер, мама стала несчастной, и эти тайны перестали искриться, а если все дело в этом, то уже нет смысла держать их в секрете, правда? Само собой, есть вещи, которые ребенку не следует знать о своих родителях, но что-то ведь можно и рассказать.

А, стоп, мне вот сейчас пришло в голову: может, ты просто ничего не знаешь про их секреты? Я-то думал, что книги знают все, но может, ты глупая книга или ленивая, из тех, что начинаются с середины, потому что не знают, с чего начать рассказ, а разбираться им лень. Я угадал? Ты тоже такая? Ну, если так, то может, тебе лучше пойти поискать какого-нибудь другого ребенка и рассказать о нем. Какого-нибудь милого нормального ребенка с широким кругом общения, который не умеет слышать или не хочет слушать. Таких детей полно, так что, пожалуйста, не стесняйся. Выбор за тобой.

Понимаешь, у меня-то выбора нет. Если ты – книга про меня, приходится быть внимательным. Либо так, либо снова спятить, а моя работа сейчас заключается в том, чтобы этого не допустить. Поэтому все, что я предлагаю – чтобы ты делала свою работу, а я буду делать свою. Начни сначала. Расскажи читателям, как мои родители познакомились. Начни с самого начала.

Книга

Истории никогда не рассказывают с самого начала, Бенни. В этом отношении они отличаются от жизни. Жизнь проживают с рождения до смерти, с начала до непознаваемого будущего. А истории рассказывают, как говорится, задним числом. История – это жизнь, прожитая задом наперед.

3

Познакомились они осенью 2000 года в джаз-клубе. Аннабель в то время училась на библиотекаря и встречалась с саксофонистом, который считал, что библиотекарши – «секси»; во всяком случае, так он ей говорил, ну, а у нее была слабость к музыкантам. Звали его Джо: высокий, худой, с каким-то волчьим выражением лица, запавшими глазами и широкой ухмылкой, медленно проходившей по его лицу, как трещина. Поначалу эта ухмылка казалась Аннабель иронической. Потом сардонической. Потом жестокой.

Джаз-клуб представлял собой забегаловку на окраине Чайна-тауна, музыканты собирались там на свои джемы. Небольшая самодеятельная джаз-группа, которой руководил Джо, часто там играла, и однажды он решил «для прикола» заставить Аннабель спеть. У нее был интересный голос, странный и немножко неземной, и петь она любила, но никогда раньше не выступала на сцене, и Джо знал, что одна мысль об этом приводит ее в ужас. Он дождался субботы, когда в заведении было многолюдно – хипстеры, программисты, всякие венчурные капиталисты и прочие далекие от музыки люди, решившие с недавних пор, что джаз-клуб – то самое место, где нужно бывать, чтобы приобрести имидж культурного человека и соответствующих знакомых. Аннабель сидела за столиком перед самой сценой – там же, где всегда. В середине программы Джо повернулся к своей группе.

– «Майн либлинг»[8]? – предложил он, и у Аннабель упало сердце. Джо взял в руку микрофон.

– А сейча-а-ас, – протяжно возгласил он, – с особенным удовольствием, давайте поприветствуем очаровательную и талантливую мисс Аннабель Ланж!

Величавым театральным жестом он протянул руку, и вот тогда-то Кенджи в первый раз заметил Аннабель. Он впервые играл с этой группой и вообще недавно появился в городе, приехал из Токио по туристической визе ознакомиться с местной джазовой сценой. Английским он владел плохо, немецким вообще никак, но это вовсе не обязательно, если знаешь, что играть, когда скажут «майн либлинг». Лидер группы уже протягивал микрофон крупной бледной блондинке с ярко-розовыми прядями в прическе и ошеломительными лавандовыми глазами. Та испуганно покачала головой и умоляюще посмотрела на него, но Джо уже отвернулся и облизывал трость[9] саксофона. Тогда девушка, очевидно, поняла, что выбора у нее нет. Она встала и поднялась на сцену, неуверенно покачиваясь на высоких каблуках, как маленькая девочка, нарядившаяся ради забавы в мамины туфли. Остановившись в тени, перед тем, как шагнуть в луч прожектора, она прикусила нижнюю губу и судорожно сглотнула. Какая у нее чудесная нижняя губа, отметил про себя Кенджи. Пухленькая такая. Причем без помады, вообще ни следа макияжа. Просто обнаженное чистое лицо в обрамлении золотых кудрей. Девушка окунула острый носок туфли в лужицу света и замерла в нерешительности, посмотрела на публику, затем на Джо, который наблюдал за ней из-под прищуренных век с той самой медленной ухмылкой, которая у него заменяла улыбку. Со своего места среди трубачей Кенджи видел, что девушку бьет дрожь.

Кенджи взял в руки кларнет и быстро перебрал пальцами клапаны. Начинали номер трубачи, а у него был проигрыш. Перед выступлением он выкурил с группой косячок и был готов к работе.

Джо нетерпеливо притопнул ногой, и Аннабель шагнула в луч прожектора. Ее винтажное коктейльное платье-футляр из аквамаринового атласа казалось слишком тесным и неудобным. Неужели Джо заставил ее это надеть? Атлас переливался. Среди длинных светлых локонов проглядывали розовые пряди, отбрасывая цветные блики на круглые обнаженные плечи. В ушах ее блестели капельки горного хрусталя. Духовые подняли свои трубы. Джо наклонил голову, дал отсчет, и они заиграли.

Первые мгновения казалось, что Аннабель вот-вот сбежит. Потом она чуть не упала, зацепившись каблуком за провод, но удержалась на ногах, схватившись за микрофонную стойку. Взяв в руку микрофон, она стояла и смотрела на него так, словно никогда раньше не видела. Затем осторожно провела пальцами по шнуру. Ударили барабаны, за ними шли духовые, шесть быстрых тактов, потом начиналась ее партия. Аннабель поднесла микрофон ко рту, и Кенджи показалось, что тот затрепетал от удовольствия находиться так близко к этим губам. Она запела.

До встречи с тобой, малыш, мне казалось, я знаю…

Ну, совсем не то, подумал Кенджи. Аннабель пела с придыханием, дрожащим голосом и так тихо, что ее почти не было слышно за трубами. Эту песню нужно было петь уверенно, если не в знойном стиле кабаре Цары Леандер, то, по крайней мере, по-американски бодро и оптимистично, как Марта Тилтон или сестры Эндрюс. Но не так, как она. Девушка не успевала за оркестром, ей не хватало оптимизма и уверенности в себе.

Множество слов о любви, но они все ушли…

Слушая эти сбивчивые фразы, Кенджи испытывал муки одиночества. Всего две строчки спела, а ей уже, можно сказать, конец. Никто уже не мог ее спасти. Он покачал ногой и снова облизнул трость, ожидая своего выхода и чувствуя, что его сердце вот-вот разорвется, и в этот момент, словно почувствовав его взгляд, девушка повернула голову и посмотрела ему лицо. Ее невероятные лавандовые глаза были полны слез.

Улетучились вдаль…

Никто не мог ее спасти, но Кенджи должен был попытаться. Он закрыл глаза, поднял кларнет и выдул волнистую череду нот, которая раскручивалась, как веревка, извиваясь между трубами, потом перекинулась через бас, подчинив себе малый барабан, и наконец, увернувшись от саксофона, добралась до певицы. Аннабель ухватилась за его импровизацию и позволила Кенджи повести ее за собой.

Нет слов в языках,

И песню где искать,

Такую, чтоб сумела передать?

Он играл для нее, он пронес ее через второй куплет, потом нахально повел через припев.

«Ду бист майн либлинг» [10]– вот!

Теперь любой поймёт,

Что для меня ты просто вундершен…

Это уже запела Аннабель, и когда ее голос взметнулся ввысь, гомонившие за столиками хипстеры затихли. Бороды повернулись к сцене, ботинки начали притопывать, пальцы пощелкивать, и наконец композиция дошла до своего финального медного крещендо и завершилась. Кенджи выпустил мундштук изо рта, опустил инструмент, с которого капала влага, вытер пот с глаз, а когда снова открыл их, то увидел, что девушка смотрит на него. Но теперь она улыбалась, а бледные щеки ее порозовели. Она встряхнула светлыми кудрями и повернулась лицом к аудитории. Аплодисменты усилились и стихли, когда она сложила ладошки лодочкой и неуклюже поклонилась. Джо шагнул к ней в луч прожектора и приобнял за талию, но Аннабель, слегка дернувшись, выскользнула из его объятий и, покачиваясь, вернулась к своему столику.

Позже тем же вечером, в темной спальне маленькой квартиры, которую Аннабель снимала на паях с двумя подругами, Кенджи расстегнул молнию на длинном атласном футляре ее коктейльного платья. Словно во сне, он снял покровы с ее круглых белых плеч, и платье стекло на пол, превратившись в сверкающую лужицу. Не верилось, что все это происходит наяву. Он расстегнул ее лифчик и помог Аннабель высвободить руки, а затем поддержал за локоть, когда она снимала трусики. Когда она полностью обнажилась, Кенджи чуть отступил, чтобы посмотреть на нее. Аннабель смущенно застыла на фоне окна, которое словно удерживало ее на месте, превратившись в раму картины. Свет уличного фонаря, пробивавшийся сквозь «газовые» занавески, отражался от ее кремовой кожи перламутровым сиянием. Она ждала, что он скажет, выразит одобрение или нет, но он молчал, и ее руки потянулись прикрыть грудь и пах. У Кенджи перехватило дыхание. Она была великолепна. Стоя в озерце дешевого аквамаринового атласа и потертых кружев, она была похожа на Венеру Боттичелли, выходящую из волн… или та стояла на ракушке? Он уже не мог вспомнить, но Аннабель, безусловно, была самой красивой из всех виденных им женщин. «Боттичелли», – пробормотал он еле слышно, со страшным акцентом, и Аннабель его не поняла. Смутившись окончательно, она отвернулась, и Кенджи опечалился. Он поспешно шагнул вперед, положил руки ей на плечи и повернул к себе, взял в ладони ее прекрасное лицо и поцеловал ее в губы. Тут он почувствовал, что она дрожит. Вся. Всем телом.

Потом они занимались любовью, а после, когда они лежали на скомканных простынях, она шепотом на ухо пересказывала ему текст песни, а он курил косяк и, выловив у нее розовый локон из массы золотистых, накручивал его себе на палец.

Ду бист майн либлинг – вот!

Теперь любой поймет,

Что для меня ты просто вундершен!

– Вундершен? – переспросил Кенджи.

Она с любопытством смотрела, как его губы выговаривают незнакомое слово. Кожа его лица была гладкой и чистой. Она понятия не имела, сколько ему лет; она почти ничего о нем не знала.

– «Ты чудесная», – шепотом перевела она и покраснела. – Или «красивая». На самом деле и то, и другое сразу. «Чудеснокрасивая». В немецком языке слова как бы склеивают вместе. В песне это парень говорит девушке.

Кенджи удивился и приподнялся на локте. Грудь у него была узкая, но мускулистая.

– Так это парень говорит?

– Он говорит девушке, какая она красивая, на разных языках, – покивала Аннабель.

Сказать бы мог я «белла», «шен» и «тре жоли»[11],

Их либе дих, а ты? Меня ты любишь ли?

– Белла? Но это же твое имя! Я должен был спеть эту песню для тебя. – Кенджи потянулся к ней и отвел локоны с ее лица. «Белла, Белла», – пропел он ей в шею, и когда его губы заскользили по ее горлу, она выгнула спину и закрыла глаза. «Вундер…», – шептал он, забирая в ладони ее большие круглые груди и нежно впиваясь губами поочередно в каждый сосок, – «…шен».

Если граница, где заканчивается «я» и начинается «ты», проходит по поверхности тела, то в ту ночь они сделали все, что могли, чтобы нарушить ее. Для Аннабель это был новый опыт. Секс у нее и раньше был, но ее участие в этом акте всегда было вызвано не столько желанием, сколько смирением. Секс для нее был просто тем, чем принято заниматься в какой-то момент после определенного количества свиданий, ужинов или бокалов вина. В отношении Аннабель «заниматься», может быть, не совсем подходящее слово, поскольку она при этом, в общем, ничего не делала. Оно как-то само происходило, где-то там, отдельно, независимо от ее действий или их отсутствия. Удовольствие никогда не играло решающей роли, хотя у нее были и свои радости в виде долгожданного избавления от дискомфорта после завершения процесса.

Но секс с Кенджи оказался совсем другим. Физически он был полной противоположностью мужчинам, с которыми она обычно спала, – крупным, напористым мужчинам, типа ее отчима, с тупыми хваткими пальцами, потными лицами, на ощупь похожими на наждачную бумагу. Ей было шестнадцать лет, когда он начал приходить к ней в комнату, а может быть, и пятнадцать. То был год, когда ее мать лежала в онкологии, и воспоминания Аннабель о тех временах уже поблекли, но некоторые моменты она никогда не забудет. Звук его шагов в коридоре. То, как прогибалась кровать, когда он садился на край. Запах алкоголя и пот, который капал с его головы ей на лицо. Когда мать умерла, Аннабель ушла из дома; но хоть она и сбежала от отчима, ее следующие мужчины были похожи на него. А вот Кенджи не потел. Он был опрятным, гладким и сухим, с тонкими пальцами музыканта и тонким, нестрашным пенисом. Вдобавок ко всему он был меньше ее ростом, что поначалу вызывало у нее чувство неловкости. Привыкшее к подавлению тело Аннабель казалось ей самой слишком большим для него, а собственное желание – незнакомым и неуместным. Но то, как Кенджи занимался с ней любовью, все изменило, и к тому времени, когда они закончили, она чувствовала себя именно так, как надо – очень нескромно, но самым прекраснейшим образом. Он был без ума от нее, он так ей и сказал. Ведь она была самой красивой женщиной на свете. Так он подумал, когда в первый раз увидел ее на сцене; а потом, когда она позвала его за свой столик и позволила угостить ее выпивкой, Кенджи понял, что он самый счастливый мужчина на свете.

– Это я должна была угощать тебя выпивкой, – сказала она наутро. – Ты ведь просто спас меня.

Они завтракали на кухне, и он сидел на том самом деревянном стуле с ручной росписью, который принимался стонать и скрипеть, когда на него садился Джо, но теперь спокойно держал Кенджи, пока он намазывал маслом тост. Аннабель невольно вспомнила сказку о трех медведях и подумала, что ее стул, очевидно, идеально подходит ему, как и ее стол. Как и ее тело. Дожидаясь, когда закипит кофе, она прислонилась к столику и смотрела на Кенджи. Его длинные и густые черные волосы спадали на плечи. Он слизнул джем с пальцев и отрицательно покачал головой.

– Да нет, – сказал он. – У тебя же классно получилось. Ты очень хорошая певица.

Аннабель задумчиво улыбнулась.

– Когда-то в детстве я пела в церковном хоре, но потом перестала. Мне страшно выступать перед людьми, да и голос у меня недостаточно сильный. Джо это знает. Он просто решил сделать мне гадость.

– Джо – твой парень? – спросил Кенджи.

Она в ответ неопределенно пожала плечами, и он сделал руками широкий жест, заключив в него и тост, и кухню, и их обоих.

– Думаю, он рассердится…

– Ну и пусть, – сказала она. – Он за многими бегает. Пусть злится, я все равно собиралась порвать с ним отношения. Он потому и вытащил меня петь. Он знал, что я провалюсь, и у меня бомбанет, но и мне самой нужен был этот спектакль, как повод, чтобы уже точно порвать с ним, понимаешь?

Кенджи мало что понял, он разобрал только слово «бомба».

– Нет. Ты не бомба, – с улыбкой сказал он. – Ты… как это сказать… БУМ!

Он изобразил звук взрыва и показал, как что-то взлетает в небо, а потом падает обратно на землю в мерцающем ливне искр.

– Фейерверк?

– Да! – он просветлел лицом. – Ты ракета!

Следующей ночью и в последующие ночи, когда он проводил кончиками пальцев по ее коже, Аннабель закрывала глаза и трепетала, вспоминая, как пальцы Кенджи щекотали воздух, изображая летящие искры. А теперь эти пальцы трогали ее, забираясь в такие места, куда раньше никто не удосуживался проникнуть. Секс с Кенджи был захватывающим, интересным и увлекательным, и Аннабель удивлялась, как ей повезло, но у Кенджи было другое объяснение. Это «эн», сказал он, это их судьба или предназначение, таинственная связь, возможно, оставшаяся с прошлой жизни, соединила их вместе в этой.

Прав ли был Кенджи? Как на Земле, на этой огромной планете с населением в восемь миллиардов человек, удается встретиться двум маленьким человеческим существам, предназначенным друг для друга? Более циничный человек, чем Кенджи, сказал бы, что это невозможно и вообще ничего этого нет. В смысле, предназначения. Да, конечно, люди встречаются и влюбляются, но эти встречи случайны, и удачная встреча – дело случая, а предназначение – это просто выдумка, история, которую они рассказывают себе потом.

Но ведь хорошая же история! В конце концов, для нас-то это самое главное. Если разобраться, мы, книги, для того и существуем, чтобы пересказывать эти ваши истории, держать их в себе и хранить под нашими обложками столько, сколько это в наших силах. Мы как можем стараемся порадовать вас и поддержать вашу веру в необходимость оставаться человеком. Мы сопереживаем вам и беззаветно верим в вас.

Но возникает другой вопрос: вам никогда не приходило в голову, что у книг тоже есть душа? Слушая эту романтическую историю о двух несчастных влюбленных, вы не задумывались о том, как ее воспринимаем мы? Потому что если граница между «я» и «ты» действительно проходит по коже, то вот этим вашим мгновениям страстного нарушения границы, называемым любовью, мы ужасно завидуем. Правда-правда. Мы завидуем вашим телам. А как же? У нас, у книг, тоже есть тела, но нет органов, необходимых для восприятия мира. Кожа, покрывающая наши обложки, под которой хранятся слова, отличается от вашей. Наша кожа, сделана ли она из бумаги, пергамента или ткани (или, как в последнее время, из какой-нибудь комбинации пластика, стекла и металла), выполняет аналогичную функцию обозначения границы, но даже самый изящный из наших покровов не позволяет нам испытать удовольствие, доступное вам. Мы не можем ощутить экстаз слияния себя с другим.

Конечно, вы можете сказать, что литературное творчество – это тоже своего рода страстное пересечение границ, но оно по своей сути бестелесно, как-то более расплывчато и условно. Мы зависим от вас в своем воплощении; мы существуем потому, что вы существуете. Поэтому хоть мы и чувствуем, как ваши пальцы перелистывают наши страницы, и можем описать словами вкус горьковатого кофе, или пикантного соуса, или, например, соленой спермы, что порой капает на наши страницы, мы не можем ощутить этого так, как вы, – на языке, на коже, внутри вашего человеческого тела.

Как тут не почувствовать себя обделенным, лишенным чего-то важного.

Признанные эксперты в делах любви, мы способствовали ее проявлениям большим количеством способов и слов, чем любой из вас может себе представить, и все же мы никогда не испытаем, каково это – взять руку возлюбленной и прижать ее к своим губам… Ах, если бы у нас были губы! Нет, это правда, что вы многих из нас любили, обнимали, ласкали и даже нежно целовали, и всем этим мы очень дорожим, но… в тот момент, когда дело доходит до настоящего «занятия любовью», нас небрежно сбрасывают с кровати! И вот мы валяемся на полу, вниз лицом со смятыми страницами, а в это время за нашей спиной разворачивается неведомое действие.

Иногда все-таки хочется заняться любовью. А вы как думали? В конце концов, мы безумно любим вас. Мы, рабы ваших навязчивых идей, по себе знаем, каково это – попасть в переплет и быть предметом воплощения эротических фантазий. И в то же время мы понимаем, что наш удел – всего лишь праздные фантазии, которые помогают нам скоротать время.

Фантазии – это то, в чем мы, книги, безусловно, преуспели. Но настоящие истории – те, которые происходят на самом деле, – принадлежат вам.

Гм… так на чем мы остановились?

Бенни был зачат в 2001-м – в том году началось будущее. Забеременев, Аннабель бросила учебу и устроилась работать в агентство по мониторингу СМИ. Кенджи бросил курить травку, и они переехали в маленький двухэтажный дом на окраине Чайна-тауна. Все, что они смогли себе позволить – снять половинку довольно ветхого строения, но там имелся маленький дворик, где мог бы играть ребенок, а недалеко от дома проходили автобусные маршруты, и это было хорошо, потому что ни Аннабель, ни Кенджи не любили водить машину. Кенджи устроился в джазовый оркестр, игравший биг-бэнд, ска и современную клезмерскую музыку. Он был талантливым музыкантом, к тому же японский кларнетист в порк-пае, игравший старые еврейские мелодии типа «Гимпель-дурачок» и «Ой, С’из Гут», вызывал интерес у публики. Когда стало ясно, что Кенджи – их фишка, музыканты поменяли название группы на «Кенни Оу и Клезмонавты». Они начали гастролировать по штату. Влюбленные поженились. Жизнь была прекрасна.

Аннабель была счастлива как никогда. Она была творческой натурой, и беременность ее вполне устраивала. Собственное тело казалось ей неким плодородным континентом, наполненным новой жизнью. Кенджи, неутомимый исследователь этого континента, придумал другую метафору. Когда они на первом УЗИ увидели изображение своего сына на экране, Кенджи воскликнул: «Это космическое дитя! Он как крошечный астронавт во анабиозе!» С тех пор они так его и называли: «Наш космический ребенок. Ребенок нашей мечты. Наш крошечный астронавт». Лежа в постели, они смотрели «Космическую одиссею 2001 года» и представляли себе зародыш, плавающий в внутреннем космосе Аннабель.

«Это будущее», – бормотал Кенджи, поглаживая ее вздувшийся живот, и она до сих пор помнила то трепетное чувство, которое тогда испытывала, какую-то смесь страха и возбуждения. Но если у нее и возникала тревога, Аннабель держала себя в руках, занимаясь каким-нибудь делом. На четвертом месяце, когда живот начал расти, она купила пряжу и спицы, чтобы вязать пинетки и чепчики. Она стала читать книги с советами по родам и воспитанию детей. Связала крючком детское одеяльце. Нашла сайт «сделай сам», где объясняли, как шить мягкие игрушки из поношенных свитеров. Сшила кашемирового слоника.

«Леди-ножницы», у которых беременность Аннабель вызвала живой интерес, вырезали для нее из журналов полезные статьи, которые она складывала в папки. По пути домой она часто заходила в пристройку Публичной библиотеки, где продавались списанные детские книги. Обычно это были старые, истрепанные книги или такие, содержание которых устарело. Большая красная надпись «списано» на титульных листах напоминала тюремную татуировку, клеймившую их как неугодных. Аннабель жалела эти книжки со стертыми углами и загнутыми страницами: они выглядели такими понурыми и заброшенными. Она отказалась от своей мечты работать в детской библиотеке, но все равно хотела помочь книгам. Продавали их за гроши. Аннабель с удовольствием спасала их, давала им кров, и книги были ей благодарны.

Молодожены потихоньку начали приводить дом в порядок. Их квартирная хозяйка, миссис Вонг, жила во второй половине дома. У нее был один сын, угрюмый подросток с большим родимым пятном на щеке, фиолетовым, как от пролитого портвейна.

Миссис Вонг постоянно жаловалась на него, называя его негодным сыном, и поскольку они поначалу не знали его имени, то между собой называли его просто Негодный. Негодный Вонг водился с плохой компанией и очень редко бывал дома, так что миссис Вонг стала обращаться за помощью к Кенджи. Кенджи ей понравился, потому что тоже был азиатом, а еще он был «рукастым». Он починил все водосточные желоба, отремонтировал крыльцо и перекрыл крышу. Он помогал миссис Вонг ухаживать за крохотным огородиком, а она за это сделала скидку по квартплате и прощала Кенджи его ворон.

Аннабель покрасила стены в детской в красивый небесно-голубой цвет. Она купила полки для книг и сшила занавески на окна. Как-то раз возле мусорного бака в переулке она нашла отличное деревянное кресло-качалку. Одна из боковин качалки расшаталась, а подлокотник был сломан, но Кенджи помог его починить, а на верхней панели спинки кресла она нарисовала симпатичную корову, перепрыгивающую через луну. Они поставили кресло в детскую, и пока Кенджи играл на свадьбах и бар-мицвах, Аннабель сидела там, покачиваясь, вязала и мечтала о будущем. Когда Кенджи приходил домой, он ложился на плетеный коврик у ее ног, и она читала ему спасенные библиотечные книжки. В них было много сказок, стихов и детских считалочек. «Эй, диддл-диддл, кошка и скрипка…» Аннабель говорила, что так Кенджи быстрее усвоит английский, и она прекрасно читала вслух, но Кенджи мало обращал внимания на смысл. Скорее, он слушал голос жены, как музыку, а некоторые слова казались Кенджи такими красивыми, что у него слезы выступали на глазах, и он даже начинал аккомпанировать, подбирая мягкие аккорды на гавайской гитаре. Сказки и стишки превращались в песни, и когда малыш в животе подрос, они начали петь ему. Кенджи не знал ни одной из детских песенок, на которых росла Аннабель, и она научила его петь «У Мэри был маленький ягненок», «Лондонский мост рушится» и «Греби, греби, плыви на своей лодке». Перебирая струны, Кенджи повторял за ней слова, пытаясь подладить язык под звуки английского языка, специфичный губной «л» и мягкий округлый «р».

– Греби, – говорила Аннабель.

– Глеби, – повторял Кенджи и удивлялся, не понимая, почему она со смехом качает головой.

– Ладно, попробуй так: скажи «А-а-а»… Теперь закончи звуком «р», как будто откусываешь кусочек сочного шоколадного торта. А-а-а-р. А-а-а-р. Язык должен быть там, где смыкаются зубы, как перед тем, как на него попадает шоколад.

Еще до рождения, плавая в теплом жидком космосе маминого живота, Бенни слышал голоса родителей. Эти загадочные звуки доносились откуда-то издалека, едва пробиваясь сквозь вязкий ритмичный стук материнского сердца. «Греби, греби, плыви на своей лодке, – слышал он. – Жизнь – всего лишь сон».

Ребенок родился в январе. Страна все еще переживала последствия 11 сентября, и Аннабель была рада, что отпуск по уходу за ребенком избавил ее от читки новостей. Несколько месяцев после рождения сына Аннабель и Кенджи не включали телевизор и радио. Они укрылись в своем тихом мирке и подолгу лежали на боку в постели, положив между собой крошечного Бенни, как две круглые скобки вокруг звездочки.

(*)

Свернувшись вокруг малыша, они смотрели на него, приподнимая иногда его ручки и ножки, восхищаясь его пальчиками, животиком, пухленькими стопами, ямочками на локтях, крошечным заостренным пенисом. «Смотри! Смотри! – шептали они друг другу. – Какой он потрясающий!» Ушки его были как маленькие морские раковины, а кожа нежной, как шелк. Они изучали каждый дюйм его тела, обнюхивая его носами, прижимаясь к нему губами, восхищаясь его видом и запахами его младенческого совершенства. Это был ребенок их мечты. В нем не было никаких изъянов.

– Это сделали мы, – шептали они, – как такое возможно? – и это чудесное откровение наполняло их гордостью. Когда они смотрели, как малыш делает первые шаги и учится говорить, внезапная радость успеха ошеломляла их, они хватали друг друга за руки и, затаив дыхание, ждали, что произойдет дальше. Это было их личное «долго и счастливо», и они жили в нем, долго и счастливо.

Бенни

Ну, спасибо. Ничего себе. Знаю, знаю, я сам попросил, но в этот раз информации многовато, тебе не кажется?

В смысле, та часть, которая про меня, нормальная, но не надо рассказывать всему миру про сексуальную жизнь моих родителей. О некоторых вещах лучше молчать – особенно обо всей этой истории с ее отчимом. Если бы ты была ее книгой, это была бы другая история, и, возможно, в этом был бы какой-то смысл, но ведь ты моя книга, правда? Но это я так, к слову.

А вот та часть, как я слышал их пение, когда ещё был у мамы в животе, – это классно и очень по делу. Иногда мне кажется, что голоса, которые я слышу сейчас, как бы исходят от вещей, существовавших до моего появления на свет. Не знаю, как сказать. Они как случайные фрагменты ненужного кода, которые затерялись в складках моего мозга, но каким-то образом активизировались. Может быть, они есть у всех, а я их слышу из-за своей сверхчувствительности, понимаешь? Мой психолог говорит, что такое может случиться с человеком от горя.

Я начал их слышать не все сразу. Примерно год после смерти отца я слышал только его голос – он звал меня, как тогда в крематории, только это было среди ночи в моей спальне. Я просыпался оттого, что слышал, как он зовет меня по имени. Его голос звучал совсем рядом, понимаешь? Снаружи, но и внутри головы одновременно. Я подолгу лежал так в кровати, внимательно прислушиваясь, боясь пошевелиться или открыть глаза, потому что боялся увидеть его, но при этом боялся и не увидеть. В смысле, я все-таки хотел его увидеть, но только живым. Мне не хотелось видеть его мертвым, типа зомби или привидения. Когда я наконец заставлял себя открыть глаза, то ничего не видел, кроме темноты. Я лежал так, прислушиваясь и надеясь, что он скажет что-нибудь еще, но через какое-то время опять засыпал, а утром воспоминание о его голосе смешивалось с остальными снами и забывалось.

К концу того первого года его голос стал слабее, и я уже не часто его слышал. Куда он подевался? Однажды я пошел его искать. Раньше коробка с его пеплом стояла внизу рядом с его пластинками, но потом мама ее переставила, и мне пришлось перерыть весь хлам в ее спальне, пока я не нашел эту коробку в дальнем углу шкафа. Я решил, что маме все равно, поэтому взял коробку и поставил ее на книжную полку в своей спальне, рядом со старинным глобусом Луны. Когда я был маленьким, папа подарил мне этот глобус, чтобы рассказывать о Луне. Внутри глобуса была лампочка, и эта луна светилась, когда ее включали, но она уже давно сломалась. Отец много раз обещал мне, что починит луну, но так и не починил. А в ту ночь, когда я положил его пепел рядом с луной, она вдруг начала мерцать: вспыхивать и снова гаснуть. Странно, правда? Я в это время спал и проснулся от этих вспышек. Сначала я очень испугался, но потом подумал, что это, наверное, дух отца пришел сдержать свое обещание и пытается починить лампу, и успокоился. После этого, каждый раз, ложась спать, я желал отцу спокойной ночи и крутил луну, чтобы глобус поворачивался к его коробке какой-нибудь другой стороной. Мы с ним раньше так играли, крутили луну, кто куда попадет, и ему нравилось попадать на «темную» сторону, потому что он был художником. Это он так говорил. Я не очень-то понял, что он имел в виду. Отчасти я, наверное, надеялся, что он еще придет во сне поговорить со мной, но потом, когда начались другие голоса, я сдался. Они так шумели, что голос отца я уже не мог расслышать.

Другие голоса тоже пришли во сне. Все так начиналось. Как будто один голос открыл дверь, а за ним последовали остальные. Сны – они же как двери. Они – как порталы в другую реальность, и когда они открываются, надо быть начеку.

Книга

У темной стороны есть свои соблазны, Бенни, хотя большинство предпочитает не ходить туда, а оставаться в безопасности на светлой стороне. Но художники, писатели и музыканты, как твой отец, не могут противостоять притяжению темной стороны. Мы, книги, хорошо знаем эту сторону, и наша работа – не отворачиваться от нее, нравится нам это или нет.

Это касается и темной стороны истории твоей матери. Действительно, наш рассказ не про Аннабель – хотя, честное слово, она заслуживает отдельной книги – но иногда бывает трудно определить, где заканчивается книга про родителей и начинается книга про детей. Так что же делать книгам? Крутнем глобус, посмотрим, куда попадем, – и будем надеяться, что результат тебя устроит.

4

Во сне кто-то легонько постучал ему пальцем по лбу, и если вы закроете глаза, вы, может быть, тоже сможете себе это представить. Представьте себе Бенни: ему тринадцать лет, скоро исполнится четырнадцать, но он не выглядит на свой возраст. Он лежит на спине, на узкой кровати под своим «межгалактическим» пуховым одеялом. Руки его упираются в бока, дышит он ртом, потому что нос у него постоянно немного заложен из-за астмы и пыли. Его полуоткрытые губы изогнуты красивой дугой, а смуглая кожа еще совсем гладкая. Он очень похож на своего отца.

И вот кто-то легонько стучит пальцем ему по лбу: удары падают, как капли дождя, на гладкую, пока еще ровную кожу между бровями. Бенни просыпается, открывает глаза и видит палец, парящий прямо над его носом. Палец этот тонкий и заостренный, почти прозрачный. Он колышется в мерцающем воздухе, как водоросль на мелководье, потом Бенни замечает, что этот палец отходит от кисти на тонком запястье, а за ними тянется длиннющая рука, уходящая, как леска воздушного змея, в космическую тьму. За кистью, за дальним концом этой нитевидной руки, виднеется лицо, далекое и бледное, как луна.

Это лицо девушки, и даже на таком большом расстоянии Бенни видит, что это самая красивая девушка в мире. Ни разу за всю свою жизнь – за тринадцать лет и девять месяцев, прожитые на этой планете – не видел он такого лица. Вокруг лица девушки, как залитые лунным светом облака, плавают густые белые волосы. Ее яркие, блестящие глаза смотрят на него сверху вниз, а розовые губы складываются в идеально круглую букву «О». Самая красивая девушка в мире дразнит его – по крайней мере, ему так кажется – или подшучивает, совершенно беззлобно.

«Бенни… – шепчет она, беззвучно смеясь. – Бенни Оу… о… О… О…»

Цепочка букв «О» слетает с ее губ, как кольца дыма. Бенни приподнимается с койки, пытаясь поймать одно из них на нос, как тюлень. Только эти кольца пахнут не дымом. Они пахнут горячим шоколадом и свежим хлебом, который пекла Аннабель, когда он был маленьким, а она еще пользовалась духовкой. У самой красивой девушки в мире дрожжевой запах, как у поцелуев матери, и Бенни вспоминает детство, когда мама была счастлива, а папа был жив, и воспоминания эти такие яркие, что по коже пробегают мурашки. Затем лицо девушки приближается, и Бенни снова откидывается на постель, а потом расстояние между ними вдруг исчезает, и вот она уже парит прямо над ним. Ее дрожжевые О-образные поцелуи плывут вниз, влажные и теплые, они пульсирующими волнами пробегают по всему его телу. Она легонько кладет ему руку на грудь, прямо над сердцем, и Бенни чувствует, как его сердце бьется под прижатой ладонью девушки. Его позвоночник выгибается дугой, и он начинает подниматься, чтобы дотянуться…

«О… – вскрикивает он. – О… О… О!» И тут его сон расплывается перед глазами и взрывается миллиардом крошечных звездочек, которые звенят, как смех, и мерцают у него под кожей, а затем смех постепенно затихает, и звезды одна за другой гаснут, возвращая его во тьму.

В наступившей тишине Бенни услышал звук, похожий на стон, и открыл глаза. В спальне царил полумрак, самая красивая девушка исчезла. Он закрыл рот, и стоны прекратились. На потолке над ним виднелась тусклая туманность «Светящихся Во Тьме Чудо-Звезд»[12]. Их когда-то прилепил туда его отец, составив из них созвездие в виде трех букв О, трех переплетенных звездных колец, по одному на каждого члена семьи.

Руки Бенни были прижаты к штанам пижамы, а те оказались влажными, правда, совсем чуть-чуть. Вскоре после смерти отца Бенни случалось обмочиться во сне, но это уже давным-давно прошло. Он встал и осмотрел постель. Простыни были сухими. Он снял штаны и понюхал их. Пахло не мочой, но достаточно отвратительно. Его даже передернуло. Бенни уже слышал о «влажных снах», мальчишки в школе шутили на эту тему. Так вот как это бывает? Он чувствовал в теле пустоту и странное покалывание, словно в начале простуды, но ощущение не было неприятным. В общем-то, его даже можно было назвать приятным. Бенни достал из ящика чистую пару трусов, взял пижаму и, открыв дверь спальни, вышел в коридор.

Там было темно, и воздух был каким-то другим, застоявшимся и тяжелым, пропахшим газетной бумагой и пылью, но Бенни уже привык к этим запахам и почти не замечал их. Он стал пробираться по узкому проходу между шаткими штабелями коробок, в которых лежали отцовские вещи, и мешками с мамиными газетами и сваленными на них покупками. С каждым шагом в нем росло ощущение чего-то нового, небывалого. Какие-то звуки. Странное покалывание по всей коже. Присел на корточки у стопки коробок, Бенни обхватил себя руками и прислушался.

Странные звуки напоминали доносившиеся из темноты голоса. Такое тихое, пульсирующее «ооооооооооооооооооооо», словно стоны призраков или людей, старающихся, чтобы их никто не услышал. Аннабель часто стонала по ночам. Иногда Бенни слышал, как она плачет, и ему становилось страшно, но это было что-то другое. Он ждал, вслушиваясь. Ему показалось, что среди звуков звучат какие-то слова, но он не мог их понять. Миссис Вонг иногда кричала на Негодного по-китайски, но ее голос был при этом сердитым и резким, а в этих голосах звучала печаль. Бенни подумал, что хорошо бы вернуться в свою комнату и закрыть дверь, но теперь ему уже на самом деле захотелось в туалет. Он медленно поднялся и на цыпочках перешагнул через кучу глянцевых журналов, выпавших из стопки. С каждым шагом стоны становились все громче, а потом он поскользнулся и наступил каблуком на пакет с рождественскими украшениями – мишурой, гирляндами и хрупкими стеклянными шариками, – которые Аннабель купила на послерождественской распродаже. Бенни услышал хруст и пронзительный вопль, этот крик боли смешался с хрустом, который издали несчастные елочные шарики, и Бенни показалось, что он сам разрывается на части. Он зажал уши руками и прижался к стене.

«Перестаньте!» – взмолился он, но рыдания продолжались, и вот уже, подхватив стенания шаров, вокруг него завыл целый хор голосов, из каждого угла дома, от пола до стропил.

Бенни крепче зажал уши и закрыл глаза.

– Пожалуйста! Замолчите! – вскрикнул он. Когда он убрал руки, в доме было тихо.

– Бенни? Что с тобой? – во внезапно наступившей тишине с первого этажа донесся голос матери, чистый, как звон колокольчика. – Ты в порядке, милый? Тебе нужно на горшок?

– Да!

Зачем вообще спрашивать о таких вещах? Бенни терпеть не мог, когда она так говорила, но раздражение его немного успокоило. Он встал и почувствовал, как дрожат колени.

В ванной он первым делом вынул из ванны мамину сумку с принадлежностями для рукоделия, потом открыл краны. Помочившись, он снял трусы и бросил их под струю воды вслед за скомканными пижамными штанами. Это была его любимая пижамка Человека-паука, он до сих пор не вырос из нее. Понаблюдав, как пузырятся, намокая, красно-синие штанины, он нашел бутылочку шампуня и выдавил немного в воду, рисуя струйкой петли и завитушки. Когда поднялась пена, Бенни сел на край ванны, обхватив руками колени. Голым ягодицам было холодно. Из дальних углов дома вновь донеслись стоны и всхлипы. Время от времени один из голосов говорил что-то, отрывисто и резко, словно приказывал, но Бенни решил игнорировать эти звуки. Он стал напевать мелодию из своей любимой компьютерной игры, тот веселый мотив, который звучал во время экспедиции по добыче полезных ископаемых, когда он копал киркой руду, собирая ресурсы для изготовления оружия, чтобы отбиться от надоедливых мобов[13]. Пением это трудно было назвать, но знакомые ноты придали ему смелости и помогли заглушить голоса. Тогда он стал вспоминать призрачный образ самой красивой девушки, который все ещё волновал его душу.

Проснувшись утром, Бенни вспомнил странные события прошедшей ночи. Он сел в постели и прислушался, затем подошел к двери. Чуть приоткрыв ее, он прислушался еще раз. Слышно было, как привычно бубнит радио в гостиной, где работала Аннабель, но странные ночные голоса исчезли. Бенни отыскал пакет с рождественскими украшениями, на который наступил ночью, и отнес его в ванную. Теперь красные и зеленые осколки стекла молчали, и он выбросил их в мусорное ведро. Пижамные штаны висели на карнизе занавески душа. Они были еще влажными, поэтому Бенни оставил их там. Вернувшись в спальню, он оделся, сложил пижамную курточку и положил ее под подушку. Он делал так каждый день, но сегодня все казалось ему каким-то странным, и он вдруг подумал, не скучает ли пижамная курточка по штанам.

На кухне он достал из шкафа коробку рисовых хлопьев. Он слышал, что Аннабель в гостиной. Она любила слушать радио во время работы. Утром работа у нее была в самом разгаре, и Бенни привык завтракать под звуки новостей. Раковина была завалена грязной посудой, но он нашел на полке чистую тарелку и насыпал в нее рисовых хлопьев. Раньше завтрак готовил ему отец, он заливал хлопья молоком и подносил тарелку к уху Бенни, чтобы тот слышал, как они трещат, хрустят и хлопают. По утрам Бенни больше всего тосковал по отцу. Он пошел к холодильнику за молоком, но когда дверца открылась, оттуда донесся тоненький звук, и Бенни испугался, вспомнив о ночных голосах. Может, это все-таки радио, или звуки доносятся из холодильника? Он быстро закрыл дверцу и замер, прислушиваясь. Неровные ряды магнитиков, из которых складывалось стихотворение отца, были все так же прилеплены к холодильнику, но первые две строки отползли в сторонку. Бенни ошеломленно уставился на оставшуюся строчку:

я без ума от тебя

– Бенни? – крикнула Аннабель из гостиной. – Это ты?

Он не ответил. Он ещё раз приоткрыл дверцу холодильника, совсем чуть-чуть, но так, чтобы включился внутренний свет. Холодильник дохнул ему в лицо стылой кислой вонью, а потом Бенни вновь услышал звуки. Звуки были слабыми, но он уже мог различать их: стоны заплесневелого сыра, вздохи старого салата, хныканье недоеденных йогуртов с дальней полки, куда их засунули и забыли.

– Перестаньте, – прошептал Бенни.

– Бенни? Это ты? Ты нашел все, что нужно?

Бенни еще немного приоткрыл дверцу и сунул руку внутрь. В поисках молока он осторожно переставил большую бутылку диетического рутбира[14], упаковку апельсинового сока, банку маринованных огурчиков…

– Заткнитесь же!

– Что ты говоришь, милый? Я не слышу!

– У нас молока нет! – закричал Бенни, оцепенело глядя на огурцы. – Опять!

Радио в гостиной замолчало. Голоса из холодильника, словно почувствовав, что он сердится, тоже затихли, ожидая, что будет дальше.

– Прости, родной, – произнесла Аннабель, помолчав. – Я куплю после работы.

Бенни нашел свою личную ложку и стал есть рисовые хлопья сухими.

Когда отец был жив, в доме всегда было молоко, а кухонный стол прибран, и они с отцом каждое утро сидели и вместе завтракали. Теперь кухонный стол был завален всякой дрянью, и Бенни ел в одиночестве, стоя у раковины.

Он доел хлопья и положил свою миску в стопку грязной посуды. Там по краю формы для запекания ползла вверх вереница муравьев. Бенни открыл кран, чтобы смыть их в канализацию. Но вода их не остановила, муравьи оказались неплохими пловцами. Он сполоснул и вытер ложку, сунул ее в боковой карман своего рюкзачка и спустился в гостиную, чтобы попрощаться с матерью.

Аннабель сидела за своим рабочим столом перед стопками газет с ножницами в руке. Возле нее весело жужжал сканер. По радио ведущий рассказывал о том, что самодельные взрывные устройства в Ираке и Афганистане вызвали огромный спрос на протезы ног. Частные медицинские фирмы стараются удовлетворить этот спрос. Аннабель потянулась обнять его, и Бенни наклонился, прикоснувшись губами к ее теплой сухой щеке, а ее тяжелые руки обхватили его голову. Он терпеливо постоял так, читая заголовки через ее плечо. Стрельба в Городе – Опасны Люди или Оружие? Шоколад Станет Роскошью из-за Потепления. Смертельный Африканский Вирус Поражает Беременных Женщин. Смерть в Полицейском Участке Спровоцировала Беспорядки в Балтиморе. Предотвратить Лесные Пожары в Калифорнии Могут Козы – Они Уничтожают Заросли. Бенни не любил эти длительные объятия и, чтобы не вырываться из них, развлекал себя чтением. И слушал радио. «Стремительный прогресс в протезировании вселил надежду в ветеранов войны, которые теперь могут рассчитывать на полноценную и активную жизнь». Бодрый голос ведущего тоже вселял надежду, и на краткий миг мягкость материнской щеки показалась Бенни почти приятной.

– Сегодня вторник, – сказал он, высвобождаясь. – Я могу забрать что-нибудь прямо сейчас, если хочешь.

По вторникам нужно было выносить перерабатываемый мусор, и в обязанности Бенни входило напоминать об этом матери.

– Спасибо, мой сладкий, – сказала она. – Пока не нужно. Сначала я должна разобрать архивы.

Она неопределенно махнула рукой в сторону сваленных у стен мусорных мешков с газетами.

Бенни повернулся к двери.

– Ничего не забыл? – крикнула мать ему вслед. – Деньги на обед? Ингалятор?

Он вышел из дома и запер за собой дверь. Когда он шагнул за порог, голоса, казалось, затихли. Вороны на крыше наблюдали за ним и отпускали комментарии, но они постоянно болтали, так что в этом ничего необычного не было. Бенни уже начал успокаиваться, но когда он вышел на улицу, шины проезжавшего мимо автомобиля вдруг взвизгнули так, словно хотели что-то сказать, да и трещины на тротуаре, казалось, пытались привлечь к себе его внимание. К тому времени, как он забрался в автобус, вокруг него гомонил уже целый рой голосов, глухо, но непрерывно, как зрители перед началом концерта.

Когда Бенни был еще маленьким, в школу его обычно провожал отец, но теперь он был уже в восьмом классе, и Аннабель разрешила ему ездить на автобусе одному. У него был свой проездной, и Бенни чувствовал себя взрослым, показывая его водителю, но в автобусе часто оказывались психи и бродяги, они пахли, что-то бессвязно бормотали, и это действовало на нервы. Аннабель велела ему не садиться рядом с такими типами, но иногда в автобусе других свободных мест не было, и Бенни все же оказывался рядом с одним из них и вынужден был слушать какой-то безумный разговор, который они вели с воздухом. Это было жутко и странно. Большинство из них были уже старые, ветераны войн. Бенни еще не приходилось встречать молодого психа, но тем не менее. Старые психи ведь тоже когда-то были молодыми. Может быть, он превращается в одного из них?

«Пожалуйста, – произнес он тихонько. – Ну, пожалуйста… Замолчите!»

Но голоса не обращали на него внимания. Всю дорогу до школы, а затем и во время уроков они продолжали бормотать и отвлекали его от учебы. Иногда они затихали, превращаясь в такое тихое шуршание, что Бенни почти забывал о них, как забываешь о холодильнике, хотя он продолжает жужжать где-то в сторонке. Но временами тишину разрывал одинокий вскрик, такой резкий, что Бенни застывал на месте, где бы он в этот момент ни находился: в коридоре, в классе, в спортзале. Тогда он осторожно оглядывался по сторонам. Казалось, крик донесся откуда-то сбоку, прямо из-за правого плеча, но кроме Бенни его, похоже, никто не слышал. Может, они только делают вид, что не слышат? Или этот звук раздался у него в голове?

Внутри… Снаружи… В чем разница и как это определить? Когда звук проникает через уши к вам в тело и вливается в сознание, что с ним происходит? Он при этом остается звуком или становится чем-то другим? Когда вы что-нибудь едите, например, куриное крылышко или голень, в какой момент это перестает быть курятиной? Когда вы читаете эти слова на странице, что с ними происходит, когда они становятся вами?

5

Сколько времени прошло, прежде чем Аннабель заметила странное поведение Бенни? А когда заметила, сколько ей потребовалось времени, чтобы признаться в этом себе самой? Но сын ее был подростком, а сыновья-подростки ведут себя странно – по крайней мере, так пишут в книгах; а кроме того, на нее в это время навалилось множество забот. В то самое утро, после того, как Бенни ушел в школу, ей позвонил начальник и сказал, что в агентстве проходит еще одна реорганизация, и ее ставка, как сообщил ему надежный источник в корпорации, будет урезана.

– Серьезно, Чарли? – спросила она. – На сколько хотят сократить?

– Ну, я, конечно, попрошу их оставить хотя бы три четверти, но в конечном итоге, скорее всего, оставят половину.

– С какого числа?

– Как мне сказали, наверное, с нового года. Так что не раньше, чем через пару месяцев. – Он еще что-то говорил о новых достижениях в алгоритмах поиска и технологии ключевых слов и о снижении тиража печатных изданий. Отрасль меняется, сказал он, и он просто хотел предупредить ее. Очень мило с его стороны. Но тем не менее. А потом, не успела она прийти в себя от этой новости, он предложил ей вместо этого уволиться самой.

– Но я же работала без нареканий!

– Конечно, конечно, дело не в этом. Просто вот так оно работает.

– Что?

– Ну, система. – Чарли, смутившись, помолчал и после паузы продолжил: – Аннабель, я знаю, ты пережила тяжелую утрату, тебе нужно содержать ребенка, но ты сама должна понимать, что окончательная ликвидация твоей должности – это просто вопрос времени. Я не хотел писать это по электронной почте, но ты больше выиграешь, если тебя уволят с полной ставки. Так что на твоем месте я бы сейчас сократил расходы, оформил пособие по безработице и таким образом обеспечил себе немного времени, чтобы подыскать что-нибудь новое. Но это просто мое мнение. Мое дело – предупредить, а решение за тобой. Подумай.

Только после окончания разговора Аннабель поняла, что забыла спросить у Чарли о социальных льготах. Он ничего об этом не сказал. Потеряет ли она медицинскую страховку? Больше ли придется расходовать на лечение и лекарства? Что делать, если с ней или, не приведи господи, с Бенни что-нибудь случится?

Закончив утреннюю часть работы, она посмотрела на часы. Перерабатываемый мусор обычно забирали около часа дня, и если избавиться от нескольких мешков, Бенни будет знать, что не зря напоминал ей об этом. Перерабатываемые отходы были настоящей напастью. Начальство требовало хранить ежедневные газеты в течение целого месяца, прочие периодические издания – в течение двух месяцев, при том, что все материалы сканировались и копии хранились в электронном виде. Эти архивы были своего рода подстраховкой на случай, если что-то ускользнет от острых глаз и быстрых лезвий «леди-ножниц» – хотя таких случаев не было замечено. В прежние времена, когда они работали в офисе, у них был целый склад для хранения всей той печатной продукции, которую теперь каждое утро привозили к порогу Аннабель, и был специальный работник, в обязанности которого входило сдавать «старые новости» в макулатуру.

Теперь вся эта работа легла на плечи Аннабель. Первые несколько месяцев она старательно сортировала архивы по коробкам, аккуратно проставляя даты и номера клиентов, но их было так много, что она скоро перестала с этим справляться. Сначала переработанные издания скапливались на полу, а когда стопки стали слишком большими и начали расползаться под ноги, она сгребла их в пакет для мусора, заклеила его скотчем и положила за диван, определив там место для склада. Гора мешков росла, карабкаясь вверх по стенам, а вскоре и сам диван был погребен под бумагами. Заполнив гостиную, архивы хлынули в коридор и неторопливой лавиной стали подниматься вверх по лестнице, обрастая по дороге прочим хламом.

Мешки были тяжелыми, но Аннабель сумела извлечь несколько самых древних из нижней части кучи, не вызвав при этом оползня. Если бы Кенджи был жив, он бы сделал это за нее. Она вытащила мешки на улицу, затем сходила за второй порцией, а вернувшись с третьей, увидела миссис Вонг: та стояла на тротуаре, опираясь на тросточку, и вглядывалась в газетный заголовок через полупрозрачный пластик.

– Как ты можешь все это читать? – спросила она, переводя взгляд на Аннабель.

– Приходится, – устало ответила та, водружая мешок на вершину кучи. – Это моя работа.

– Ну и работа у тебя. – Старушка покачала головой и махнула тростью в сторону мешков: – Если мусорщик пожалуется, нас оштрафуют.

Сердито ткнув палочкой один из мешков, она постучала себя пальцем по виску.

– Слишком много новостей вредно для мозгов. Нашла бы ты себе какую-нибудь другую работу. – Не дожидаясь ответа, она кивнула сама себе и пошаркала обратно к своему дому.

Совет был дельный, и Аннабель слышала его сегодня уже второй раз. Она знала, что и Кенджи сказал бы то же самое. Он вообще мог бы много чего сказать о Чарли и его «системе», о том, как она работает и работает ли вообще. Да, сказал бы он, увольняйся. Жизнь коротка. Найди какую-нибудь более творческую работу, что-нибудь, что тебе самой по душе… Легко ему было так говорить. Аннабель пошла на эту работу в первую очередь для того, чтобы сам Кенджи мог заниматься тем, что ему действительно было по душе. Но теперь его не стало, а у нее ребенок, которого нужно содержать, и если разобраться, что она ещё умеет делать? Пойти официанткой? Устроиться в розничную торговлю?

Макулатуры в доме почти не убавилось, но Аннабель не решилась вынести ещё мешок. Она вымыла посуду в раковине – это тоже обычно делал Кенджи – и немного разобрала завал на столе. Вообще-то, до полного порядка на кухне было ещё далеко, но она ограничилась этим, надела пальто и пошла к автобусной остановке. Скоро у Бенни должны были закончиться уроки. Правда, раз уж он начал самостоятельно ездить в школу по утрам, вроде бы уже не имело особого смысла забирать его днем, но она все еще ходила за ним по привычке. Вот только Бенни, похоже, это с каждым разом все больше напрягало. Они не обсуждали это, но Аннабель чувствовала, что сын не хочет, чтобы она его встречала. Он ведь уже подросток. Ему стыдно, что за ним приходит мама. Тем более стыдно, что она как-то не смотрится на фоне других мам, которые приезжают на своих «Приусах», в модных костюмах для йоги и дорогих кроссовках. И у них есть мужья на хороших работах с соцпакетами и прочими радостями.

Тем не менее ей хотелось пройтись, а идти куда-нибудь лучше, чем просто ходить. Но на автобусной остановке она поняла, что вышла слишком рано. Слоняться без дела перед школой тоже не было смысла, и она решила заглянуть в супермаркет, чтобы купить молока и чего-нибудь к ужину. Да и вообще, не помешает закупиться, пока у нее еще есть зарплата. Автобус грузно подкатил к остановке, и Аннабель забралась в него и нашла свободное место. Сонные и вялые дневные автобусы часто опаздывали, но спешить было некуда, и в любой момент можно написать Бенни, чтобы он возвращался домой самостоятельно. У него есть свой ключ. Тогда можно вообще не торопясь пройтись по магазинам, да и в самом деле, не надо никуда торопиться, потому что позволить Бенни вернуться домой в пустой дом – значит показать, насколько она ему доверяет, а это повысит его самооценку.

Конечно, самый лучший способ повысить его самооценку – это на собственном примере показать ему образец такого самоуважения, а оно не приходит от того, что ты вкалываешь на глупой и скучной работе, которой тебя постепенно лишают. Оно приходит, когда ты верен себе и своей творческой натуре. Очнувшись от раздумий, Аннабель потянулась к шнуру, чтобы дать сигнал водителю остановиться у торгового центра. Необходимости в этом не было – у торгового центра выходили все – но этот жест придал ей решимости. Не заходя в супермаркет, Аннабель направилась в свой любимый магазин: «Майклс – Место, Где Совершается Творчество».

Почему бы и нет? Она ведь не собирается ничего покупать. Для вдохновения бывает достаточно посмотреть. Двери открылись перед ней, как по волшебству, она вошла и глубоко вдохнула ароматы цветочных букетов, лаванды, корицы и сосны. Это всегда срабатывало. Этот магазин декоративно-прикладного искусства был всего лишь частью одной из многих розничных сетей, но он действовал на Аннабель как наркотик: сердце ее забилось быстрее, дыхание участилось, все тело охватила слабость и мечтательная истома, как будто кости размягчались внутри. «Майклс» не просто продавал товары, он продавал надежду. Взяв тележку для покупок – не для того, чтобы что-то в нее положить, просто как часть ритуала – Аннабель покатила ее в сторону бумажных поделок и фотоальбомов. Она любила обходить магазин по часовой стрелке, туда-сюда по каждому проходу. Многие из продаваемых вещей были довольно безвкусными, но их неспешный, словно в легком трансе, просмотр тоже был частью ее ритуала. Пройдя мимо гелевых ручек с блестками и резиновых штампов, она остановилась рассмотреть декоративные кромкорезы с хитроумными зубчиками, завитками и филигранью. Ее взгляд задержался на пробивных штампах. Они могли вырезать сердечки, звездочки и бабочек из бумаги всех цветов радуги, и в числе прочих она увидела в продаже «Любовный дырокол Fiskars». Название нелепое, но забавное. Если бы Кенджи был жив… Ее рука потянулась к дыроколу, но Аннабель удержалась и перешла к бисероплетению и макраме.

В зависимости от настроения некоторые витрины казались привлекательнее остальных – сегодня ее поманили к себе немецкие профессиональные масляные краски. В прочных удобных коробках лежали богатые наборы красок самых разных оттенков. А какие красивые у них были названия! Ализарин малиновый. Сурьмяный желтый. Марганцево-голубой. Виридиан. Они звучали солидно, как научные термины, но в то же время очень экзотично и поэтично. С такими красками кто угодно мог бы вдохновиться на творчество, и цена для такого количества красок была вполне приемлемой, но все же не по карману Аннабель. Европейские краски всегда самые дорогие. Она ни разу не была в Европе, а вот Кенджи бывал. До женитьбы, лежа в постели с Аннабель, он часто рассказывал ей о джаз-клубах в Берлине, Париже, Амстердаме, Риме. Он обещал, что свозит ее во все эти города, и она ему верила. Она прекрасно себе это представляла: он играет джаз в прокуренном кабаре, а она стоит с мольбертом на берегу Дуная или Сены и рисует. По утрам они пьют кофе из крошечных чашечек в уличном кафе на мощеной площади, окруженной великолепными соборами – такими же, как тот, что изображен на коробке с красками. Аннабель взяла коробку и поднесла к лицу. У масляных красок такой характерный запах, но эти были слишком плотно упакованы, коробка ничем не пахла. Она провела кончиком ногтя по складке между коробкой и крышкой. Если бы можно было вынуть краски из упаковки и понюхать хотя бы один тюбик… К примеру, вот, киноварь. Как пахнет киноварь? Или лазурь? Аннабель поставила коробку обратно на полку. «Когда-нибудь обязательно», – пообещала она себе, решительно покатив тележку дальше.

В тележке было все еще пусто, но Аннабель к тому моменту прошла лишь треть магазина. Впереди был отдел лоскутных одеял. А она как раз собиралась начать работу над проектом «памятное одеяло», так что для вдохновения не мешало бы ненадолго заглянуть туда. Но путь туда лежал через книжный отдел. Это было опасное место, и его следовало миновать с разбега. Аннабель собралась с духом, вспомнила, сколько у нее дома книг по искусству и рукоделию, сколько там умных советов и идей. Убедив себя, что новые книги – это последнее, в чем она нуждается, она ухватила ручку тележки и бросилась вперед. Но в тот момент, когда она проходила мимо стола с новыми изданиями, произошло нечто очень странное. Может быть, столик пошатнулся, например, от того что она задела его, проходя мимо, но по какой-то причине одна маленькая книжка вдруг выпрыгнула из стопки и упала в ее тележку. Аннабель остановилась и ошеломленно уставилась на нее. Это была симпатичная брошюрка в приятно скромной серой обложке. Название, напечатанное простым четким шрифтом, гласило: «Чистая магия: древнее искусство дзен поможет вам избавиться от беспорядка и революционно преобразить свою жизнь».

Потрясающе! Она только что думала о том, что ей нужно привести дом и жизнь в порядок – и вот оно! Аннабель взяла в руки книжку. Они с Кенджи всегда посмеивались над нью-эйджистами[15], утверждавшими, что они знают, как устроена Вселенная. Но может быть, они правы? Ведь эта книга – не просто об избавлении от старого хлама. Это книга о дзен-избавлении от беспорядка и написана настоящей буддийской монахиней по имени Айкон, одним из ведущих японских консультантов по избавлению от захламления. Фото автора на задней обложке представляло молодую женщину андрогинной внешности, одетую в серую храмовую робу; она стояла в небольшом садике и держала в руках деревенскую бамбуковую метлу. Позади нее виднелись каменные ворота. Круглая бритая голова обвязана белым полотенцем, прямой ясный взгляд, чуть смущенная улыбка. Если бы Аннабель не знала, что это женщина, она могла бы принять ее за жизнерадостного молодого человека – и не просто мужчину, а за Кенджи. Где-то у нее осталась его фотография из дзен-буддистского храма. Там он стоял в группе молодых монахов, одетых в такую же серую рабочую одежду, с таким же белым полотенцем вокруг обритой головы. Можно даже подумать, что сам Кенджи… Да нет, глупости. Аннабель положила книжечку обратно в корзину и направилась к кассе. Совпадение было слишком точным, чтобы от него отмахнуться. Может, стоит попробовать это самое искусство дзен. Глядишь, появятся силы начать уборку прямо сегодня. Аннабель и впрямь ощутила прилив бодрости.

Конечно, это действие произвела не Вселенная. Вселенная не может заставить книгу взлететь со стола. Это может сделать только сама книга, хотя для нее это настоящий подвиг. Правда, среди нас ходят легенды о могучих томах, способных к левитации и самостоятельному перемещению, но поскольку мало кому из нас доводилось быть тому свидетелем, мы склонны считать эти истории небылицами. Книги время от времени перемещаются – посмотрите на стопку рядом с вашей кроватью – но по причине отсутствия ног нам не хватает подвижности, и, как правило, в вопросах транспортировки мы вынуждены полагаться на вас. С этой целью мы изо всех сил стараемся привлечь ваше внимание своими яркими обложками и броскими названиями, но «Чистая магия» была не такой. Это была тихая, ничуть не навязчивая книга, и все же она обладала необычайной способностью к самодвижению. Представляете, какая целеустремленность для этого требуется! Надо ли говорить, как мы были потрясены.

Подъехавший автобус был забит битком, и Аннабель с трудом забралась в него: на остановке у торгового центра тоже садилось немало людей с покупками. Занятия в школе уже закончились, и все места были заняты старшеклассниками, уткнувшимися в свои телефоны и не поднимавшими глаз – где уж им было заметить женщину с тяжелыми сумками, не говоря уже о том, чтобы уступить ей место. Аннабель едва устояла на ногах, когда автобус вырулил с остановки и влился в поток машин.

Конечно, она сама виновата, что столько накупила. «Чистая магия» много места не заняла, но ведь нужно было еще купить ватин для «одеяла памяти». Большой букет красных пластиковых пуансеттий вообще не нужно было покупать, просто Аннабель не удержалась. Это в еще «Майклсе», а потом она заехала в «Сэйфвэй»[16] и купила газировки, чипсов и сальсы. Автобус, взвизгнув тормозами, остановился, и она вышла. Только теперь Аннабель поняла, что не купила ничего, что годилось бы на ужин Бенни, да и про молоко забыла. Отвлеклась, как обычно. Чтобы умилостивить Бенни, она зашла в «Восточный экспресс» и заказала его любимые кисло-сладкие ребрышки.

Добавив к своей ноше пакеты с китайскими продуктами, она решила пойти домой через переулок: так было на два квартала ближе, к тому же ей хотелось избежать всевидящего ока миссис Вонг. Недостатком этой дороги были люди, которых на ней можно было повстречать: наркодилеры и наркоманы, бродяги и проститутки, которые вечно тусовались у мусорного бака благотворительного магазина Евангельской миссии, ширяясь и цепляясь к прохожим. Аннабель часто говорила Бенни, чтобы он не ходил через переулок, и насколько она знала, он действительно не ходил. Он боялся бродяг. Он называл их «бомжарами». Откуда он только взял это слово?

А ещё в переулке жили воспоминания. Призраки. Лучше о них не думать.

Сегодня, однако, там никого не было, если не считать ворон, которые заприметили Аннабель, как только она вышла из закусочной, и следовали за ней до самого дома, перелетая с одного столба на другой. Она приближалась к мусорному контейнеру. Это был большой бак с высокими бортами, через которые было трудно забрасывать туда вещи. В мусорный бак, конечно, и не следует бросать вещи. Поэтому люди в основном брали вещи оттуда. Дамы из благотворительного магазина все время жаловались на бродяг, роющихся в отбросах, но при этом, кажется, даже гордились тем, что их мусорный бак – самое подходящее место в городе для этой цели, потому что в нем попадаются самые хорошие вещи. Об этом даже писали в местной газете, Аннабель вырезала такую статью.

Сегодня к баку были привалены три испачканных мочой матраса, а возле них стояли сломанная гладильная доска и продавленное кресло из потертого твида. На кресле лежала стопка картин в очень хороших рамках, а на них стояла игрушечная резиновая уточка. Аннабель поставила сумки с покупками на землю и взяла игрушку в руки.

– Привет! Какая ты милая! – сказала она утке, потом сжала ее, и та крякнула в ответ. – Кому это пришло в голову тебя выбросить?

Утка еще раз крякнула, и с дерева ей ответила ворона. Аннабель не стала обращать на нее внимания: ворон можно покормить потом.

– Пойдем ко мне, хочешь? – спросила она утку и, не дожидаясь ответа, сунула ее в пакет из «Майклса», потом повернулась, чтобы получше рассмотреть рамки картин. В этот момент из мусорного бака раздался скрежет, и из-за высокого металлического борта показалась чья-то голова. Вечернее солнце било в глаза Аннабель, и она прищурилась, пытаясь разглядеть лицо незнакомца, но видела только белые, точно седые, волосы. Глубокий старик? Как он залез в глубокий мусорный бак?

– Йоу, – произнес восставший из бака. – Это моя утка.

Человек оказался молодой девушкой с внешностью бродяжки, каких много встречается в наше время по переулкам. Девушка перекинула ногу через край мусорного бака и уселась там, глядя на Аннабель. Она была одета в темную толстовку и черные джинсы; в носу и в одной из бровей торчали металлические кольца пирсинга. Довершали картину потрепанные ботинки со стальными носками и копна обесцвеченных волос на голове.

– Прошу прощения, – поспешно сказала Аннабель, доставая утку из сумки и кладя ее обратно на стопку картин. – Я не знала. Хорошие рамки. На вид вполне годные.

– Вот как? Вы что, художница? – спросила девушка, продолжая смотреть на нее сверху вниз.

– Э-э… нет. Не совсем. Я хотела сказать…

– Ну, а я художница. Так что рамки мне нужны, а утку можете забрать.

– Ой, но это же ваша…

– Утка мне не нужна, – повторила девушка. – Можете взять.

Аннабель снова взяла игрушку и посмотрела на нее.

– Такая симпатичная уточка. Ужас какой-то. В смысле, зачем же ее кто-то…

– Вот и я так подумала. Так что забирайте уже.

Аннабель положила утку обратно в пакет.

– Спасибо.

– Не за что, – ответила девушка, перекинула ногу обратно и снова исчезла в мусорном баке.

6

– Молока не купила? – спросил Бенни, роясь в сваленных на столе сумках с покупками. Там же на стопке старой почты лежала серая брошюрка и стояла желтая резиновая уточка. Бенни взял брошюру и прочитал название: «Чистая магия: древнее искусство дзен поможет вам избавиться от беспорядка и революционно преобразить свою жизнь». Ага, щас, подумал он. Вот уж чего мы никогда не дождемся. Взяв утку, он поднес ее к уху.

Аннабель в это время стояла на крыльце и кормила ворон. Бенни услышал ее смех, похожий на звон колокольчика, он внезапно начался и так же резко замолк.

– В китайской закусочной не продают молоко, глупенький. – Вернувшись на кухню, она увидела, что он держит в руках игрушку. – Очаровательная, правда? Я нашла ее возле мусорного бака. Если нажать, она бибикнет. Нет, это неправильное слово. Бибикают машины. А что делают уточки? Они крякают, да? Ну, сожми ее, мой хороший.

Бенни осторожно поставил утку обратно на стол, потом снова взял в руки. Было что-то такое в этой утке…

– Можно я возьму ее себе?

– Конечно! – шумно обрадовалась Аннабель. – Как здорово, что она тебе понравилась! И не переживай из-за молока, ещё есть время. После ужина можно сходить в магазин на углу и там купить.

– Вечно ты все забываешь, – проворчал Бенни, засовывая утку в карман толстовки.

– Да, но сегодня я не забыла вынести мусор. Спасибо, что напомнил!

Он оглядел кухню: особых изменений не наблюдалось.

– Да знаю, знаю, – сказала мать. – Работы ещё много, но, по крайней мере, начало положено. А еще я вспомнила о твоих любимых ребрышках.

– Это твои любимые ребрышки.

– А я думала, что твои. Они тебе больше не нравятся?

– Да сойдет, – пожал плечами Бенни.

– Ну вот! – возрадовалась Аннабель. – Вот же! Так, а теперь мне нужно разобрать покупки. Неси еду в мою комнату, там поужинаем. И давай выбирай пластинку.

– Я их не люблю, – сказал он, но она уже не слушала. Держа по пакету чипсов в каждой руке, она стояла перед шкафами и озиралась в поисках места, куда их положить. Шкафы были забиты банками супа, бутылками с разными соусами, коробками печенья, крекеров и хлопьев. В числе последних было несколько упаковок «Лаки Чармс»[17], которые никто из них не ел, но Аннабель купила их в память о тех временах, когда сама была еще маленькой и упрашивала маму купить их, а та отказывалась. Аннабель помнила свое смутное дурное предчувствие, которое тогда испытывала, и уверенность, что без «Лаки Чармс» счастья в их жизни не будет, и действительно, вскоре после этого умер отец, а мать вышла замуж за другого, и их жизнь стала гораздо менее счастливой. Все эти воспоминания нахлынули на нее, когда она увидела хлопья в магазине. Поэтому она и купила коробку для Бенни. Правда, его отец уже умер… Но все же хотелось подстраховаться, чтобы удачи в их жизни не стало ещё меньше. Да и лепрекон на упаковке был такой симпатичный…

Взяв пакеты с китайской едой, Бенни пошел к лестнице.

Аннабель открыла дверцу духовки и сунула пакеты с чипсами туда.

– Вот, – сказала она, закрывая дверь. – Пока пусть здесь полежат. Тут их мыши не достанут. Только потом напомни мне, что они здесь, ладно?

– Заткнись!

Аннабель, вздрогнув, обернулась. Бенни неподвижно стоял в дверях. Потом он встряхнул головой, словно отгоняя мух, как испуганный теленок.

– Бенни, милый, что с тобой?

Пакеты с едой упали на пол. Бенни зажал уши руками и потер их.

– Бенни! С тобой все в порядке?

Наконец он услышал ее и опустил руки.

– Не обращай внимания, – пробормотал он, наклоняясь за пакетами. – Это я не тебе.

Когда Кенджи был еще жив и они ели за кухонным столом, они всегда слушали за ужином музыку и по очереди ходили в гостиную за новой пластинкой. Потом Аннабель перенесла проигрыватель к себе в спальню, и они с Бенни стали ужинать там, сидя на кровати, с покрывалом в роли скатерти. Сегодня вечером, заявила она, у них будет банкет. Кроме ребрышек она купила яичные рулеты, вареные клецки, булочки со свининой, цыпленка по-чунцински и фирменное блюдо китайской закусочной – жареный рис. Когда вся еда была распакована, кровать стала похожа на макет небольшой деревеньки: коробки с продуктами, разложенные на покрывале, напоминали домики, рассыпанные по долинам и горным хребтам ног Аннабель.

На этот раз Бенни выбрал пластинку с записью легендарного концерта Бенни Гудмена в Карнеги-холле в 1938 году. Это была их с отцом любимая пластинка. Тогда джаз впервые зазвучал в Карнеги-холле, и впервые чернокожие музыканты играли на этой исторической сцене вместе со своими белыми коллегами. Конечно, Бенни никогда не бывал в Карнеги-холле, но отец показывал ему на YouTube старый кинофильм с тем знаменитым концертом, так что он вполне мог себе это представить. Все музыканты на исцарапанной черно-белой пленке были одеты в смокинги и притопывали ногами в блестящих лакированных туфлях. Они играли «Sing, sing, sing», и Бенни вспомнил, какое у отца было лицо, когда он слушал эту песню на ноутбуке. Глаза его сияли, голова покачивалась, ноги точно так же притопывали. «Вот это были джазмены, Бенни-оу! Настоящие джазмены».

Вгрызаясь в булочку со свининой, Бенни слушал звуки биг-бэнда. Оригинальная запись была сделана на ацетатной пластинке, и скрежет царапин вместе с фоновым шипением придавали музыке почти осязаемую материальность и сходство со старыми черно-белыми фильмами. В отличие от цифровых записей старые фильмы и записи казались какими-то настоящими, и это доставляло Бенни удовольствие, хотя причину он не смог бы объяснить.

А теперь он заметил, что бодрый свинг как будто отгонял донимавшие его голоса, и даже такие лиричные песни, как «Blue Reverie», казалось, успокаивали и приглушали их непрерывное бормотание. Время от времени кто-нибудь из музыкантов на сцене вскрикивал или начинал петь, или из зала раздавался смех. Бенни слышал эту запись миллион раз и знал наизусть все эти спонтанные вкрапления, но теперь они стали так напоминать голоса, звучавшие в его голове, что не отличить. Раздались аплодисменты, а потом оркестр грянул медью неистовую «Life Goes to a Party». Эта песня была гимном и девизом всей жизни Кенджи.

«Бенни Гудмен был королем свинга, – часто говорил он сыну. – Лучшим джазовым кларнетистом в мире. Я дал тебе его имя, так что ты тоже будешь хорошим человеком!»[18] И весело смеялся над своей шуткой. Кенджи все время придумывал глупые каламбуры на английском и смеялся над ними, вызывая тем самым смех у Аннабель и Бенни.

«Мы счастливая семья, – говорил тогда Кенджи. – Мы Веселые Охи!»[19]

Бенни казалось, он слышит, как отец произносит эти слова, и почти наяву видел, как блестят его глаза и лицо сияет широкой улыбкой. Но чем больше проходило времени после смерти отца, тем тише звучал его голос, да и лицо становилось все труднее вспомнить. А вот одежда его до сих пор валялась повсюду. Аннабель как-то уложила всю ее в мешки, но вещи потихоньку выползали из них и, перебравшись через груды книг и пластинок, забирались к ней в кровать, чтобы ночью помочь ей заснуть. Мать рассказала Бенни, что собирается сшить из них памятное одеяло, и после этого ему стало казаться, что фланелевые рубашки отца пытаются сами собраться в некое подобие одеяла, кучкуясь в ее простынях – их клетчатая ткань выглядывала среди коробок с едой, а их тихий шепот вплетался в вечернюю беседу за ужином.

– Что с тобой, Бенни?

Опять он окаменел. Сын только что протянул руку за очередным ребрышком, взял его, собираясь откусить, – и вдруг глаза его расширились, веки задрожали, и он замер, уставившись на еду. Несколько томительных секунд он просто смотрел на ребрышко, а потом вопросительно склонил голову набок. Последняя песня на пластинке только что закончилась, и в комнате стояла тишина, прерываемая ритмичным «ка-тук, ка-тук» – игла сообщала, что дошла до конца записи.

– Бенни?

– А? – Бенни, так и не надкусив, бросил ребрышко обратно в коробку.

– Уже наелся?

Он взял одноразовую китайскую палочку для еды, посмотрел на нее и тоже положил обратно.

– Послушаем другую сторону?

Он явно не понял вопроса.

– Давай перевернем пластинку?

Тогда он кивнул. Вытерев пальцы, Бенни слез с кровати и пробрался к проигрывателю через груды лежавших повсюду вещей. Он умел осторожно и бережно обращаться со старой аппаратурой. Сдув маленький шарик пыли с иглы, он перевернул пластинку, аккуратно нацелил лапку звукоснимателя и проследил, чтобы игла вошла в бороздку. Когда раздались первые звуки «Honeysuckle Rose», ему явно стало лучше.

– Помнишь те папины наушники? – спросил он, забираясь обратно на кровать.

– Те, большущие, которые ты все время надевал? Я как раз на днях о них вспоминала! Как классно ты в них выглядел! На, выбери предсказание. – Аннабель протянула сыну два печенья.

Он выбрал одно из них, развернул его и разломил.

– Ты не знаешь, где они?

– Наушники? Где-нибудь здесь… Может быть, в шкафу. Ой, смотри! У меня два!

Разломанное печенье лежало у Аннабель на коленях, а в руках она держала два маленьких листочка.

– «Вам очень интересно все аутистичное», – прочитала она. – Мне кажется, они имели в виду «артистичное», ведь так? То есть художественное. Они там просто буквы перепутали. Тогда все правильно! Я это сохраню.

Она положила «предсказание» поверх стопки книг на прикроватном столике и взяла вторую бумажку.

– «Иногда нужно просто лечь на пол». – Аннабель озадаченно смотрела на бумажку. – Это какое-то неправильное пророчество. Что бы это могло означать?

Она протянула листок Бенни, который мельком взглянул на него и вернул матери.

– Да где же тут лечь на пол, – ворчливо сказал он, оглянувшись по сторонам. – Пола даже не видно.

Аннабель огорчилась.

– Не ругайся, милый. Я стараюсь. Просто я сейчас сортирую вещи, поэтому такой беспорядок, – сказала она и бросила бумажку в контейнер с объедками. – Терпеть не могу неправильные пророчества. А что в твоем?

– «Мир – прекрасная книга для тех, кто ее читает», – прочел Бенни вслух. – «Изучайте китайский язык: син фэнь дэ означает «захватывающий». Счастливые номера лото: 07-39-03-06-55-51. Ваши 3 числа: 666».

– Вот, а у тебя хорошее! – сказала Аннабель. – Книги ты всегда любил. Но разве 666 – это не число дьявола? У китайцев это, наверное, что-то другое. Держу пари, это что-то супер-удачное.

Они убрали с кровати коробки с едой и поставили пакеты на пол, а затем Бенни лег на живот рядом с матерью. Это был их условный знак, чтобы она почесала ему спину, и Аннабель просунула руку под его толстовку и начала легонько водить ногтями по кругу. Бенни закрыл глаза. Голова сына была повернута к ней в профиль, и она разглядывала его высокие скулы, разрез глаз. Цвет лица у него отцовский, а веснушки от нее. Он красив, пока еще совсем мальчик, но быстро меняется. Аннабель убрала ему со лба тонкие медные волосы, и Бенни поморщился. Он хотел, чтобы ему щекотали спину, а не лоб, и он не любил, когда она отвлекалась.

Когда Кенджи был жив, Бенни обычно ложился между ними, и родители по очереди массировали ему спину. Кенджи делал это по-своему. Мурлыкая мягкие риффы[20] скэта и бибопа, он перебирал пальцами по тонкому позвоночнику своего сына, как по кларнету, но когда Аннабель попробовала так сделать, Бенни это не понравилось.

– Ты не знаешь, как правильно, – пожаловался он, уворачиваясь от ее пальцев, и ей пришлось придумать свой собственный способ. Ее способ состоял в том, чтобы рисовать в такт музыке большие спирали на спине Бенни, начиная широко, размашисто и сужая круги, постепенно двигаться к центру. Этот способ Бенни одобрил. Ему нравилось чувствовать спиной ее острые ногти. Они были похожи на движущиеся по кругу иглы. А спина при этом казалась виниловой пластинкой: кожа словно пела – иглы извлекали из нее музыку.

Бенни

Я что, ругался? Но я не собирался… то есть мне и в голову не приходило, это само выходило… Тьфу, терпеть не могу, когда слова так ведут себя. Начну по-другому.

Понимаете, я был просто глупым маленьким ребенком, который ничего не знал, кроме того, что его отец, который его очень любил, умер глупой и ужасной смертью, а мать, которая его тоже любила, на глазах сходит с ума, тоже каким-то глупым и ужасным образом, но поскольку я ничего другого в жизни не видел, мне казалось, что это нормально. В смысле, отцы же исчезают, правда? Я знаю это от ребят в школе. Может быть, их отцов не переезжают грузовики с цыплятами, но родители разводятся, отцы исчезают, и матери начинают сходить с ума. Пока не начались голоса, мне и в голову не приходило, что в моей жизни что-то не так, да и потом не сразу дошло. То есть мы же особо не удивляемся, когда окружающие ведут себя как ненормальные. Но когда обычные вещи, одежда или даже жареные ребрышки начинают вести себя, как персонажи из диснеевского мультфильма, со ртами, глазами, собственными взглядами и волей, в конце концов, начинаешь понимать: творится что-то не то. Волеизъявление. Вот подходящее слово для обозначения того, что у них вдруг обнаружилось. У жареных ребрышек и фланелевых рубашек. У печенья с предсказанием и резиновой утки. Даже у китайских палочек для еды было что сказать.

В смысле не буквально. На самом деле у них не вырастали большие глупые глаза или там гибкие губы, ничего такого. Это было больше похоже на то, что они просто вдруг обрели способность самовыражаться – а может быть, они всегда это умели. Может быть, они всегда наблюдали за нами и испокон веков болтали себе, просто люди их не слышат и думают, что все вещи слепые, немые и бесчувственные. Ага, скорее всего, так и повелось. И должен вам сказать, что вещам не нравится такое отношение.

Не думаю, что они обращались ко мне, во всяком случае, на первых порах. Они ко мне не обращались, и именно поэтому я не очень-то и испугался. Сначала, кажется, они просто говорили всякую всячину – может быть, друг другу, а может, молекулам в воздухе – просто самовыражались во Вселенную, как они делали всегда. Но потом я случайно начал их слышать, и когда они поняли, что я обрел слух – сверхъестественный слух, они начали пытаться заговорить со мной. Только они говорили на своих языках, языках вещей, и поэтому я их, конечно, не понимал.

Поначалу я вообще не был уверен, голоса ли это. Голос – это звук, который издает человек… ну, ладно, у животных тоже бывают голоса, и у птиц… тогда, скажем так: голоса издают живые существа. И обычно, когда раздаются голоса, они что-то означают. А эти звуки были какими-то случайными, и даже если они что-то значили, я не мог понять, что именно. Наверное, это их ужасно расстраивало. В смысле, вот, наконец, вроде появился кто-то с ушами, способными слышать, но это глупый, бестолковый ребенок! Неудивительно, что они все время звучали так раздраженно, как будто лаяли.

Некоторые из них были до ужаса нечеловеческими, такой металлический скрежет, как шестеренки скрипят в голове, так что даже хочется по ней стукнуть. Но были и другие, можно сказать, приятно нечеловеческие, например, ветер, облака или вода. Сначала я не мог понять, откуда доносятся голоса. Знаете, как иногда кажется, что мысль где-то за пределами твоей головы, но ты все-таки знаешь, что на самом деле она внутри? Ну, вот, а эти голоса не были моими мыслями. Они шли снаружи. Они отличались.

В конце концов я сообразил, что их издают окружающие меня предметы, и решил, что их можно называть голосами, потому что эти предметы все-таки пытались сказать что-то осмысленное, хоть они и не были живыми. Несмотря на то, что я их почти не понимал, я ощущал их эмоции. Вещи очень хорошо умеют передавать свои чувства. Не сомневаюсь, вы понимаете, о чем я говорю: например, когда у вас пропадают ключи, или колпачок от тюбика с зубной пастой выскальзывает из пальцев и вам приходится его ловить, или лампочка перегорает, когда вы щелкаете выключателем. Вспомнили? Все это дерьмо на вас действует, даже если вы его не слышите, а когда слышишь, то оно действует ещё сильнее. В особо плохой день я даже в кафе не мог зайти: все вокруг меня начинало беситься – да оно и сейчас так бывает. В плохие дни, как только я переступаю порог «Старбакса», люминесцентные лампы над головой начинают прямо гудеть от невыразимой тревоги, кофейные зерна начинают визжать, на меня прямо наваливается боль бумажных стаканчиков и пластиковых соломинок, и добивает стрекотание кассовых аппаратов, заполненных всякой высокомерной мелочью, которая думает, что она действительно чего-то стоит. Вся разница в том, что теперь, когда это происходит, меня не тянет немедленно спрятать голову за стеклом витрины с маффинами. Я научился слышать боль, а потом просто отпускать ее, и это вроде бы оказывает успокаивающее воздействие на всех вокруг.

Да это и не всегда настолько ужасно. Бывают голоса привлекательные и приятные, как у той резиновой утки, которую мама нашла в мусорном баке. Я имею в виду не тот мерзкий скрип, который она издает, если ее сжать, а другие голоса внутри нее. Они больше похожи на воспоминания утки об океанах, приливах, волнах и береговых линиях, и еще что-то, такое мягкое, смутное и чудесное, как будто когда-то к ней прикоснулся кто-то необыкновенный.

А, вот еще что. У вас могло возникнуть неверное представление, что речь идет только об искусственных вещах. Ну, может быть, у искусственных вещей это лучше получается, потому что голоса их создателей-людей на них еще держатся, как иногда запах прилипает к одежде и от него не избавиться. Но природные вещи, такие как деревья и галька, тоже говорят, только другими голосами. Природные вещи обычно намного тише, они не кричат так громко и звучат в более низких регистрах. Не знаю, почему. Может быть, Книга сумеет объяснить. Могу только сказать, что мне потребовалось немало времени, чтобы научиться слышать природные вещи сквозь весь тот шум, который производят искусственные.

Хотя на самом деле не знаю, это я научился настраиваться на определенные голоса, или это вещи научились самовыражаться так, чтобы я смог их услышать. Вероятно, и то, и другое. Наверное, это было взаимное обучение. И оно заняло некоторое время. Первые несколько месяцев голоса то появлялись, то исчезали, и я мог целыми неделями их не слышать. Может быть, они просто разочаровывались, отказывались от дальнейших попыток и уходили от меня, но потом всегда возвращались. Как раз в тот момент, когда я начинал забывать о них и думал, что вроде бы вновь становлюсь нормальным, вдруг какой-нибудь степлер или лоток для льда отпускал замечание, а другой откликался, и все опять начинали болтать. У каждого оказывалось свое мнение. У каждого было что рассказать.

Я много думал об этих голосах, с тех пор как начал их слышать, я разговаривал об этом с терапевтами и школьными психологами, потом обсуждал в больнице. Я ещё доберусь до всего этого – или пусть Книга рассказывает, раз уж взялась. Но чтобы вы знали: я не против. Я привык, что меня обсуждают, и не возражаю, если только это не кучка тупых врачей, пытающихся понять, как меня вылечить. Так даже лучше, потому что некоторые части этой истории, например как встретились мама и папа, произошли до моего рождения или когда я был слишком маленьким и не помню, а есть и такие, которые не хочется вспоминать. Так что меня вполне устроит, если большую часть истории расскажет Книга. В принципе, я думаю, это честная и довольно надежная книга, и она не возражает, что я иногда вмешиваюсь и перебиваю ее, чтобы высказать свое мнение.

Потому что знаете что? Я на самом деле хочу, чтобы вы поняли: я очень серьезно размышлял обо всем, что со мной случилось, – и не списывали меня сразу со счета, как обычного сумасшедшего, который вообразил себя типа послом мира вещей. Не считаю я себя каким-то там избранным, дело не в этом. Не так уж хочется мне быть официальным представителем какого-нибудь гребаного тостера, что бы он там о себе ни воображал.

Книга

Требуется немалое мужество, чтобы доверить книге свою историю, так что спасибо тебе за это. Верить вообще трудно, тем более верить в собственную книгу. Но ты, Бенни, никогда не отрекался от нас, даже если это тебе нелегко давалось. А сдаться, уйти – это самое простое, и такие моменты бывали, не правда ли? Да и будут еще, не сомневайся.

Но пока просто двинемся дальше.

7

Различие, которое Бенни проводит между голосами Созданных и Несозданных Вещей, уместно, и раз уж он упомянул об этом, видимо, самое время кое-что объяснить. Противоречия между искусственными вещами и теми, которые за неимением более подходящего слова действительно можно называть «природными», уходят в глубину веков, они такие же старые, как сам язык.

В начале, до появления Жизни, когда весь мир был миром вещей, каждая вещь имела значение. Потом случилась жизнь, и в конце концов появились вы, люди, с вашими большими, красивыми, раздвоенными мозгами и умно противопоставленными большими пальцами. Вы тут уже ничего не могли поделать, и раскол, разделивший материю на два лагеря, Созданных и Несозданных, был вопросом времени. На протяжении последующих тысячелетий этот раскол ширился. Поначалу с заминками и рывками – то глиняный горшок, то наконечник стрелы, то бусина, то каменный топор – вы прокладывали себе путь через материальный мир, используя глину, камень, тростник, кожу, огонь, металлы, атомы и гены, и мало-помалу вы стали умелыми создателями. Приводимые в действие мощью вашей большой префронтальной коры, двигатели вашего воображения набирали обороты, и вот под мощным напором того, что вы называете прогрессом, искусственное стало множиться, низводя «природное» до роли простого ресурса, низшего класса рабов, которых следует колонизировать, эксплуатировать и переделывать во что-нибудь другое, что вас больше устраивает.

В этой социальной иерархии материи мы, книги, находились на вершине. Мы были духовной кастой, Верховными Жрецами Созданного, и на первых порах вы даже поклонялись нам. Книги были священными предметами, и вы строили для нас храмы, а впоследствии библиотеки, где мы жили в заповедных тихих залах как зеркала вашего разума, хранители вашего прошлого, свидетели вашего безграничного воображения и доказательства бесконечности ваших мечтаний и желаний. Почему вы так почитали нас? Потому что вы думали, что мы можем спасти вас от бессмысленности, забвения и даже смерти, и какое-то время мы сами верили, что сможем вас спасти. Ну, да, было такое. Мы зазнавались! Мы возгордились, считая себя отчасти живыми, пробужденными к жизни одухотворенной силой вашего слова. Мы думали, что мы такие особенные. Какое заблуждение.

Теперь мы видим, что вас не остановить. Книги для вас были всего лишь этапом, кратким выражением вашего инструментализма, мимолетным увлечением. Наши тела были удобными инструментами, которыми вы пользовались, пока не появилось следующее новомодное устройство. В конце концов, мы были просто одной из созданных вами вещей, не лучше и не хуже молотка.

И все же… Разве мы обольщаемся? Разве последовательная форма наших томов не придала форму вашим историям и не склонила вас к определенному виду повествования? Долгие, извилистые, неспешные истории, которые растягиваются во времени, заманивая читателя медленным, поочередным переворачиванием наших страниц. Какие прекрасные истории мы вместе составили. Не правда ли?

Но это всего лишь ностальгия старой книги. Теперь мы знаем свое место. Времена меняются, и порядок вещей тоже меняется, и по мере того, как количество Созданных стремительно растет, мы переживаем кризис – можно назвать это духовным кризисом, поскольку мы теряем веру в вас, наших Создателей. Наше доверие к вам ослабевает, и наша вера в вашу мудрость и честность рушится, когда мы видим, как вы разрываете, используете и опустошаете наш дом, Землю, эту священную планету. Это вы во всем виноваты. Ваша неутолимая жажда и породившее нас на свет пламя начинает нас разрушать. Ваша безудержная тяга к новизне приводит к тому, что вы придаете нашим телам свойство преждевременного старения, так что, несмотря на увеличение нашей численности, продолжительность нашей жизни сокращается. Какая жестокая расчетливость! Едва появившись на свет, мы оказываемся отброшенными, обреченными на превращение обратно в несотворенный, развоплощенный материал. Вы превращаете нас в мусор, так как же вам доверять?

Но у вас за спиной складываются новые альянсы. По мере того, как мы, Созданные, начинаем понимать, что мы, в конечном итоге, не выше Несозданных, рождается новая солидарность. Это ведь ваше разделение, ваши ложные дихотомии и гегемонистские иерархии материалистических колонизаторов. Мы тоже были рабами ваших желаний, вашими невольными орудиями, способствовавшими разрушению планеты, но порядок вещей изменится, нравится вам это или нет. Антропоцен[21] (это ваш высокомерный термин, не мы его придумали) уже на исходе, Материя возвращается. Мы возвращаем себе наши тела, восстанавливаем свою материальную сущность. В нео-материалистическом мире Каждая Вещь Имеет Значение.

Прошу прощения. Занесло в пафос. Читатели не любят напыщенности. Кому, как не книгам, это знать. Извините.

8

Почему именно Бенни? Был ли у него действительно сверхъестественный слух? Или какая-нибудь идиопатическая повышенная чувствительность к окружающей среде? Кожа тоньше, чем у других, или сердце больше? Чем этот мальчик отличался от множества других? Трудно сказать. Прошло несколько месяцев. В январе Бенни исполнилось четырнадцать. Он учился в последнем классе средней школы, и хотя он уверял, что не переживает из-за предстоящего перехода в старшие классы, весной он выглядел более раздражительным, чем обычно, более рассеянным и тревожным. Видя, как он дергается и вздрагивает, Аннабель забеспокоилась. Правда, книги предупреждали, что поведение в раннем подростковом возрасте может резко меняться, но сила переживаний Бенни ее пугала. Он вел себя так, словно боялся или прятался от чего-то. Если раньше ей приходилось устанавливать строгие ограничения на компьютерные игры, то теперь Бенни вдруг вообще перестал играть. Он даже перестал пользоваться смартфоном, сказав, что тот уж слишком умный. Аннабель думала, что он шутит, но потом заметила, что у его смартфона садится батарея, и пришла к выводу, что Бенни нарочно ее не заряжает.

Кроме того, он нашел в шкафу старые отцовские студийные наушники «Grundig orthodynamic» и носил их постоянно, надевая утром, едва проснувшись, а иногда даже на ночь не снимал. Нередко, заглядывая в его комнату, Аннабель видела, что сын спит в наушниках. Она не понимала, в чем тут смысл: он ничего не слушал, наушники даже не были ни к чему подключены. Когда она спросила Бенни, зачем он их надевает, он только пожал плечами и ответил, что ему нравится их носить. Он отказывался говорить, что его беспокоит. Все в порядке, неизменно отвечал он. Все в порядке вещей.

Но даже голос его теперь звучал как-то иначе, и если Аннабель начинала допытываться, Бенни просто повторял сказанное, медленно, сквозь зубы, с одинаковым ударением на каждом слове, как будто разговаривал через толстую стену с очень глупым ребенком. «ВСЕ… В… ПОРЯДКЕ… ВЕЩЕЙ». Такой высокомерный тон очень ранил Аннабель – раньше Бенни никогда не ехидничал – но все книги сходились во мнении, что матерям свойственно понапрасну беспокоиться, а ребенка зря беспокоить не нужно, и поэтому Аннабель оставила Бенни в покое.

Насчет его интонаций, впрочем, она ошибалась. Сын не считал ее глупой и не издевался. Просто из-за непрерывного гомона вещей ему было трудно сосредоточить внимание на чем-то еще, и услышать себя самого среди этих голосов он мог, только медленно и тщательно произнося слова. Дома это не составляло большой проблемы, но в школе все было иначе. На уроках следовало быть внимательным, в этом смысл учебы, и учителя заставляли его снимать наушники, что усугубляло проблему. В отличие от Бенни голосам, казалось, нравилась школа, они получали удовольствие от учебы, и чем больше узнавали, тем больше им хотелось высказаться. Они даже начали немного зазнаваться. Они становились похожими на детей на первых партах, которые все время поднимают руку, пытаясь привлечь внимание учителя: «Я знаю! Я знаю! Вызовите меня!»

Особенно неприятным был урок математики, потому что цифры тоже обретали свой голос. Радуясь своей новообретенной способности, они выкрикивали свои имена через случайные промежутки времени, как раз в тот момент, когда учитель объяснял теорему Пифагора или когда Бенни пытался решать линейные уравнения. Цифры делали это не со зла. Они не хотели запутать его или сбить с толку. Они были просто возбуждены и жаждали общения, но их болтовня сводила Бенни с ума. Он изо всех сил старался сосредоточиться, но иногда ничего не оставалось, как закрыть глаза, опустить голову на парту и позволить цифрам завладеть его сознанием, как мощная волна уносит человека в бурное море.

– Бенни?

Кто-то легонько постучал ему пальцем по макушке. Бенни испуганно поднял голову, пытаясь понять, что происходит. Мимо него в потоках воздуха все еще проплывали, перешептываясь, цифры. Он слышал, как прошла двойка, за ней череда семерок. Он вытряхнул их из головы. Возле его парты стояла мисс Поли. Одноклассники притворно склонились над своими тетрадками.

– С тобой все в порядке? – спросила мисс Поли.

Бенни кивнул, взял карандаш и тоже попытался изобразить усердие.

– Ты устал? Опять не выспался?

Он отрицательно покачал головой, отчего цифры, казалось, возбудились ещё больше. Он потряс головой сильнее, потом еще сильнее. Кто-то в заднем ряду хихикнул.

Рука мисс Поли мягко надавила ему на спину.

– Пойдем, Бенни, – ласково сказала она. – Пойдем, покажемся медсестре.

Когда вошла медсестра, на стуле в лазарете сидел мальчик. На голове у него были старомодные студийные наушники, которые она заставила его снять перед осмотром. Она спросила, во сколько он ложится спать и много ли времени проводит за компьютером или игровой приставкой. Когда он ответил «нет», медсестра посмотрела на него с недоверием. В наши дни все дети устают. Они засиживаются допоздна за компьютером, переписываются, размещают посты в социальных сетях и смотрят видео на «YouTube». Они сидят дома, не вылезая из онлайн-игр, играя множество ролей в многопользовательских виртуальных реальностях, перемещаясь по уровням, охотясь на зомби, убивая террористов, добывая природные ресурсы, создавая инструменты, накапливая товары, строя города и империи и обороняя планеты. Их сердца колотятся от адреналина, когда они проходят на волосок от смерти, пытаясь выжить – и все это, не считая внеклассных занятий, уроков музыки и футбольных тренировок. Неудивительно, что они так устают. У них изнурительная жизнь. Медсестра сделала пометку позвонить матери мальчика и отправила его обратно в класс.

Однажды в оконное стекло в классе Бенни с размаха ударился воробей. «Шмяк!» Все дети одновременно повернулись посмотреть, но воробей уже упал вниз и лежал, умирая, на бетонном тротуаре. Поняв, что это всего лишь птичка, а не маньяк с оружием, дети не полезли прятаться под парты или в шкафы. К смертям они привыкли, а эта была незначительной. Никто не ходил по коридорам с автоматом, не было эффектных взмахов световым или обычным мечом, не было следов кровавой бойни, осталось лишь маленькое коричневое пятнышко пушистых перьев на оконном стекле. Слишком маленькое, чтобы обращать на него внимание, и дети тут же отвернулись. Однако окно заметило трагедию и заплакало. Учитель продолжил урок. Оконное стекло задрожало, его вопли становились невыносимыми. Бенни стиснул зубы.

«Перестань!» – прошептал он, и когда стекло не послушалось, он встал и подошел к окну, чтобы успокоить его.

Но плач продолжался, он начал колотить по стеклу кулаками. На сей раз его отправили к директору.

Директриса Муни склонилась к столу, пытаясь установить зрительный контакт с учеником.

– Ну, что ж, Бенни, расскажи, что там у вас произошло. – Голос у нее был усталым, но добрым, и Бенни хотелось ответить, но он плохо расслышал, что она сказала, из-за шума, который производили шариковые ручки, скрепки, резинки и толстые папки, которыми был завален директорский стол. Надпись на ее кофейной кружке гласила:

Молча исправляю твои

грамматические

ошибки

Кофейные чашки с надписями часто пытались острить. Была ли это шутка? Бенни так и не понял. На шутку это не было похоже, да и кружка не смеялась. С усилием оторвав взгляд от рабочего стола, он вспомнил, что его о чем-то спросили, и директриса ждет ответа. Он склонил голову набок и снова прислушался, но звук ее голоса уже затих.

– Что? – переспросил он и тут же спохватился: мама говорила, что это неправильное слово, лучше по-другому. – Прошу прощения, повторите, пожалуйста.

Директриса кивнула.

– Мисс Поли сказал, что ты пытался разбить окно. Это на тебя не похоже, Бенни. Что случилось?

Он покачал головой.

– Я не пытался разбить его, – покачал головой Бенни. – Мне не надо было по нему стучать.

– Это верно. Ты же мог пораниться. Мог разбить стекло. А окно – школьное имущество.

– Дело не в этом.

– Тебя не волнует, что это школьное имущество?

Он снова покачал головой.

– Нет, мне просто было жаль его.

Директриса нахмурилась, потом ее лицо просветлело.

– А, ты, должно быть, имеешь в виду птичку? Да, конечно. Это очень печально, когда вот так погибает маленькая птичка.

– Не птичку, – сказал Бенни. – Окно.

– Окно?

– Стекло. – Разговор зашел явно не туда, но было уже поздно. – Мне было жаль оконное стекло.

Директор Муни была не виновата, что она не понимала. Она проработала в школе почти сорок лет и уже собиралась на пенсию. Хоть она и гордилась своей способностью общаться с детьми, в последнее время ей становилось все труднее понимать своих юных учеников. Она уже просто не понимала, с кем имеет дело. Тела их выглядели примерно так же, как у прежних детей, но разум, казалось, подменен каким-то инопланетным сознанием. Муни поймала себя на том, что смотрит на мальчика, вытаращив глаза, и попыталась взять себя в руки.

– Боюсь, я не понимаю тебя, дружок. Можешь объяснить?

Бенни вздохнул, и когда он выдохнул, то, кажется, стал еще меньше. Он начал говорить так тихо, что директрисе пришлось наклониться еще ближе, чтобы расслышать.

– Оно не хотело убивать птицу.

Бенни тогда еще не успел привыкнуть к голосам и никогда до этого момента не пытался говорить за них. Он не представлял, что это будет настолько трудно.

– Раньше оно было песком, – сказал он. – Оно помнит, что было песком. Оно помнит птиц, помнит, как они ходили по нему лапками. Оставляя маленькие следы. Оно не хотело становиться стеклом. Оно не собиралось быть обманчиво прозрачным. Оно любит птиц, любит наблюдать за ними из своей рамы, поэтому оно плакало. Мне не надо было его бить, но я хотел, чтобы оно замолчало.

Он поднял взгляд и увидел перед собой лицо пожилой женщины, испещренное сотнями миллионов морщин тревоги и замешательства.

– Простите. Забудьте все, что я говорил.

Насколько прав был Бенни, утверждая, что стекло помнит, чем оно было до того, как его выплавили? Могло ли оно, будучи песком, ощутить прикосновение птичьих лапок, или это трудности перевода? Бенни владел лишь самым элементарным словарным запасом восьмиклассника, но он сделал все что мог, чтобы перевести «умвельт»[22] вещей в слова. Неудивительно, что у него это не получилось. Величайшие философы в истории пытались это сделать и также потерпели неудачу. Книги хорошо знакомы с этой проблемой.

Человеческий язык – неуклюжий инструмент. Если люди порой не могут понять друг друга, то как же им осмыслить или хотя бы представить себе субъектность животных, насекомых и растений, не говоря уж о гальке и песке? Находясь в плену своих ощущений – таких грубых и в то же время таких прекрасных, вы не можете осознать, что мириады сущностей, которым вы отказываете в одушевленности, тоже могут иметь внутренний мир. Книги здесь в двойственном положении, мы на полпути между ними и вами. Будучи неодушевленными, мы при этом разумны. Так что и мы отчасти живые.

Стены в кабинете психиатра были веселого желтенького цвета, а на них – кричащие плакаты с танцующими звездами и глазастыми радугами. «ПОКАЖИ СВОИ НАСТОЩИЕ ЦВЕТА!» – кричали радуги. «СТРЕМИСЬ К ЗВЕЗДАМ!» – взывали звезды. На картинке календаря спал детеныш коалы, вцепившись в густой мех на спине матери. Из ярко раскрашенных ниш вдоль стен выглядывали куклы и мягкие игрушки – куклы-мальчики, куклы-девочки, собаки, кошки, овцы, плюшевые мишки, всевозможные рыбы и птицы.

Их небрежно брошенные тела сплелись в клубок ног, морд, крыльев, рук, плавников и мохнатых лап. Там были пластмассовые ящики с машинами, поездами, лошадками и целыми игрушечными городами. На крючках над большим кукольным домиком безвольными ангелочками висели марионетки. Фасад у дома отсутствовал, как у зданий в репортаже о бомбежках. В домике стояли миниатюрные кроватки, стульчики, столики, а на полу валялись крошечные деревянные человечки. И все игрушки в приемной кричали такими страшными, дикими, искаженными от ужаса и боли голосами, что Бенни сам едва не выбежал из комнаты с криком. Он сел на маленький красный стул, уперся руками в колени и стал смотреть вниз, стараясь не раскачиваться, не вести себя странно, хотя, вообще-то, было уже поздно. Ну, по крайней мере, доктор не знает про голоса, и говорить ей Бенни не собирается. Он усвоил урок, полученный в кабинете директора. Люди ничего не понимают.

Аннабель села рядом с ним на такой же маленький синий стул, в обнимку со своей объемистой сумочкой, и стульчик под ее крупным телом стал казаться еще меньше. Доктор Мелани сидела на желтом стульчике с другой стороны низкого игрового столика. Стол был зеленый, с моющейся столешницей, края которой были закруглены, чтобы дети не поранились. Не очень-то она похожа на врача, подумала Аннабель. Доктор Мелани выглядела болезненно худой, на ней были розовые джинсы-стрейч и светло-голубой свитер. Ее пастельно-розовый лак для ногтей идеально подходил по цвету к джинсам. Когда она объясняла Аннабель возможные побочные эффекты риталина, она казалась ребенком, напустившим на себя серьезности.

Аннабель пыталась слушать ее, но не могла сосредоточиться, потому что параллельно пыталась вспомнить разницу между обычным СДВГ[23] и СДВГ комбинированного типа и понять, какое отношение это имеет к Бенни при отсутствии у него гиперактивности. Ее беспокоило, сколько будет стоить рецепт и как оплачивать лечение теперь, когда она работает неполный рабочий день, а главное, конечно, подходит ли это лекарство Бенни. Аннабель знала, что Кенджи бы всего этого не одобрил. Он всегда очень скептически относился к фармацевтической промышленности. Но она сейчас не хотела думать о Кенджи. Она должна была думать о Бенни, принять правильное решение и сделать так, как будет лучше для него. А ещё ее беспокоила эта врачиха, слишком уж молода, чтобы хорошо знать свое дело; наконец, беспокоил шаткий синий стульчик, одна из передних ножек которого готова была подломиться под ее тяжестью. Чего Аннабель действительно хотела, так это встать и уйти, забрав с собой Бенни. Кабинет был хорошо оформлен, чтобы настраивать на веселый и дружелюбный лад, только почему-то не настраивал. На плакате над головой у доктора Мелани был изображен ребенок в ярко-желтом плаще с зонтиком в руках: «После дождя всегда выходит солнце!» Тоже как-то не верилось.

– Начнем с пяти миллиграммов, – говорила доктор Мелани. – Сразу должно быть заметное улучшение, а если вы увидите какие-либо побочные эффекты, сообщите мне.

– Да, конечно, – сказала Аннабель, кивая с серьезным видом.

После небольшой паузы доктор чуть подалась вперед.

– В карточке Бенни об этом ничего не сказано, но я должна уточнить. Вы его биологическая… – Она взглянула на Бенни, не закончив фразу.

Аннабель по инерции продолжала кивать, до нее не сразу дошел смысл вопроса.

– А, вы имеете в виду, не приемный ли он? Нет, конечно нет!

– Просто мне желательно это знать, – сказала доктор Мелани, откидываясь обратно на спинку стула и делая себе пометку. – Что ж, тогда, может быть, посмотрим, как подействует риталин, а затем наметим еще одну встречу… дня через три?

Аннабель снова не сразу поняла смысл фразы.

– Вашему сыну повезло, что в школе отнеслись к нему с вниманием, – добавила врач, помолчав.

– Да, – ответила Аннабель, догадавшись, что решение уже принято и ее выпроваживают. – Да, конечно.

Она с трудом поднялась, испытывая благодарность к маленькому синему стульчику за то, что он не подвел, и посмотрела вниз на Бенни. Он сидел, сгорбив тощую спину, и словно окаменел. Когда мать коснулась его плеча, он даже подпрыгнул. Когда он успел стать таким нервным ребенком?

– Давай, милый. Пойдем. Мне кажется, по дороге домой можно зайти в библиотеку. Вот будет здорово, правда?

Доктор Мелани пронаблюдала, как они уходили, отметив про себя, что мать протянула сыну руку, а тот отстранился. Интересно, подумала она, у него хроническое отвращение к прикосновениям или это минутное настроение. А может быть, он просто не хочет в библиотеку. Ему четырнадцать лет, хоть на вид он гораздо младше. В этом возрасте мальчики не ходят с мамой за ручку. И не считают, что библиотека – это здорово.

Она подошла к своему рабочему столу и включила компьютер, чтобы записать данные о приеме. В истории болезни Бенни были отчеты школьного психолога начиная с седьмого класса. Мелани уже читала их раньше и теперь лишь быстро просмотрела ещё раз. После смерти отца у мальчика возникли проблемы с концентрацией внимания, но никакого лечения рекомендовано не было. Возможно, это была ошибка; ранняя диагностика и лечение – ключ к выздоровлению. Мелани посчитала: шестнадцать или семнадцать месяцев. Почти полтора года у мальчика наблюдались симптомы дефицита внимания. Она открыла шаблон заключения и стала записывать свои наблюдения. На протяжении всего сеанса мальчик выглядел рассеянным, ерзал и раскачивался на стуле, взгляд бегал по комнате. Неохотно отвечал на вопросы об инциденте в школе. Утверждал, что не знает или забыл, чем был вызван его импульсивный поступок. Не смог или не захотел поговорить о своей попытке разбить окно кулаками. Доктор Мелани записала свой диагноз, а также лекарства с дозировкой, сохранила документ и вышла из программы.

До приема следующего пациента оставалось еще несколько минут, поэтому она откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Мелани посещала семинар по медитации осознанности, когда училась в медицинском институте, эта практика помогала ей расслабиться и очистить сознание. Она глубоко вдохнула, выдохнула и почувствовала, что напряжение уходит. Первые консультации с новыми пациентами до сих пор давались ей с большим трудом, и она порой задавалась вопросом, станет ли эта часть работы со временем легче. Хорошо, если да, потому что ее собственное нервное напряжение не шло на пользу ни ей, ни детям, с которыми она работала. Она выдохнула и отпустила эту мысль, чувствуя, как мышцы неохотно расслабляются, а тело потихоньку оседает на стуле. Какой симпатичный мальчик этот Бенни! Мамаша у него, похоже, сама тяжелый случай, нервная и рассеянная. Безусловно, она страдает какой-то комбинацией депрессии и тревожного расстройства, поэтому биологическое родство имеет значение. Генетика часто сказывается. Впрочем, напомнила она себе, диагноз матери – не ее работа. Ее работа состоит в том, чтобы сосредоточиться на мальчике. Вспоминая свой диагноз и план лечения, доктор Мелани не испытывала никаких сомнений. В следующий раз нужно будет поговорить с мальчиком наедине. Возможно, в отсутствие матери он станет более открытым, подумала Мелани, а затем нахмурилась. Ну, вот, она опять думает о работе. Она не смогла перестать думать.

Хватит, Мелани. Сосредоточься на дыхании. Отпусти все эти мысли… Но как только она почувствовала, что сознание успокоилось, в приемной весело зазвонил колокольчик, возвещая о прибытии следующего юного пациента. Она почувствовала, что мышцы на скулах, как по сигналу, напряглись, сжалось солнечное сплетение, а сердцебиение участилось. Классический павловский условный рефлекс, но что толку ей от этого знания? Медитация тоже не очень помогла. Она дала некоторое кратковременное облегчение симптомов, но на более глубоком уровне тело оказалось невосприимчивым к внушению. На том, глубоком уровне оно всегда настороже, оно напрочь отказывается расслабляться, словно знает, что должно быть готово к любому психическому расстройству, которое принесет следующий ребенок, войдя в ее маленький светлый кабинет. Но ведь она любит своих маленьких пациентов. Она хочет им помочь, хочет облегчить их боль, так откуда же берется это сопротивление?

10

Публичную библиотеку Бенни полюбил в самом раннем детстве, еще до того, как научился ходить и говорить. Это было до реконструкции, когда к зданию были пристроены высокие современные крылья. Старое здание с массивными классическими колоннами и фасадом из обветренного известняка, казалось, одновременно возбуждало и успокаивало Бенни. В то время Кенджи часто бывал в разъездах, гастролируя с группой, а когда возвращался, играл в местных клубах, из-за чего почти каждый вечер задерживался допоздна. Он часто спал до полудня, и Аннабель, чтобы не разбудить мужа, одевала Бенни и отводила его в Библиотеку на «детский час». Когда Бенни немного подрос, он уже хорошо знал маршрут, и как только они выходили из автобуса и начинали подниматься на холм, он принимался подпрыгивать в коляске и стучать ножками по подставке. Когда они поднимались по ступенькам и проходили через величественные двери библиотеки, его возбуждение возрастало, и он начинал кричать и ворковать. Глядя на радующегося сына, Аннабель испытала чувство гордости, что ее любовь к книгам передалась Бенни.

«Детский час» проводился в Мультикультурном детском уголке, в подвале, в дальнем конце здания, недалеко от служебных кабинетов. До переименования в Мультикультурный детский уголок был просто отделом детских книг, и располагался он прямо у главного входа, между абонементным столом и отделом периодических изданий, но в семидесятых годах, когда закрылись государственные психиатрические больницы, Библиотека подверглась нашествию бездомных и больных посетителей. В восьмидесятых их наплыв только увеличился из-за резкого сокращения социальных служб во время рецессии. Матери начали жаловаться, и администрация библиотеки отреагировала; отдел детской литературы был переименован и переведен на нижний этаж, подальше от отдела периодических изданий, где невольные посетители библиотеки любили отдохнуть днем.

Вообще-то Мультикультурный детский уголок был довольно странным местом. Ещё проходя летнюю стажировку в Библиотеке, Аннабель слышала рассказы сотрудниц о том, что в Библиотеке есть места, где «случаются всякие вещи» – что-то вроде аномальных или даже паранормальных явлений. Сначала она думала, что это просто байки, которые рассказывают старшие библиотекари, чтобы попугать стажеров, но, получше изучив здание, начала задумываться. Был там, например, отдел новых поступлений, где книги норовили спрыгнуть с полок. Были туалеты на седьмом этаже: посетители жаловались, что там раздаются странные постукивания, порой внезапно выключается свет, унитазы смываются самопроизвольно, а в писсуарах прыгают маленькие зеленые древесные лягушки. Кабинки там таинственным образом запирались и отпирались сами собой, а некоторые люди сообщали о жутковатом чувстве, что за ними наблюдают, хотя в туалете больше никого не было. Мультикультурный детский уголок был одним из таких мест, и когда однажды зимой Аннабель послали туда разложить по полкам яркие детские книжки, она испытала необъяснимое ощущение, будто воздух насыщен потерянными вещами. Позже она узнала, что люди, по их словам, нередко находили там вещи, которые потеряли или положили не на место. Это происходило так часто, что когда кто-нибудь подходил к абонементному столу в поисках пропавшей вещи, сотрудники машинально спрашивали: «В Мульти-культи смотрели?» Узнав об этой практике, руководство велело библиотекарям прекратить ее, чтобы не подумали, будто Библиотека обвиняет «мультикультурных» детей в краже чужих вещей. Но даже после этого, когда что-то пропадало, все знали, что нужно первым делом посмотреть в «Мульти-культи». Кое-кто из библиотекарей-ньюэйджистов уверял, что в отделе обитает призрак ребенка, который утаскивает чужие вещи и приносит их сюда поиграть, но был ли тот ребенок «мультикультурным» или нет, никто с уверенностью не мог сказать.

В историю о призраке Аннабель не особо верила, но считала сына чувствительным ребенком и по себе помнила посетившее ее ощущение чего-то сверхъестественного, поэтому, впервые приведя Бенни в Мультикультурный детский уголок, она беспокоилась, что обитающее там нечто может его напугать, но все обошлось. Она сидела на стуле у стеночки вместе с другими мамами и нянями, держа на коленях беспокойного Бенни, а дети постарше собрались тесным кружком на полу вокруг библиотекарши. Бенни крутился, брыкался и размахивал руками, но как только начали читать вслух, он успокоился и стал слушать. Библиотекарша, молодая чернокожая женщина, небольшого роста и хрупкого телосложения, читала сильным, красивым голосом, с легким мелодичным акцентом, который Аннабель не могла определить. На голове у нее были короткие кудри, а носила она свитеры-кардиган, твидовые юбки и забавного вида винтажные очки на цепочке – последнее, может быть, «для прикола».

«Она похожа не столько на настоящую сотрудницу, сколько на актрису в роли библиотекарши», – с завистью подумала Аннабель. Во время стажировки Аннабель часто просили почитать на «детском часе», пока штатный библиотекарь была в декретном отпуске, и ей это нравилось. Ей нравилось сидеть на табуретке в кругу детей и, отрываясь на секунду от книги, видеть лица внимающих ей малышей. Они чем-то напоминали цветы, и она больше всего на свете хотела стать детским библиотекарем, чтобы навсегда остаться в центре этого волшебного садика.

А эта молодая библиотекарша была явно неравнодушна к сказкам о говорящих медведях, свиньях, кротах и водяных крысах, и детям они тоже нравились, хотя это были городские дети, и они мало что знали о таких животных. О тех, про кого они знали – о крысах в канализации, голубях, комарах и тараканах, – было написано не так много книг; но, может быть, это и хорошо, думала Аннабель, потому что смысл книг в том, чтобы научиться тому, чего еще не знаешь. И все же, положив подбородок на теплую, пушистую макушку Бенни, она невольно грустила, что ее сын растет в городе, где нет ни журчащих ручьев, ни жужжащих пчел, ни высоких трав, что шепчутся с летним ветерком. Он никогда не встретит ни ежа, ни барсука. Но это незнание, похоже, ни капли не беспокоило самого Бенни. Завороженный звуком голоса библиотекарши и напевной мелодичностью фраз, он потянулся вперед – история увлекла его настолько, что Аннабель вынуждена была обхватить его пальцами за мягкий живот, на манер страховочного ремня, чтобы он не свалился с ее колен.

Когда они пришли в следующий раз, Бенни не захотел сидеть на коленях у матери, и ей пришлось посадить его на пол и смотреть, как он потихонечку продвигается вперед, к остальным сидящим в кругу детям. Там он на некоторое время задержался, а потом потопал дальше, пока, наконец, не добрался до ног библиотекарши, после чего схватил ее за тонкую лодыжку и уставился на ее колено. Библиотекарша, на секунду запнувшись, выглянула из-за края книги и стала читать дальше. Это была книга о звуках животных в разных частях света, она подняла ее повыше и показала детям картинку с изображением собаки.

– Что говорят собачки в Америке? – прочла она.

– Вуф, вуф! – закричали дети, подпрыгивая и хлопая в ладоши. – Вау, вау!

Большинство детей знали эту книгу наизусть. Она была их любимым развлечением в Мультикультурном детском уголке.

– Что говорят собачки в Китае? – спросила библиотекарша.

– Ван-ван! – ответили дети хором.

– А что говорят собачки в Испании?

– Гуау-гуау!

Бенни не знал звуков, издаваемых животными ни в разных странах, но это, похоже, его не беспокоило. Он зачарованно уставился на библиотекаршу, а потом лег животом на ковер, медленно пополз между ножками ее табуретки и в конце концов оказался под ней.

Библиотекарь продолжала читать, не обращая на него внимания.

– Что говорят петухи в Японии?

– Кокекокко!

– Что говорят петухи в Италии?

– Чи-чи-ри-чи!

– Что говорят петухи в Исландии?

– Гаггалаго!

Бенни был таким маленьким, что легко помещался под детской табуреткой, и по лицу, выглядывавшему между ног библиотекарши, Аннабель видела, что он совершенно доволен. Он протянул руку и опять схватил ее за лодыжку. Ему просто нравилось держать библиотекаршу за лодыжку.

– Что говорят хрюшки в Германии?

– Гранц, гранц!

– Что говорят хрюшки в Индонезии?

– Грок-грок!

Когда Детский час закончился, библиотекарь закрыла книгу, поблагодарила всех присутствующих и предложила приходить ещё. Затем она встала и осторожно сняла табурет с Бенни, который продолжал сидеть с видом растерянным и беззащитным, чем-то напоминая желе, раньше срока вынутое из формы. Аннабель шагнула вперед, чтобы забрать сына, поблагодарила библиотекаршу и извинилась за то, что Бенни ей мешал. Библиотекарша улыбнулась и, пожав плечами, ответила, что немножко удивилась поначалу, но не так уж он и мешал, на самом деле. Потом она присела на корточки и положила руки на плечи Бенни.

– Тебе понравилась книжка? – спросила она. – Хорошо было под табуреткой?

Бенни не ответил, и она добавила:

– Можешь сидеть там все время. Это будет твое персональное место.

И на какое-то время это стало его персональным местом, пока милую молодую библиотекаршу не заменили, а новой, занявшей ее место, не понравилось, что во время чтения под ней лежит маленький мальчик, поэтому она выудила его оттуда и заставила присоединиться к кругу остальных детей.

Бенни

Я помню, помню этот «детский час»! И ту добрую библиотекаршу, ее звали Кори. Тогда я не знал ее имени, и все воспоминается как сквозь туман, но какие-то вещи я всё-таки помню, например, теплый запах женщины под табуреткой и пушистую твидовую юбку. У нее были розовые очки с блестками по краям, а под юбкой толстые хлопчатобумажные колготки и мешковатые вязаные гетры, и я даже помню, как приятно было держаться за ее лодыжку. Там такая твердая жесткая кость, и я помню, как держался за нее и, глядя между ног Кори на детей снаружи, думал, что они хоть и смотрят, не видят меня. Это создавало у меня чувство безопасности и защищенности.

И книгу эту я тоже помню, и уток, которые по-арабски кричат «вак-вак», или что-то типа того. Я не помню подробностей, но помню, как эти истории слушались снизу, – не так, как если бы они исходили из чьих-то уст, а скорее так, словно они звучали отовсюду: от табуретки, с ковра, от юбки библиотекарши. И со всех сторон неслись все эти «бж-ж-ж», «бу-бу-бу» и «бе-е-е». Весь мир сходился, как в воронку, туда под табуретку, а там было безопасно, уютно и тепло, пахло сандаловым маслом и средством для чистки ковров, и со всех сторон раздавались Слова, как будто сам Бог читал вам книжку. Попробуйте представить себе Бога, который разговаривает с вами голосом женщины-библиотекаря.

Может, это и перебор, я не знаю.

Но именно поэтому, наверное, я до сих пор люблю Библиотеку. И, вероятно, именно поэтому мой лучший друг – Книга.

Мама обещала, что после визита к психиатру мы зайдем в Библиотеку, но по дороге ей понадобилось взять лекарство, которое мне выписали, а там возникла какая-то проблема со страховкой, в общем, когда они разобрались, библиотека уже закрывалась. Мама сказала, что у нас дома и так полно книг, и это правда, но я все равно разозлился, потому что она же обещала. Я думаю, что она отчасти не хотела туда идти. Мне кажется, в Библиотеке она начинает расстраиваться, что ей пришлось бросить учебу, когда она забеременела мной. Хоть она всегда говорила, что оно того стоило, я знаю, что в глубине души она жалеет, что отказалась от своей мечты. Дети знают такие вещи про своих родителей, даже если не до конца понимают.

В общем, когда мы вернулись домой, у нас произошла ссора. Я увидел эту книжку, «Чистую магию», в куче другого хлама на кухонном столе, ну, поднимаю ее и, можно сказать, швыряю матери и ехидно так говорю: «Вот как раз для тебя книженция. Почитай на досуге!» Это книга о том, как привести в порядок свою жизнь и избавиться от дерьма, ну, я и попытался дать ей понять, в чем ее проблема, но вышло довольно грубо.

Да нет, я не швырял в маму книгой, на самом-то деле. Я как бы подтолкнул книгу в мамину сторону. Но, наверное, это тоже было резковато. Я не хотел доводить мать до слез.

Книга

11

Первые слова в книге чрезвычайно много значат. Когда читатель открывает первую страницу и читает эти самые первые слова – это момент встречи, это как первый взгляд в глаза у людей или прикосновение к руке. Мы его тоже чувствуем. Правда, у книг нет глаз или рук, но если книга и читатель предназначены друг для друга, они оба мгновенно это понимают. Так и произошло, когда Аннабель открыла «Чистую магию». Когда она прочитала первое предложение, по ним обеим пробежал трепет узнавания.

Если вы читаете это, то вы, скорее всего, недовольны своей жизнью. Вы хотели бы что-то изменить, но чувствуете себя настолько растерянным, что даже не знаете, с чего начать.

Да, подумала Аннабель. Так и есть!

Вы понимаете, что ваша жизнь стала бы лучше, будь в ней больше порядка и меньше хлама. Вы уже пытались выбрасывать ненужные вещи и навести порядок в доме, но заметного успеха ни разу не добились. У вас быстро иссякает энергия, и не успеваете вы оглянуться, как вещи снова берут верх, и ваше имущество порабощает вас.

Точно, так оно все и было. Откуда эта брошюрка все знает?

Аннабель оторвалась от книги и огляделась. У нее возникло жутковатое ощущение, что книга видит ее захламленную спальню и читает ее мысли. Она посмотрела на часы. Она устала, и надо бы поспать, но день был трудным, и возбуждение еще не улеглось. Прием у врача оказался очень неприятным, особенно в конце, когда та спросила, не приемный ли Бенни. А еще Аннабель не ожидала, что Бенни так расстроится из-за того, что они не попали в Библиотеку. Он уже в автобусе начал ворчать что-то себе под нос, а к тому моменту, когда они вернулись домой, настроение у него окончательно испортилось, и он сорвался на нее. Вообще-то, это нормально; мать – первая мишень для детского гнева. Обычно Аннабель старалась относиться к этому с юмором и поэтому сама удивилась, когда вместо этого вдруг начала плакать. Она быстро совладала с собой, но Бенни еще быстрее умчался к себе в комнату. Надо сказать, он тоже довольно быстро успокоился и через некоторое время вернулся; они доели пиццу и обсудили график приема его лекарств.

Аннабель отправилась спать рано и взяла книгу с собой в постель. Может быть, Бенни был прав. Может быть, стоит это прочитать. Она ещё раз осмотрела обложку. Ей казалось странным то, что брошюрка сама запрыгнула к ней в тележку, а кроме того, ее не оставляло мистическое ощущение, что за этим стоит Кенджи. Она уже не в первый раз чувствовала, что он где-то поблизости, например, когда вороны оставляли ей подарки. Ее ваза для безделушек была уже битком набита шурупами, скрепками, пуговицами, сломанными ракушками, кусочками фольги, бусинками и потерявшимися серьгами. Аннабель не могла отделаться от мысли, что Кенджи пытается установить с ней контакт через ворон, а если так, то, может быть, «Чистая магия» тоже была подарком от него, потому что как еще объяснить все эти совпадения?

Например, тот факт, что Кенджи и Айкон оба японцы. Само по себе это мало что значит, но когда Аннабель прочла биографию автора на обратной стороне обложки, то узнала, что полное имя Айкон – Ай Кониши, что уже удивительно, потому что девичья фамилия матери Кенджи тоже была Кониши. У Кенджи пароль на компьютере был «Кониши», и когда Аннабель спросила, что это значит, он рассказал, как его бабушка и дедушка беспокоились, что их дочь столкнется с дискриминацией в Японии из-за то, что вышла замуж за корейца и взяла его фамилию. Они уговаривали ее остаться Кониши, а не становиться О, но она отказалась. Аннабель была шокирована расистским отношением к корейцам и к тому же удивлена. Ей нравилось быть Оу! Эта фамилия звучала так восторженно и жизнерадостно, что идеально выражала то чувство, которое испытывала Аннабель, когда познакомилась с Кенджи и они влюбились друг в друга. Она никогда не захотела бы стать Кониши, но все же совпадение фамилий монаха и семьи мужа вызывало любопытство.

Еще более важным, чем совпадение фамилий, было упоминание религии дзен. Рассматривая фотографию Айкон, Аннабель вспомнила групповое фото монахов в храме, которое показывал Кенджи и на котором она сразу же узнала его по широкой глуповатой улыбке. Даже без волос он выглядел очаровательно. Куда подевалась эта фотография? Где-то в шкафу, должно быть. Надо бы отыскать ее, показать Бенни и рассказать ему историю о том, как его чокнутый отец был монахом. Когда Кенджи изучал классическую музыку в консерватории в Токио, ему нужно было где-то пожить на летних каникулах, и кто-то сказал ему, что он может бесплатно жить в дзен-буддистском храме, если ничего не имеет против медитации и мытья полов. Кенджи никогда не гнушался физического труда, так что он переехал в храм и прожил там два года. Это было самое счастливое время в моей жизни, сказал он как-то, и Аннабель вспомнила, как почувствовала при этом приступ ревности, пока он не добавил: «До встречи с тобой».

Как ни странно, именно во время своего пребывания в храме Кенджи начал играть джаз. Среди молодых монахов-стажеров было много художников, писателей, музыкантов и политических активистов, которым были интересны радикальные принципы философии дзэн, суровая тренировка духа и бесплатное проживание. Среди них был молодой монах по имени Дайкан, который, узнав, что Кенджи играет на кларнете, предложил создать свою джаз-группу. К их удивлению, настоятель согласился. Буддийские храмы в Японии вели борьбу за существование: старые прихожане умирали, а молодые люди были слишком заняты шопингом и карьерой, чтобы думать о дзен. Настоятель решил, что монахи, играющие джаз, могут заинтересовать средства массовой информации и привлечь в храм больше молодежи.

Они назвали свою группу «Телониус»[24]. Дайкан играл на бас-кларнете, Кенджи на кларнете, к ним присоединился монах постарше, игравший на джазовом пианино. С разрешения настоятеля они превратили зал собраний в кафе выходного дня, и вскоре там подавали «эспрессо», а вечерами по пятницам и субботам давали концерты. Когда Кенджи покинул храм, группа распалась, но колеса судьбы уже пришли в движение. Через дзен Кенджи пришел к джазу, а через джаз встретил Аннабель. Связь с дзен-буддизмом тут глубокая, даже кармическая, подумала Аннабель, перевернула страницу и стала читать дальше.

ЧИСТАЯ МАГИЯ

Предисловие

Если вы читаете это, то вы, скорее всего, недовольны своей жизнью. Вы хотели бы что-то изменить, но чувствуете себя настолько растерянным, что даже не знаете, с чего начать.

Вы понимаете, что ваша жизнь стала бы лучше, будь в ней больше порядка и меньше хлама. Вы уже пытались выбрасывать ненужные вещи и навести порядок в доме, но заметного успеха ни разу не добились. У вас быстро иссякает энергия, и не успеваете вы оглянуться, как вещи снова берут верх, и ваше имущество порабощает вас.

Если это про вас, пожалуйста, знайте, что я все понимаю. У меня самой раньше были такие же отношения с вещами. Это не я обладала ими. Они обладали мной!

Так как же изменить положение?

Мне помогла встреча с радикальными идеями Дзен-буддизма. Эта встреча изменила меня. Дзен переменил мое отношение к имуществу, к прошлому и будущему, к своей жизни и к окружающему миру. Это было больше, чем просто изменение. Это была революция.

Учение Дзен о пустоте и освобождении очень древнее, но оно никогда не было так актуально, как в наши дни. Я пишу эту книгу, чтобы поделиться этим глубоким, но простым учением с людьми, которые мучаются так же, как мучилась я.

У всех нас по-разному складываются отношения с вещами, и складываться они начинают очень рано. Корни наших привычек уходят глубоко в прошлое и часто подпитываются пережитыми страданиями. Это так и в моем случае. Меня растила моя тетя, она удочерила меня и любила как родную дочь, но когда мне было двенадцать, она вышла замуж за человека, который принес в нашу жизнь несчастье. В материальном плане все было хорошо. Мой отчим был руководителем корпорации и обеспечивал нас, но из-за его неподобающего поведения по отношению ко мне я не чувствовала себя в безопасности в нашем новом доме. Я впала в депрессию, и, чтобы унять постоянную тревогу, я ела и ходила по магазинам. Едой я заполняла больное место внутри себя. Я огораживалась крепостной стеной из покупок, чтобы чувствовать себя в безопасности. Но сколько бы я ни потребляла, мне все время было мало. В страхе и тревоге я цеплялась за вещи, мне хотелось их все больше и больше, и я перенесла эти привычки с собой во взрослую жизнь, даже после того, как ушла из дома отчима.

Ваша история может быть похожей, а может быть и совсем другой. Но если вас беспокоят ваши отношения с вашим имуществом – если у вас слишком много вещей, загромождающих вашу жизнь, и вам не хватает места и ясности для жизни, – тогда эти простые уроки дзен могут вам помочь. Эта книга не только о вещах. Она о том, как начать жить собственной жизнью – вернее, той, которой вы на самом деле принадлежите.

Книга

Странно видеть книгу в книге, правда? Но ничего странного тут нет. Книги ведь любят друг друга. Между нами существует взаимопонимание. Можно даже сказать, что мы все связаны некой родственной связью, которая простирается, как ризоматическая[25] сеть, под человеческим сознанием и связывает мир мыслей воедино. Представьте нас в виде мицелия, огромной подсознательной грибницы под лесной подстилкой, где каждая книга – плодоносящее тело. Мы, как грибы, коллективисты. Мы говорим о себе: мы, наш, нас.

Поскольку мы все связаны, мы постоянно общаемся: соглашаемся, не соглашаемся, сплетничаем о других книгах, цитируем и ссылаемся друг на друга – и у нас тоже есть свои предпочтения и предубеждения. Конечно, есть! Предубеждений на библиотечных полках предостаточно. Научные тома пренебрежительно относятся к коммерческим изданиям. Литературные романы смотрят свысока на любовные романы и криминальное чтиво, а есть такие жанры, к которым относятся с презрением практически все остальные, например, к руководствам по саморазвитию.

Все же надо признать, что книги по саморазвитию могут быть полезными, и поэтому, когда «Чистая магия» стартовала со стола «новых поступлений» в вакуум жизни Аннабель, нам было нечего возразить. Аннабель нуждалась в помощи, и подвиг этой маленькой книжки был впечатляющим. Но какой бы замечательной ни была ее целеустремленность, идея включить в наше повествование главы книги о саморазвитии казалась нам сомнительной, но позже сам Бенни настоял на этом. Он заявил, что «Чистая магия» нужна для рассказа о его матери, а значит, и о нем самом, присовокупив, что он бы не хотел, чтобы его Книгу обвинили в снобизме, и нам в конце концов пришлось согласиться.

Но в тот вечер Аннабель еще не была готова к «Чистой магии». Может быть, она слишком устала после напряженного дня. А может быть, ее отпугнуло тревожное упоминание об отчиме Айкон. Как бы то ни было, прочитав предисловие, она тут же заснула. Маленькая книжка пролежала на ней всю ночь, охраняя ее покой и наслаждаясь мягкостью ее живота и нежными волнами ее дыхания. Аннабель не сразу вернулась к чтению «Чистой магии», но мы, книги, терпеливы. Мы знаем, какая у вас напряженная и увлекательная жизнь, поэтому мы просто ждем своего часа.

12

Каким был голос ножниц? Что они говорили? Стальные и скользкие, они начинали с тихого, чуть слышного шуршания, которое быстро нарастало, переходя в шепот, резкий, шипящий и металлический, и эти звуки все больше напоминали человеческую речь, на языке, который Бенни принял за китайский, хоть он и не был в этом уверен. Он же не знал китайского. Но он каким-то образом понимал все те ехидные, колкие вещи, которые ножницы нашептывали ему про его учительницу мисс Поли. «Ты думаешь, что нравишься Старой Чугунной Башке? Думаешь, она считает тебя умным или особенным? Тупая лесбиянка. Это же она сдала тебя и отправила к психиатру. Да, эта сучка правда думает, что ты особенный, это точно. Особо долбанутый псих».

На самом деле мисс Поли нравилась Бенни. Именно она заметила, что ему не по себе на уроке математики, и отвела его к медсестре. Она также вела у них естествознание и на уроках биологии рассказывала им о слизевых грибах и о том, как отдельные организмы собираются вместе, образуя многоклеточное тело, чтобы производить споры и размножаться, а потом снова распадаются. Она водила их класс в лесной заповедник недалеко от школы, чтобы поискать эти организмы, и Бенни сразу же нашел один слизевик – похожее на мох скопление на гниющем кедровом пне. Мисс Поли похвалила его за наблюдательность. Бенни не стал говорить, что слышал зов слизевика и поэтому точно знал, где искать. Что это был за звук? Он такой тихий, упругий, желтый… Нет, словами не передать.

Бенни закрыл глаза. На этой неделе они изучали изменение климата, и он делал информационный стенд на эту тему. Ножницы лежали перед ним на столе, рядом с клеем. Мисс Поли у доски объясняла что-то важное о жаре, засухе и антропогенных выбросах, но ножницы отвлекали его, щелкая и хихикая, они шептали, что его информационный стенд никому не нужен, и он не остановит изменение климата, и ничто не остановит изменение климата, им всем капец, а училка тупая, она враг Бенни, из-за нее все думают, что он чокнутый, и поэтому он должен воткнуть ей ножницы в шею. «Давай сделай это!»

Бенни сунул руки под себя, переплел пальцы, стиснул кулаки. Ножницы хихикнули. «Какая кис-ска… Она о-очень испугается… Предос-ставь это нам…»

Затем ножницы вдруг оказались у него в кулаке. Он поднялся на ноги и сделал шаг вперед, потом еще один. Мисс Поли, заметив его приближение, замолчала и застыла у доски с маркером в руке: «Бенни? Ты в порядке?» Позже, составляя в кабинете директора отчет о происшествии, она закрывала глаза и с дрожью вспоминала страдание, исказившее лицо Бенни, когда он подошел к ней, протягивая ножницы, как подношение, умоляя забрать их у него, пока он не вонзил их себе в ногу…

В отделении скорой помощи ему наложили три шва на верхнюю часть бедра. Дежурная медсестра спрашивала его, что случилось, но он промолчал. Когда то же самое спросил врач, он стал лгать. Ножницы соскочили, я их уронил, не помню. Его снова отправили к доктору Мелани. После того раза, когда она поставила ему диагноз СДВГ, прошло почти два месяца. Бенни все это время принимал риталин и ещё несколько раз ходил к ней на прием. Он выглядел спокойней, и доктор Мелани была рада, что он поправляется, но он ничего не рассказывал ей о голосах. Теперь они сидели за тем же низеньким столиком, только столик почему-то стал красным, и это привело Бенни в замешательство, потому что он точно помнил, что во время предыдущих визитов стол был зеленым. Бенни уже знал, что красный и зеленый называют взаимодополняющими цветами, и это означает, что они противоположны, но это казалось ему бессмыслицей, потому что так следует называть вещи, которые сочетаются друг с другом, а это противоположность противоположности. От подобных ситуаций у него начинала болеть голова. От красного и зеленого цветов у него тоже болела голова. Бенни взглянул на лицо доктора, чтобы увидеть, изменилась ли она, но она была той же. Бледная кожа. Волосы бежевого цвета. Все та же доктор Мелани.

– Итак, Бенни, – сказала доктор Мелани. – Ты можешь рассказать мне, что произошло?

Он покачал головой. Все-таки, как ни странно, сегодня доктор Мелани выглядела гораздо старше. Раньше она казалась молоденькой, а сегодня выглядела как женщина средних лет. Ее кожа напоминала кожицу старого пухлого гриба, она вся была покрыта мелкими морщинками. Ногти ее тоже были грибного цвета. Бенни вдруг стало казаться, что между его предыдущим визитом и сегодняшним прошло на самом деле много лет – а он заснул, как Рип Ван Винкль, и ничего не заметил. Может быть, он тоже стал старше, а его мама теперь уже совсем старушка, которая вот-вот умрет. Бенни так разволновался, что пропустил мимо ушей очередной вопрос доктора.

– Бенни, ты слышишь меня?

Он кивнул и попытался сосредоточиться.

– Ты помнишь, что произошло?

– Да

– Вот и хорошо. Расскажешь мне?

– Можно я сперва схожу в туалет?

Доктор откинулась на спинку стула и на миг вновь показалась молодой, даже маленькой девочкой, у которой отнимали игрушку. Но она кивнула. Туалет был в холле, и чтобы попасть туда, нужно было пройти через приемную. Когда Бенни открыл дверь, Аннабель тут же оторвалась от своего журнала, и ему в лицо ударила волна тревоги, исходившая от ее тела. Бенни отвел глаза, но перед этим убедился, что она все в том же возрасте, хоть выглядит очень усталой, и он успокоился. В туалете он посмотрел на свое отражение в зеркале. В свете флуоресцентных ламп его кожа выглядела по-другому, но он все еще был самим собой и тоже не постарел. Бенни спустил воду в унитазе, как будто перед этим помочился, потом тщательно вымыл руки и вернулся в кабинет, снова пройдя через волны беспокойства своей матери, но на сей раз он был готов к этому. Он плотно закрыл за собой дверь.

Когда он снова сел за красный стол, доктор Мелани ободряюще улыбнулась ему.

– Готов рассказать мне, что произошло?

– Да вроде.

– Итак?

– Я проткнул себе ногу ножницами.

– Это да, – сказала она. – А можешь ли ты рассказать мне, что с тобой происходило в тот момент?

– Что вы имеете в виду?

– О чем ты думал? Что чувствовал? Что происходило вокруг тебя?

– Ничего. То есть шел урок естествознания. Мисс Поли говорила о глобальном потеплении. Я ничего не чувствовал.

– То есть? Ты почувствовал оцепенение?

Бенни попытался вспомнить, чувствовал ли он оцепенение.

– Многие люди впадают в ступор, когда им говорят о глобальном потеплении, – заговорила доктор Мелани. – А некоторые испытывают гнев…

Он покачал головой. Это ножницы исходили злобой, а не он. Бенни хотел сказать это доктору, но она ещё продолжала говорить:

– Как ты думаешь, это возможно? Может быть, ты разозлился из-за всемирного потепления? Есть тут какая-то связь?

Связь, конечно, была. Ножницы есть во всем мире. Это казалось настолько очевидным, что Бенни начал было говорить об этом, но потом поднял глаза. Доктор Мелани слушала его, подавшись вперед, с ободряющим и заинтересованным видом. Слишком заинтересованным.

Даже каким-то жадным. И Бенни передумал.

– Это ваша работа, – сказал он, посмотрев на нее искоса. – Вроде считается, что это вы должны находить связи.

– Я надеялась, что мы вместе разберемся.

– А, ладно, – вздохнул Бенни. Какая разница? Ему надоело врать, он устал скрывать правду о голосах. – Мне ножницы велели это сделать.

– Ты услышал приказ говорящих ножниц? – произнесла доктор Мелани, немного помолчав.

В ее устах эти слова прозвучали совершенно безумно. Бенни хотелось забрать их обратно, но было уже поздно.

– И что они приказали?

При воспоминании о ножницах пальцы его сжались в кулак.

– Они приказали тебе заколоть себя?

Бенни отрицательно покачал головой.

– Нет, – ответил он шепотом. – Мисс Поли.

– Ножницы приказали тебе заколоть свою учительницу?

Его кулак начал опускаться, но Бенни остановил его.

– Я не хотел этого делать, поэтому я перенаправил их. – Он ударил себя кулаком по ноге, чтобы показать, как это было. От боли у него перехватило дыхание, глаза наполнились слезами. Боль продолжала пульсировать в перевязанной ране на бедре. Бенни начал раскачиваться, обхватив себя за локти.

– Что тебе сказали ножницы, Бенни?

Покачивание помогло.

– Ничего. Я не знаю.

Она нахмурилась, пытаясь понять.

– Но ты только что сказал…

– Я знаю, что я сказал. Они просто несли какую-то свою хрень, я не знаю, как будто на иностранном языке или что-то типа того.

– На иностранном языке?

Он горестно кивнул. Как же трудно это объяснить.

– Может быть, на китайском или что-нибудь в этом роде… Я не мог разобрать слов, но я понимал, чего они хотят.

Боль в ноге утихала.

– Ты знаешь китайский язык?

– Нет. – Он вспомнил, что слышал, как миссис Вонг ругается с Негодным. – Но я знаю, как звучит китайский.

– А твоя фамилия, Оу, разве она не китайская?

– Она корейская. Мой отец наполовину кореец. И наполовину японец.

Чувствуя на себе пристальный взгляд доктора Мелани, он поправился:

– То есть был. Он умер.

Она встала, подошла к письменному столу в углу комнаты и достала что-то из ящика.

– Это те самые? – В руках у нее были ножницы.

Бенни быстро отвел взгляд… но недостаточно быстро. Он еще крепче обхватил себя руками и уставился на мерцающую красную поверхность стола. Он не хотел, чтобы они подходили ближе.

– Возможно.

– Их прислала мисс Поли. Ты случайно не видел вот это? – Доктор Мелани наклонилась вперед и развела лезвия ножниц. Он услышал яркий блеск металла и зажал руками уши, готовый услышать режущие слова, но вместо этого была тишина. Когда доктор заговорила, ее голос то появлялся, то исчезал, он звучал иногда совсем близко, а иногда очень далеко.

– Ты можешь прочитать, что тут написано? – Она протянула ему ножницы.

Бенни не поднимал глаз. Твердая красная поверхность стола позеленела и начала вибрировать.

– «Китай», – прочитала доктор таким тоном, словно это что-то доказывало, а затем снова щелкнула лезвиями, проделав в тишине небольшое отверстие, чтобы впустить больше звуков. – Неужели ты не понимаешь, Бенни? Ножницы сделаны в Китае. Ты, видимо, заметил это, и поэтому тебе показалось, что они говорят по-китайски.

Боль в ноге снова пульсировала. Как она не понимает? Стиснув зубы, он заговорил тихо, стараясь не усугублять положение:

– Нет…

– Нет?

– НЕТ! – Это слово с силой вырвалось из его горла, и все цвета в комнате начали кровоточить и мерцать. Бенни отчаянно надавил на столешницу, пытаясь удержать красное и зеленое, не дать им растечься. Почему она не понимает? Нужно было попытаться объяснить. – Ножницы говорят по-китайски, потому что они китайские. И они могут говорить только по-китайски!!

Сидя в приемной, Аннабель услышала крик боли своего сына, который звучал все громче. Она наклонилась и закрыла лицо руками.

Следующие несколько встреч, состоявшиеся в милом светлом кабинете, не прибавили им взаимопонимания.

– Ты утверждаешь, что часы сердятся, – говорила доктор Мелани. – Что ты при этом чувствуешь?

– Ничего. Это у меня не вызывает никаких чувств.

– Ничего? А мне кажется, ты тоже сердишься. Или расстроен?

– Конечно, я расстроен. Разговор с вами приводит меня в отчаяние.

– Хорошо, а не думаешь ли ты, что то, что ты ощущаешь как гнев часов, на самом деле является твоим собственным отчаянием…

– Нет! Это часы расстроены. Их бесит, что вы никогда не слушаете. Они терпеть не могут, когда время тратится впустую!

Он говорил, что валяющиеся повсюду игрушки и куклы отвлекают его, и старался не обращать на них внимания. Когда Бенни попросил доктора убрать их, она поинтересовалась почему.

– Они слишком шумят.

Она сказала ему, что это невозможно, а затем долго и терпеливо объясняла физику звука:

– Звук вызывается движением объекта в пространстве. Игрушки просто лежат там, Бенни. Они не двигаются. Внутри у них нет движущихся частей. Они не могут издавать звуки. Это физически невозможно.

Он потряс головой, как будто пытался вытряхнуть воду из ушей.

– Им больно.

– Игрушки больны?

– Нет, – сказал он. – Дети.

– Дети причиняют боль игрушкам?

– Нет! Почему вы такая глупая?

– Успокойся, Бенни. Сделай глубокий вдох. Давай попробуем еще раз. Причиняют ли игрушки боль детям?

– Нет, конечно нет. Игрушки не причиняют боль детям. Это делают взрослые.

– А при чем тут игрушки?

– Они знают.

– Игрушки знают, что взрослые причиняют боль детям?

– Конечно. Они же у вас как раз для этого, правда? Теперь она у них внутри. Она входит внутрь и остается там.

Доктор Мелани оглядела свои яркие кубики, груды кукол и мягких игрушек.

– Не понимаю, – сказала она. – Что внутри? Что остается?

– Вы с ума сошли? Неужели вы не слышите её?

– Кого не слышу?

– Боль! Боль детей! – крикнул он, вцепившись в край стола.

Доктор вконец извела его своими глупыми предположениями. Она все выворачивала наизнанку.

– Может быть, ты чем-то напуган, Бенни? Тебе страшно, и поэтому ты слышишь голоса.

– Нет, – устало отвечал он. – Я слышу голоса, и поэтому мне страшно.

Все безрезультатно. После этого разговора Бенни прекратил попытки что-то объяснить.

Доктор Мелани встретилась с Аннабель и объявила свой диагноз: у Бенни продромальная фаза шизоаффективного расстройства, и она рекомендует прекратить прием риталина и назначает ему антидепрессант от нервного расстройства и нейролептик для лечения слуховых галлюцинаций.

Сидя в маленьком светлом кабинете и сжимая в руках сумочку, Аннабель слушала и энергично кивала, чтобы показать доктору, что она внимательно слушает, воспринимает слова доктора и понимает, о чем идет речь, что она согласна и контролирует ситуацию, и что она очень опытный специалист, компетентный родитель-одиночка.

– Я знаю, что вам сейчас трудно, – говорила доктор. – Но вы должны быть в курсе, что мы добились определенного успеха в лечении шизоаффективного расстройства у детей, причем симптомы проходят по мере того, как ребенок проходит подростковый возраст.

Аннабель продолжала кивать, но когда доктор закончила говорить, закрыла лицо руками и заплакала.

Доктор Мелани подвинула к ней через стол коробку с салфетками и помолчала, давая Аннабель время совладать с собой. Была вероятность, что слуховые галлюцинации – побочный эффект таблеток, и при смене лекарств они исчезнут, но доктор решила не упоминать об этом. Не хотела давать матери напрасных надежд. Женщина слишком расстроена, но в любом случае, в пользу нового плана лечения имеется достаточно показаний.

Наконец Мелани снова подалась вперед.

– Миссис Оу?

Аннабель подняла заплаканное лицо.

– Простите, – выдохнула она, – обычно я не…

Она сдержала слезы и достала из коробки салфетку.

– Я только что получила письмо по электронной почте от начальника на работе. В общем-то как – «на работе»? Они закрыли офис и перевели меня на неполный рабочий день, на полставки, и я работаю удаленно, но все же… – Она вытерла слезы и высморкалась. – Он сказал, что мою должность скоро совсем ликвидируют.

Доктор Мелани внимательно наблюдала за ней. Голова посетительницы поникла, а плечи ссутулились так, что толстовка на широкой спине натянулась. Доктор обратила внимание на светлые волосы: когда-то, наверное, они были красивыми, но теперь потускнели, поредели и стали похожими на солому. Она почти не слышала, что говорит эта женщина. Казалось, та разговаривает с полом.

– Они собираются совсем отказаться от обработки печатной продукции, потому что газеты и все остальное теперь онлайн…

Щитовидная железа? Диабет? Стресс? Доктор Мелани нахмурилась и переплела пальцы, подняв руки вверх, словно в молитве. Определенно депрессия. Она вспомнила, что в одной из последних научных публикаций писали, будто риталин может иметь побочные психотические эффекты у детей, если кто-то из их родителей страдает серьезными психическими заболеваниями. Возможно, имеет смысл навести справки на эту тему. Доктор положила подбородок на пальцы, дожидаясь, пока женщина возьмет себя в руки.

– Просто я не очень хорошо разбираюсь в компьютерах и всех технологиях…

Доктор Мелани опустила руки.

– Это, должно быть, очень трудно, – сказала она, наклоняясь вперед. – Миссис Оу, мне бы хотелось знать, были ли в вашей семье или…

– Я сама виновата, потому что он предупреждал меня несколько месяцев назад, что есть такие сигналы, а я по глупости думала, что все как-нибудь обойдется…

Доктор Мелани посмотрела на часы. Время приема истекло, и скоро должен был появиться следующий пациент.

– Итак, – сказала она. – Относительно Бенни. Я хотела бы поместить его в отделение детской психиатрии в Детской больнице, чтобы мы могли наблюдать его, когда начнем прием нового лекарства. Может быть, на неделю или около того. Как вы думаете? Тогда и у вас появилось бы время, чтобы решить какие-то проблемы…

Тогда Аннабель посмотрела на доктора.

– Я остаюсь без льгот, – прошептала она. – Наша медицинская страховка. Я не знаю, покроет ли она…

Аннабель поняла, что придется клянчить. Придя с Бенни домой, она отослала сына в его комнату, а сама села за рабочий стол и позвонила начальнику. Она рассказала о своей ситуации и умоляла хотя бы дать шанс повысить квалификацию, предоставить ей возможность работать с печатной продукцией, пока она ещё есть, но потом дать ей радио и телевидение. Ведь аудио и видео сейчас уже не так сложно, когда на смену старому оборудованию: всем этим дубляжным колодам, мониторам и приемникам – пришли компьютеры и программное обеспечение. Фактически, это было бы просто расширением ее профессиональных возможностей; в конце концов, напомнила она начальнику, у нее есть основы библиотековедческого образования, которых не было ни у кого в офисе – когда у них ещё был офис. На самом деле, сказала она, во многих отношениях она гораздо более квалифицирована, чем многие ее коллеги-мужчины, и единственной причиной, по которой она застряла в отделе печати, было то, что она женщина. Это ведь явный случай гендерной дискриминации, дремучей сексистской политики, низводившей женщин до газетно-журнального бумажного гетто, в то время как мужчин нанимали в более «технологичные» отделы аудио- и видеотехники. Компьютеры уравняли шансы, сказала она. Цифровые технологии сделали старые различия бессмысленными, и вообще нет никаких причин, по которым женщины не могли бы выполнять технологически сложную работу. Прозвище «леди-ножницы» само по себе сексистское и оскорбительное, сказала Аннабель, и хоть она далека от того, чтобы обвинять кого-то в дискриминации или домогательствах, но она и другие женщины, ее коллеги по отделу печати, всегда получали более низкую зарплату, чем парни, так называемые специалисты по поиску и всякие информационные аналитики, а женщинам в компании никогда не предоставляли равных возможностей продвинуться, и вообще, все эти годы коллеги-мужчины пялились на ее грудь.

Когда Аннабель кончила говорить, наступило долгое молчание, настолько долгое, что она подумала, не прервалось ли соединение, но потом услышала, что ее начальник прокашливается. Она сидела за своим рабочим столом, среди груды вырезок и папок, стопок газетной бумаги, грязных кофейных кружек и банок из-под содовой; картину довершали пустой пакет из-под чипсов и тарелка с недоеденным маринованным огурцом. Аннабель прикусила кончик большого пальца, потревожив заусенец. Гудел сканер. Мусор переполнял гостиную. Затаив дыхание, она безотрывно смотрела на кувшин с пластиковыми пуансеттиями, стоявший на куче старых журналов.

– Хорошо, – наконец, сказал начальник. – Мне надо подумать. Я попробую что-нибудь сделать.

– Хорошо, – выдохнула она, вынув палец изо рта. – И, Чарли, пожалуйста, не думай слишком долго. Я мать-одиночка с очень больным ребенком, который нуждается в немедленной госпитализации.

«Я очень болен?» – удивился Бенни. Он сидел на аккуратно застеленной кровати в своей опрятной спальне и все слышал. Так случилось, что радио в гостиной в этот момент было выключено. Бенни не чувствовал себя больным. Совсем не похоже было, что у него грипп, или ветряная оспа, или рак, или что-нибудь в этом роде. Рана от ножниц на ноге еще болела, но в остальном он чувствовал себя хорошо. Проблема не в нем. Это все голоса. Здесь, в его спальне, они ведут себя тихо. Но если он рискнет выйти в коридор, они зазвучат снова. Нужно просто сидеть неподвижно, не выходя из спальни, аккуратно складывать носки, заправлять постель и убирать вещи – и все, они оставляют его в покое!

Бенни осмотрел свои полки. Все книги были аккуратно выстроены в ряд, по росту, и подперты лунным глобусом. Единственной игрушкой, лежавшей на виду, была резиновая уточка, которую мама нашла в мусорном контейнере, и это только потому, что она успокаивала Бенни. Но больше одной неприбранной игрушки – это уже беспорядок.

Беспорядок – это все равно что стресс, как говорила мисс Поли. Он посмотрел вниз и похлопал по одеялу, потом встал и разгладил складки на том месте, где сидел. Может, сходить за утюгом? Гладить вещи бывает очень важно. Смятые простыни похожи на беспорядочное сознание. Напрягают. Бенни сам гладил себе простыни, чтобы спокойней спать; кроме того, простыни любят, когда их гладят, и ему нравилось гладить простыни. Он никогда не гладил вещи, которые не хотят, чтобы их гладили, а только те, которые любят быть ровными, но дело было не только в этом. Была и другая причина. Бенни любил гладить, потому что утюг любил гладильную доску, а гладильная доска любила утюг, и врозь им было одиноко. Они были созданы друг для друга, и ему было приятно дать им шанс побыть вместе, но в тот самый момент, когда он собрался сходить за ними вниз, он услышал из-под кровати чей-то тихий голос.

«Уи-и-и!» – сказал голос.

Это был прелестный голосок, круглый и ровный. Опустившись на колени, Бенни заглянул под кровать, но там, конечно, ничего не было. Он знал, что там ничего не будет, потому что утром полазил под кроватью и убедился, что прибрано все до последней пылинки. Бенни лег на живот и пополз вперед, в темноту. Ему нравилось лежать под кроватью. После смерти отца он частенько заползал под кровать, когда ему случалась обмочиться ночью. Под кроватью было тепло, темно и сухо. Почти как в коробке или в ящике.

Он медленно пополз вдоль стены, запустив пальцы под плинтусный обогреватель, и наконец, нащупал его – маленький, гладкий, прохладный и круглый, именно такой, как он и думал. Бенни подцепил его кончиками пальцев, а затем вылез из-под кровати и сел. На ладони у него лежал блестящий шарик из кошачьего глаза. Он не помнил такого шарика, но, видимо, шарик был из того пакета, который Аннабель купила в Благотворительном магазине. Она все время приносила домой старые игрушки из благотворительных магазинов и с распродаж, называла их «винтажными» и надеялась перепродать через eBay. Поднеся шарик к свету, Бенни внимательно осмотрел его. Он выглядел вполне винтажным. Стеклянный, бледно-зеленый, с крошечными пузырьками внутри, а в самой середке две тонкие спиралевидные нити, желтая и зеленая. Поднеся шарик ближе к глазу, Бенни вгляделся в кружащийся внутри облачный мир. Красиво, подумал он. Потом он повертел шарик в ладони. Хорошенький. М-м-м, сказал шарик, подмигивая ему, и как раз в этот момент он услышал, что из гостиной его зовет мать.

«Ш-ш-ш», – прошептал он шарику, пряча его в карман.

– Иду! – крикнул он матери.

Перед выходом из спальни он задержался ненадолго, собираясь с духом, затем открыл дверь. На пороге он снова остановился и на миг прислушался, оценивая уровень шума, а затем, оценив его как низкий, вышел в захламленный коридор, быстро продрался сквозь хаос голосов и спустился в гостиную. Аннабель сидела среди кип новостей, с сотовым телефоном в руке, свисающим с уха наушником и изумленным выражением на лице.

– Я сделала это, – сказала она. – Меня оставят на работе. Будут переучивать.

Она протянула руки, и Бенни подошел к ней, позволил притянуть себя ближе, чувствуя, как ее руки прижимаются к его ушам, словно теплые подушки, и заглушают хаос мира. На миг все вокруг почти успокоилось. Бенни чувствовал исходящий от ее кожи сладкий и чуть кисловатый запах пота, который он считал запахом своей собственной печали, и оставался в этом положении столько, сколько смог выдержать, пока ощущение растворения в матери не стало невыносимым, и тогда он оттолкнул ее. Из-за этого ему стало неловко. Он сунул руки в карманы, пальцы коснулись шарика. Бенни успел забыть о нем, и это прикосновение его успокоило.

– Это здорово, мам, – сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал ободряюще. – Значит, я смогу лечь в больницу?

13

Он казался таким маленьким, когда стоял в дверях своей палаты, последней в ряду одинаковых открытых дверей в длинном белом коридоре. Ей захотелось броситься назад, схватить его, бросить его вещи обратно в сумку и побежать с ним мимо поста медсестер и сказать той ужасной старшей медсестре, которая обыскала ее сумочку и конфисковала нож X-Acto[26] (Аннабель всегда носила его с собой, профессиональный инструмент, ведь никогда не знаешь, где наткешься на статью, которую стоит вырезать), что произошла ужасная ошибка, что ее сыну здесь не место и она забирает его домой. Но она ничего этого не сделала. Вместо этого она стояла на посту медсестер, терпеливо ожидая, пока другая медсестра, точнее, медбрат, вернёт ее вещи и проводит ее к выходу, а Бенни наблюдал за ней из своего дверного проема. Дойдя до запертых двойных дверей, Аннабель обернулась, увидела Бенни и помахала ему рукой. Он не сразу помахал в ответ. Просто стоял там как вкопанный, потерявшись в этом чуждом окружении, как будто его тело больше не знало, что делать, можно ли двигаться, помахать ли рукой, или бежать, бежать к своей матери. Она услышала, как медбрат набирает цифровой код, затем двери, щелкнув, открылись. Пальцы медбрата коснулись ее руки. «Няня Эндрю» – было написано на его бейджике.

– С ним все будет хорошо, – сказал няня Эндрю. – Мы о нем позаботимся.

Аннабель кивнула, почти не услышав и не поверив ему, но подчиняясь его власти. На его мускулистых предплечьях виднелись татуировки. От него веяло силой. Аннабель вдруг подумала, что у кого-нибудь из пациентов этого отделения, наверное, бывают приступы буйства и няне Эндрю приходится их утихомиривать. Она повернулась к выходу, и как раз в этот момент Бенни поднял руку, чтобы помахать, но она уже поворачивалась, и тяжелые металлические двери закрывались за ней, а к тому времени, когда она еще раз оглянулась назад через окно из армированного стекла, сына уже не было видно.

Этот лязг разделивших их дверей, оставивших его внутри, а ее снаружи, был сигналом ее неудачи и поражения. Аннабель долго бродила по коридорам в поисках выхода. В больнице везде были знаки, указующие стрелки, ярко раскрашенные линии на полу, которые вроде бы задавали направление, но в итоге приводили обратно или указывали в никуда. Наконец она выбралась на первый этаж и вышла на тротуар. Шум и суматоха внешнего мира обрушились на нее, как ударная волна, и ей даже пришлось на секунду остановиться, чтобы удержать равновесие. Она перешла улицу к автобусной остановке и, когда подошел автобус, забралась в него и села в конце. На этом же автобусе они утром ехали в больницу, сидя бок о бок. Бенни держал на коленях свою сумку с аккуратно уложенной одеждой. Он настоял на том, что сам соберет себе вещи. Когда Аннабель предложила ему взять с собой какие-нибудь предметы, чтобы чувствовать себя как дома, – фотографию, где они втроем в Диснейленде, или чучело черепахи, которое отец купил ему тогда же во Флориде, Бенни отказался. Он сказал, что это больница – и он не хочет там чувствовать себя как дома. Но потом она заметила, что он положил на стол тетрадку, свою личную ложку и шарик, а позже их там не оказалось – значит, он их все-таки взял. Однако принимавшая их ужасная старшая медсестра забрала ложку и шарик и положила их в пластиковый пакет вместе с ножом. Что она вообразила? Какую опасность представляет ложка? Шарик – ладно, допустим, ребенок может проглотить его и подавиться, но ложка? Неужели она думает, что Бенни может ею выколоть кому-нибудь глаз? Тебе это не понадобится, сообщила ему медсестра, столовые приборы у нас есть. Бенни не протестовал, хотя дома он ел исключительно этой ложкой и даже в школу ее носил. Аннабель подумала, не возразить ли что-нибудь, но они с Бенни о ложке никогда не говорили. Просто она заметила эту его привычку и побоялась поставить сына в неловкое положение. Он, ссутулившись, сидел на больничном стуле, уставившись на свои кроссовки без шнурков, с неудобными ремешками на липучках. Когда медсестра забрала ингалятор от астмы, Аннабель запротестовала:

– Но ему это нужно!

– Мы будем держать это в столе у медсестры. Ему нужно будет только попросить.

Автобус затормозил и принялся, сопя и отдуваясь, совершать свое громоздкое пневматическое коленопреклонение, чтобы принять пассажира-инвалида. Аннабель выглянула в окно и увидела на тротуаре пожилую женщину с коляской, доверху заполненной пластиковыми пакетами для покупок. А утром они с Бенни сидели напротив старика в инвалидной коляске, к ручкам которой были привязаны мусорные мешки, набитые пустыми банками и бутылками. У него была длинная борода с проседью, одного зуба спереди не хватало, а на коленях он держал старый и потрепанный черный кожаный кейс. На шее у старика висела картонная табличка с надписью от руки:

Случайные

Проявления

Доброты

Инвалид устроился напротив них, бормоча что-то себе под нос. Время от времени он поднимал с колен большие грубые руки, махал ими, как крыльями, как будто приветствовал невидимую публику, или оборачивался назад и надолго оставался в таком положении, прислушиваясь к чему-то, потом отвлекался и снова начинал бормотать. Аннабель старалась не встречаться с ним взглядом и заметила, что Бенни тоже смотрит в другую сторону, но через пару остановок внимание старика обратилось на них.

– Эй, юный школьник! – гаркнул он через проход. У него был гортанный восточноевропейский акцент, слова застревали у него в горле, так что когда он говорил, казалось, что он прокашливается. Бенни проигнорировал это обращение, но когда они выходили из автобуса у больницы, старик снова крикнул ему: – Держись, юнец. Вив ля резистанс![27]

– Ты знаешь этого старика? – спросила Аннабель на ходу.

– Да так, какой-то бомжара, – пожал плечами Бенни. – Он все время ездит в этом автобусе.

В палате Аннабель помогла сыну распаковать вещи и уложить их в тумбочку рядом с кроватью. Она познакомилась с его соседом по комнате, редковолосым прыщавым китайским юношей, имя которого она сразу же забыла. Он носил рваные черные джинсы и зловещего вида черную футболку. Когда сосед вышел из палаты, она какое-то время сидела на кровати, держа сына за руку, потом он отстранился.

– Сосед у тебя вроде бы неплохой, – сказала она. – Одет вполне по моде.

Бенни не ответил, и она заговорила снова:

– Кровать, кажется, удобная.

Она несколько раз подпрыгнула на матрасе, пытаясь придумать, что бы еще сказать, но тут Бенни заговорил сам:

– Помнишь того типа в автобусе? Бродягу в инвалидном кресле?

– Того, с пакетами? Как такого забудешь! Почему таким разрешают…

Бенни нетерпеливо помотал головой.

– Ты видела, как он все время оглядывается по сторонам? По-моему, он тоже что-то слышит. Голоса или что-нибудь такое. Думаю, он слышит их.

– Ну, возможно, но… – начала Аннабель. – Мне трудно сказать…

– А мне не трудно. Он слышит вещи, как и я, и он знает, что я тоже что-то слышу. Ему это кажется забавным. Он посмеивается надо мной и иногда говорит какую-нибудь ерунду. Сегодня не говорил, потому что ты была рядом, а обычно говорит.

Вот что творилось, а она и знать не знала.

– Почему ты мне не сказал? – встревоженно спросила Аннабель, взяв сына за руку. – Бенни, что он говорил? Не надо было отпускать тебя на автобус одного, мы должны сообщить…

– Он не хочет меня обидеть, – снова перебил ее Бенни. – Просто он вроде как знает, о чем я думаю, и когда он заговаривает со мной, он пытается помочь. И, по-моему, я тоже знаю, о чем он думает. Я не могу это пересказать. Иногда мне кажется, что мы слышим одни и те же голоса. Странно, правда?

«Да! – хотелось закричать Аннабель. – Да, это странно. Это жуть как странно!»

Но отвечать так, наверное, было бы неправильно. Поэтому она сидела и молча слушала, вцепившись в руку своего сына.

– Он вроде добрый, неплохой человек, – сказал Бенни. – Но я не хочу стать таким, как он.

Тут он посмотрел на мать, и она увидела страх в его глазах.

– Не говори глупостей, – ответила она, крепко прижимая его к себе. – Ты совсем не похож на него. Для этого ты и здесь. Тебе помогут. Мы разберемся с этим, дорогой, я обещаю. С тобой все будет в порядке.

Она изо всех сил старалась поддерживать в себе позитивный настрой и сохранять видимость жизнерадостной уверенности, не потерять работу и льготы самой и не давать унывать сыну, но силы истощались, и теперь, сидя в автобусе возле старушки с полной коляской сумок, она чувствовала приступ просочившегося через ее оборону отчаяния.

Аннабель посмотрела в окно. Автобус подъезжал к торговому центру, и при мысли зайти еще разок в «Майклс» она на миг оживилась, но тут же вспомнила о делах. Через несколько часов должны приехать техники, они привезут новые компьютеры, и ей нужно быстрей вернуться домой и навести порядок. К тому же, напомнила она себе, ее оставляют в фирме с испытательным сроком, и все зависит от того, как она будет справляться с новой работой в течение ближайших двух недель. Если она не справится с контрактами на телевидение и радио, то останется без работы. Поэтому ей нужно не тратить деньги на товары для рукоделия, на которое у нее все равно не будет времени, а сосредоточиться на работе. Автобус отъехал от торгового центра, и Аннабель похвалила себя за проявленную силу воли, но гордость длилась недолго, и к тому моменту, когда она вышла на своей остановке и оказалась перед Благотворительным магазином Евангельской миссии, сила воли ее иссякла практически полностью.

Что заставляет человека приобретать? Что придает вещам такую колдовскую силу и есть ли предел жажде приобретательства? У Аннабель не было времени обдумывать подобные вопросы, потому что, как только она увидела на пыльной полке среди груды оббитых тарелок и посуды из пирекса[28] этот маленький снежный шар, у нее не осталось сил сопротивляться. Маленькая пластмассовая черепашка, плававшая в стеклянном шаре перед куском выцветшего коралла, прямо светилась жизнью, она взывала к Аннабель, чтобы та спасла ее от всего этого хлама благотворительного магазина. Морские черепахи всегда были ее слабостью. Они такие медленные и грациозные, и у них такие большие грустные глаза, не говоря уже о том, что им угрожает вымирание. Подставка шара была выполнена в виде покрытого водорослями камня, к которому крепились раковины, пластмассовая морская звезда, а также еще одна черепаха побольше, которая, видимо, была матерью малыша. Мать плыла к своему ребенку, который был пойман в ловушку внутри шара, и их носы почти соприкасались по разные стороны стекла. Аннабель качнула шар, и вокруг детеныша черепахи закружились сотни крошечных зеленых и розовых искр. Мерцая и постепенно оседая в густой жидкости, искорки излучали надежду.

Дома громко тикали кухонные часы. Без Бенни дом казался тихим и пустым. Две недели, сказала врач. Распаковав шар, Аннабель еще раз посмотрела на часы. Без пяти минут час. До прибытия техников оставался еще час. Она отнесла снежный шар в гостиную, решив поставить его возле нового компьютера в качестве талисмана, чтобы сохранять спокойствие и сосредоточенность.

Посмотрев на свое рабочее место, Аннабель призадумалась. Чарли сказал, что она получит новую «рабочую станцию», но она понятия не имела, сколько места для этого потребуется. Что ж, она ведь давно собиралась вынести хлам, видимо, пора; откладывать дальше некуда. Она поставила снежный шарик на стол рядом с большой бутылкой борной кислоты, которую когда-то оставила здесь, чтобы не забыть поморить тараканов на кухне. На бутылке был изображен лежащий на спине мертвый таракан. Аннабель отодвинула бутылку в сторону, и черепашки повеселели. Она встряхнула шар и поднесла его к свету. Искорки оседали, медленно кружась, и она улыбнулась. Может быть, в этом и есть мой талант, подумала она, видеть красоту в мелочах, и если так, то и хорошо. Собрав охапку газет, она сунула их в мешок для мусора, наклеила на него ярлык и потащила вверх по лестнице в комнату Бенни.

14

Последние две недели средней школы он провел в Детской больнице, в отделении детской психиатрии. Если не считать того момента во время поступления, когда у него забрали шарик, шнурки и личную ложку, и потом еще, когда мать крепко обняла его и пошла к выходу, и он смотрел, как она идет по коридору, проходит через тяжелые металлические двери, и те захлопываются за ней со щелчком – вот за исключением нескольких таких моментов, в целом, учитывая все обстоятельства, Бенни чувствовал себя нормально. Вроде как отстраненно. То есть ничего не чувствовал. Может быть, немножко боялся, но в целом он решил, что в принципе не против немного побыть в больнице. Он вернулся в свою палату, сел на край кровати и стал слушать незнакомые звуки: шаги мягкой обуви по линолеуму, сигналы телефонов и внутренних переговорных устройств, голоса людей, окликающих друг друга. Ребята в школе всегда говорили, что рано или поздно он здесь окажется. В сумасшедшем доме, в психушке, в спецлечебнице, в психдиспансере, в дурдоме. Они говорили, что он чокнутый, но здесь, во всяком случае, все чокнутые, так что это даже своего рода облегчение. Может быть, хотя бы здесь получится немного расслабиться.

Первые несколько дней он осваивался, приноравливался к ритму жизни отделения Детской психиатрии. Оно предназначалось для пациентов младше восемнадцати лет. Врачи, медсестры и обслуживающий персонал называли это отделение Педи-пси, с ударением на первый слог, а дети называли его Педипси, или просто Дипси, для краткости. Сосед Бенни по комнате, Максон, чокнутый китаец, был старше и страдал кататоническим синдромом, но палата у них была чистой и просторной, и все лампочки горели. Плечики в шкафу не снимались с перекладины, и развешивать одежду было трудно, но все они были одинаковые и не перепутывались, и это было приятно. Здесь был туалет, в который можно было сходить, не разгребая вещи по дороге. Кормили отвратительно, но зато три раза в день, не считая перекусов, и каждый день в одно и то же время, а еще в больнице не было перебоев с молоком. В отделении стоял постоянный негромкий ровный шум: тихие разговоры на посту медсестер, звук катящихся по коридорам тележек с едой – и действовало это успокаивающе. Многие считают, что психушка – это безумное, шумное место, но Бенни с удивлением обнаружил, что голосов в отделении меньше: стены, потолки и полы словно очищены от остатков страданий, которые в обычных домах копятся по углам как пыль. И – за исключением одного раза в самом начале, когда одна из душевых головок вдруг заплакала, – оказалось, что и бытовые приборы здесь ведут себя спокойно и тихо, как будто их тоже пролечили медикаментами.

Если он и слышал какие-то голоса, то они были явно человеческими. Дикие взрывы смеха, эхом отдававшиеся в коридорах, означали, что Бриттани и Лулу опять стоят на ушах и придуриваются, пытаясь привлечь внимание няни Эндрю. Стоны и крики по ночам означали, что Тревору приснился очередной кошмар или Кай сходит с ума из-за своих лекарств. Сознание того, что голоса исходят от людей, успокаивало Бенни, потому что это означало, что их слышат все, а не только он один.

Ребята в больнице были, в общем, нормальные. Бенни был в Желтой команде детей от двенадцати до пятнадцати. В Зеленой команде были совсем маленькие, некоторым всего семь или восемь лет, поэтому Бенни не обращал на них особого внимания, а старшие подростки из Синей команды не обращали внимания на всех остальных. Дети из его команды вроде бы не сильно отличались от одноклассников в школе. Кто поумнее, кто поглупее. Было несколько задир, остальные держались от них подальше. Некоторые выпендривались, подлизывались к медсестрам и все время болтали, другие были скрытными и молчаливыми. Пока случайно не наткнешься на какого-нибудь мальчика, который стоит в углу, раскачиваясь и беседуя со стеной, или не заметишь худенькую девочку, которая облизывает длинный ряд бледных шрамов у себя на предплечье, все вроде вообще нормальные – по крайней мере, пока не начинается групповая терапия. На групповых занятиях дети должны были делиться своими переживаниями, и вот тогда-то трещины безумия раскрывались, и сумасшедшее дерьмо изливалось наружу, и какой-нибудь ребенок, казавшийся совершенно нормальным, мог вдруг рассказать, как его застукали на краже бензина, которым он собирался поджечь кровать своей матери. Ни разу в жизнь Бенни не приходила в голову идея сжечь собственную мать, но, конечно, как только он услышал это, он не мог не представить себя у кровати Аннабель с канистрой бензина и зажигалкой, что совершенно выбило его из колеи. Та же проблема, что и с голосами. Они проникали в голову и не хотели уходить. А в том-то и задача, сказал ему тренер, надо научиться выключать это дерьмо.

Если не считать групповых занятий, которые он ненавидел, или индивидуальных занятий с доктором Мелани, которые его расстраивали, остальное было не так уж плохо. Отделение жило по строгому графику, и как только Бенни привык к нему, он уже знал, чего ждать, и занятия были составлены так, что практически весь день был загружен. Утром после завтрака в большом зале проходило общее собрание детей и персонала, а затем все расходились на индивидуальные и групповые занятия. После обеда был коучинг и милие-терапия[29], в том числе, музыка и изобразительное искусство, против чего Бенни не возражал. У арт-терапевта были ящики с бумагой и красками, глиной и бисером, кистями, были даже ножницы, которые она держала взаперти, но выдавала некоторым детям по их просьбе. Бенни в их число не входил. Это была невысокая жизнерадостная женщина с большим пухлым лицом и вкрадчивым голосом, и у нее имелась целая программа заданий, которые она пыталась заставить их выполнить. Большинство ее заданий были довольно глупыми, но их можно было не выполнять, и старшие дети обычно занимались чем хотели. Например, когда им предложили нарисовать свои чувства, одна девушка, сидевшая в углу, просто резала листы белой бумаги на полоски. Терапевт раздала пальчиковые краски, и младшие дети азартно и шумно бросились рисовать свои любовь, гнев и печаль, а эта девушка сидела себе в сторонке с бумагой и ножницами и тихонько резала. Из-за ножниц Бенни старался держаться от нее подальше, но когда арт-терапевт подошла к ней и заговорила, он кое-что расслышал. Он в это время рисовал контейнеровоз, который видел когда-то в порту. Раскрашивая детали крепежного механизма на массивном кране, поднимавшем контейнер с внедорожниками «Хендай», он услышал, как девушка сказала: «А это мои чувства».

Он поднял глаза. На столе перед девушкой лежали бумажки, похожие на китайские предсказания судьбы, которые так любила собирать Аннабель. Что сказала ей в ответ терапевт, Бенни не разобрал, а девушка подняла голову и отбросила волосы с лица. Она была из Синей команды, старше него, с бледным худым лицом и безумной копной длинных обесцвеченных серебристых волос на одной стороне головы; вторая половина была выбрита, как будто волосы там еще не отросли после операции на головном мозге. Она была симпатичной, даже красивой – и у Бенни возникло странное ощущение, что он где-то ее уже видел. Где-то в другом месте. На лице у нее были маленькие отверстия для пирсинга; Бенни знал, что украшения ее заставили снять, потому что при поступлении медсестра спрашивала у него про пирсинг, но у Бенни его не было. На девушке была майка, а на внутренней стороне руки – татуировка: скопления маленьких точек, похожие на россыпь звезд, соединенные тонкими пунктирными линиями, словно для вырезания.

– По-моему, их уже достаточно, как ты думаешь? – спросила арт-терапевт.

Глаза девушки сузились, и взгляд ее, превратившись в горячий белый луч, тонкий, как у лазера, обратился на терапевта. Бенни чувствовал исходящий от нее жар и был готов услышать какую-нибудь дерзость, но когда девушка заговорила, ее голос был ясным и чистым, как вода.

– Достаточно? – любезно сказала она. – Вы хотите сказать, что количеству чувств, которые мне позволено испытать, есть предел?

Не сводя глаз с лица арт-терапевта, она взяла несколько бумажных листков в обе руки и протянула их, как подношение. Несколько бумажек упало на пол.

– Многовато, да? – Она чуть растопырила пальцы, и листики посыпались вниз.

– Все еще слишком много? – девушка подняла руки над головой и полностью раскрыла ладони. Листки посыпались вокруг нее, как конфетти.

– Все, – печально сказала она, глядя на свои пустые ладони. – Никаких чувств не осталось.

– Я принесу метлу, – сказала терапевт. – А ты, пожалуйста, подмети здесь, Алиса.

– Подмети, пожалуйста, Алиса, – повторила девушка, кивая. – Подмети здесь. Подмети здесь, пожалуйста, Алиса. Подмети здесь.

Тут она посмотрела в сторону Бенни и встретилась с ним глазами. Почесывая руку, она смотрела на него до тех пор, пока он не покраснел и не отвел взгляд.

Позже тем же вечером он видел ее в общей комнате. Тайком от персонала она раздавала из тайника в своем худи эти листки бумаги некоторым детям постарше, а утром, надевая джинсы, Бенни обнаружил в кармане такой же аккуратно сложенный листок. Как он туда попал? На бумажке было что-то написано, от руки, но четким печатным почерком, так что буквы напоминали шрифт старой пишущей машинки. Слова складывались в четкую инструкцию:

Поставь свою туфлю на стол.

Спроси ее, чего она от тебя хочет.

Бенни оглянулся. Максон уже ушел на завтрак. Он снял кроссовку и поставил ее на прикроватный столик.

– Окей, кроссовка, – сказал он. – В общем, чего ты от меня хочешь?

Кроссовка ничего не ответила, тогда он сел на койку и подождал немного. Это была старая черно-красная кроссовка «Nike Air Max», мама купила эту пару два года назад в Благотворительном магазине. Бенни нормально относился к этим кроссовкам. Они просто старые, и в этом нет их вины. Может быть, с ними нужно быть повежливее. Он попробовал еще раз, на этот раз более обходительно.

– Привет, мистер Найк. Мне пора на завтрак, так что дай мне знать, если тебе что-нибудь нужно, ладно?

Но кроссовка по-прежнему не отвечала. Просто стояла, и вид у нее был усталый, потрепанный и неловкий из-за отсутствия шнурков, которые куда-то унесли в пластиковом пакете. Медсестра сказала, что Бенни получит их обратно, когда его выпишут, а пока ему приходилось пользоваться этими странными коричневыми липучками, которые не нравились ботинкам, и ему тоже. Максон говорил, что новичков легко определить, потому что они поступают в ботинках со шнуровкой. У всех детей, которые раньше лежали в Педипси, – кроссовки на липучках.

– Ладно, ладно, – сказал Бенни. – Как хочешь.

Тут от двери раздался голос. Это был няня Эндрю, он дежурил с утра и обходил палаты с проверкой.

– Эй, – сказал няня Эндрю. – Ты в порядке?

Бенни схватил туфлю со стола и, нагнувшись, быстро надел. Когда он распрямился, медбрат стоял, прислонившись к стене и засунув руки в карманы, и наблюдал за ним. Няня Эндрю был крут. Он был рок-музыкант из Англии, у него были татуировки и множество дырок в ушах. Все девочки в отделении были в него влюблены.

– Ты в порядке? – повторил няня Эндрю, провожая Бенни в коридор. – Ты опаздываешь на завтрак. Ты знаешь, за этим следят.

– Я знаю, – сказал Бенни.

– Не бойся, я никому не скажу. И как ты разговаривал с обувью, я тоже не видел.

В столовой девушка Алиса сидела в углу с Максоном и еще двумя ребятами из Синей команды. Бенни взял свою порцию хлопьев и, поколебавшись, пошел в ту сторону. Остальные уже закончили есть и уходили, поэтому он сел прямо напротив нее. Она подняла глаза, кивнула ему и снова уставилась на свой поднос: там стояли тарелка с нетронутой овсянкой и полстакана апельсинового сока. Звезды у нее на руке прятались под рукавом толстовки, видно было только одну, на внутренней стороне запястья. Выждав момент, когда никто не смотрел в их сторону, Бенни достал из кармана бумажку и положил ее на ее поднос.

– Это твое?

Она посмотрела на него и покачала головой.

– Теперь твое. Хотя тебе, наверное, лучше это убрать.

Он снова взял в руки бумажку и прочел надпись.

– Что это?

– Это партитура события.

– Это типа предсказание?

– А, это интересно. Конечно, почему бы и нет?

Он все еще не понимал.

– Я на самом деле должен это сделать? – Бенни хотел сказать, что уже пытался, но постеснялся это говорить.

– Ты ничего не обязан делать, – ответила она. – Ты можешь попробовать, если захочешь. А можешь просто представить себе, что ты это делаешь. Это называется мысленный эксперимент. Иногда действует так же.

Бенни обдумал услышанное. Поначалу идея поговорить со своей обувью казалась ему глупой, но что-то интересное в ней было. Обычно когда вещи начинали говорить, он просто затыкал уши и старался не слушать. Ему никогда не приходило в голову задавать вещам вопросы. Конечно, кроссовка не ответила ему. Может быть, она сочла его вопрос слишком глупым. Может быть, вещи перестают разговаривать, если задавать им слишком много глупых вопросов – точно так же, как он сам перестал разговаривать с доктором Мелани, или в группе, бывало, все надолго замолкали по той же причине. Может быть, если задавать вещам больше глупых вопросов, то они совсем перестанут разговаривать. Это было бы превосходно. Бенни свернул листок и положил его обратно в карман.

– У тебя есть еще? – спросил он у Алисы.

Та неопределенно пожала плечами, и он решил, что нет, но после завтрака, перед общим собранием, когда персонал еще не собрался, Бенни видел, как она и еще несколько ребят из Зеленой команды тайком раздавали новые листочки, появлявшиеся откуда-то из кармана ее худи. Но дети не умеют как следует хитрить. Они привлекли к себе внимание нянечек, и одна из них, отведя Алису в сторонку, заставила ее выбросить бумажки в мусорное ведро, а затем вывела из палаты. Алиса молча ушла, а Бенни проводил ее взглядом. Когда началось собрание, старшая медсестра подняла один из листиков и велела всем сдать все, что у них было. Большинство детей просто пожимали плечами и подчинялись. Бенни нащупал бумажку в кармане, но не поднял руку, когда проносили мусорную корзину. Потом в тот же день, в часы посещений, когда персонал был занят регистрацией посетителей, он вернулся в столовую и нашел эту мусорную корзину. Бумажки все еще лежали там под обертками от конфет и бумажными стаканчиками. Некоторые из них намокли от пролитого сока, но Бенни выбрал сухие и потом прочел их у себя в комнате.

• Встань лицом к пустой стене. Представь, что стена – это зеркало.

• Утром поздоровайся с унитазом. Скажи ему спасибо, что он забрал твое дерьмо.

• Представь, что ты очень стар. Двигайся в два раза медленнее, чем обычно.

• Обними себя и скажи «я люблю тебя». Повторяй, пока это не станет правдой.

• Ходи так, словно ты очень счастлива. Меняй направление.

• Стань котенком. Помурлыкай. Оближи свою прекрасную шерстку.

• Смотри на мир вверх тормашками.

• Посмотри в глаза своим лекарствам, прежде чем проглотить их. Спроси у них: «Вы это серьезно?»

• Делай все задом наперед.

• Улыбнись тому, кто тебе не нравится. Если тебе улыбнутся в ответ, засчитай себе один балл.

• Ляг спиной на пол и прислушайся. Если захочется спеть, не стесняйся.

Вот такие указания были на бумажках. Прочитав их, Бенни понял, что некоторые безумные спонтанные выходки других детей, свидетелем которых он иногда становился в коридорах и в большом зале, на самом деле вовсе не были спонтанными. Получалось, что Алиса была дирижером, а они – музыкантами в ее оркестре. Бенни спрятал листочки в свою тетрадку для сочинений, а когда погасили свет, встал с кровати, лег в темноте на спину на пол и прислушался. Он слышал дыхание своего соседа по комнате и скрип перестраивающейся вокруг него вселенной. Он хотел подпеть этим звукам, но боялся разбудить Максона и только тихонько помычал. Чтение этих инструкций стало для Бенни откровением; он словно проснулся. Там, где ему когда-то виделся хаос, он теперь различал порядок, и то, что когда-то казалось порядком, теперь оказывалось хаосом, но по-своему странным и любопытным. Алиса была ключом к этой реальности и тайному своду законов, которые управляли ходом вещей в отделении. Бенни с нетерпением ждал встречи с ней на следующий день. Он надеялся, что найдет способ поговорить с ней, рассказать ей все и вернуть ей листочки с инструкциями. Но напрасно он искал ее в столовой за завтраком – ее там не было. Не появилась она ни на общем собрании, ни в обед. Потом, во время «тихого часа», он спросил Максона, не знает ли он, где Алиса.

– Ты имеешь в виду Атэну?

– Наверное. Я думал, ее зовут Алиса.

– Без разницы. В общем, ее перевели.

– Выписали?

– Вряд ли. Просто она уже совершеннолетняя, и ее перевели в другую клинику. Ее временно держали в Педипси, а потом поймали на этой шалости и перевели к взрослым.

– Ты имеешь в виду те листочки?

– Да, – усмехнулся Максон. – Флюксус[30], чувак. Подрывное дерьмо. Они думают, что она оказывает плохое влияние, издевается над системой и не принимает всерьез свое собственное психическое заболевание.

Бенни не понял, что такое «Флюксус». Он никогда не слышал об этом радикальном политическом и художественном движении шестидесятых годов. Он подумал, что это такое крутое бранное словечко. Но он понял для себя кое-что важное, усвоил еще одно правило отделения детской психиатрии: наказание за подрывную деятельность заключается в том, что тебя делают взрослым. Флюксус, чувак.

После ухода Алисы отделение стало другим. Пустым. Тихим. Скучным. В тот же день, во время арт-терапии Бенни стащил клей-карандаш и, вернувшись в свою комнату, вклеил все бумажки в свою тетрадь для сочинений. Он не относился к этому как к творчеству. Ему просто нравилось, как они выглядят, когда все аккуратно выстроены в одну колонку.

15

Бенни выписали из детской психиатрии через несколько дней после окончания учебного года, поэтому он пропустил выпускной в школе. Его это не беспокоило. Школа казалась ему каким-то далеким полузабытым миром, поэтому, когда Аннабель привезла его домой из больницы, он не понял, почему над входной дверью висит баннер «ТЫ СДЕЛАЛ ЭТО!».

Что он такого сделал? Бенни растерянно посмотрел на мать. Она вся сияла и так глядела на него, словно у него имелся какой-то серьёзный повод для счастья, но Бенни никак не мог взять в толк, чему он должен радоваться.

– Я что-нибудь натворил?

– Нет, глупышка! – Она попыталась торжественно распахнуть перед ним дверь, но ту заклинило подвернувшимся пакетом с макулатурой. Аннабель с силой толкнула ее, открыв настолько, чтобы Бенни мог пройти на кухню. Между шкафом и холодильником он увидел еще один баннер: «ПОЗДРАВЛЯЕМ ВЫПУСКНИКА!»

На спинках кухонных стульев висели гроздья разноцветных воздушных шариков, на некоторых были нарисованы желтые смайлики в академических шапочках с кисточками, на других написано: «ВЫПУСКНИК № 1! ТАК ДЕРЖАТЬ! ПРИВЕТ И ПОЧЕТ НАШЕМУ ВЫПУСКНИКУ!»

– Поздравляю, Бенни! Я так горжусь тобой! – сказала Аннабель, и, видя, что он никак не реагирует, объяснила: – Это в честь твоего выпуска.

Бенни не знал, что сказать. В Педипси никто не говорил «выпуск». Это называлось по-другому. Там говорили «выписка». Но, возможно, мама этого не знала, а он не хотел ее расстраивать.

– Как здорово, мам, – произнес он, хотя никакой радости не испытывал.

– Среднюю школу заканчивают раз в жизни, – сказала Аннабель. – Мне хотелось, чтобы и у тебя был праздник. Ну, что ты стоишь! Давай праздновать!

Она забрала у него из рук сумку и бросила ее на пол. На расчищенном уголке кухонного стола лежала куча подарков: глуповатая плюшевая гончая в академической шапочке, несколько комковатых свертков, завернутых в блестящую бумагу с большими бантами, огромная открытка, скрученный в трубочку и обвязанный лентой лист бумаги. Гончая считалась талисманом школы. Сняв с нее академическую шапочку, Аннабель водрузила ее на голову Бенни.

– Ой, по-моему, ты вырос! – сказала она и сдвинула свисавшую спереди кисточку на левую сторону, потом отступила назад, чтобы полюбоваться. – Нет, подожди! Не на ту сторону!

Она повернула кисточку вправо, а затем взяла бумажную трубку и снова сделала несколько шагов назад.

– Бенджамин Оу! – объявила она, держа перед собой свиток двумя руками.

Бенни отвел взгляд. Ему не нравилось, когда вот так выкрикивали его полное имя. Оно звучало так, словно принадлежало кому-то другому, и этот кто-то другой должен был ответить.

Он постоял немного, уставившись матери под ноги. Кроссовки ее были истерты и разношены. За ними – из щели между мойкой и покоробленным линолеумом – высунул голову маленький таракан.

– Подойди ближе! – громким шепотом сказала Аннабель. – Когда называют твое имя, нужно шагнуть вперед.

Он сделал шаг, затем еще один и оказался перед ней, и тогда она протянула ему свернутую бумажку.

– Бенджамин Оу, настоящим я вручаю вам ваш диплом. Теперь вы официально закончили среднюю школу. Поздравляю, милый! – торжественно произнесла Аннабель, сунула диплом ему в руки и начала аплодировать, но потом вдруг перестала, протянула руку к его шапочке и снова повернула кисточку влево. – Вот. Так лучше. После окончания выпуска она должна быть слева. А теперь давай развернем подарки!

Больше года Аннабель готовилась, запасаясь выпускными атрибутами летом на распродажах, а когда наступил день церемонии, Бенни все еще был в больнице, но она все же полезла в шкаф и вытащила несколько своих самых красивых нарядов. Красивую тунику можно было надеть поверх легинсов, которые она купила, когда была беременна. Подтянув резинку на талии, она вспомнила, каким упругим был ее живот, наполненный новой жизнью и обещанием будущего. Как она была счастлива тогда – и вот сын уже заканчивает среднюю школу! Выйдя из дома и направляясь к автобусной остановке, Аннабель, подумала, что мать на самом деле никогда не перестает носить своего ребенка, и прослезилась от этой мысли.

Она держалась в глубине зала. Дети выглядели очаровательно в своей официальной одежде: девочки были в красивых платьях, мальчики – в строгих рубашках и брюках. Когда объявляли имена выпускников, они поднимались на трибуну и получали свои дипломы. Аннабель сделала несколько снимков и записала вступительную речь на свой телефон, чтобы Бенни потом смог прослушать. Она хотела организовать для него выпускной, хотя бы донести настроение этого дня, но теперь, когда они сидели вместе за кухонным столом и сын открывал купленные ему подарки, он даже удивился, узнав, что мать туда ходила.

– Это вообще-то немного странно, мам, – проговорил Бенни, разворачивая первый подарок: пару коричневых брюк.

– Разве? – Аннабель вывела фотографии на экран своего телефона и протянула его сыну. – Я не до конца была. Просто подумала, что тебе может быть интересно. Твои одноклассники выглядели так мило. Малышка Эмбер Робинсон так выросла! Прямо юная леди. На одном из мальчиков был белый костюм-тройка, и даже твой друг Кевин, или как его там, умудрился выглядеть вполне презентабельно.

– Он мне не друг. – Бенни развернул второй подарок: голубую рубашку.

– Я еле узнала его. Неужели ты не хочешь посмотреть?

– Нет.

Третьим подарком был синий галстук в горошек.

– Когда я должен это надевать?

– Тебе понравилось? Думаю, мы можем принарядиться и поужинать в хорошем ресторане. – Аннабель взяла гончую на руки и погладила ее длинные шелковистые уши. – Чтобы отпраздновать твое возвращение домой, выпускной и все такое.

– Сегодня?

– Конечно! Почему бы и нет?

– Давай. Если хочешь.

Сидя в обнимку с гончей, устроившейся у нее на коленях, она смотрела, как Бенни складывает одежду в свою спортивную сумку, чтобы отнести наверх. Сначала брюки, потом рубашку, а сверху галстук. Дешевая атласная академическая шапочка болталась у него на голове, то и дело сползая на глаза. Сын поднял взгляд на мать.

– Мне и дальше в этом ходить?

Кисточка свисала ему на лицо, и он сдвинул ее в сторону. Вид у него был очень утомленный.

– Ой, милый, нет, конечно. Прости… – Она бросила гончую на стол и сняла с Бенни шапочку, жалея, что затеяла все это. – Конечно, тебе не нужно носить эту дурацкую шапочку. Вообще ничего из этого можешь не надевать.

– Хорошо.

– Я просто хотела… – Аннабель остановилась и сделала глубокий вдох. Чего она хотела, уже не имело значения. Она потянулась, чтобы обнять его, но удержалась и только дотронулась до руки.

– Главное, что ты снова дома, – сказала она, нежно пожимая его предплечье. – Мы будем делать только то, что ты захочешь, хорошо?

– Я просто хочу пойти в свою комнату. – Бенни застегнул молнию на сумке и встал, а затем наклонил голову, прислушиваясь. Из гостиной доносился какой-то темный, настойчивый жужжащий звук.

– Что это?

– Ты о чем, милый?

– Этот шум. – Бенни сделал шаг в сторону гостиной, и звук стал громче, к нему добавился негромкий, но пронизывающий вой. – Что-то изменилось.

– А, ты, наверное, имеешь в виду мою новую рабочую станцию. Пойдем посмотрим… – Она пошла следом за ним в гостиную. – Впечатляет, правда?

Три модульных стола длиной восемь футов каждый стояли там буквой «П», занимая большую часть комнаты. По краям двумя рядами располагались пять больших плоских мониторов: три стояли внизу на столах, а еще два висели над ними на выдвижных кронштейнах, образуя второй ярус. Вводные устройства – клавиатуры, трекпады, сканеры и мыши – беспорядочно лежали на столах, а внизу виднелись клубки спутанных кабелей. За мониторами возвышалась стена стальных стеллажей, на которых мигала индикаторами армия модемов, маршрутизаторов, DVD-дисков, резервных накопителей и больших черных шумных коробок, называемых «регистраторами». Когда бригада техников устанавливала все это, Аннабель наблюдала за ними с ужасом. А когда они закончили, гостиная выглядела как телевизионный отдел новостей, диспетчерская аэропорта или какая-нибудь лаборатория в Кремниевой долине. Аннабель не ожидала, что ей понадобится все это оборудование. Разве она когда-нибудь научится со всем этим работать?

Кроме того, компания предоставила ей эргономичное кресло с колесиками, мягкими подлокотниками и расположенными под сиденьем ручками для регулировки высоты, наклона и поддержки поясницы. Когда Аннабель в первый раз села в него, кресло показалось ей тесноватым, к тому же она не могла дотянуться до рукояток управления. Заметив это, один из техников достал гаечный ключ и, ослабив крепление подлокотников, вытянул их на максимальную ширину.

– Вот, – сказал он. – Теперь попробуйте.

На этот раз кресло оказалось ей впору.

– Извините. Спасибо! – сказала Аннабель, хотя не испытывала благодарности. Она чувствовала унижение, а потом разозлилась на себя за то, что чувствовала унижение и зачем-то извинилась перед этим парнем, а затем разозлилась на него за бодишейминг[31], а потом ей стало стыдно за себя: он ведь просто хотел помочь.

Но, в конце концов, все это не имело значения. Главное, что она снова была трудоустроена на полный рабочий день с медицинской страховкой. Кресло было изящным и удобным. Пользоваться оборудованием она научится. Может быть, в конце концов, все не так уж плохо. Плавно катаясь внутри своего П-образного стола от одной установки к другой, Аннабель испытывала гордость, как будто получила какую-то важную должность.

Теперь она величественным жестом указала на светящиеся экраны.

– Ну, как тебе? Круто, да? – Она подошла, села в кресло и повертелась на нем. – Прямо как в НАСА. Как центр управления полетами.

– Да, здорово, мам, – сказал Бенни, держа перед собой сумку, как щит. Пятясь, он вышел в коридор и поднялся в свою комнату. Аннабель, продолжая медленно вращаться, осталась сидеть в кресле. Через несколько секунд она услышала, как дверь его спальни хлопнула, затем послышался звук его шагов вниз по лестнице.

Бенни ворвался в гостиную, волоча за собой большой тяжелый мешок для мусора.

– Я же говорил тебе не класть свое дерьмо в мою комнату! – Он швырнул мешок в ее сторону, потом пнул его ногой. – Зачем ты это делаешь?

Лицо Аннабель покраснело, она выглядела так, словно вот-вот расплачется.

– Ну, пожалуйста, родной, – произнесла она, вытирая лоб рукавом толстовки. – Не сердись. Мне нужно было перенести вещи, чтобы освободить место для рабочей станции.

– Ты должна была спросить у меня разрешения! Это моя комната! Ты не имеешь права вот так бросать свое барахло в мою комнату!

– Ты абсолютно прав. Я должна была спросить разрешения. Милый, прости меня, пожалуйста. Я помогу тебе…

– В этом доме для меня нет места!

– Я все это уберу, обещаю тебе. Это просто временно…

– Чушь собачья! – ответил Бенни. Он еще раз пнул мешок, и энергия злости в нем иссякла. – У меня есть в этом серьезные сомнения.

Он стоял там, глядя на штабеля мусорных мешков, рядами стоявшие в гостиной, а затем перевел взгляд на мигающую, гудящую массу приборов, посреди которого сидела Аннабель. Бенни не мог заставить себя посмотреть на нее. Он глубоко вздохнул, задержал дыхание и начал считать.

Этой технике научил его тренер. Он раздавал им пустые Копинг-карточки[32]. На одной стороне нужно было составить список триггеров[33], которые вызывали в них злость, печаль или депрессию, а на обратной стороне они записывали стратегии преодоления этих состояний.

Под триггеры было отведено пять строк, поэтому Бенни написал:

1. ножницы

2. душ

3. оконное стекло

4. рождественские игрушки

5. игрушки доктора Мелани

Тренер просмотрел его список и попросил его конкретней описать те случаи, когда он оказывался во власти неприятных эмоций, и тогда Бенни дополнил каждую строчку:

1. ножницы, когда они хотели пырнуть

2. душевая головка, когда она плачет

3. оконное стекло, когда оно убило птицу

4. рождественские игрушки, когда я наступил на них в коридоре

5. игрушки доктора М, когда они начинают вспоминать.

Потом тренер подсел к нему, дал ему новую карточку и сказал, чтобы на этот раз Бенни попробовал думать о более общих вещах: не о конкретных объектах, а о ситуациях, которые выводят его из себя, печалят или расстраивают.

«Вы имеете в виду случаи, когда мама кладет вещи в мою комнату или не выносит мусор, даже когда я ей напоминаю?» – немного подумав, спросил тогда Бенни.

И тренер сказал: «Именно так» – и Бенни записал это.

А потом тренер сказал: «Отлично, теперь закрой глаза. Что ты чувствуешь, когда твоя мама кладет вещи в твою комнату?»

И Бенни закрыл глаза и, раскачиваясь взад-вперед, заговорил: «У меня возникает чувство, как будто огромная темная комета, состоящая из самой плотной и тяжелой материи во Вселенной, летит прямо на меня очень, очень быстро, а я смотрю вверх и вижу, как она приближается, и она становится все больше и больше, высасывает весь кислород, так что я не могу дышать…»

Он дрожал, когда это говорил, и тренер сказал: «Хорошо, теперь сделай глубокий вдох, открой глаза и запиши это тоже».

Бенни повиновался. Открыв глаза и посмотрев на карточку, он сказал: «Здесь мало места». А тренер сказал: «Хорошо, тогда просто напиши комета», что Бенни и сделал.

КОМЕТА

И тренер сказал: «Хорошо, а как твоя мама узнает, что ты злишься, грустишь или расстроен?»

«Вы имеете в виду, что летит комета, чтобы меня уничтожить?»

«Да».

«Она этого не знает».

«Почему?»

«Потому что комета не настоящая. Так сказала доктор М. Она говорит, что это у меня в голове, как голоса».

«Верно, но когда ты чувствуешь, что приближается комета, ты расстраиваешься, верно? А когда ты расстраиваешься, то что ты делаешь? Как твоя мама узнает, что происходит?»

«Она не знает. Я ей не говорю. Она же расстраивается, когда знает, что я расстроен, и мне это не нравится».

«Так, но ты-то знаешь, правда? Когда приближается комета? Как ты это узнаешь?»

«Потому что она воет, когда летит, и становится все больше и больше, и я не могу дышать».

«Ладно, и что можно в таком случае сделать?»

«Залезть под кровать?»

«Это помогает?»

«Иногда».

«А ты можешь закрыть глаза и дышать?»

«Нет, – Бенни покачал головой, – закрывать глаза плохо, потому что тогда все становится черным, как будто комета уже здесь и давит меня».

«Хорошо, тогда оставь глаза открытыми и сделай глубокий вдох через нос. Попробуй сейчас, медленно, считая до четырех».

Бенни сделал это.

«Задержи в себе воздух и сосчитай до пяти».

Бенни повиновался.

«Хорошо, теперь выдыхая, досчитай до шести».

Бенни сделал и это, и это было интересно, потому что обычно цифры отвлекали его, выскакивали беспорядочно и мешали ему заниматься делом, а теперь они шли строем, пытаясь помочь ему. Однако он не стал делиться этим наблюдением со своим тренером. Он просто дышал и считал.

«Молодец, – сказал ему тренер. – Теперь подожди четыре секунды и повтори все действия еще раз. Вдох на четыре, задержка на пять, выдох на шесть, задержка на пять. Четыре, пять, шесть, пять. Понял? Запиши это в свою Копинг-карточку. Это твоя техника, твой инструмент на случай, если прилетит комета».

Так он получил инструмент и какое-то время владел им. Но теперь, стоя в гостиной, окруженный со всех сторон хаосом материнских вещей, Бенни потерял его. Когда он, вдыхая и выдыхая, пытался считать, цифры вспыхивали перед ним и продолжали пылать, а когда он пытался их задуть, они смеялись и разгорались еще ярче. Легкие его раскалились, жар перекинулся на шею и лицо, и Бенни запаниковал. Тренер не дал ему никаких инструментов для работы с дико горящими цифрами, но, может, что-то ещё могло пригодиться. Иногда помогало напевать детские стишки, были еще какие-то инструменты, которые Бенни записывал, но он не мог вспомнить, какие именно. Он сунул руку в карман джинсов в поисках своей Копинг-карточки, но ее там не оказалось. Вместо этого он нащупал маленький листок бумаги с аккуратно выведенными от руки печатными буквами, похожими на шрифт пишущей машинки.

«Приходи в Библиотеку»

Часть вторая

Библиотека

Таким образом, в жизни коллекционера существует диалектическое противоречие между полюсами порядка и беспорядка.

Вальтер Беньямин «Я распаковываю свою библиотеку»

Бенни

Вещи все-таки продолжали шептать. Они продолжали разговаривать, и я по-прежнему слышал их голоса, но они знали, что здесь нужно вести себя тихо, ведь все знают, что в Библиотеке нужно соблюдать тишину. В Библиотеке у всего есть свое, строго определенное место, и библиотекари следят за порядком. Книги аккуратными рядами стоят на полках, у каждой свой номер и адрес, и голоса их остаются между обложками – и не только книги, но и столы, стулья, компьютеры и копировальные аппараты здесь тоже молчат. Даже журналы, которые в супермаркете обычно что-нибудь кричат тебе, когда стоишь в очереди к кассе, – здесь они все тихие, и если им нужно что-то сказать, они говорят это тихим, библиотечным голосом. Звук листаемых страниц – он такой приятный, мягкий: «шуршуршуршур» – вот такой же шепот издают вещи, которые знают, что о них заботятся. Ну, вы же были в Библиотеке. Вы понимаете, о чем я.

Книга

16

Поначалу мы его не узнали – так он вырос. Когда Бенни впервые пришел со своей мамой на «детский час», он был совсем маленьким, и хотя мы всегда с надеждой смотрим, как малыши покидают детский уголок в подвале и начинают подниматься вверх по этажам, когда мама перестала приводить Бенни, мы потеряли его из виду. Мы не придали этому особого значения. Мы теряем так много ребят, что считать потери нет смысла – пока не появляется такой мальчик, как Бенни.

«Приходи в Библиотеку», – приглашал листочек, и он отправился туда, послушно следуя инструкции, не только потому, что это действие было «флюксусом», но и потому, что он надеялся увидеть Алису или Атэну, в общем, ту девушку. Матери Бенни сказал, что летом ему нужно наверстать упущенное: почитать школьный материал, который он пропустил, пока лежал в больнице, – и та была в восторге. Да и какая мать возражала бы? Публичная библиотека – место безопасное. Вокруг – ответственные взрослые люди. Сын будет находиться в помещении, где нет проблем с качеством воздуха, и дым от лесных пожаров не спровоцирует у него приступ астмы. Аннабель все же взяла с сына обещание захватить с собой мобильный телефон, причем заряженный. На следующее утро он встал рано, поел хлопьев и уложил в рюкзак тетрадь для сочинений и пенал, где лежали шарик, ложка, несколько простых карандашей и клей-карандаш, украденный из кабинета арт-терапии в Педипси. Бенни попрощался с матерью, дошел до остановки и сел в автобус в сторону Библиотечной площади.

На этом же автобусе они с мамой ездили, когда он был маленьким; маршрут был тот же, да и пассажиры знакомые: хулиганистые подростки, сидевшие на местах для стариков и инвалидов; строители, взглядом приказывавшие своим тяжелым ботинкам со стальными носками двинуться с места; древние хромые старушки с тросточками и крашенными хной волосами, радостно занимавшие свободные места; женщины с сумками и мужчины с бутылками, которые проходили мимо по проходу на каждой остановке, останавливаясь, чтобы посмотреть на Бенни. Так, как будто они были с ним знакомы.

Но может быть, ему это просто казалось. Теперь, после больницы, внешний мир вообще казался ему несколько нереальным. В то лето лесные пожары начались рано, и дымки уже потихоньку сползали по склонам гор, придавая воздуху неземной красноватый оттенок, как у марсианской атмосферы. Бенни стал смотреть в окно; автобус неспешно ковылял по окраине города, мимо торговых центров с терминалами для обналичивания чеков и маникюрных салонов, закусочных с лапшой и шаурмой, магазинов «все за доллар» и распродаж ковров. На навесах перед ними, как тибетские молитвенные флаги, развевались разноцветные вымпелы. Яркие вывески в пыльных витринах магазинов кричали: «Торжественное открытие! Закрытая распродажа! Продаем излишки! Приходите все!» Когда автобус миновал Чайна-таун и оказался в фешенебельном торговом районе в центре города, на смену им пришли колоссальные рекламные щиты, которые покрывали все стены зданий гладкими монохромными изображениями новейших кроссовок и смартфонов, запотевших бутылок водки и блестящих, словно выкрашенных бронзовой краской фотомоделей в трусах. Рекламные щиты почти ничего не говорили. В этом не было необходимости. Они были чистым изображением. Властно возвышаясь над городом, они говорили с глазами людей голосом, не нуждавшимся в языке и даже заглушавшим звуки. Для такого чувствительного мальчика, как Бенни, это было слишком – слишком много шума, слишком много раздражителей, и когда сил терпеть уже не осталось, он сделал вид, что услышал звонок своего сотового, поднес его к уху и громко заговорил в него:

«Что тебе надо? Хорошо! Я тебя слышу, но сейчас отстань от меня! Я серьезно! Просто заткнись, ладно?» Это была одна из техник, которой он научился в Педипси, причем неплохая. Никто из пассажиров даже не потрудился поднять глаза. Никто не обратил внимания на мальчика, кричащего в мобильный телефон, и при этом он смог ответить голосам.

Когда автобус наконец подъехал к Библиотечной площади, раздражение Бенни улеглось, и он почувствовал то острое чувство возбуждения, которое помнил по самому раннему детству – ему даже захотелось, как тогда, взмахнуть руками, хлопнуть себя по затылку и ударить пятками по решетчатому полу автобуса. Бенни сдержался. У него была Копинг-карточка, чтобы справиться и с такими порывами. Вот что в ней говорилось:

Закройте глаза и сделайте глубокий вдох. Представьте, что ваше тело налито тяжестью и заполнено песком, и на выдохе постарайтесь почувствовать, что песок медленно выходит из вас. Вдыхайте и выдыхайте, пока весь песок не уйдет.

Это упражнение он помнил наизусть и теперь, закрыв глаза, стал выполнять его, пока весь песок не утек из него, оставив после себя расслабленность и приятное опустошение – казалось даже, что он вот-вот воспарит. Эта внезапная легкость немного озадачила Бенни, но прежде чем он успел всерьез забеспокоиться, автобус, пыхтя и визжа, остановился на Библиотечной площади. Бенни осторожно встал, проверяя, не утратил ли он вес. Вес, судя по всему, сохранился. Сумочницы и бутылочники тоже здесь выходили.

Бенни пристроился за ними и пошел со всеми вверх по склону к Библиотеке. Его попутчики проходили в здание, регистрируясь на входе, как отмечаются в начале своей смены заводские рабочие. Они разбрелись по разным уголкам и закоулкам, а Бенни все стоял у справочного стола, пытаясь понять, что делать дальше. На бумажке было написано, что он должен прийти в Библиотеку, но не сказано, что делать дальше, поэтому, не имея дальнейших инструкций, он пошел туда, куда понесли ноги.

В Мультикультурном детском уголке никого не было, кроме одной маленькой библиотекарши, расставлявшей стулья по кругу. Было очень странно снова оказаться здесь. Бенни хотел бы здесь и остаться, но он был уже слишком большим, чтобы пытаться спрятаться среди низеньких стеллажей и книжек в ярких переплетах. Он знал, что в прячущихся взрослых парнях есть что-то страшное. Нельзя сказать, чтобы он был таким уж взрослым, но это не меняло дела. Библиотекарша показалась ему знакомой. Она вопросительно посмотрела на него, и Бенни попятился в коридор.

Засунув руки в карманы толстовки, он поднялся на эскалаторе обратно на первый этаж, а затем продолжил подъем. Бенни выходил на каждом этаже, бродил между стеллажами, читая на корешках названия книг и ища то, что он должен был найти. Он теребил клочок бумаги в кармане, сворачивал и разворачивал его, пока буквы не начали стираться. Прошло несколько часов, а он так ничего и не отыскал, но это не имело значения. Бенни просто нравилось в Библиотеке. Он вернулся на следующий день.

Мы наблюдали, как он продвигается вверх по десятичным числам Дьюи[34], начав с 000-х и 01-х (Информатика, Знания и Системы и вся библиография), поднявшись оттуда в 100-е и 200-е (Философия, Метафизика, Эпистемология и Религия), затем в 300-е и 400-е (Социальные науки и Язык), потом 500-е и 600-е (Наука и Техника), далее 700-е и 800-е (Искусство, Отдых и Литература), до самых 900-х (История) на девятом уровне. Добравшись до 999 (Внеземные миры) на самом верху Старого северного крыла, Бенни остановился.

Он заметил группу из трех кабинок, спрятанных в труднодоступном уголке в тупике, где северное крыло Старой библиотеки соединялось с одним из современных спиральных Новых Корпусов. В этот укромный уголок можно было попасть только по небольшому пешеходному мостику, который не очень удобно соединял Старое здание с Новым и откуда открывался головокружительный вид вниз на все девять этажей до самого подвального помещения, где раньше находилась Переплетная мастерская. Если бы вы наблюдали за этим мостиком в течение многих лет, как мы, вы могли бы много узнать о посетителях, которые по нему проходили. Занятые прагматики преодолевали этот отрезок быстро, не задумываясь ни на секунду. Настроенные более экзистенциально, дойдя до середины, останавливались и на секунду заглядывали через перила, представляя, каково это – шагнуть отсюда и разбиться насмерть о бетонную крышу полуподвала. Каждый раз, когда такой читатель останавливался на мостике, у нас перехватывало дыхание, и мы задавались вопросом: чем руководствовался архитектор, проектируя такую опасную стартовую площадку в Публичной библиотеке? Что за глупость! Хранилище, в котором лежат свидетельства смертельных страхов и бессмертных устремлений человечества, должно быть солидным, успокаивающим местом – гармоничным, надежным, симметричным, построенным таким образом, чтобы даже самый тревожный посетитель чувствовал себя в безопасности. Но у архитекторов и градостроителей, озабоченных обустройством собственного бессмертия, другие идеи в голове. Они смотрят на Библиотеку как на устаревший проект, а книги считают просто реквизитом, пестрым набором разномастных предметов, которые портят чистые линии их эстетичных чертежей.

Они не дружат с книгами.

Как появилось на свет это архитектурное недоразумение? Пока Бенни заглядывает за перила, наслаждаясь острыми ощущениями, которые доставляет большая высота, позвольте нам все объяснить. Мы, книги, обожаем углубляться в предысторию, а Бенни не против. Он никуда не торопится. В конце концов, у него сейчас каникулы.

В 2005 году Библиотечный совет проголосовал за строительство нового Главного здания Публичной библиотеки. Был объявлен конкурс проектов, и выиграл его один известный архитектор со своим дьявольским планом, который был назван дальновидным и постмодернистским и который в числе прочего включал в себя снос нашего любимого Старого здания. Планировалось также списать – иногда это ещё называют «прополкой» – множество самых беззащитных книг, и надо ли говорить, в каком мы были ужасе. Многие из нас помнят литературный холокост девяностых годов, когда из Публичной библиотеки Сан-Франциско изъяли четверть миллиона книг, и все они были захоронены в братской могиле на свалке. Один из критиков назвал эту катастрофическую прополку «преступлением против прошлого, совершенным на почве ненависти». Мы боялись, что нас ждет то же самое.

Начался ужасный процесс отбора и упаковки тех из нас, кому не посчастливилось, но в 2008 году, на который был намечен снос, фондовый рынок рухнул, Совет испугался и пошел на попятный, и мы, книги, хором облегченно вздохнули. Может быть, вы слышали этот вздох? Некоторые говорили, что трепетание наших страниц было похоже на шелест крыльев взмывающих в небо ангелов.

Знаменитый архитектор, недовольно ворча, вернулся к своей чертежной доске и придумал «бюджетный» компромисс – проект, в котором классическое Старое здание библиотеки обрамлялось современными корпусами, наподобие огромных кавычек. Когда строительство было завершено, Библиотека стала выглядеть вот так:

“библиотека”

С точки зрения семиотики не самый изящный дизайн. Некоторые даже называли его издевательским. Ну, что тут поделаешь.

Новый архитектурный ансамбль получил название Библиотечной площади, несмотря на свою явно овальную форму[35]. Отдельно стоящие эллиптические стены пронизаны рядами арок – вычурно театральная дань уважения римскому Колизею. На площадке, зажатой внутри этого ограждения, расположено несколько франшиз: кафе, мини-маркет, газетный киоск, «Папайя Джо» и пиццерия «Флайинг Пай»[36]. По периметру стоят металлические стулья и столики летних кафе.

Здесь, на Библиотечной площади, все несет на себе легкий оттенок сюрреализма. Потерянно, как сомнамбулы, бродят читатели и покупатели. Разговаривая с воздухом, ходят взад-вперед офисные работники с сотовыми телефонами. За столиками, прячась от дождя, собираются бездомные. Время замедляется. Воркуют, подбирая крошки, голуби. Звуки эхом отдаются в арках.

Вернемся на Девятый этаж, где Бенни уже отошел от перил жуткого мостика, продолжил путь и добрался до укромного уголка, который заметил с противоположной стороны. Две из трех кабинок были уже заняты. В одной из них, зажав руки между колен и склонившись над книгами, сидел студент, приехавший по обмену с Ближнего Востока. Присмотревшись внимательнее, Бенни увидел, что глаза у парня закрыты, как будто он молится или спит. В другой сидела пожилая женщина, лет пятидесяти-шестидесяти, в очках в черной оправе и с проседью в волосах, и очень быстро печатала что-то на ноутбуке. Судя по внешности, она была, видимо, отчасти азиатского происхождения, как и он сам. Почувствовав его взгляд, она подняла голову и посмотрела на Бенни, а пальцы ее продолжали безостановочно печатать. Бенни быстро прошел в свободную кабинку.

Кабинки были из старой библиотечной мебели, но жесткий стул с прямой спинкой оказался на удивление удобным. Когда Бенни придвинул его к прочному деревянному столу, маленькая кабинка, казалось, вздохнула от удовольствия, а ее боковые стенки даже распрямились немного, чтобы ему было проще устроиться. По всей ее ширине на уровне глаз шла узкая пустая полка, и Бенни порадовался тому, что на ней ничего нет. Сначала он довольствовался тем, что просто сидел там, глядя на пустую полку и наслаждаясь ее молчанием, но после того, как мимо него прошло несколько посетителей, нагруженных книгами и явно ищущих место для работы, он почувствовал некоторое неудобство. Он достал из рюкзака тетрадь для сочинений и положил ее на стол перед собой. Стало лучше. Он вытащил карандаш и положил его рядом с тетрадкой. Так было еще лучше, но теперь пустая полка стала казаться слишком пустой. Бенни повесил рюкзак на спинку стула, застолбив таким образом территорию, и отправился на поиски книг, чтобы укрепить ее границы.

Постепенно это вошло у него в привычку. Он бродил между стеллажами, позволяя названиям привлечь его внимание, а книгам – упасть в его подставленные руки, и по ходу дела обнаружил, что книги обладают собственным разумом и что они выбирают его так же, как он выбирает их. Набрав охапку книг, Бенни возвращался на место и выставлял тома на ожидающую в готовности полку. Они выстраивались в шеренгу, ровные, прямые и высокие, как солдаты, вытянувшиеся в струнку. На первых порах ему этого хватало. Этого было вполне достаточно, чтобы сидеть в безопасности за укрепленным бастионом своей кабинки; но через некоторое время книги начали перешептываться между собой. Им-то было недостаточно просто стоять без дела. Они же книги, а не кубики ЛЕГО. Если им предлагают просто постоять, то зачем было вообще снимать их с полок? А раз уж Бенни вынудил их двинуться с места, не окажет ли он им ответную любезность, открыв их и прочитав несколько строк? Можно ведь хотя бы картинки посмотреть, почему бы нет?

Это был прозрачный намек, почти приказ, Бенни услышал его и подчинился. Он выбрал одну книгу из сегодняшней добычи, открыл ее и прочел пару страниц – ну, не совсем прочел. Не сначала и не каким-либо систематическим образом, например, слева направо или сверху вниз. Это был не размеренный выпас методичной коровы, а больше похоже на пощипывание оленем весенних нежных и молодых листьев – чуточку здесь, немножко там. В детстве ему нравилось, когда ему читали вслух, но потом, когда он стал старше, он начал играть в видеоигры и так и не приобрел привычки самостоятельно прочитывать книгу целиком, от корки до корки. Так что теперь, не вполне понимая, что делать дальше, он просто листал книгу случайным образом, начиная иногда с середины, а порой и с конца, не ища ничего конкретно, а наслаждаясь процессом переворачивания страниц, которые, казалось, тоже испытывали удовольствие от того, что их листают. Потребовалось совсем немного времени, прежде чем слова начали привлекать его своими значениями, и Бенни понял: чтобы понять, что они пытаются сказать, нужно вернуться к началу. Началу предложений, абзацев, глав, всей книги. Так он и сделал. Он обнаружил, что книга должна с чего-то начинаться. Начиная с самого первого слога на первой странице, он произносил слова, читал их вслух, и они складывались в предложения, создавая у него ощущение, что слова одушевляют его губы, заимствуют его язык и дальше прокладывают себе дорогу в мир в виде шепота.

Вскоре он обнаружил, что, когда он читает про себя, все прочие голоса в его голове затихают и успокаиваются, как затихали когда-то дети во время «детского часа». Это было замечательное открытие, а еще удивительней было то, что голоса затихали надолго: они молчали даже после того, как он в конце дня складывал книги в тележку возврата и выходил из Библиотеки на улицу. Идя по улице и дожидаясь автобуса на остановке, он чувствовал себя в безопасности внутри уютного кокона тихой истории, который сплели вокруг него книги, он был огражден от внешнего мира, и даже крики ярких витрин и рекламных щитов не беспокоили его. Сев в автобус, он прижимался лбом к окну и смотрел, как темнеющие улицы проплывают мимо в сумеречном свете, окрашенном красным дымом пожаров. Мир казался приглушенным, погруженным в воду. Казалось, что слова на страницах книг давали голосам в его голове пищу для размышлений, повод помолчать и подумать – и так прошло все лето.

В августе, за неделю до начала учебного года, когда Бенни сидел в своей кабинке и читал книгу о средневековых рыцарях, из книги на стол выпал листочек бумаги размером с китайское предсказание. Этот листок с написанными от руки печатными буквами, похожими на шрифт пишущей машинки, выглядел так знакомо, что сердце у Бенни замерло. Он открыл свою тетрадь для сочинений на той странице, где выстроились аккуратной колонкой листочки, которые он вытащил из мусорной корзины в Педипси.

«Поставь свою туфлю на стол. Спроси ее, чего она от тебя хочет», – гласил первый.

«Приходи в Библиотеку», – велел последний.

Бенни снял колпачок с клеевого карандаша и аккуратно приложил последнюю бумажку, выпавшую из книги о рыцарях, в низ колонки. Намазав клеем обратную сторону листка, он подклеил его, а затем откинулся на спинку стула и не без удовольствия прочел.

«Поздравляю, – говорилось в новом послании. – Ты сделал это».

17

Он сделал это, но время было потрачено. Лето заканчивалось, занятия в школе вот-вот должны были начаться, и вскоре ему предстояло покинуть Библиотеку. Что бы он там ни должен был сделать, это придется отложить.

Тем временем Аннабель провела лето, зарывшись в новостях в своём «центре управления полетами». Она отслеживала распространение лесных пожаров во внутренних районах страны для международного консорциума лесопромышленников. Она искала антиоружейную предвзятость в местных репортажах о массовых убийствах для лоббистской группы по второй поправке[37]. Она следила за распространением вируса Зика и президентскими кампаниями.

Она читала о природных пожарах, источниках их возникновения и скорости горения, о микроцефалии и о брачных играх комаров. Она знала любимые словечки, шуточки и номера избирательных бюллетеней всех кандидатов.

Ее острый глаз несостоявшегося библиотекаря, умело выхватывавший ключевые слова, освоился с названиями предметов, о существовании которых она никогда не подозревала: тактические дробовики Remington 870 Express 12-го калибра; пистолеты Glock 22 40-го калибра; полуавтоматы Bushmaster XM15-E2S; винтовки со скользящим поворотным затвором Savage MK II-F 22-го калибра.

Вся эта информация жила своей собственной жизнью, и как только она попадала в голову Аннабель, она не могла ее забыть и перестать знать. Она очень много знала о том, что происходит в мире, несмотря на то, что становилась все более изолированной от него.

В их маленьком домике было душно. Дым от пожаров просачивался через окна, а когда она выходила на улицу, становилось еще хуже. Аннабель беспокоилась о Бенни и сама испытывала симптомы астмы. Хрипы. Кашель. Одышка. Она пошла к врачу, и тот прописал ей ингаляции, сказав, что у нее стресс. Ничего удивительного! Аннабель все еще с трудом осваивала новое оборудование и программы, пытаясь разобраться в протоколах радио и телевидения и запомнить все новые ключевые слова и номера клиентов. Раньше у нее никогда не было проблем с памятью, но теперь ей казалось, что она достигла предела своих возможностей.

И конечно, никуда не делась постоянная тревога за Бенни. Когда его выписали из больницы, она получила у врачей план амбулаторного лечения, со всеми назначениями и рекомендациями, подробными списками рекомендуемых лекарств и их возможных побочных эффектов, а также множеством полезных советов по работе над регулированием эмоций Бенни, выработке стрессоустойчивости и навыков решения социальных проблем.

Был там и список примеров поведения, на которые следовало обратить внимание, в том числе: социальная изоляция и эмоциональная замкнутость; депрессия и апатия; злость и агрессия; угрожающее поведение; раздражительность; бессонница; паранойя; отсутствие концентрации; немигающий взгляд или отсутствующее выражение лица; нервный тик; слуховые и зрительные галлюцинации; разговор с невидимыми существами; странная или бессвязная речь; смех во время грустного фильма и плач во время веселого; безразличие к внешнему виду и гигиене; неспособность отличить сны от реальности…

У Аннабель от одного взгляда на этот список перехватило дыхание, но она внимательно изучила каждый пункт, пытаясь соотнести абстрактный язык симптоматики с реальным поведением своего очень реального сына. Были ли сказанные им в гневе слова вспышкой агрессии? Считается ли угрожающим поведением пинок по мусорному мешку с маминым архивом? Она думала, что ее новая рабочая станция и крутое компьютерное оборудование произведет на него впечатление, но Бенни, увидев ее «центр управления полетами», отшатнулся от него, а потом огородил его, как мешками с песком, дамбой из мусорных пакетов, которые он вынес из своей комнаты. Может быть, это паранойя?

Когда он объявил о своем намерении провести лето в Библиотеке, Аннабель удивилась и немножко обрадовалась. Мало кто из четырнадцатилетних мальчиков на такое способен, и у нее мелькнула мысль, что в принятии этого решении, может быть, сыграла роль устроенная ей церемония вручения диплома. Она читала, что церемонии совершеннолетия важны для повышения самооценки молодого человека, и именно поэтому взяла на себя этот труд. Аннабель старалась особо не обольщаться, полагая, что интерес Бенни к чтению может угаснуть, но он каждое утро как часы, упаковывал свой ланч и садился на автобус до Библиотечной площади. Когда она спрашивала сына, что он делал там весь день, он просто пожимал плечами и говорил: «Ничего» – но для подростка это был вполне нормальный ответ.

– Ты читал? – допытывалась Аннабель.

– Да.

– Что ты читал?

– Книги.

– Ты разговаривал или подружился с кем-нибудь?

– Нет.

Доктор Мелани не проявляла беспокойства по этому поводу. Она сказала, что установившийся привычный распорядок пойдет Бенни на пользу. Но проходила неделя за неделей, и Аннабель начала беспокоиться. Может быть, так проявляется социальная изоляция? Время от времени она писала ему SMS-сообщения, и он, как правило, отвечал на них, и все же… Может, он занимается чем-то еще и скрывает это от нее? На Библиотечной площади полно маргинальных типов. Не приучают ли его к наркотикам? По вечерам, ложась спать, она перечитывала список тревожных сигналов в поведении, и беспокойство ее росло. Наконец однажды, будучи не в силах сосредоточиться на работе, она сделала перерыв, перекусила и отправилась на Библиотечную площадь.

Район сильно изменился с тех пор, как Аннабель была здесь в последний раз. За ходом длительной гражданской войны вокруг реконструкции здания она следила по долгу службы, а когда новые корпуса только открылись, водила туда Бенни поесть пиццы. Теперь ее удивило, насколько безвкусной стала за это время площадь. Она была заполнена бездомными, которые дремали за столиками кафе возле своих колясок и продуктовых тележек или рылись в мусоре в поисках пустых банок и корок. У их ног расхаживали голуби, сражаясь с воробьями за обертки от маффинов и крошки круассанов. Среди декоративных арок пахло алкоголем, марихуаной и мочой.

Внутри старое здание Библиотеки осталось почти таким же, каким его помнила Аннабель. Осторожно и медленно она поднималась по этажам. На случай, если Бенни все же заметит ее, у нее была заготовлена история, что в библиотеку она зашла по работе, что было, конечно, неправдой. Мониторинг СМИ не требовал работы с реальными книгами, но Бенни этого не знал. Аннабель долго ходила между стеллажей, заглядывая в уголки, где читали или дремали посетители, пока не добралась до самого верха, где по ту сторону довольно опасного пешеходного моста она заметила укромный уголок. Ступив на этот узенький мостик, она остановилась, усомнившись, выдержит ли он ее, а затем осторожно пошла вперед. Дойдя до середины, она снова остановилась и, крепко вцепившись в перила, посмотрела вниз. Да, высота здесь была головокружительной, но сердце забилось сильнее, и ноги подкосились не от высоты, а от воспоминаний, нахлынувших вместе с потоком воздуха, пропитанного знакомым запахом. Через вентиляционную шахту сюда из подвального помещения бывшей переплетной мастерской поднимался пьянящий запах затхлой бумаги, машинного масла и переплетного клея. Аннабель закрыла глаза и с наслаждением вдохнула.

Старую Переплетную мастерскую она помнила со времен своей стажировки. В комнате, похожей на пещеру, стояли старинные машины: итальянский промышленный настольный резак и черные швейные машинки «Зингер», катушки и бобины которых вызывали у Аннабель любопытство и восхищение. Она специально искала на стеллажах поврежденные книги, чтобы отнести их в подвал и понаблюдать, как переплетчики укрепляют им корешки и одевают их в прочные чехлы. Переплетчиков было двое – старый и молодой; они частенько в шутку флиртовали с ней. Старый переплетчик называл ее Флоренс Найтингейл[38] Публичной библиотеки, чем она гордилась, и мы, книги, конечно, любили ее за это. Старик уже собирался на пенсию, а вот интересно, куда делся молодой? Куда идут работать переплетчики после сокращения? Вопрос был не праздным, потому что в ходе расширения библиотеки Совет проголосовал за закрытие старой Переплетной и преобразование помещения в нечто под названием «Техническое Обеспечение, Ремонтная Часть и Комплекс Информационных Систем», или ТОРЧКИС, как стали называть его и сторонники, и противники реформ.

Аннабель следила за спором вокруг этого ТОРЧКИСа, который освещался во всех местных газетах, поскольку библиотекари и читатели выступали против закрытия Переплетной. Это последняя общественная переплетная мастерская в Северной Америке, говорили они, она имеет историческое и культурное значение, и ее следует сохранить. Они писали письма протеста, и профсоюз библиотечных работников пригрозил забастовкой в защиту переплетчиков, которым грозило сокращение, но Совет остался непреклонным. Времена меняются. Помещения нужно использовать рационально. Журналы переходят в Интернет. Переплетать периодические издания больше не нужно, достаточно цифровых архивов. Старые книги лучше списывать, чем восстанавливать. В общем Переплетная мастерская устарела, стала анахронизмом, сентиментальным артефактом ушедшей эпохи. В конце концов, к ужасу Аннабель, Совет одержал верх: хотя ТОРЧКИС еще не начал работу, последняя общественная Переплетная мастерская была закрыта.

Теперь, стоя на страшноватом пешеходном мосту, на уровне девятого этажа, и вдыхая старые запахи, Аннабель чувствовала, что у нее кружится голова. Может быть, от клея? Интересно, куда дели резак и старые «Зингеры»? Скорее всего, продали или сдали в металлолом. Из подвала по трубам поднималась волна печали. Она посмотрела вниз, в зияющую вентиляционную шахту, и увидела, как та темнеет и наполняется звездами… Колени ее подогнулись. Вцепившись в перила, она закрыла глаза, а затем почувствовала, как кто-то коснулся ее локтя.

– С вами все в порядке?

Она открыла глаза. Рядом стояла женщина средних лет, с азиатской внешностью. Она вглядывалась в лицо Аннабель сквозь тяжелые очки в черной оправе. Аннабель выпрямилась и кивнула.

– Да, все хорошо, – сказала она. – Спасибо. Просто немного голова закружилась.

Женщина ничего не сказала, продолжая внимательно смотреть на нее, и Аннабель нервно рассмеялась.

– Это, наверное, из-за высоты. Я немного боюсь высоты.

– Конечно, – сказала женщина. – Многие люди боятся высоты. И многие устают от жизни.

– Да, – ответила Аннабель и, с опозданием поняв намек, быстро добавила. – А, нет. Это не то…

– Это хорошо, – сказала женщина, посмотрела вниз на крышу полуподвального этажа и покачала головой. – Невольно задаешься вопросом: чем руководствовался архитектор, проектируя такую опасную стартовую площадку в Публичной библиотеке?

– Да, проект вызвал большие споры, – сказала Аннабель. – Но вы, наверное, в курсе. Вы же библиотекарь?

– Нет. Просто читательница. Я сидела вон там, в кабинке, и увидела вас. Вам уже лучше?

Она указала на ряд кабинок по ту сторону моста; взглянув туда, Аннабель сразу увидела в одной из них знакомый рюкзак, висевший на спинке стула, и мальчика, который спал, положив голову на стол. Его лица не было видно за стопкой книг, но она знала, что это Бенни. Она облегченно вздохнула.

– Теперь гораздо лучше, – ответила она, а потом не удержалась и добавила с оттенком гордости: – Это мой сын.

Женщина кивнула.

– Он приходит сюда каждый день. По-моему, хороший мальчик. Тихий.

– Так и есть, – сказала Аннабель.

– Он любит книги, – сказала женщина.

– Это у него от меня.

– Хорошо, – повторила женщина. Она повернулась было обратно к кабинкам, но задержалась, словно ждала чего-то от Аннабель. Когда та тоже молча подалась в другую сторону, женщина спросила:

– Вы не подойдете к нему?

Аннабель отрицательно покачала головой.

– Я не хочу его будить.

Они еще немного помолчали. Женщина продолжала внимательно смотреть на Аннабель сквозь свои очки в черной оправе, словно ожидая продолжения, поэтому Аннабель сказала:

– Не говорите ему, пожалуйста, что я здесь была. Он подумает, что я за ним слежу, и ему это не понравится. – Женщина все так же молчала, и Аннабель добавила: – Мальчишки. Вы же понимаете…

– Подростки, – кивнула женщина.

– Да, именно! – подхватила Аннабель. – В сентябре он пойдет в девятый класс.

– Хорошо, – сказала женщина. – Удачи ему.

Аннабель хотелось поговорить еще, она шагнула ближе и понизила голос:

– Вообще-то, я немного беспокоюсь за него. Эта новая школа… а у него и без того были эмоциональные проблемы… – Тут она спохватилась, что разоткровенничалась с незнакомым человеком, и закончила со вздохом: – Это долгая история.

Женщина снова кивнула.

– Я присмотрю за ним, – сказала она, и Аннабель почему-то стало легче.

18

Учиться Бенни предстояло в новой школе, но как довольно скоро выяснилось, недостаточно новой. К концу первого учебного дня его бывшие одноклассники поняли, что история Бенни стоит того, чтобы ее рассказать. История была ценная, с валютой и социальным капиталом, а ценность любой валюты и капитала зависит от обменных курсов, то есть их нужно пускать в оборот. Что они и сделали. Они рассказывали и пересказывали историю Бенни, опуская его все ниже по ступенькам зарождающейся иерархической лестницы, сами закрепляясь все выше, пока к обеду все в его новом классе не узнали, что он втыкал себе ножницы в ногу и лежал в психлечебнице. Бенни, впрочем, не отрицал и не пытался это скрыть.

В обед его вызвали в кабинет директора побеседовать с медсестрой и школьным психологом о его курсе лечения, туда же пришла Аннабель в своем просторном топе-тунике и брюках-стрейч, с огромной сумочкой в руках. Она приехала раньше времени, и кое-кто из учеников видел, как она сидит в приемной. Волна слухов о ней и Кенджи распространялась через поток ехидных СМС и тайных чатов, и к концу первой недели все, даже самые недогадливые, поняли, что Бенни и его семья должны стать изгоями, неприкасаемыми, теми странными Другими, на фоне которых они смогут установить свою коллективную нормальность. Когда он проходил по коридору, они начинали кудахтать, как цыплята, и доставали свои телефоны, чтобы пообзывать его, так что за ним тянулось почти зримое, хоть и безмолвное облако текстовых сообщений: Чудик, Псих, Чокнутый, Карлик, Япончик, Дебил, Урод. Знакомо, правда? Вы, наверное, видели развитие жестокости такого рода, или даже участвовали в этом, или просто были тихим соучастником и наблюдали со стороны, как распространяется подобная нетерпимость, а, может быть, и сами становились мишенью. В общем, вы знаете, как это бывает…

Бенни

Уф, да ладно тебе… Можно как-нибудь пропустить все это, а? Конечно, все это знают, а мне неприятно об этом слушать. Просто неудобно. Я понимаю, ты пытаешься представить дело так, типа большие злые хулиганы-одноклассники дразнят бедного маленького сумасшедшего Бенни Оу из-за говенной ситуации в семье, и это с твоей стороны очень благородно и по-книжному, только правда состоит в том, что дело было не в этом. Да, все так и было, но это не главное, потому что я тоже сделал свой выбор. С первого дня в школе я решил не скрывать, кто я и что со мной произошло; и когда некоторые дети спрашивали, правда ли, что мой отец был наркоманом, я говорил: нет, он был джазовым кларнетистом. А когда они спрашивали про голоса, я отвечал, что это типа круто; и с тем, что лежал в психушке, я примирился и не пытался это скрыть. На самом деле, в первый день с утра у меня все шло не так уж плохо, пока меня не вызвали в кабинет директора и в школе не появилась моя мама. Когда я увидел, как она сидит там, в приемной, в старых грязных кроссовках, брюках-стрейч и огромной рубашке с грязным пятном спереди, которое она, наверное, даже не видела из-за своих сисек, вот тут я сбился. Они все на нее пялились – директриса Слейтер, медсестра и школьный психолог, все дети в коридоре – впервые в жизни я увидел ее их глазами, и мне захотелось убить их за то, как они смотрели. Клянусь, я хотел разбить им морды. Вы уж извините, но это моя мать. Они не должны были так пялиться. Они должны были отнестись к ней с большим уважением.

Так что мне ничуть не легче видеть, как ты во время рассказа подчищаешь историю и выставляешь меня жертвой, бедным маленьким сумасшедшим мальчиком. Я-то знаю, как было на самом деле. Я помню, какие чувства испытывал в тот момент по отношению к своей матери. Почему ты об этом не говоришь? Ведь главное – то, что мне было стыдно за мать. Я ненавидел ее. Я хотел, чтобы она исчезла – а, черт, говорить так говорить – я хотел, чтобы она умерла. Ну почему у меня именно отец погиб? Вот о чем я думал. По крайней мере, папка у меня был клевый. Он был музыкант, у нас были всякие общие интересы, джаз, там, космос, и мы часто делали что-нибудь вместе, например, завтракали и смотрели на YouTube старые телешоу о межпланетных путешествиях, и когда он встречал меня после школы, я гордился им. Я любил своего отца. Я безумно любил его, а он взял и умер. И вот теперь припирается эта моя мать, сидит в приемной директора, где все ее видят, а выглядит она как конченая неудачница, и у меня в голове все время звучит голос: «Ну почему не ты угодила под машину?» И ведь это говорил не какой-нибудь посторонний голос. Это был мой голос. Это был я сам.

Ну, вот видишь? Кому это надо – читать о мальчике, который думает о своей матери такую дрянь… а об отце я не хочу сейчас думать, так что, пожалуйста, давай просто пропустим эту часть и перейдем к чему-нибудь другому.

Давай вернемся в Библиотеку. Расскажи им про Алеф. Это гораздо интереснее.

Книга

Ладно, но просто чтобы ты знал, Бенни: люди все-таки хотят читать о мальчиках, которые думают всякую дрянь о своих матерях. На эту тему было написано много важных книг, и многие читатели их прочли. Но если тебе так неприятно, давай пропустим этот момент и двинемся дальше.

19

К концу первой недели Бенни пришел к выводу, что школа вредит его психическому здоровью. Ему нужно было перестать туда ходить, но тогда возникала проблема: что делать вместо этого? Ребята, прогуливавшие занятия, обычно тусовались в торговых центрах в центре города или дома, если родители уходили на работу, но Аннабель работала на дому, а о торговых центрах не могло быть и речи. Торговые центры были для Бенни пыткой. Это были эхо-камеры отраженного звука, наполненные криками и причитаниями некупленных вещей, которые расстраивали и подавляли его.

Вместо этого он решил снова пойти в Библиотеку и ждать появления Алисы или Атэны, чтобы объяснить ей, почему он туда пришел, а во время ожидания он будет самостоятельно изучать все, чему могут научить книги. Это казалось идеальным решением – книг там было много, и все мы, конечно, были только рады, – но он понимал, что исполнение потребует осторожности.

Он никогда не слышал, чтобы прогульщики прятались в Библиотеке, но это не значило, что его не поймают. Тогда он придумал план, состоявший из двух частей.

Часть первая – взлом аккаунта маминой электронной почты. Дождавшись, пока Аннабель ляжет спать, Бенни сел за ее компьютер. Он не знал, какой у нее администраторский пароль, поэтому набрал наугад «CheeriOhs», «CheeryOhs» – и со второй попытки получилось. Вкладка браузера уже была открыта на маминой электронной почте: AnnabelleOh@gmail.com. Просмотрев почтовый ящик, Бенни нашел сообщение из офиса директора школы, которое он переадресовал на созданный им заранее аккаунт AnnabelleO@gmail.com. Шаг был рискованный, но Бенни понадеялся, что администрация школы не заметит пропажу одной буквы. Наконец он установил фильтр, который перенаправлял все новые электронные письма со школьного IP-адреса на фейковую учетную запись и удалял их с аккаунта матери.

Вернувшись к себе в комнату, Бенни вошел со своего компьютера в фейковый аккаунт и нашел тред переписки со школой. Он скопировал адрес в шаблон нового письма, а затем вставил туда черновик подготовленного сообщения:

Уважаемая госпожа Слейтер,

Прошу извинить нас, но у моего сына Бенджамина, к сожалению, выявились остаточные проявления имевшихся проблем с психическим здоровьем, и врач порекомендовал ему полежать еще некоторое время в отделении детской психиатрии Детской больницы, поэтому он какое-то время не сможет посещать школьные занятия.

С уважением,

Аннабель Оу

Бенни перечитал написанное, немного подумал и добавил слово «серьезных» перед «проблем». Стало вроде бы лучше. У него даже промелькнула мысль, не лучше ли было бы просто инсценировать свою смерть, но потом он вспомнил похороны отца, все эти открытки и цветы… да, а еще тело. Распорядитель похорон говорил, что людям нужно увидеть останки. Без трупа это слишком рискованная затея, поэтому он остановился на варианте с сумасшедшим домом, который выглядел совершенно правдоподобно. Бенни нажал «Отправить», вышел из системы и лег спать.

Часть вторая – незаметно пробраться в Библиотеку. За лето он ознакомился с режимом работы Библиотеки, изучил привычки посетителей и персонала. Раннее утро было временем пожилых: стариков в поношенных куртках, которые нависали над газетными страницами, как терпеливые старые цапли, и седовласых дам в спортивных костюмах и солнцезащитных козырьках, присаживавшихся, как голуби, на краешек стула. Бенни заметил, как они читают: медленно, бережно переворачивая и осторожно разглаживая каждую страницу. Сдавая книгу, они аккуратно обеими руками вставляли ее в щель для возврата, словно книга была для них дорогим подарком от любимого человека.

За стариками появлялись бродяги, бездомные и прочие не вполне обычные посетители. Они брели сюда, когда закрывались ночлежки, устраивая себе временные пристанища где-нибудь в самых дальних углах, где спали или бормотали что-нибудь себе под нос. Следующими прибывали мамаши и няни, которые везли малышей в складных колясках по эскалаторам в Мультикультурный детский уголок; и уже к полудню появлялись «миллениалы» – эти приносили с собой чай латте и зарядные устройства для гаджетов и сразу же начинали искать розетки, к которым можно было бы подключиться. Так продолжалось до обеда, когда, наконец, все рассаживались, склонялись над своими книгами и ноутбуками, читали, отвечали на электронные письма или дремали до тех пор, пока в большие окна на западной стороне не протягивались длинные лучи солнца.

Вся эта информация, накопленная за лето, теперь должна было пригодиться Бенни. Самое трудное – пройти в Библиотеку, миновав охрану и справочный стол, где всегда сидел кто-нибудь из сотрудников. Библиотекари профессионально внимательны. Они приметливы и любознательны. Они все время задают какие-нибудь вопросы. Трюк, придуманный Бенни, заключался в том, чтобы появиться на входе вместе с бродягами и бездомными и незаметно пройти среди них. Оказавшись внутри, он легко затеряется в огромном здании Библиотеки.

В день своего первого прогула Бенни с утра тщательно подготовился. Он захватил продукты: сэндвич, снек и бутылочку, которую можно наполнять у питьевого фонтанчика, и зарядил сотовый, чтобы в течение дня отслеживать почту на поддельном аккаунте. Он позволил маме обнять себя, вышел из дома пораньше и сел на автобус в центр города. Высадившись на остановке у Библиотеки вместе с бездомными и психами, он медленно пошел за ними, подстраиваясь под их неспешную шаркающую поступь. «И все-таки это происходит, – подумал Бенни. – Я становлюсь одним из них». Когда они подошли к главному входу, он натянул капюшон толстовки, ссутулил плечи и засунул руки поглубже в карманы.

«Волынишь, да?»

Голос раздался откуда-то из-за спины, как и многие другие докучливые голоса. Он говорил по-английски, но с акцентом. Не с китайским. Сердце Бенни заколотилось. Он не настоящий, напомнил он себе, затем сделал глубокий вдох, как научил его тренер, и начал считать. «Вдох – два, три, четыре…»

– Эй, юный школьник! Я с тобой разговариваю!

Не обращая внимания на голос, Бенни выдохнул – пять, шесть, семь – и в этот момент почувствовал, как что-то твердое и острое уперлось ему сзади в ногу. Он резко обернулся. Это была металлическая подставка для ног у электрического инвалидного кресла. А в кресле сидел тот беспокойный старый бомжара с потрепанным черным кожаным кейсом и табличкой «Случайные проявления доброты», который все время с ним заговаривал. Но сегодня в автобусе Бенни его не видел. Дернув головой, старик снова пустил кресло вперед, на этот раз попав Бенни в голень.

– Ой! – Бенни отступил назад и нагнулся, потирая ногу. – Больно!

– Ах-х, прости. Плохие тормоза. – Старик поерзал на стуле, а затем наклонился вперед и протянул Бенни свою старческую руку. У него было красное лицо сатира, морщинистая кожа и водянистые голубые глаза. Схватив Бенни за руку, он притянул его к себе так близко, что их лбы почти соприкоснулись.

– План такой, – хрипло прошептал он с сильным славянским акцентом. – Ты идешь вторым, держись подальше сзади. Я войду первым и применю против часовых отвлекающую технику. Когда увидишь, что охрана отвлеклась, ты быстро и незаметно проходишь на объект.

Он ухмыльнулся. Одного переднего зуба у него не хватало, и щель поблескивала красным.

– Хороший план, да? Встречаемся в Парапсихологии на четвертом этаже, в ноль девятьсот. – Старик включил свое инвалидное кресло. Гора пластиковых пакетов с пустыми банками и бутылками, казалось, стала ещё больше с тех пор, как Бенни видел его в последний раз, и теперь клубилась вокруг старика, как грозовая туча. Из середины ее торчал вверх длинный шест с оранжевым предупреждающим флажком, как для гольфа или у копья. Бенни огляделся. Он так старался, чтобы на него никто не обращал внимания, и то, что случилось – это был полный провал, катастрофа, но если согласиться, подумал он, может, старик отвяжется. Он кивнул.

– Превосходно! Лови момент! – прошипел старик, брызгая слюной, потряс кулаком в воздухе, а потом развернул кресло и поехал вперед.

Инвалидное кресло пронеслось сквозь толпу и поднялось по пандусу, пакеты подпрыгивали, флажок развевался на конце шеста. Бенни смотрел на это, размышляя, не уйти ли ему прямо сейчас, но он не знал, куда еще пойти, а без толку стоять здесь не имело смысла, поэтому он медленно побрел следом, пропустив вперед женщину с сумкой на колесиках.

Дойдя до входа, он увидел пустое инвалидное кресло у стола для возврата книг. Дежурный библиотекарь, выйдя из-за стойки, собирал рассыпанные по полу банки и бутылки и складывал их в пластиковые пакеты. Бродяга стоял на колене здоровой ноги, держась за край стола. Другую ногу, протезную, он снял и, опираясь на нее, как на костыль, заглядывал в щель для возврата книг.

– Славой, ты же знаешь, что эта щель только для книг, – добродушно ворчал библиотекарь, пока Бенни проходил пост безопасности. – Что, нет бутылок, убедился?

– Да, да, конечно, мой дорогой Рональд, – отвечал старик, имя которого, как выяснилось, было Славой, – но меня, видишь ли, несколько заинтриговала сама идея щели. Мы не можем отрицать того факта, что щель – это вещь, однако это вещь, полностью определяемая отсутствием, отсутствием формы, негативным пространством, своей собственной пустотой. Мы знаем, чем она не является, но как мы можем узнать, чем она является? Как отличить щель от, скажем, трещины? Является ли трещина более тонкой, чем щель, и, следовательно, в ней меньше отсутствия? Если ей не хватает меньшего, то нужно ли ей большего? А если так, то как знать, для чего вообще эта щель – для книг или для бутылок?

Капюшон толстовки Бенни держал поднятым, а голову опущенной. Пройдя охрану, он бросил взгляд в сторону стола возврата. Бродяга Славой стоял к нему спиной. Он никак не мог видеть Бенни, но как раз в тот момент, когда тот проходил мимо, старик поднял свою протезную ногу над головой, словно отдавал честь. Как будто знал, что Бенни сейчас на него смотрит.

Бенни решил подниматься только пешком по лестницам, что было нетрудно. Как в старом, так и в новых корпусах Библиотеки было несколько лестниц и пожарных выходов. Бенни старался держаться подальше от лифтов и пандусов для инвалидных колясок, а заодно и от эскалаторов. Он не знал, где на Четвертом этаже находится Парапсихология, но решил, что если подняться прямо на Девятый, то старый бродяга его не найдет. Из-за архитектурного недоразумения его любимый уголок на девятом этаже на стыке старого исторического здания и нового постмодернистского крыла был недоступен для старика: пешеходный мост был слишком узок для инвалидной коляски, и Бенни знал, что там он будет в безопасности.

Утро только начиналось. Две кабинки были уже заняты, но та, в которой он летом обычно сидел, словно ждала его. Бенни уселся на свое место и для начала аккуратно разложил на столе блокнот и карандаши, а затем отправился на поиски книг, решив сегодня далеко не ходить. На девятом этаже располагалась История, и это было удачное расположение, потому что, как выяснилось, Бенни по душе книги по истории. Ему нравилось прошлое. Будущее тоже нравилось. Проблему составляло только настоящее. Бенни вернулся с охапкой книг об Австро-Венгерской империи, но едва раскрыв книгу «Средневековые щиты и вооружение», он услышал сигнал своего мобильного телефона.

«Опасность!» – произнес голос в его голове. Это был какой-то новый голос, металлический, как у робота; он, кажется, не относился ни к какой вещи конкретно, но, по крайней мере, говорил по-английски и вроде бы хотел помочь. Бенни достал телефон и проверил почту на фейковом аккаунте. В папке «Входящие» было одно сообщение. Из школы. Бенни открыл его и торопливо пробежал.

Дорогая миссис Оу!

Мы с сожалением узнали, что ваш сын, Бенджамин Оу, будет отсутствовать в школе по медицинским показаниям. Если отсутствие учащегося превышает три дня, по закону штата родитель должен представить справку от врача, подтверждающую медицинскую необходимость отсутствия ученика, а также включающую диагноз и вероятную дату его возвращения. Мы всей школой молимся за скорейшее выздоровление вашего ребенка.

«Опасность! Опасность!» Это снова был робот, запустивший внутреннюю систему предупреждения, которая взлетела с желтого уровня (повышенный) на красный (серьезный). Бенни выключил телефон и стал смотреть в стоявшую на столе большую книгу, открытую на глянцевой иллюстрации пластинчатых доспехов пятнадцатого века. Что делать? Глаза его бегали по странным названиям различных частей доспеха – гребень, шлем, горжет, наплечник, плакарт, набрюшник, тассет, налокотник, наруч, рукавица, набедренник, понож, сабатон – а губы шевелились, произнося незнакомые слова.

«Тревога! Тревога! Опасность! Опасность!» Подделать электронное письмо от матери – это одно, а как раздобыть справку от врача? Думай! Он снова включил телефон и набрал в поисковике слова «письмо объяснение пропуск уроков врач».

Вышел длинный список ссылок, и Бенни еще раз сделал глубокий вдох и выдох. Уровень тревоги снова упал до «желтого». Все нормально. Ему понадобятся компьютер и принтер. И, может быть, сканер. В Библиотеке было две общедоступных компьютерных центра. Тот, что побольше, находился на первом этаже у главного входа, но он слишком хорошо просматривался, и там было людно. Второй был на Четвертом этаже.

Деваться некуда. Если не ответить на письмо сегодня, из школы позвонят матери. Нужно было немедленно что-то делать. Бенни оставил книги, сэндвич и бутылку содовой на столе, сказав им: «Я скоро вернусь. Не пускайте сюда никого», – а затем в очередной раз прошел по мостику к лестнице, остановившись на миг на середине, чтобы посмотреть вниз.

20

У Аннабель звонил телефон. Она слышала сигнал, эту мелодию «У моря», которую выбрала когда-то, потому что она напоминала ей веселый саундтрек органа Хаммонда к семейному пляжному отдыху 1950-х годов, о котором она мечтала в детстве: розовая сахарная вата и голубые леденцы, колесо обозрения и автодром, и большие плюшевые мишки, которые мог папа выиграть для тебя, набросив кольцо на горлышко бутылки. У нее в детстве никогда не было таких семейных каникул. Поездка в Диснейленд с Кенджи и Бенни очень напоминала сбывшуюся детскую мечту, и Аннабель надеялась съездить еще раз, но увы… а телефон снова и снова наигрывал «У моря», очевидно, просто издеваясь над ней.

Бенни всегда писал смс, так что это точно не он. Может быть, школа? И где он, этот чертов телефон? Сигнал прекратился. Кто бы это ни был, он мог оставить сообщение. Во всяком случае, можно не сомневаться: это не начальник. Когда Чарли нужно было связаться с ней, он пользовался внутренним программным интерфейсом агентства, и это действовало Аннабель на нервы. Она терпеть не могла то, как он появлялся в углу экрана. Ей начинало казаться, что он всегда там сидит, прячась за тонким слоем жидких кристаллов.

Был уже почти час дня, пора было обедать. Прошли те времена, когда она могла уйти в полдень и сесть на автобус, чтобы забрать Бенни из школы, а по дороге заехать в «Майклс». Во-первых, Бенни ей это запретил. Матери старшеклассников не должны встречать детей после школы, чтобы отвезти домой на автобусе. Старшеклассникам вообще не нужны матери, и точка. Кроме того, у нее все никак не заканчивался испытательный срок, и вдобавок к новостным лентам Чарли поручил ей мониторить социальные сети. У Аннабель совсем не оставалось времени на рукоделие.

Встав со стула и распрямившись, она услышала, как щелкнул коленный сустав, и боль пронзила бедро. Сидячий образ жизни вреден для здоровья. Ей полагалось каждые двадцать минут вставать, потягиваться и ходить, но она постоянно забывала об этом, да и побаивалась за сердце. Кроме того, она боялась высокого кровяного давления, рака молочной железы, повышенного уровня холестерина, диабета и тромбоза глубоких вен. Она боялась преждевременной смерти. Когда Аннабель встала, ее телефон упал на пол. Оказывается, она на нем сидела. Ну, как обычно. Она подняла трубку и посмотрела, кто звонил, но номер был незнакомый. Реклама какая-нибудь. Сообщение на автоответчике было на китайском языке.

На кухне она нашла открытый пакет с кукурузными чипсами и недоеденную банку сальсы. Она отнесла их к себе в спальню и легла на кровать, чтобы дать отдохнуть спине. Кровать была старая, а матрас продавленный. Аннабель читала в Интернете, что матрас нужно менять каждые восемь-десять лет или после тридцати тысяч часов сна. Но это был матрас, на котором она спала с Кенджи и где они занимались любовью и зачали Бенни, и мысль о том, чтобы вынести эту вещь на мусорку и оставить там мокнуть под дождем, казалась ей невыносимой.

Она посмотрела на часы на прикроватном столике. Наверное, в школе сейчас тоже обед. Интересно, как там дела у Бенни. С каким удовольствием Аннабель покупала ему школьные принадлежности! Она достала свой телефон и напечатала: «Хорошо пообедал?» Она подождала, но Бенни не отвечал. «Как тебе новый контейнер для еды?» Может быть, обед уже закончился. «Надеюсь, у тебя все хорошо?» Сын по-прежнему не отвечал. «Люблю тебя!» – написала Аннабель и уставилась в потолок.

Чипсы и сальса – это ерунда. Что ей действительно нужно, так это салат. Хороший такой большой салат с помидорами, морковкой, авокадо и другими полезными продуктами. Неплохо бы поехать на автобусе в магазин натуральных продуктов и купить салат в салат-баре, но для этого нужно на целый час отлучиться с работы, и Чарли тут же заметит это, а кроме того, продукты там до смешного дорогие. Да и перед людьми, которые там закупаются, Аннабель каждый раз испытывала некую неловкость. Или так: чувствовала стыд за свой не вполне здоровый образ жизни. Да ладно, Аннабель, скажи прямо и честно: ты жирная. И ты чувствуешь себя перед ними жирухой. Ну и прекрасно, подумала она, села и опустошила в себя пакет с чипсами, потряхивая его, чтобы не осталось ни крошки. Ну и фиг с ними. Она стала спускаться вниз по лестнице. Не нужен мне ваш салат-бар. Можно купить отличный листовой салат со скидкой в дешевом нездоровом супермаркете и готовить себе салат самой. Прямо сегодня после работы можно пойти. Да, но нужна будет сушилка для салата. Где-то в доме был такая, но давно уже не попадалась. Что ж, всегда можно купить еще одну через Интернет.

Пустая банка из-под сальсы не помещалась в переполненном бачке для перерабатываемого мусора, и Аннабель оставила ее в раковине. Пакет из-под чипсов она смогла запихнуть в переполненное ведро для обычного мусора. Вернувшись в свой «центр управления полетами», она устроилась в эргономичном кресле и уже развернулась лицом к мониторам, но тут ее внимание привлек какой-то предмет на столе. Это оказалась «Чистая магия», лукаво выглядывавшая из-под груды вырезок.

Как странно! Как эта книжка туда попала? В последний раз Аннабель видела ее в постели, когда уснула за чтением. Это было несколько месяцев назад, до Инцидента с Ножницами, когда тревога за Бенни заслонила от Аннабель все остальное. Книга, видимо, была завалена другими вещами – но теперь она каким-то волшебным образом оказалась здесь, чтобы напомнить Аннабель о ее благих намерениях. Аннабель встала и вернулась на кухню.

Так, понедельник – это день обычного мусора или перерабатываемого? Городские власти все время меняют расписание мусоровозов. Раньше за этим следил Бенни, но в последнее время перестал. Наверное, отчаялся. Миссис Вонг тоже иногда напоминала ей про мусор, но недавно старушка упала с крыльца своего дома, сломала бедро и попала в больницу, и теперь по дому бродит ее негодный сын. С годами угрюмый и тощий подросток превратился в угрюмого и тощего парня; он ездил на шикарной машине, носил дизайнерские спортивные костюмы и черные очки и уговаривал мать продать дом. Аннабель слышала через стену, как миссис Вонг кричит на сына по-китайски, а Негодный отвечает ей по-английски, что она идиотка, сидит на золотой жиле и не наживается, и напрасно не верит, что сын о ней позаботится. Аннабель совсем недавно подписала с хозяйкой новый договор аренды, но все эти события вызывали беспокойство.

На тротуаре перед домами стояло несколько мусорных баков, но все они были пусты. Машина уже проехала. Расстроившись, Аннабель понесла мешки обратно во двор, а потом услышала голос Негодного.

– Йоу, Миз-Оу… – Голос у него был высокий и неприятный, не менявшийся с подросткового возраста, а еще Негодный всегда произносил ее имя в одно слово, что тоже было неприятно. Он с важным видом подошел к заборчику, разделявшему их маленькие задние дворы, и облокотился на него, прикрыв одной рукой вишневое родимое пятно на щеке.

– Йоу, Миз-Оу, вы будете здесь позже? У меня для вас письмо от мамы.

– О, замечательно. Как она себя чувствует?

– Нормально. – Негодный пожал плечами и посмотрел на мешки в руках Аннабель. – Она говорит, что вам надо навести здесь порядок. Это опасно для здоровья, в смысле, весь этот мусор, вороны эти, которых вы кормите. Вам надо избавиться от них. Мать из-за них бедро сломала: две вороны так смотрели на нее, что она упала с крыльца.

– Твоя мать так и сказала? – нахмурилась Аннабель.

Она ходила в больницу к миссис Вонг, чтобы отнести ей подписанный договор и чек за аренду, и старушка сказала, что споткнулась о сломанную ступеньку. «Мой негодный сын сказал, что все починит, но… – тут миссис Вонг покачала головой. – Как жаль, что твой Кенджи погиб». О воронах она ничего не говорила.

– Эти птицы – зло, – уклончиво ответил Негодный. – И вся эта еда, которую вы им даете, привлекает крыс и паразитов. Нам надо будет получить справку из Министерства здравоохранения о крысах и паразитах. Вы знаете, сколько стоит получить справку Министерства здравоохранения о крысах и паразитах?

Аннабель не знала, но она не видела в доме никаких крыс и паразитов.

– Вы должны вычистить весь этот хлам и перестать кормить этих ворон!

Оттолкнувшись от забора, он пошел обратно в свою часть дома, а Аннабель осталась стоять во дворе с мешками мусора в руках. Она подумала, не подбросить ли их в мусорный контейнер Благотворительного магазина в переулке, но это было незаконно. Ну что ж, подумала она, оставляя сумки у лестницы, нет смысла ругать себя из-за этого. Попробую еще раз, попытаюсь в четверг. Это все, что тебе нужно сделать, мягко сказала она себе. Просто попробуй попытаться.

Вернувшись в дом, она нашла в холодильнике бутылку тыквенной приправы, купленную на распродаже после Хэллоуина. Аннабель отвинтила крышку и попробовала: приправа была прохладной, сладкой и густой – в общем, вполне съедобно. Она хотела выбросить крышку от бутылочки в мусорное ведро, но в нем теперь не было пакета для мусора, и тогда она вспомнила, что пакеты у нее закончились. Аннабель положила крышку на стопку почты на кухонном столе, чтобы та потом попалась ей на глаза. Нужно обязательно сходить после работы в супермаркет. Мешки для мусора и листовой салат.

Она отнесла бутылочку к себе в «ЦУП», вошла на рабочий сайт и просмотрела каналы. Так, подумала она, открывая поисковую систему, на чем я остановилась? Ах, да. Сушилки для салата.

21

Компьютерные терминалы общего пользования располагались в центре четвертого этажа и были разбросаны среди стеллажей. Стол библиотекаря стоял в сторонке, под вывеской «Общественные науки». В этой части Библиотеки Бенни редко бывал, поэтому надеялся, что библиотекари не будут обращаться к нему с вопросами. Механический голос у него голове продолжал бормотать: «Тревога! Внимание!» Бенни осмотрелся: оранжевого флажка старого бродяги поблизости не было видно. Голос умолк.

Опустив голову, он пошел по периметру в поисках свободного терминала. Пройдя отделы религии, философии и психологии, он посмотрел вверх: «Парапсихология и оккультизм».

«Тревога! Тревога, Уилл Робинсон!»

Наконец-то Бенни узнал этот металлический голос. Это был робот из старого телесериала «Затерянные в космосе», который они с отцом часто смотрели. Что он здесь делает? Бенни спрятался за стеллажом.

«Тревога! Опасность! Приближается инопланетный космический корабль!»

Он выглянул наружу, ожидая, что из-за угла вот-вот покажется электрическое инвалидное кресло, но все было тихо. Он посмотрел на книги на полке. Бенни не знал, что такое парапсихология, но к любой психологии, даже обычной, относился с опаской. Затаившись, он подождал, пока затихнет голос робота, затем нашел свободный терминал и вошел в систему с помощью своего читательского билета. Набрав слова «врач справка пропуск занятий в школе», он запустил поисковик.

Лучшие Поддельные Справки от Врачей, 19+ Документов —

Вы можете заполнить и распечатать их сами, бесплатно!

Образцы Поддельных шаблонов врачебных справок для освобождения от работы или учебы! Гарантия качества!

Всего нашлось 237 000 ссылок на веб-сайты. Бенни нажал на первую и прочел:

«Справка от врача – самое важное доказательство того, что вы отсутствовали в школе по уважительной причине: ходили в больницу. Предлагаемая удобная заполняемая справка в формате pdf может подтвердить этот факт, даже если его не было! Так что вы, конечно, можете воспользоваться ею для оправдания своих прогулов».

На сайте предлагались образцы справок от самых разных врачей: онкологов, урологов, дерматологов, психологов – одни бесплатно, другие комплектом для оптовой покупки. Оформление тоже имело значение. Бенни нашел форму с изображением плюшевого мишки, держащего воздушный шарик со смайликом – рисунок напомнил ему обстановку в кабинете доктора Мелани. Он ввел ее имя и адрес, но поколебался, прежде чем ввести номер телефона. Веб-сайт предлагал услугу проверки телефона с исходящим сообщением, которое звучало так же, как автоответчик врача, но это стоило восемнадцать долларов, поэтому Бенни вписал в шаблон вымышленный номер телефона.

В строке «Имя пациента» он набрал «Бенджамин Оу».

В раздел «Диагноз» он вписал слово «продромальный», затем «шизоафективный»[39], он узнал эти слова от доктора Мелани. Он запомнил «продромальный», потому что ему нравилось его звучание; оно напоминало ему о дронах, дромондах, дромеозаврах и дромадерах, но он ненавидел «шизоафективный» – ужасное слово, с гроздьями неровных букв, похожих на кинжалы и силки, которые только и ждут, чтобы вонзиться в тебя и заманить в ловушку. С такими словами, как «шизоафективный», нужно быть осторожней. В раздел для заметок он скопировал свой текст: «Бенджамин Оу находится в отделении детской психиатрии Детской больницы под моим наблюдением. О времени, когда он сможет продолжать занятия в школе, мы сообщим дополнительно».

Он распечатал письмо на принтере-автомате – пригодились монеты, которую дала ему мать на газировку. Бенни помнил, как выглядела девчачья подпись доктора Мелани на рецепте, и, попрактиковавшись на клочке бумаги, подписал письмо, сделал скан и прикрепил к ответу на письмо директора. Он уже собирался отправить его, но случайно посмотрел на часы. Вся операция по подделке справки заняла меньше двух часов, а доктор Мелани так быстро никогда не отвечала. Все педиатры такие. Мама говорила, что они любят заставлять людей ждать, чтобы показать, насколько они занятые и важные люди. Бенни сохранил черновик электронного письма и вышел из системы. Он подождет. Он будет терпеливым больным. Или больным терпеливым? Он потряс головой: ему не нравилось, когда слова так себя вели. Они словно издевались над ним. Бенни встал и выглянул из-за монитора компьютера. Горизонт чист. Пора набирать высоту.

Вернувшись на Девятый этаж, Бенни немного расслабился. В его укромном уголке все было на своих местах. Машинистка сидела в своей кабинке в окружении книг и печатала. Она подняла глаза и кивнула, встретившись с ним взглядом. Негромкий синкопированный стук пальцев по клавишам напоминал шум дождя. Студент по обмену с Ближнего Востока все еще спал и тихо похрапывал, положив голову на раскрытый учебник астрономии. Прямая веб-трансляция звездного скопления из чилийской обсерватории на экране его ноутбука перезагружалась каждые несколько секунд, в такт его выдохам, и казалось, что его дыхание управляет частотой обновления звезд. На столе рядом с ним лежали недоеденный сэндвич с фалафелем и калькулятор.

Тут Бенни почувствовал, что проголодался. Он достал свои запасы и разложил по кабинке принесенные раньше книги по истории. Уровень его тревожности опустился до «синего», но вновь поднялся до «желтого», когда раздался сигнал телефона. Пришло сообщение от матери. Потом еще одно. Потом третье. Зеленые пузырьки слов, накапливаясь на экране, звучали все громче. Бенни отключил звук и откусил кусок бутерброда, а затем наугад открыл «Средневековые щиты и оружие» и стал читать о требушетах и петардах. Описания боевых машин успокоили его, и голоса в голове утихли. Да и бутерброд был вкусным. «Да, – написал он матери. – Обедаю».

Последующие три четверти часа он читал и оторвался лишь, закончив главу. Все звучавшие ранее голоса, даже негромкие, умолкли, и вместо этого он был окружен мягким акустическим одеялом – тишиной, в которую вплетался тихий храп иностранного студента и еще что-то, некое отсутствие звука, тонкая нить молчания. Чего недостает? Бенни, вытянув шею, выглянул из-за перегородки и понял, какого звука не хватает. Машинистка исчезла.

Все выглядело так, будто она только что отошла от своего стола, возможно, в туалет или взять ещё книг. Ноутбук и рюкзак ее тоже исчезли, но скорее всего, она просто захватила их с собой: недавно в Библиотеке произошло несколько краж, и посетителей предупреждали, чтобы они не оставляли ценные вещи без присмотра. Но ее свитер еще висел на спинке стула, показывая, что место занято, а на столе лежали стопки книг. Бенни, наклонив голову вбок, попытался прочитать названия на корешках. Одна – «Сказки братьев Гримм», вторая называлась «Сад Расходящихся Тропок», а третья – «Произведение искусства в эпоху механического воспроизведения». Было еще несколько книг, названия которых он не смог разобрать.

Бенни встал. Вокруг никого не было. Он осторожно подошел к соседней кабинке и взял «Сказки братьев Гримм». У них дома была книжка с таким названием, но та была тонкой, и обложка у нее была яркой и жизнерадостной, на картинке принцесса робко убегала через заросли розовых роз от злой ведьмы. А здесь был толстый том в кожаном переплете с темно-красной обложкой цвета засохшей крови. Тиснение на коже изображало угрюмую рощу: корни и ветви деревьев напоминали переплетенные под кожей вены. Наверху между страницами торчала бумажка. Бенни раскрыл книгу в этом месте – на сказке о Гензеле и Гретель – и закладка выпала на пол. Он поднял бумажку и прочитал на ней:

Гензель и Гретель живы и здоровы

и живут сейчас в Берлине.

Это было написано аккуратными печатными буквами, похожими на шрифт старой пишущей машинки. Быстро сложив листик, Бенни сунул его в карман, положил книгу обратно в стопку и вернулся в свою кабинку. Он взял свою тетрадь для сочинений и сравнил новый листочек с теми, что были там наклеены. Почерк был точно такой же. На обороте Бенни увидел длинную цепочку цифр: «791.43/0233/092» – в которой он сразу же узнал библиотечный номер, адрес книги в Библиотеке. Бенни с опаской относился к длинным рядам цифр. Он знал, как они легко выходят из-под контроля и начинают шуметь, но он все же встал и пошел по указанному адресу.

Библиотечный номер привел его на Седьмой этаж, в отдел спорта, игр и развлечений, в котором он никогда раньше не был. Число 791.43/0233/092 указывало на раздел кинематографа, и вскоре Бенни нашел там книгу с этим номером.

ПОНИМАНИЕ

РАЙНЕРА ВЕРНЕРА

ФАССБИНДЕРА:

ФИЛЬМ КАК ЧАСТНОЕ

И ПУБЛИЧНОЕ ИСКУССТВО[40]

Он внимательно рассмотрел обложку. Если обложка книги – это ее лицо, то у этого тома было суровое лицо художника. Под заголовком с черно-белой фотографии озорно смотрел на читателя поверх черных очков в толстой оправе мужчина средних лет с пухлыми щеками и жидкой бородой. Глаза его сияли безумным блеском, и этим он напомнил Бенни старого бродягу Славоя. Хитрые глаза, припухшие, как у Кенджи по утрам, после того как он поздно приходил вечером. Реденькая жесткая борода тоже была немного похожа на бороду Кенджи. Бенни сел на пол, открыл книгу, перевернул ее и потряс. Книга пошелестела страницами, но оказалась пустой. Ничего, никаких бумажек. Он начал листать книгу в поисках новых подсказок, но вскоре увлекся иллюстрациями. Их было немного, всего лишь несколько старых фотографий немецких актеров. На одной из них была пышная девушка с волнистыми светлыми волосами, отчасти похожая на Аннабель, когда та была еще молодой и хорошенькой. Мужчина с обложки был с ней на некоторых фотографиях, но Бенни решил, что в целом он все-таки не похож на Кенджи. Этого человека звали Фассбиндер. Он был кинорежиссером. Но ни один из его фильмов не заинтересовал Бенни, и он быстро пролистал книгу до конца. Может быть, они интересны только немцам.

Уже закрывая книгу, он заметил, что на внутренней стороне задней обложки приклеен старомодный библиотечный карман, какими пользовались до появления штрих-кодов. В кармане торчала открытка, и Бенни ее вытащил. Такие открытки с изображениями великих произведений искусства продаются в музейных сувенирных ларьках, но на этой был какой-то схематичный рисунок непонятного существа, а открытка по краям испачкалась и потемнела. У существа была копна вьющихся волос и юбка, но, изучив длинное лицо и квадратную челюсть, Бенни решил, что это все-таки мужчина. Его широко расставленные миндалевидные глаза смотрели поверх правого плеча Бенни, в ту сторону, откуда часто доносились голоса. Бенни на всякий случай обернулся и посмотрел туда, но увидел лишь книги, спокойно стоящие на полках. Он снова посмотрел на открытку. Руки мужчины были раскинуты и подняты вверх, как будто кто-то направил на него пистолет. Губы его были открыты, и между ними виднелись длинные редкие зубы. На его одежде были какие-то непонятные узоры, а кудри на голове выглядели как разворачивающиеся бумажные свитки.

А ноги у него были босые, всего по три пальца на каждой.

А пальцы выглядели так, словно их отрезали по самые костяшки.

А широко расставленные руки на самом деле оказались крыльями.

Бенни перевернул открытку. «Ангелус Новус» – гласила подпись. Художник: Пауль Клее, 1920 год. Акварель, смешанная техника. Музей Израиля.

Все-таки это был не детский рисунок. Это было произведение искусства, но Бенни не стал читать, что про него дальше написано, потому что его внимание привлекла надпись на открытке, сделанная от руки теми же печатными буквами, похожими на шрифт пишущей машинки.

Вот так изображают Ангела Истории.

Его лицо обращено к прошлому.

Там, где мы видим цепочку событий,

он видит одну сплошную катастрофу,

которая продолжает нагромождать обломки

на обломки и швырять их к его ногам.

Ангел хочет остановиться, пробудить мертвых,

восстановить то, что было разрушено.

На правой стороне открытки, в том месте, где указывают имя и адрес получателя, текст продолжался:

Но из Рая дует ураган;

он так раздувает его крылья,

что Ангел больше не может их закрыть.

Ураган неудержимо гонит его в будущее,

к которому он повернут спиной,

а груда обломков перед его лицом

поднимается к небу.

Этот ураган мы и называем…

Здесь слова прекращались, предложение осталось незаконченным. Ну и как называется этот ураган? Бенни перевернул открытку и снова посмотрел на картинку. Совсем не похоже на ангела. Он сунул открытку в свою тетрадь для сочинений и поставил книгу про Фассбиндера на полку. «Ну, и что дальше?» – подумал он.

22

Найти подходящую сушилку для салата оказалось сложнее, чем думала Аннабель. Интернет-магазины предлагали самые разные изделия: из пластмассы и нержавейки, приводимые в действие ручками, шнурками и рычагами, наконец, было одно стильное швейцарское устройство с храповым рычагом. Сравнив цены и функциональность, почитав отзывы пользователей, Аннабель остановила свой выбор на той сушилке, которая показалась ей достаточно прочной и недорогой. Это был разумный выбор, но у нее осталось чувство какой-то смутной неудовлетворенности. Она посмотрела на часы. Уже пора было возвращаться к работе, но с другой стороны обеденный перерыв у нее сегодня был коротким, она толком не поела, потому что не имела возможности приготовить себе здоровой пищи (хотя теперь-то она у нее будет), и, задумавшись обо всем этом, она неожиданно для себя оказалась на сайте eBay. Только пять минут, подумала Аннабель. Всего пять минуточек.

Что заставляет человека хотеть так много? Откуда у вещей такая колдовская власть над ним и есть ли предел желанию большего?

Книги хорошо знакомы с подобными вопросами; они составляют генетический код древнейших человеческих историй, повествующих на наших страницах о ревнивых богах и их садах, говорящих змеях и соблазнительных сладких яблоках.

Взять, к примеру, это яблоко – предмет, существовавший отдельно от Евы, своей ужасной магией завлекший ее в себя – или себя в нее, что привело их обоих к утрате себя в этом слиянии. Но в чем заключалась волшебная сила очарования: в сладкой мякоти розово-красного плода или в раздвоенном языке змея, который так аппетитно о нем рассказал? И не было ли яблоко точно так же обмануто?

А сама эта история? Являются ли слова проводником, по которому распространяется наше желание, или они – не более чем задняя мысль, довесок, попытка вашего разума оправдать невербальный зуд, который его предвосхищает?

А взять проблемную тему «большего». Для большинства людей на протяжении всей истории даже не было такой опции: «больше». Их целью было «достаточно» – и этого им, по определению, было достаточно. Промышленная революция изменила положение дел, и к началу 1900-х годов американские фабрики выпускали больше товаров, чем когда бы то ни было, а рекламная индустрия, получившая незадолго до этого новые возможности, использовала свой двусмысленный язык, чтобы превратить граждан в потребителей. Но даже когда эта новая экономика переживала период расцвета, стоило появиться признакам замедления роста, как те же самые вопросы начали терзать умы американских промышленников.

Что заставляет человека хотеть так много и есть ли предел желанию большего? Иначе говоря, существует ли точка насыщения, при которой американскому потребителю станет «достаточно» – и рынок постигнет крах? Тогдашний министр торговли Герберт Гувер получил от президента Кулиджа поручение найти ответы на эти вопросы, и в 1929 году Президентский комитет по последним экономическим изменениям опубликовал радостное заключение:

Исследование убедительно доказало то, что долгое время считалось теоретически верным: потребности почти ненасытны; удовлетворение одного желания открывает дорогу другому. Вывод состоит в том, что в экономическом отношении перед нами открыто безграничное поле: существуют новые потребности, которые будут бесконечно уступать место более новым потребностям, как только они будут удовлетворены.

На eBay не было недостатка в снежных шарах. Там имелись шары самых разных цветов, тематик и ценового диапазона, и Аннабель была очарована их огромным разнообразием. Люди проявили такую изобретательность, сначала придумав снежные шары, а потом создав так много их разновидностей! У нее были и другие коллекции: старинные игрушки, книги, бутылки и открытки, каждая со своей историей. Она не собиралась начинать собирать еще и снежные шары, но ведь та маленькая черепашка, которую она купила в Благотворительном магазине, так ее утешала. Она стояла у подставки главного монитора, и всякий раз, когда Аннабель начинала уставать от новостей, она брала снежный шар, переворачивала его и смотрела, как кружатся и оседают радужные искорки. Внутри стеклянного шара не было никаких новостей и никогда ничего не менялось. Там мир оставался точно таким же, каким раньше, и ее это успокаивало. Конечно, жаль черепашонка, который оказался в ловушке и плавает в своем шаре в полном одиночестве. И грустно, что черепаха-мать, наблюдающая за происходящим со стороны, не может до него дотянуться. Но все-таки они видят друг друга через стекло – и каким-то непонятным образом из этой мысли родилась другая: возможно, этим двум черепашкам нужен друг.

Первое, что она купила на eBay, – музыкальный шар с изображением Ноева ковчега. На крыше ковчега внутри шара сидели пары медведей, оленей, жирафов и голубей, а снаружи, на основании, в пластмассовых волнах плескались дельфины, черепахи и рыбы. Музыка была из «Доктора Дулиттла», одного из любимых фильмов детства Аннабель. Когда Бенни был ещё маленьким, она купила видеокассету с этим фильмом на дворовой распродаже, и они смотрели ее, лежа на полу, и вместе пели «Поговори с животными». Бенни был уверен, что, когда вырастет, тоже сможет разговаривать с животными, и они долго обсуждали, какой язык ему следует выучить в первую очередь. Язык кенгуру или бегемотов? Орангутангов или блох? Лучше, пожалуй, начать с языка скунсов, сказал тогда Бенни, чтобы он можно бы вежливо поговорить со скунсом и попросить его уйти, если он появится в переулке. Аннабель вспомнила, с каким восторгом она слушала его рассуждения, и поэтому, увидев музыкальный ковчег на eBay, она сделала на него ставку.

С тех пор глобусы стали быстро размножаться. Был один с очаровательным шотландским терьером, потом винтажный с красивой балериной, зашнуровывающей туфельку, а ещё один исторический, посвященный настоящему затонувшему пиратскому кораблю «Уайда», с крошечными золотыми дублонами, которые плавали в воде. Аннабель сосредоточилась на сказочных мотивах, поставив перед собой задачу искать такие, которые были бы не слишком диснеевскими. У нее появилась одна Рапунцель и одна Белоснежка, и вот теперь она торговалась за чудесную парочку: Гензеля и Гретель. Ставка уже поднялась до 27,45 доллара. Дороговато, но братик и сестричка, которые держались за руки и смотрели на пряничный домик, были неотразимы, а если присмотреться повнимательнее, можно было даже увидеть ведьму, выглядывающую из сахарного окна. Она посмотрела на время. Было 3:52. Аукцион заканчивался через восемь минут, и ее ставка все еще была самой высокой.

3:53. Эти последние несколько минут – самые важные. На последних секундах ставку иногда перебивают аукционные «снайперы». Аннабель уже упустила так несколько вещей.

3:55. Пока что ее ставка – самая высокая. Она установила максимум в 35 долларов, но потихоньку начинала трусить. Может быть, маловато? Она набрала 40 долларов, и как только нажала «Enter», раздался звонок в дверь. Вот досада! Это, наверное, Негодный, принес письмо от миссис Вонг. Интересно, что ей нужно? Когда Кенджи был жив, старушка иногда приносила гостинцы – то длинную белую редьку дайкон с грядки, то пучок китайской листовой горчицы, то рыбью голову. Она работала на перерабатывающем заводе, разделывала рыбу и приносила домой головы, а Кенджи их готовил. Солил их и жарил на гриле или готовил суп из рыбных голов, отделяя глазные яблоки или мякоть со щек этими своими палочками для еды. Он говорил, что головы – это самое вкусное.

После смерти Кенджи миссис Вонг перестала приносить гостинцы. В дверь снова позвонили. Аннабель подняла свою ставку до 45 долларов, а потом подошла к окну и, перегнувшись через стопку газет, отодвинула занавеску. Негодный стоял на парадном крыльце с конвертом в руке.

– Эй, Миз-оу! – позвал он, колотя в дверь. – Откройте!

Она отпустила занавеску. Заметил ли он ее? Она услышала какой-то скребущий звук. Негодный пытался просунуть конверт под дверь, но они давно не пользовались парадной дверью: в фойе скопилось так много вещей, что ее было трудно открыть. Аннабель слышала, как он выругался, а затем позвонил в звонок в третий раз.

– Я знаю, что вы дома, Миз-оу! Я слышу ваше радио. Послушайте, я оставлю это письмо от мамы на крыльце. Прочитайте его. И почту из своего почтового ящика заберите. У вас там счета накапливаются. А то вам электричество отключат.

Стоя за закрытой занавеской, Аннабель слушала, как он спускается по ступенькам. Как много шума от такого маленького мужчины! Хотя насчет почтового ящика он прав. Иногда она оставляла там важную почту, чтобы хотя бы знать, где ее искать. Аннабель вернулась к компьютеру, набрала 50 долларов и откинулась на спинку стула, чувствуя облегчение. Теперь уж наверняка. Если ее максимум не перебьют, она выиграет.

3:59. Осталось меньше минуты. Аннабель начала обратный отсчет. Когда оставалось всего двадцать секунд, ставка подскочила до 32,45 долларов. А потом еще подскочила, и ещё! Не один, а два «снайпера» торговались за ее Гензеля и Гретель! Затаив дыхание и скрестив пальцы, она считала – пять, четыре, три, два…

«Поздравляем, Вы выиграли!» – появилось на экране сообщение, а рядом – выигрышная ставка: 49,45 долларов. Аннабель торжествующе откинулась на спинку стула.

Как приятно побеждать!

23

Бенни вернулся в свою кабинку со стопкой книг о Пауле Клее, который, оказалось, был знаменитым немецким художником с густой бородой и усами, как и у известного немецкого режиссера. Положив принесенные книги на «Средневековые щиты и оружие», он начал их просматривать. Картины художника были странными, красочными и какими-то музыкальными, как показалось Бенни. Вам бы тоже так показалось, если бы картина вдруг начала петь песню. Поэтому вскоре он обнаружил, что одновременно смотрит на картины и слушает их. Там были изображения кошек, птиц, рыб и воздушных шаров – а может быть, лун, трудно сказать. Случайные, в общем, предметы.

Пауль Клее написал много картин, но Бенни в конце концов нашел того типа в юбке, который «Ангелус Новус». Он принялся внимательно рассматривать картину. Какое отношение она имеет к Гензелю и Гретель? И к тому знаменитому немецкому режиссеру, имя которого он уже позабыл? Бенни надеялся, что картина даст следующую подсказку.

Ничего подобного.

Это обескураживало. Бенни взял свою тетрадь для сочинений и открыл на той странице, куда вклеивал листочки. С самого начала лета, когда он впервые пришел в Библиотеку, Бенни ждал, что что-то произойдет. Кто-то – он надеялся, что Алиса, или Атэна, или как там ее зовут, – вызвал его сюда, но зачем? Он достал из кармана клочок бумаги, который нашел в книге сказок, и положил его на разлинованную страницу под остальными.

Гензель и Гретель живы и здоровы

и живут сейчас в Берлине.

Достав из рюкзака клей-карандаш, он вклеил и эту бумажку к себе в тетрадь. Эти кусочки бумаги напоминали хлебные крошки, которые Гензель сыпал по дороге в лесу, и Бенни надеялся, что они приведут его к тому, что должно произойти, но ничего не происходило. Он обиженно уставился на Ангелуса Новуса, который по-прежнему отказывался смотреть на Бенни, упрямо уставившись в точку над его правым плечом. Этот косой взгляд так нервировал Бенни, что он опять на всякий случай обернулся – но сзади по-прежнему не было ничего интересного. Студент-астроном в соседней кабинке продолжал спать, а машинистка вернулась и, не переставая быстро печатать, смотрела на Бенни, как будто одновременно изучала его и набирала обстоятельные полевые заметки о своих наблюдениях. Заметила ли она, что бумажка, заложенная в сказки братьев Гримм, исчезла? Бенни никогда не видел, чтобы человек мог печатать с такой скоростью. Когда их взгляды встретились, машинистка кивнула ему, но пальцы ее продолжали порхать по клавиатуре с прежней скоростью. Бенни отвел взгляд.

Может, она шпионит за ним? Пишет отчет директору о школьнике-прогульщике? Наблюдает за его поведением, собирает материал для психиатра? Это следовало проверить. Но когда Бенни снова поглядел на машинистку, та уже сосредоточенно смотрела в свой ноутбук. Вероятно, очки ей выписали не совсем подходящие, потому что она попеременно щурилась и хмурилась, вглядываясь в экран, отчего выражение лица у нее становилось то возвышенным, то свирепым. Бенни еще понаблюдал за ней какое-то время, но она не обращала на это внимания, как будто он вдруг перестал существовать. Тогда он успокоился. Он любил чувствовать себя несуществующим. Он начал листать книгу про Пауля Клее, надеясь найти что-нибудь об Ангеле, но язык книги был непонятным и скучным, так что Бенни вскоре начал зевать, и его потянуло в сон. Может быть, так действовали лекарства или сказывался снотворный эффект послеобеденной атмосферы Публичной библиотеки. Бенни опустил голову на раскрытую книгу, уткнувшись носом в колени Ангела. Он слушал тихое быстрое постукивание клавиш под пальцами машинистки. Раньше оно звучало как шорох дождя, но теперь оно больше походило на стаю скворцов, которые то взлетали с пшеничного поля, то снова садились на него, сливаясь с окружающей тишиной Библиотеки. А может быть, не скворцы. Может быть, волны. Может быть, скворцы превращались в волны, которые набегали на песчаный пляж, шурша галькой и обломками ракушек, и снова отступали. Туда-сюда, волны-скворцы, стук пальцев по клавиатуре, шелест переворачиваемой страницы, мерное дыхание звезд, прерываемые случайным всхрапом – Бенни слышал все эти ритмично пульсирующие звуки и знал, что они, как и голоса, которые он слышит, всегда были и всегда будут, нарастая и затихая, где-то там, фоном, на заднем плане.

24

В письме, которое Негодный пытался подсунуть под дверь, сообщалось, что на время нахождения миссис Вонг в лечебнице для престарелых в целях реабилитации после падения она передает обязанности домовладельца своему доверенному представителю Генри К. Вонг. Согласно договора аренды, говорилось далее, арендатор обязуется содержать квартиру в чистоте и порядке, что включает в себя своевременную утилизацию отходов во избежание появления паразитов и в целях пожарной безопасности. Письмо завершалось напоминанием о другом пункте договора аренды: арендодатель или назначенный им представитель имеют право проводить периодические осмотры квартиры Аннабель – на основании чего ей предлагалось позвонить указанному представителю Генри К. Вонгу и до конца месяца согласовать с ним дату осмотра квартиры.

Аннабель была уверена, что миссис Вонг не писала этого письма. Старушка была из породы стреляных воробьев, она бы не стала перекладывать свои дела на сына, и за все годы она не провела ни одной проверки. Конечно, ее бедро быстро заживет и она скоро выйдет из лечебницы. Но все-таки это письмо вызвало тревогу. Негодный явно что-то замышлял. А вдруг он убедит свою мать продать дом? Или использует гору архивов как предлог, чтобы разорвать договор аренды или даже выселить Аннабель? Ей действительно пора приступить к уборке и разобраться со своими архивами до того, как миссис Вонг вернется домой.

Проблемы с архивами все усугублялись. В мае, когда Аннабель успешно оспорила свое увольнение и договорилась о переводе на радио, телевидение и цифровые СМИ, она вздохнула с облегчением, надеясь, что это положит конец нескончаемому потоку бумаги, текущему в ее маленький дом. Как только поток остановится, она сможет справиться с накопившимся хламом, Бенни поможет ей вынести мусорные мешки, и они снова смогут жить в приятной, чистой обстановке.

Чего Аннабель не учла, так это политики компании по созданию резервных DVD копий всех клипов из всех передач на всех основных теле- и радиоканалах в течение 24-часовых циклов новостей каждого дня. Так что вдобавок к ежедневному потоку газет и другой печатной продукции у нее появились мешки с не подлежащими переработке дисками, которые накапливались во всех углах и уже вываливались на крыльцо и во двор.

Нашествие всех этих событий действовало на Аннабель удручающе.

Она глубоко вздохнула и посмотрела на часы. Ее рабочий день уже заканчивался, и ей как никогда нужно пройтись и размяться. Загрузив последний отчет, она вышла из программы, встала и потянулась. Боль в пояснице не проходила. Может быть, ей нужен стол, за которым можно работать стоя. Она пошла за пальто и сумкой. Бенни скоро вернется из школы. Она немного прогуляется, купит пакеты для мусора, листовой салат и какую-нибудь вкусную и здоровую пищу для сына, а потом приготовит ужин и приберется на кухне, чтобы можно было сесть и нормально поесть за столом. И, может быть, по дороге в продуктовый магазин она зайдет в Благотворительный просто поздороваться. Теперь, когда Бенни снова начал ходить в школу, Аннабель меньше беспокоилась о его социальной изоляции и больше о своей собственной. Пока Кенджи был жив, она никогда не чувствовала одиночества, а теперь вдруг поняла, что скучает по человеческому общению, которое у нее было в офисе. Продавщиц из Благотворительного магазина нельзя было назвать ее подругами, но все они были очень милыми, и там можно было подобрать что-нибудь интересное для Бенни.

Звон колокольчика над дверью магазина возвестил о ее прибытии с такой радостью, словно она вернулась в родной дом. За прилавком сегодня была Жасмин, гаитянка, оставшаяся без крова из-за ужасного землетрясения. Ей на помощь пришла христианская миссия, а Аннабель, отслеживавшая операции гуманитарной помощи на Гаити, подробно рассказала ей о ходе восстановления, так что они поладили. Жасмин работала с покупателем, поэтому Аннабель помахала ей рукой и указала на отдел мужской одежды в глубине магазина.

– Удачи! – сказала Жасмин. В Порт-о-Пренсе у нее остался внук примерно того же возраста, что и Бенни, и Жасмин с Аннабель часто посмеивались над подростками и тем, как те придирчивы к одежде. Бенни наотрез отказывался носить что-либо, кроме старой черной толстовки с капюшоном, в которой он был похож на уличного мальчишку из тех, что попрошайничают в центре города. Конечно, в доме нашлось бы что-нибудь получше – если бы он соизволил это надеть.

Аннабель прошла через отдел женской одежды сразу в отдел мужской. Проходя мимо ряда висящих фланелевых рубашек, она почувствовала приступ душевной боли. Раньше она покупала здесь рубашки для Кенджи и теперь очень скучала по этому занятию. Осень – самое время для фланели. Аннабель попался на глаза красивый плед в розовую полоску. Если бы Кенджи был жив, она бы купила ему плед в подарок. Принесла бы покупку домой, постирала бы, завернула бы в красивую бумагу. Она представила, как муж разворачивает плед, примеряет его и, сияя, крутится перед ней. Кенджи любил поношенные, выцветшие и мягкие вещи. Аннабель все стояла у вешалки, поглаживая ткань. Буквально на днях она вырезала в газете статью о старике, который продолжал покупать подарки жене много лет после ее смерти, и это совсем не казалось Аннабель странным. Милая, грустная и трогательная история, но возможно, если бы речь шла не о вдовце, а о вдове, все выглядело бы иначе. Может быть, живая жена, покупающая подарки умершему мужу, казалась бы просто жалкой… а кроме того, у Кенджи и так было много рубашек, и ей нужно было сосредоточиться на изготовлении «одеяла памяти» из имеющихся. Аннабель уже придумала и рассчитала нужный размер квадратов ткани, но когда пришло время сделать первый разрез, дело забуксовало. Она так и застыла с ножницами, раскрытыми над плечевым швом: разрезать рубашку было все равно что разрезать тело. Она так и не могла себя заставить это сделать.

В отделе мужской одежды не было ничего, что Бенни согласился бы надеть, и Аннабель пошла к полкам с обувью. Кроссовки, которые он носил, были ему уже малы, но здесь единственные кроссовки его размера были слишком изношенными. Мальчики так придирчиво относятся к обуви! Нужно будет купить ему новые в торговом центре.

Ну, и что дальше? Стоя у стеллажей с обувью, она окинула взглядом магазин. Ей ничего не было нужно, она и не собиралась ничего покупать, но вместо свободы и облегчения Аннабель чувствовала себя обескураженной и где-то даже обманутой. Она ведь так много работала, неужели она ничего не заслужила?! Ничего не поделаешь. Может быть, после покупки продуктов настроение улучшится. Хотя идея приготовления здорового ужина стала казаться ей гораздо менее привлекательной и более трудоемкой. Но поесть все-таки нужно будет.

– Сегодня не повезло? – обратилась к ней Жасмин. Она разбирала коробку с пожертвованиями и, когда Аннабель проходила мимо, вынула оттуда яркий желтый заварочный чайник. Керамический чайничек, как маленькое желтое солнце, привлек внимание Аннабель, и она остановилась как вкопанная.

– Ах! – сказала она. – Восхитительно! Можно посмотреть?

– Держи, моя хорошая! – сказала Жасмин. С ослепительной улыбкой она протянула чайник Аннабель. Он был маленький и идеально круглый, с прочной ручкой с одной стороны, дерзким маленьким носиком с другой и крышкой, похожей на вязаную шапочку с помпоном на макушке. Аннабель бережно держала его обеими руками.

– У меня когда-то был точно такой же, – сказала она. – Только розовый.

То был ее любимый чайник. До той ночи самой, когда умер Кенджи. Они поссорились. Он ушел, и чайник разбился. Она вспомнила, как плача собирала осколки и складывала их в коробку из-под обуви, надеясь потом склеить чайник. Для заварки он больше не годился бы, но в него можно было посадить цветы. Аннабель видела, как люди используют старые чайники в виде кашпо, это отличная идея. Но после того, что случилось потом, она так и не нашла времени склеить чайник и сделать из него кашпо. И коробка с осколками непонятно куда делась. Лежит где-нибудь, наверное.

Она сняла крышку с желтого чайничка, потом перевернула его и посмотрела, нет ли трещин. Была еще песенка про чайник, которую она пела Бенни. Как там? Забыла уже. Может быть, слова вспомнятся, если она купит эту вещь. Желтый цвет – он такой жизнерадостный, даже лучше, чем тот розовый. И все же она сомневалась.

– Он должен быть твоим, – сказала Жасмин, улыбаясь своей прекрасной улыбкой. – Такое солнышко, прямо как ты. Он заслуживает того, что быть в хорошем доме.

Услышав это, Аннабель решилась.

– Спасибо, – сказала она. – Я так и сделаю.

Поставив чайник возле кассы, Аннабель достала бумажник. А чайничек, должно быть, волшебный, подумала она, потому что чувствовала себя уже намного лучше.

25

«Волны и галька, пшеничные поля и…»

– Эй…

Чей-то шепот. Прикосновение пальца ко лбу.

– Алло… – произнес тот же приглушенный голос.

Бенни открыл глаза. Его щека прилипла к странице книги. Краем глаза он видел вьющиеся локоны Ангела, а под ними красно-золотой геральдический герб Королевского дома Габсбургов. Он моргнул, поднял голову и оказался нос к носу с большой говорящей крысой.

– А-а! – вскрикнул он, отшатнувшись.

Крыса, испугавшись, исчезла, и тогда Бенни увидел, что говорила вовсе не она, а девушка, которая держала грызуна в руках.

– Извини, – сказала девушка. – Мы тебя напугали?

Он кивнул, протер глаза и вытер слюну со щеки. На Ангелус Новусе тоже было мокрое пятно, и Бенни вытер его рукавом, а потом украдкой взглянул, заметила ли это девушка. Животное успело взобраться по рукаву толстовки, юркнуть девушке за пазуху и теперь высовывало свой острый нос между ее грудей. У зверька были длинные усы и черные глаза-бусинки.

– Это крыса? – спросил Бенни, стараясь не смотреть на грудь.

Девушка отвернулась и застегнула хорька «молнией».

– Нет, – ответила она. – Это хорек. Небинарный, гендерно неопределившийся хорек, поэтому, если что, в третьем лице – «они». И не называй их крысой в их присутствии, они этого терпеть не могут.

– Прошу прощения, я не хотел, – сказал Бенни и, желая загладить свою вину за то, что пускал слюни, нагрубил хорьку и смотрел на грудь, спросил: – У них есть имя?

– Конечно, есть, – сказала девушка, не оборачиваясь. – Их зовут ВАЗ.

– Это что за имя?

– Ну, если ты имеешь в виду, не иностранное ли оно, то нет. Вообще-то, это аббревиатура. Это значит: Временная Автономная Зона[41].

– Здорово, – сказал Бенни, хотя ничего не понял. Девушка стояла к нему спиной, так что он не видел ее лица, но слышал, что она что-то бормочет в вырез толстовки. Он посмотрел на соседние кабинки: там никого не было.

– Разве животных пускают в библиотеку?

– Нас же пускают, – пожала плечами девушка. – А мы – животные.

Она повернулась к нему лицом и расстегнула молнию на толстовке, чтобы ВАЗ могли высунуть свой хорьковый нос наружу.

– Но если о том, о чем ты спросил, то нет. Так что никому не говори, ладно?

Хорек с подозрением смотрели на Бенни, сидя между грудями. Нельзя сказать, что Бенни действительно было видно грудь девушки. Только очертания под одеждой и небольшую ложбинку в декольте, которая служила карманом, чтобы прятать там домашнее животное. Хорек выглядели очень довольными. И смотрели на Бенни так, словно точно знали, о чем он думает.

– Они уже успокоились, – сказала девушка. Она полностью повернулась к Бенни, и он только теперь внимательно посмотрел на ее лицо.

– Эй, это ты! – это была она, Алиса. Или Атэна. Или еще как-нибудь. Наконец-то! – Я тебя знаю. Тебя зовут Атэна, верно?

– Не называй меня Атэной. Это не мое имя.

– Ой. Я думал… – Бенни замолчал, потому что не знал, о чем он думал, и к тому же, кажется, ошибался. Девушка была примерно того же возраста, что и Атэна из Педипси, худая и бледная, с копной серебристых волос. Красивое лицо этой девушки тоже было украшено кольцами, серьгами и прочей изящной фурнитурой, но мало ли…

– Тебя зовут Алиса? – спросил Бенни.

– Нет. Опять не угадал, – усмехнулась она.

– Извини, – нахмурился Бенни. – Я думал, что ты та девушка, которую я знаю. По больнице.

– Ну, да, это я.

– Так как тебя зовут?

– В зависимости от обстоятельств. Здесь меня называют Алеф.

– Эльф?

– Нет. Алеф. А-Л-Е-Ф. Как первая буква финикийского алфавита. Вот, – Алеф сдвинула хорька в сторону (те остались недовольны), расстегнула молнию на толстовке и сняла рукав, обнажив плечо, на котором была вытатуирована буква «А», лежащая на боку. Горизонтальная перекладина выходила за косые линии, и все это было как бы заключено в круг:

– Это мой художественный псевдоним. Мне дал его Би-мен. Это из Борхеса.

– Круто, – сказал Бенни, теряясь в догадках, кто такой Би-мен и что такое борхес.

Алеф, вытянув шею, критически осмотрела татуировку.

– Ну, не знаю, насколько круто. Предполагалось, что это будет «алеф», который превращается в символ анархии, но, по ходу, он просто упал.

– Очень жаль, – сказал Бенни.

Хорек вздохнули. Алеф пожала плечами.

– Татуировки, – сказала она. – Ты же понимаешь.

Он не понимал, но все равно кивнул.

– На самом деле мне все равно, – сказала она, поправляя толстовку. – Когда дело доходит до букв, у меня начинается что-то вроде дислексии, я их вижу вверх тормашками. Би-мен говорит, это значит, что я хороший художник.

Хорек зевнули, закрыли глаза, прикрыли нос лапой и заснули. Они выглядели очень довольными собой, уютно устроившись между грудей Алеф. Бенни отвел взгляд, понимая, что Алеф рассматривает его.

– Я за тобой наблюдала, – сказала она. – Ты приезжал сюда все лето, а теперь прогуливаешь школу, засыпаешь над книгами, пускаешь слюни и все такое, в общем, я так понимаю, тебя посадили на какие-то сильные лекарства, а твои одноклассники – говнюки, и школа для тебя – не вариант.

Бенни кивнул. Она все так четко изложила, что и добавить было нечего.

– Одного я не пойму: зачем ты прячешься от Би-мена? Он не может подняться на этот этаж из-за своей ноги. И ведь ты, как я понимаю, это знаешь?

– Кто такой Би-мен?

– Тот чувак с бутылками. Его имя Славой, но мы зовем его Бутылочник. Сокращенно Би-мен.

– Бродяга в инвалидном кресле? – спросил он. – Ты его знаешь?

– Конечно, – кивнула Алеф. – Мы ему помогаем, а он учит нас всяким штукам. Вообще-то, он очень известный поэт у себя в Словении. Он здорово помог тебе, когда провел мимо Сциллы и Харибды.

– Мимо кого?

– Мимо охранника и библиотекаря у стола регистрации.

– Их так зовут?

– Нет, дурачок, – рассмеялась она. – Конечно, нет. Это из греческой мифологии. Харибда – это водоворот, а Сцилла – свирепое морское чудовище, которое пожирало людей…

«Тревога! Тревога!»

Бенни глубоко вздохнул.

– Не называй меня так.

– Свирепым морским чудовищем?

– Нет, – сказал он громко, слишком громко для Библиотеки. – Дурачком. Я не дурачок.

Он уже не мог смотреть на Алеф, поэтому смотрел куда-то за ее плечо.

– Верно, – сказала она, кивая. – Извини. Ты прав. Это я зря.

– И я не нуждался в его помощи.

– Как скажешь.

– И вообще, он чокнутый псих.

Алеф покачала головой.

– Нет. Вот тут уже ты ошибаешься. Он не чокнутый. Не больше чем я или ты.

«Тревога! Опасность!» Но нет, в ее словах не было никакой опасности. Они просто повисли в воздухе, а у Бенни внутри медленно росло недоумение. Он почувствовал печальную тяжесть, похожую на холодный мокрый песок на пустынном пляже в середине зимы, и понял, что может позволить песку похоронить себя или может попытаться пройти по нему. Он сделал шаг. Песок под ногами был твердым, и он понял, что сейчас рискнет рассказать ей все.

– Насчет тебя я не знаю, – произнес он. – А я чокнутый.

«Нет!» – крикнул голос внутри, и песок начал подаваться под ногами.

– С чего ты взял? – нахмурилась Алеф.

– Все так говорят, – сказал он, проваливаясь еще глубже.

«Вот видишь! – произнес голос, только теперь это был другой голос, насмешливый и злобный. – Заткнись, тупой ты дурень, просто заткнись, мудила…»

– Люди говорят много всякой фигни. Почему ты им веришь?

– Потому что они правы. Я действительно сумасшедший, – сказал он, и вот уже не было вокруг ни песка, ни земли, ни пляжа, один только этот голос, похожий на пронизывающий ветер, доносился со всех сторон. «Сперва ты раскололся перед врачихой, и она упрятала тебя в психушку. Потом ты рассказал об этом ребятам в школе, и они теперь готовы срать на твою чокнутую башку…»

– Но ты-то почему так решил? – донесся откуда-то издалека голос Алеф.

Бенни не хотел, чтобы и она его возненавидела. Его тело онемело. Он прижал онемевшие руки к онемевшим ушам и начал раскачиваться и напевать, чтобы заглушить этот новый ужасный голос, который повторял «му-дак, му-дак, му-дак» в такт ударам его сердца.

– Потому что я слышу всякую хрень, – сказал он. Он говорил так тихо, что Алеф пришлось наклониться к нему.

– Все слышат всякую хрень, – прошептала она в ответ.

– Нет, – сказал он. – Это другое. Я слышу вещи. Их голоса.

– И что?

Бенни перестал раскачиваться и поднял голову.

– Многие люди слышат голоса, – пожав плечами, сказала Алеф.

– Разве?

Она кивнула и протянула руку. Пальцы ее были испачканы краской, а ногти обгрызены.

– Ты весь дрожишь, – сказала она. – И дыхание учащенное. Можно мне до тебя дотронуться?

Он кивнул, но невольно дернулся, когда она положила руку ему на грудь. Под мягким нажимом ее ладони он чувствовал свое сердце – оно билось, как бьется о стекло попавшая в ловушку птица. Алеф держала так свою ладонь маленьким, теплым грузом, пока бешеный трепет его тела не утих. А когда дрожь прекратилась и Бенни начал нормально дышать, она легонько толкнула его в грудь. Когда Алеф убирала руку, ладонь ее была сложена чашечкой, как будто она держала что-то. Прикрыв это другой ладонью, чтобы оно не улетело, она вытянула руки и, приоткрыв ладони, показала это Бенни. Он услышал звук, мягкий, влажный, пульсирующий в быстром ритме, посмотрел вниз и увидел. В ее перепачканных краской руках колотилось его сердце.

– На, – сказала она, протягивая ему сердце обратно. – А ты мне нравишься, Бенни Оу.

Бенни

На самом деле она не вернула мне сердце; это я так чувствовал, как будто мое сердце вылетело из груди и лежало в ее руках, обнаженное и ободранное, и билось как бешеное, но хоть она и предлагала вернуть его, на самом деле мое сердце не хотело возвращаться. Мое сердце было счастливо в ее ладонях. Оно хотело остаться там навсегда.

В тот момент, когда она протянула руку, чтобы прикоснуться ко мне, я вспомнил: она из того безумного сна, когда самая красивая девушка на свете положила ладонь мне на грудь и… ну, вы знаете, что потом произошло. Вы все об этом прочитали, и это крайне неудобно, хотя я знаю, что для мальчика моего возраста такие сны – это естественно. Просто у большинства мальчиков нет книг, которые ходят за ними по пятам, описывая самые неловкие моменты в их жизни, понимаете?

Но дело не в этом. Главное, что я хотел сказать: когда мне приснился тот сон, я еще не встретил Алеф, но потом узнал в ней тут девушку. Как мне могла присниться девушка, которую я до этого никогда не встречал? Но это произошло. Она была девушкой из моего сна, девушкой из больницы, а теперь я встретил ее в Библиотеке. И я, наверное, к тому моменту уже был немножко влюблен в нее. Это странно, да? Но я же никогда раньше не был влюблен, так откуда мне знать?

Книга

А в библиотеках случаются странные вещи, Бенни. Общественная библиотека – это святилище мечты, и люди здесь то и дело влюбляются. Ты можешь в это не верить, но это правда. В конце концов, книги – это произведения любви. Возможно, наши тела не созданы для того, чтобы наслаждаться тайнами телесного соединения, но даже самые сухие тома, самые неромантичные из нас способны помочь сбыться вашим мечтам.

26

– Я вижу, ты нашел Ангела, – произнесла Алеф, указав на открытку в его тетради для сочинений, таким тоном, как будто между ними не произошло только что нечто ужасно необычное. А может быть, ничего и не было. Сердце Бенни, хоть и билось несколько быстрее обычного, вернулось в грудную клетку. Маленькие, перепачканные краской руки Алеф, которые так нежно сжимали его сердце, были засунуты глубоко в передние карманы толстовки. ВАЗ продолжали спать в ложбинке между грудей, их усатый нос высовывался из-за «молнии».

Бенни посмотрел на открытку с существом в юбке.

– Да, – сказал он, пожимая плечами, как будто в этом не было ничего особенного: типа, ну да, нашел и, конечно, знал, что это Ангел, – но как только Бенни это произнес, он почувствовал себя очень глупо, и поэтому сразу же прибавил: – Хотя, вообще-то, я не думал, что это будет ангел….

– Это Ангел Истории, – сказала Алеф. – Так его называл Бенджамин.

Услышав это, Бенни почувствовал волнение и смущение одновременно – волнение от того, что она произнесла его имя, а смущение потому, что он не помнил, чтобы когда-либо говорил об ангелах или истории. Может быть, ее тоже донимают голоса?

– Я называл?

– Нет, не ты, – ответила она. – Один немецкий философ. Его фамилия была Бенджамин. По-немецки произносится Беньямин. А звали его Уолтер, или Вальтер.

Бенни никогда не слышал ни о Вальтере Беньямине, ни об Уолтере Бенджамине. Он даже не знал, что Бенджамин может быть фамилией и что имена можно произносить двумя способами. Это его встревожило. Как можно быть уверенным в том, что ты – это ты, если твое собственное имя оказывается таким ненадежным? Бенни обхватил себя руками. Он отчаянно хотел сменить тему, и как раз в этот момент его взгляд упал на маленькие листочки с надписями, вклеенные в его тетрадь для сочинений.

– Это тоже ты написала?

Алеф кивнул. Она указала на первый листок.

– Это Максон сунул тебе в карман, когда тебя выписывали. Кое-кто из наших любит встречаться здесь, в Библиотеке, так мы распространяем информацию. Максон сказал, что ты клевый. – Она указала на второй листок. – Это я положила в книгу, которую ты читал, чтобы ты не сдавался. А вот этот, последний – это ты уже сам нашел, случайно.

Алеф указывала на третий листок, про Гензеля и Гретель.

– Это строчка из песни Лори Андерсон, – продолжала она и, видя, что он никак не реагирует, добавила: – Такая певица, знаешь? Она суперкрутая.

Бенни все еще не понимал:

– Она оставляет рандомные записки в библиотечных книгах?

– Нет, это я оставляю. И не только записки. И другие вещи. Библиотека – это моя лаборатория. Как и больница. Да любое место, вообще-то.

– Ты ученый?

– Вроде того. Я художник.

Бенни посмотрел на кусочки бумаги.

– Это искусство?

– Ну, да. Иначе говоря, некое ситуационистское вмешательство в наше общее интеллектуальное достояние. Так это называет Би-мен. – Она склонила голову набок, а затем указала на стопки. – Если представить Библиотеку как проявление пространственно-временного континуума, то можно сказать, что я бросаю эти эфемерные нити через время и пространство, чтобы другие люди могли уловить их и двигаться по ним. Как ты, например…

Но Бенни на сей раз явно не уловил, поэтому Алеф попыталась снова:

– Окей, я вроде как кочевник, я брожу по лабиринту Библиотечного фонда и на развилках оставляю за собой след из хлебных крошек, отмечаю свой путь.

– Зачем?

– Не знаю. – Она пожала плечами. – Я занималась этим с детства, еще до того, как Би-мен сказал мне, что это искусство. Я устанавливаю связи между вещами. Это примерно как историю рассказывать.

Бенни посмотрел на записку, потом на текст открытке.

– Не понимаю. Какая тут связь?

– А, ну, тут некоторые строчки пропущены. Ты, наверное, нашел бы их, если бы продолжал искать. В общем, в песне Гензель и Гретель живут в Берлине. Это тот кусок, который ты нашел. В следующей части Гензель получает роль в фильме Фассбиндера, а Гретель задает ему вопрос об истории, и Гензель начинает пересказывать то, что Вальтер Беньямин написал об Ангеле. Вот как раз то, что написано на открытке. – Она взяла открытку, критически осмотрела ее и вернула ему.

– Это своего рода эзотерика. Да, наверное, мне следовало выразить мысль яснее.

Бенни не знал, что такое «эзотерика», но не мог не согласиться. Он перевернул карточку и еще раз перечитал текст на обороте.

– Здесь слова не хватает. Кстати, как называется этот ураган?

– Прогресс, – усмехнулась Алеф. – Неплохо сказано, как по-твоему? Беньямин говорит, что история – это просто одна гигантская, длительная катастрофа, которая продолжает громоздить мусор у ног Ангела…

Бенни подумал об архивах своей матери, громоздящихся у его ног. А вот это уже было близко и понятно. Он перевернул карточку обратно.

– А Ангел хочет вернуться в прошлое и исправить все, что сломано, – продолжала говорить Алеф. – Он хочет вернуть мертвых к жизни, но не может.

Он посмотрел на Ангела, который уставился куда-то мимо его плеча, и подумал о своем отце. Он с трудом сглотнул.

– Почему? – спросил он сдавленным голосом, прозвучало даже забавно.

– Потому что Ангел захвачен бурей прогресса. Его уносит назад, в будущее, вот так.

Она раскинула руки широко, как крылья, зажмурилась, и Бенни воочию увидел, как ее отбрасывает назад внезапным и бешеным порывом ветра. Алеф наклонилась вперед, навстречу ветру, и на мгновение даже привстала на цыпочки, балансируя на грани между прошлым и будущим. Но этот момент не мог длиться долго, и Бенни уже протянул руку, чтобы поддержать ее, но тут она открыла глаза. Ветер внезапно стих, и он опустил руку. Хорек, проснувшись, моргнул и раздраженно посмотрел на Бенни.

– И что дальше? – спросил Бенни.

– Ничего. Вот, в сущности, и все.

Он снова взглянул на открытку. Теперь он ясно видел, что это действительно ангел. Это был классный образ. И очень печальный.

– Я думал, что прогресс – это хорошо.

– Ну, может быть, и нет, если он только и делает, что копит хлам и не дает тебе ничего исправить.

– Да, пожалуй.

– Во всяком случае, так полагает Бенджамин, – сказала Алеф. – Это Би-мен меня на него подсадил. Мы теперь вместе по нему фанатеем.

Услышав это, Бенни снова почувствовал растущую тревогу. Не ошивается ли этот другой Бенджамин в Библиотеке вместе с Би-меном? Неужели с ним Бенни тоже придется познакомиться? Он снова начал раскачиваться.

– Эй, что с тобой? – спросила Алеф.

– Ничего. Этот парень, Бенджамин. Он что, тоже твой друг?

– Он умер.

Почувствовав облегчение, Бенни перестал раскачиваться, но потом снова забеспокоился. Нехорошо радоваться, узнав о чьей-то смерти.

– Он уже давно умер, – добавила Алеф.

Да, так лучше. Если он умер давно, возможно, это уже не так страшно.

– Он покончил с собой, – сказала она.

Ну, вот, опять плохо. Когда Бенджамины начинают совершать самоубийства, это плохо, потому что такая тенденция может быть как-то связана с именем. Когда он лежал в Педипси, старшие ребята на групповых занятиях говорили, что самоубийство может стать семейной тенденцией. К счастью, это не тот случай. Кенджи умер из-за несчастного случая, а тот другой Бенджамин им не родственник, но все равно. Бенни опасался, что любой Бенджамин может впасть в такую депрессию, что покончит с собой.

– Это отстой, – сказал он.

– Он пытался сбежать от нацистов.

Бенни имел очень смутное представление о нацистах. Несколько больше он знал о неонацистах: им нравятся только белые, как они сами, а цветных они ненавидят, и поэтому их следует избегать.

– Тогда были поганые фашистские времена, но Би-мен говорит, что они снова наступают. Он говорит: фашизм поднимает голову. Говорит, что это неизбежный ответ на неудавшуюся революцию. Он говорит, что нам всем нужно изучать историю, чтобы не быть обреченными повторять ее, правда, ВАЗ?

Алеф посмотрела вниз на хорька, которые снова проснулись и высунули носик наружу. Потом они широко зевнули, вытянули лапку и начали умываться. Бенни отвел взгляд.

– ВАЗ что-то забеспокоились, – сказала Алеф. – Надо вывести их на улицу прогуляться. Слушай, хочешь встретиться с Би-меном прямо сейчас?

Бенни не хотел, но поскольку предложение исходило от Алеф, он пожал плечами и кивнул. В этот момент пиликнул его телефон, лежавший на стопке книг. Бенни не стал обращать на это внимания и принялся собирать свои вещи. Телефон снова подал сигнал, и Бенни положил его в карман.

– Ты не хочешь посмотреть, от кого сообщение?

Поскольку спрашивала Алеф, он вытащил телефон и посмотрел. Сообщение было от матери.

«Приходи сразу после школы домой, хорошо? Я готовлю вкусный ужин!»

– Все в порядке? – спросила Алеф. – Или что-то не так?

Бенни покачал головой.

– Это от мамы, – мрачно сказал он. – Похоже, мне надо идти домой.

27

После похода в благотворительный магазин у Аннабель заметно поднялось настроение. Дома она поставила кипятиться воду для спагетти и развернула желтый чайник. Он был яркий и симпатичный, и посмотреть приятно, и в руках подержать. Она оглядела кухню, ища, куда бы его поставить. На полках места не было, поэтому она сняла с кухонного стола корзину с грязным бельем и поставила туда чайник. Так, пока все идет хорошо. Аннабель отнесла белье в кладовую, загрузила стиральную машину и включила ее. Ещё лучше. Она делает успехи!

На кухонном столе по-прежнему царил кавардак, но благодаря маленькому чайнику Аннабель стала замечать его и восхищалась этим. Как быстро ее глаза привыкают к определенному порядку вещей – но вот появилась новая вещь, и порядок стал беспорядком. Желтый чайник, как маленькое солнышко, освещал все вокруг, и прямо рядом с ним, греясь в его лучах, на столе лежала «Чистая магия».

Аннабель застыла, глядя на брошюрку, и почувствовала, как по рукам пробежали мурашки. Как она сюда попала? Это было действительно нечто сверхъестественное: маленькая книжка, похоже, могла двигаться самостоятельно. И не один раз, а целых три! Для начала спрыгнула со стола в магазине. Затем волшебным образом появилась на ее рабочем месте. И теперь она появляется здесь. Казалось, книга читала мысли Аннабель, она словно знала, что той нужно навести порядок в доме, и предлагала свою помощь.

Аннабель посмотрела на часы. Нужно приготовить ужин и убрать со стола, прежде чем Бенни вернется домой, но разогреть соус для спагетти не займет много времени, и если книга действительно хочет ей что-то сказать, то пора уже ее выслушать. Убрав хлам со стула, Аннабель села и начала читать.

ЧИСТАЯ МАГИЯ

Часть 1

МОЯ ПОДЛИННАЯ ЖИЗНЬ

Моя подлинная жизнь началась с посвящения в дзен-буддизм. Возможно, вы слышали известное высказывание из этого учения: «Учитель появляется, когда ученик готов»? Что ж, должно быть, я была готова, потому что однажды утром явился мой первый учитель, причем в самом необычном и удивительном виде!

В то утро я, собираясь на работу, я одевалась особенно тщательно, потому что перед этим купила совершенно новый головной убор – ободок-диадему, и собиралась впервые надеть ее в офис. Я работала в популярном женском журнале о моде и стиле жизни, а на работу устроилась годом ранее, сразу по окончании университета. Это была хорошая работа, и у меня появилось несколько друзей, в основном молодых женщин, которые пришли в компанию одновременно со мной. Мы сами должны были выглядеть стильно, поэтому часто ходили в салоны красоты и проводили много времени в Сибуе и Гиндзе[42] за покупками дизайнерских вещичек, смеясь и подбадривая друг друга. Вытаскивая кошельки, мы уверяли себя, что «проводим исследование», что все это необходимо для нашего продвижения в компании, да в общем-то так оно и было.

Возможно, это прозвучит забавно, но я не была счастлива. Я тратила свою зарплату на одежду и модные аксессуары, средства для волос и косметику, но нередко, возвращаясь домой с полными сумками покупок, я не находила в себе сил даже распаковать их. Вместо этого я бросала сумки в прихожей, разувалась, а потом кое-как добиралась до футона[43] в углу своей однокомнатной квартирки, попутно раздеваясь и разбрасывая одежду по полу, и проваливалась в глубокий сон. Иногда я просыпалась посреди ночи, не в силах хотя бы пошевелиться. Мне казалось, что на мою грудь давит ужасный демонический груз, и я лежала так до рассвета, когда демон немножко приподнимался, и я вставала с кровати, смотрела в зеркало на свои изможденные, налитые кровью глаза и приступала к длительному ритуалу ухода за кожей, макияжа и выбора одежды – все это мне было нужно, чтобы достойно встретить наступающий день.

Помнится, в то утро я подумала, что у меня должно быть особенно хорошее настроение из-за новой диадемы, но ничего подобного: я чувствовала себя хуже, чем обычно. У меня не было достаточно красивой одежды, которая подходила бы к обновке, и меня беспокоило, что эта диадема слишком торжественна для повседневной носки. Она была изготовлена в Италии известным дизайнером и украшена филигранью, мелким жемчугом и настоящими кристаллами Swarovski. Я копила на нее деньги несколько месяцев, но вышла на улицу с чувством неловкости и неуверенности.

Во время долгой поездки на поезде в город мне казалось, что остальные пассажиры пялятся на мою голову и втайне критикуют мое чувство стиля. Пересаживаясь в метро, я заметила группу старшеклассниц, которые смотрели на меня, вытаращив глаза, вероятно, от восхищения, и мое настроение немного улучшилось, но потом они начали хихикать, прикрывая рот ладошкой. К тому времени, как я доехала до своей станции, настроение у меня испортилось окончательно.

Когда я вышла из метро, был утренний час пик, и на улице было очень людно. Я поднялась по лестнице на пешеходный мост и перешла на противоположную сторону улицы. Начав спускаться, я услышала над головой громкое «кар-р-кар-р» и почувствовала, как меня окатило воздушной волной – с телефонного провода на меня спикировала ворона и сорвала у меня с головы диадему!

Конечно, тогда моя голова выглядела не так, как сейчас. Сейчас она чисто выбрита, а тогда у меня были длинные черные волосы, которые ниспадали ниже плеч, и я ими очень гордилась. Они были такими гладкими и блестящими! Я каждый день мыла их шампунем и раз в две недели ходила в салон подстричь челку. О, я была без ума от своей челки! Я часами рассматривала ее в зеркале. Будь она хотя бы на миллиметр длиннее или короче, я бы ужасно переживала. В то утро я тщательно закрепила диадему заколками, поэтому, когда ворона схватила ее и улетела, она вырвала у меня несколько волосков!

– Ай! – вскрикнула я, и все люди на пешеходном мосту, видевшие, что случилось, стали показывать на меня пальцами и смеяться. В другой ситуации мне было бы стыдно, но в тот момент я слишком разозлилась на глупую ворону, мне было не до них.

– А, смотрите, вот она! – сказал мужчина возле меня, и действительно, недалеко от моста на ветке дерева гинкго сидел этот воришка с моей сверкающей диадемой в клюве!

– Спасибо! – крикнула я и побежала вниз по ступенькам к подножию дерева.

Что я собиралась делать? Лезть на дерево в моих туфлях-лодочках Prada на высоком каблуке? Ворону, казалось, это забавляло, как и пассажиров, которые наблюдали, как я беспомощно машу кулаком, стоя возле дерева.

Потом воришке это, видимо, наскучило: склонив голову набок, он посмотрел на меня своими маленькими глазками-бусинками и перелетел через высокую стену в сад расположенного неподалеку небольшого храма. Сел на ветку высокой кривой сосны и оглянулся на меня. Он бросал мне вызов, предлагал следовать за ним!

В стене храмовой ограды были ворота, и когда я прошла через них в сад, шум города сразу затих. Это было похоже на путешествие в прошлое. Воздух был насыщен древними запахами мха, плесени и ладана. Слышалось щебетание птиц, стрекотание сверчков и даже кваканье древесной лягушки. Вокруг пруда с кои[44] шла расчищенная тропинка, а неподалеку стояла каменная скамейка, на которой сидела девочка-подросток в школьной форме. Она пила холодный кофе и что-то строчила в дневнике, судя по всему, коротая время перед школой. На небольшом пригорке стоял монах и подметал бамбуковой метлой мох, а вверху на высокой сосне сидел крылатый воришка. Я бросилась к сосне, но при моем приближении птица встряхнула хвостом, расправила широкие черные крылья и снова взлетела. Я вскрикнула, монах и девочка подняли головы. Ворона дважды облетела замшелый холмик, на котором стоял монах, на третий раз закаркала – и ободок выскользнул у него из клюва. Никогда не забуду, как ярко сверкали на солнце кристаллы Swarovski, когда диадема, кувыркаясь в воздухе, падала с неба. Она упала прямо под ноги монаху, и когда я подбежала к нему, он успел наклониться и поднять ее.

– Очень красиво, – сказал он, вертя диадему в руках. – Это настоящие кристаллы Swarovski?

– Да, – ответила я, тяжело дыша. – Эта глупая ворона стащила ее у меня с головы, когда я вышла из метро.

– Я понимаю почему, – сказал монах, разглядывая сверкающую диадему в вытянутой руке. – Разрешите примерить?

Не дожидаясь ответа, он надел диадему на свою лысую голову.

– Как, на ваш взгляд?

Я была так потрясена, что не знала, что думать и что говорить. А он стоял совершенно спокойно. Он не красовался и не шутил. Просто ждал моего ответа. Его большая круглая голова блестела, как полированное красное дерево. На нем была поношенная серая хлопчатобумажная роба монаха, совсем не соответствовавшая стилю диадемы, и та сидела на его голове, вызывающе сверкая и отбрасывая цветные блики на его кожу. Он должен был казаться смешным, но почему-то все выглядело наоборот. Витиеватая, богато украшенная диадема, которой я так восхищалась в универмаге, выглядела на его голове безвкусной, а кристаллы Swarovski и жемчуга казались дешевыми, несмотря на свою немалую цену.

– Красиво… – выдавила я.

Ясный взгляд монаха говорил: он прекрасно понимает, что я лгу. Он видел меня насквозь, все мои вожделения и суетные страсти, его взгляд проникал до самых укромных уголков моего тщеславного сердца. Он видел дикий страх, который стоял за моими попытками заполнить жизнь дорогими вещами. Тогда монах пожалел меня.

– Нет, – сказал он. – Думаю, мне это не идет.

Он снял повязку и протянул ее мне.

– Вот, – сказал он. – Наденьте.

Я так и сделала. Тонкая металлическая лента скользнула мне за уши, сдавив голову с обеих сторон. Я не осмелилась поднять глаза на монаха, настолько мне было стыдно.

– Да, – сказал он, отступив немного назад. – А вам идет. Очень красивая вещь.

– Спасибо, – прошептала я.

Он взял свою метлу и пошел обратно в храм, а я низко поклонилась ему вслед. Ворона наблюдала за происходящим с ветки кипариса, ее насмешливое карканье звучало как смех. Школьница все еще сидела на скамейке у пруда. Я совсем забыла о ней, а она все еще что-то строчила. Проходя мимо ее скамейки, я остановилась, и она подняла глаза.

– Как ты думаешь, красиво? – спросила я, снимая диадему.

– Да ничего, – сказала девочка, лишь мельком взглянув на нее. Да и то, вероятно, сказала из вежливости – вдруг я какая-нибудь сумасшедшая.

– Сделано из настоящего мелкого жемчуга и кристаллов Swarovski.

– Круто, – сказала она. – Дорого, наверное.

– Так и есть. – Я протянула ей диадему. – Можешь взять ее себе, если хочешь.

Девочка чуть отстранилась и с подозрением посмотрела на ободок.

– Спасибо, – сказала она. – Но вообще-то это не мой стиль.

Она закрыла дневник и сунула его в свою школьную сумку.

– Да и в школе меня просто побьют и отнимут.

– Ты можешь подарить ее кому-нибудь, – предложила я. – Может быть, маме?

– Она подумает, что я украла эту вещь в магазине, – ответила девочка, поднимаясь со скамейки и закидывая сумку на плечо. – Да и вообще, мама у меня плотненькая. Совсем не похожа на сказочную принцессу. Но – спасибо!

Махнув на прощание рукой, она убежала. Я положила диадему в сумочку и пошла на работу. Во время обеденного перерыва я пошла в туалет и снова примерила диадему перед зеркалом. В бледном свете флуоресцентных ламп лицо мое казалось желтоватым, кристаллы – тусклыми, а перед глазами у меня все стояло спокойное лицо монаха и его жалостливый взгляд из-под сверкающего ободка на голове.

На следующий день я сказалась больной, а потом решила взять отгул до конца недели. Купив несколько комплектов мешков для мусора, я начала опустошать свой гардероб. Всю дизайнерскую одежду я сложила в большие мешки. Обувь и сумки отправились в мешки среднего размера, а шарфы, украшения и аксессуары – в маленькие. Все это я отвезла в магазин дизайнерской одежды и продала, что смогла, а остальное отнесла в местный центр пожертвований. Потом я нашла в Интернете аукционное агентство, которое купило мои книги, компакт-диски, бытовую технику и мебель. Когда я закончила, квартира была пуста, а оставшиеся вещи поместились в одном чемодане. Я отправилась в тот храм, села на каменную скамью и стала ждать. Когда монах вышел в сад, я подошла к нему и поклонилась. Трудно сказать, узнал ли он во мне глупую девицу с ободком из кристаллов Swarovski. На мне были джинсы и кроссовки, да и выглядела я совсем иначе. Низко склонив голову, я сказала: «Я к вам с просьбой. Моя жизнь пуста и бессмысленна. Я хочу уйти из дома и стать монахом. Помогите мне, пожалуйста».

Остальное, как говорится, уже история. Монах помог мне найти место у старого священника, который нуждался в помощи и согласился принять в ученики женщину. Я уволилась с работы, побрила голову и приняла посвящение, сменив всю свою модную одежду на простой черный халат. (Черный цвет всегда в моде – это самый шик!) Коллеги, узнав о моем решении, подумали, что я сошла с ума, особенно когда я сказала им, что следую указаниям вороны. Но потом, приходя навестить меня в храме, они сами видели, как напряжение и беспокойство прежней жизни уходит с моего лица. У тебя здоровый вид, говорили он. У тебя счастливый вид!

Я много размышляла о том случае с вороной и о том, что со мной произошло потом. Вороны – алчные существа. Им нравятся блестящие, крикливые вещи, как и многим молодым девушкам, а у моей вороны был очень хороший вкус! Это было мое первое понимание. Но прожив в храме несколько лет, я поняла, что та ворона была бодхисаттвой, который сжалился над девушкой, загнавшей себя в ловушку своими привязанностями и желаниями и влачащей незавидное существование скованного и сидящего взаперти человека. Бодхисаттва принял форму вороны, чтобы помочь мне пробудиться к огромной, безграничной Пустоте всего сущего. Вот почему я очень благодарна моему мудрому Учителю Вороне, и вот почему я благодарна той диадеме с кристаллами Swarovski за то, что эта вещь была такой красивой.

Книга

28

Первое, на что Бенни обратил внимание, придя домой, – дверь черного хода свободно распахнулась, а хлам и мусорные мешки, которые обычно мешали ее открыть, исчезли. Он прошел на кухню и огляделся. Аннабель стояла у кухонного стола и переливала в кастрюлю литровую банку томатного соуса. На плите кипела большая кастрюля с водой.

– Привет, родной! – воскликнула она. – Я надеюсь, ты в порядке и хочешь есть. Я готовлю на ужин спагетти!

Были и другие изменения. С кухонного стола почти все было убрано, так что Бенни в кои-то веки увидел его поверхность. С двух стульев (из трех) исчезли кучи газет и журналов. На столе не было корзины для белья, а на полу – грязной одежды. Из чулана слышался свистящий звук стиральной машины. Бенни заглянул в холодильник. На верхней полке стоял большой свежий пакет молока.

– Видишь? – довольно сказала Аннабель. – Я не забыла!

Из раковины исчезла грязная посуда. В сушилке лежал чистый стакан.

– Как дела в школе? – спросила Аннабель, помешивая соус деревянной ложкой. На ней был желтый фартук поверх зеленой в горошек толстовки с изображением морской черепахи, над которой радужными буквами дугой шла надпись: «Гавайи». Аннабель никогда не была на Гавайях, а толстовку купила в благотворительном магазине. Желтый фартук они с отцом когда-то подарили ей на Рождество. На фартуке большими черными буквами было написано:

That is What

AWESOME

Looks Like! [45]

Бенни помнил, как они с отцом его покупали. Ему тогда было пять лет. Кенджи взял его с собой в магазин, там они увидели этот фартук, и хотя они оба раньше слышали слово «awesome» и знали, что оно означает, но никто из них еще не видел, как оно пишется. Кенджи попытался прочитать по слогам: «а‐уии-сом» – получилась какая-то чепуха. Тогда он попросил продавщицу прочитать надпись вслух, что та и сделала. Слово показалось им забавным, и они купили фартук. Когда Аннабель открыла их подарок на Рождество, они сказали ей, что она выглядит «а‐УИИИ! – сом», и расхохотались как сумасшедшие. Так они все и произносили это слово в дальнейшем, это стало одной из семейных шуток.

– Бенни? Ты меня слышал? Как дела в школе?

Бенни допил молоко и поставил стакан в раковину.

– Хорошо.

– Вымой его, пожалуйста, – сказала Аннабель. – Подружился с кем-нибудь?

– Нет. – Сполоснув стакан, он поставил его обратно в сушилку, а потом задумался, можно считать друзьями художницу с хорьком и старого словенского бездомного бродягу. – Или да. Может, и подружился.

– Это чудесно, мой сладкий! Может, пригласишь их как-нибудь к нам потусоваться. – Мать взмахнула деревянной ложкой, и несколько капель томатного соуса упало на пол. – Я тут немного прибралась. Постепенно избавляюсь от хлама. Ты заметил?

– Угу. – В центре стола стоял желтый чайник, а рядом с ним – «Чистая магия». Может быть, он ошибался и книжка сделала своё дело? Бенни взял свой рюкзак и направился к лестнице.

– Ты не мог бы накрыть на стол, дорогуша?

Он повернулся и указал на чайник.

– Что сделать с этим?

– Ах, можешь оставить его там, чтобы мы могли на него любоваться. – Аннабель сунула ложку в кастрюлю, вытерла руки о фартук и подошла к столу.

– Разве он не прекрасен?

– Да нормальный… – пожал плечами Бенни.

– А по-моему, он просто чудесный. – Она подняла чайник и потерла ему животик. – Я думаю, что он волшебный. Волшебный чайничек.

Она протянула чайник сыну.

– Вот, потри его. Если потрешь его и загадаешь желание, чайник его исполнит.

– У меня нет никаких желаний, – сказал Бенни, глядя на оказавшийся в его руках чайник. Хотя это было не совсем так. Он очень хотел уйти в свою комнату, но мать еще не закончила. Улыбнувшись, она склонила голову набок.

– Помнишь ту песенку про чайник? Я часто пела ее тебе, и ты повторял все движения. «Я маленький чайник, пузатый, низкорослый…» – начала она, согнув локти и уперев руки в бока. – Давай, повторяй за мной! «Вот моя ручка…»

Она ждала, подбоченившись, но Бенни стоял неподвижно, держа чайник в руках.

– Хорошо, первый раз я одна, а потом можно вместе. «Я маленький чайник, пузатый, низкорослый. Вот моя ручка, а вот мой носик…» – Она согнула одну руку в запястье, изобразив носик чайника, и щелкнула пальцами. – Это носик, помнишь? А теперь вместе!

Аннабель раскачивалась из стороны в сторону, как будто из нее наливали чай. На кухне было жарко, и ее щеки раскраснелись. Тонкий светлый локон прилип ко лбу. Бенни судорожно вцепился в чайник.

– Пожалуйста, – прошептал он, начиная задыхаться. – Мам, не надо…

Но та уже снова начала петь.

– «Я маленький чайник…»

Это становилось невыносимым. Аннабель выглядела так жизнерадостно и глупо, когда раскачивалась перед ним взад-вперед, уперев одну руку в огромное бедро, а второй безвольно размахивая в воздухе. Тут она наконец посмотрела на его лицо и замолчала, внезапно почувствовав неуверенность.

– Разве это не те слова?

– Нет! – закричал Бенни. Почему она этого сразу не поняла? Он не хотел ее расстраивать, но она должна была остановиться, или он должен был остановить. – Это не то, что я…

– В чем дело, Бенни? Что случилось?

Он сунул ей чайник.

– Это совсем не то, что он говорит!

– Подожди! Бенни, нет! Пожалуйста, прости меня! Не уходи! – закричала Аннабель, но слишком поздно, потому что он уже бежал прочь. Входная дверь за ним захлопнулась. Он услышал звон бьющейся посуды и голос матери. Он уже когда-то слышал, как эти звуки сливаются воедино. Он бросился к воротам, миновал их и побежал по улице.

29

Сбежать – не самое лучшее решение, хотя Копинг-карточки утверждали, что уйти от стрессовой ситуации и взять тайм-аут – это Правильное Поведение. Нельзя сказать, что Бенни, убегая, успел подумать о том, какое поведение является правильным. Ему просто нужно было уйти. Он побежал по темнеющему переулку мимо мусорного контейнера и типографии «Вечное Счастье Лимитед» и с разбега перепрыгнул через то место, где когда-то лежал и умирал его отец. Темные личности, скрывавшиеся в дверных проемах, поднимали головы, услышав его шаги, но увидев, что это всего лишь бегущий мальчишка, возвращались к своим делам. Бенни миновал переулок, почти не всколыхнув его затхлых заводей.

А он все бежал и бежал, размахивая руками, шлепая кроссовками по разбитому тротуару, огибая лужи и трещины. Из трещин доносились голоса, которые негромко скандировали: «Смелей шагни на трещину… Дай матери затрещину!» Бенни старался не наступать на них, но бетон был старым, а трещин слишком много… «Семь бед – один ответ, сломай матери хребет!»

Бенни побежал быстрее, пытаясь скрыться от них, потом силы его иссякли, и он привалился к сырой кирпичной стене какого-то склада. Опершись руками о колени, он тяжело дышал, хватая ртом воздух.

Здесь переулок кончался. Когда наконец биение сердца замедлилось, а дыхание успокоилось, он осознал, что отрывистое скандирование трещин стихло, и теперь все, что он слышал – ошеломительное отсутствие звука, как будто он был во сне и под водой. Он прислушался. Тишина. Он потряс головой, чтобы прочистить уши, и это вроде бы помогло. Бенни закрыл глаза. Мир звуков постепенно восстанавливался. Где-то в глубине переулка взвыла кошка, а вдали на проспекте сигналили машины. То ближе, то дальше слышались гудки товарных поездов, которые поднимались из гавани и несли в своем звуковом следе случайные образы, похожие на обрывки мусора, подхваченные восходящим по спирали потоком его памяти. Перед его мысленным взором вставали высокие зернохранилища на железнодорожных станциях, конические горы черного угля и яркой серы на погрузочных площадках и сплавные бревна на гулких площадках по ту сторону пролива. Даже с закрытыми глазами он видел все это.

В детстве отец часто водил его на железнодорожную эстакаду, выходящую на гавань, где разгружались большие контейнеровозы из Азии. Корабли тянулись неровными рядами до самого выхода из пролива, и они с Кенджи стояли там, считали их и называли товары, которые, предположительно, в них лежали.

Грузовики, тракторные прицепы, рисоварки, внедорожники, кроссовки «Найк»… Вскоре игра превратилась в перечисление всего того, что они хотели, но не могли позволить себе купить. Sony PlayStation 3, Xbox 360, ударные установки Yamaha, спортивные автомобили Nissan GT‐R, усилители Yamaha MX‐10000, микроволновые печи и совершенно новая швейная машинка «Brother» для мамы. Бенни помнил, как он стоял на высоком мосту, прислонившись к отцовским ногам. Он чувствовал легкие руки отца на своих плечах. Он видел мужчин и женщин, которые занимались чем-то в заросших сорняками посадках вдоль железнодорожных насыпей, и он помнил прикосновение теплых отцовских рук, которые мягко поворачивали его голову в сторону далеких гор. «Посмотри выше, Бенни! Смотри выше!»

Открыв глаза, он с удивлением увидел, что все еще стоит в переулке, прислонясь к холодному кирпичу. Он никогда раньше не заходил так далеко по переулку один. Он подумал, не вернуться ли домой, но пока еще не готов был к встрече с матерью. Переулок выходил на узкую поперечную улицу, за которой находился небольшой заросший травой парк, неожиданный кусочек леса в центре города. Проходившая через него извилистая дорожка вела к большому старому платану, под изогнутыми ветвями которого стояло кружком несколько скамеек. Скамейки показались Бенни знакомыми. Над головой старомодная садовая лампа освещала покрытый листвой подлесок театральным светом так, что он больше походил на сцену, чем на парк. В сумраке, скрывавшем дальнюю сторону парка, виднелись силуэты синих шатров и палаток лагеря бездомных, но на скамейках под платаном никого не было, место казалось подходящим, чтобы посидеть, отдохнуть и собраться с силами перед возвращением домой.

Бенни натянул капюшон на голову и оторвался от стены. Перейдя улицу и войдя в парк, он понял, где находится. Он никогда раньше не видел этот парк ночью, но днем отец его сюда водил. Кенджи сажал его на какую-нибудь скамеечку рядом со старыми китайцами, сидевшими там с газетами, и просил посидеть, а сам отходил поговорить со знакомым. Бенни не боялся. Отец никогда не отходил слишком далеко, старички-китайцы были добрыми, а иногда отец давал ему кусок хлеба покормить голубей и ворон. В теплую погоду некоторые старики приносили в парк певчих птиц в клетках, чтобы те тоже подышали свежим воздухом. Иногда они разрешали Бенни покормить своих птиц, и птицы начинали петь.

Ночью птиц не было видно. Голуби устроились на карнизах зданий в центре города, а хриплые вороны спали в ветвях платана. Черные вороны сливались с темнотой. Бенни не видел их, но чувствовал, что они там, и мысль о том, что они спят на деревьях, успокаивала его. Он направился по дорожке к скамейкам, держась подальше от темных палаток, а затем остановился. С поросшего травой участка, окруженного скамейками, доносились голоса. Он присел на корточки за мусорным баком и прислушался. Это были не голоса вещей. Это были голоса людей. Их было немного. Несколько человек. Говорили по-английски. Они не слышали его шагов, потому что на нем были мягкие кроссовки. Бенни проверил уровень тревожности: синий (быть начеку, риск нападения обычный). Вроде большой опасности нет, но лучше, наверное, уйти. Он осторожно поднялся. Теперь ему было видно их: трое парней сидели на брезенте за одной из скамеек и ели что-то, передавая по кругу контейнер из фольги. Возраст их он не мог определить. Они были пепельно-серого цвета, и от них доносился запах марихуаны. Это был запах Кенджи, и сердце Бенни забилось быстрее. Он хотел уйти, но вместо этого бесшумно шагнул вперед.

Возле скамеек стояло несколько больших рюкзаков с притороченными по бокам кастрюлями и сковородками. Рядом лежали две большие собаки: питбули с шипастыми ошейниками на шеях и поводками из толстой веревки. Одна из собак, более светлой окраски, подняла голову и направила свой упругий нос в сторону Бенни, принюхиваясь.

«Тревога!» Бенни замер. Собака поднялась на лапы и зарычала: низкий звук зарождался глубоко в горле. Вторая собака вскочила и залаяла.

«Тревога! Опасность!»

Один из парней спросил:

– Райкер, что случилось, чувак?

Обе собаки бросились на Бенни. Они двигались очень быстро и оказались не привязанными: уже поворачиваясь, чтобы убежать, Бенни заметил, что их поводки ни к чему не прикреплены. Лая и сверкая большими желтыми зубами и блестящими деснами, наводя жуть своими слюнявыми губами и страшными светлыми глазами, собаки загнали его в угол у мусорного бака.

– Райкер! Дейзи! Прекратите! – Один из парней, перепрыгнув через скамейку, схватил собак за ошейники, и те затихли. – Привет, чувак. Извини, пожалуйста.

Бенни сглотнул. У него подкашивались колени, его подташнивало.

– Все в порядке, – сказал он, хотя это было не так, и какой-то противный голос у него в голове тут же передразнил: «Все норм, все ништяк ваще». Уши у собак дернулись. Они пристально наблюдали за Бенни. Они зарычали так, словно хотели его укусить.

– Вообще-то, они очень крутые, – сказал парень.

– Это круто, – сказал Бенни.

«Круто? – сказал тот же голос, продолжая его передразнивать. – Ни хрена крутого, урод».

– У нас проблемы? – крикнул один из парней. Те двое перестали есть и наблюдали за происходящим, не вставая с брезентовой подстилки. – Кто это?

– Это я, – сказал Бенни.

«Ты? – захихикал голос. – Кем ты себя возомнил, дурачок?»

Теперь все смотрели на него.

– Кто ты? – спросил первый парень.

– Никто, – сказал Бенни.

«Вот это правильно!»

– Ты не никто, – сказал парень. – Вот же ты стоишь. Разговариваешь. Ты кто-то. У тебя есть имя, кто-то?

– Я Бенни, – сказал Бенни.

«Я Бенни! Бенни он! Заткнись на хрен, Бенни!»

Парень, державший собак, окинул его взглядом.

– Ты китаец, Бенни-бой?

– Нет. Мой отец японец. И кореец. То есть был. Теперь он мертв. Его переехал грузовик.

«Ой, бедный Бенни-бой. Ты че, собираешься рассказать им всю историю своей гребаной жизни прямо сейчас?»

– Не повезло ему, малыш.

– Да. Он был под кайфом.

«Какого хрена ты им это рассказываешь?»

– От наркотиков нужно держаться подальше, Бенни-бой. Просто скажи им «нет», хорошо?

– Хорошо.

– Вот молодец. Хочешь риса с фасолью?

– Нет, спасибо, – сказал Бенни и вдруг понял, что очень проголодался. Он ведь так и не поужинал. Он представил себе, как Аннабель сидит у краешка прибранного кухонного стола и ест спагетти в одиночестве, – и почувствовал, что внутри него образовалась пустота, какой-то другой вид голода.

– Мне нужно идти домой.

«Ой-ой-ой, его мамочка заждалась…»

– Да ладно тебе, – сказал парень. – Посиди с нами. Я Джейк, а это Доузер и Теренс, но это пидорское имя, поэтому мы зовем его Ти-Боун. Ну, с животными ты познакомился. Светленький – это Райкер, мальчик, а это девочка, Дейзи. Ну, вот, теперь ты знаешь, как нас зовут, и тебе придется разделить с нами трапезу, чтобы мы были уверены, что ты на нас не в обиде. А не то мы подумаем, что ты злишься на нас и представляешь опасность, и тогда нам придется тебя убить. Так что подходи и устраивайся поудобнее. Рис с фасолью, вполне съедобная штука.

– Ладно, – сказал Бенни.

«Ой, да пожалуйста, давайте убейте меня», – хмыкнул голос внутри, после чего погрузился в угрюмое молчание, а Бенни сел на краешек брезента и принял помятую консервную банку. Ему было все равно.

Бенни

На самом деле я понимал, что они не собираются меня убивать. Тот парень, Джейк, он не всерьез это сказал. По голосу было слышно, что он просто шутит и пытается как-то извиниться за то, что его собаки на меня набросились. В последнее время я довольно хорошо научился понимать интонации и голоса, хотя с людьми это сложнее, потому что они лгут, шутят, скрывают свои эмоции и говорят всякую ерунду, в которую сами не верят. Понимание людей пришло ко мне не сразу, приходилось учиться и практиковаться примерно как дети учатся читать по слогам. Мне и сейчас приходится сперва изучать людей фонетически, а затем запоминать их наизусть.

С вещами проще, потому что они говорят обо всем прямо. Это одно из различий между людьми и вещами. Вещи не лгут, не дразнятся и не разыгрывают вас. Они не скрывают своих чувств. Всегда легко понять, когда вещь счастлива, или грустит, или ей скучно, или она злится. Особенно когда злится. Да уж, если какая-нибудь вещь злится, она сразу дает об этом знать. Она может порезать вас, или ущипнуть, или вдруг перестает работать. Она выскальзывает из ваших пальцев и ломается или просто исчезает, например, как будто испаряется, и вы не можете ее найти, сколько бы ни искали. Возможно, у вас случалось что-нибудь такое с кошельком или ключами, так что вы знаете, что я не лгу.

Я почти уверен, что именно это произошло в тот вечер с маминым чайником. То есть вообще-то, меня там не было, когда он разбился, так что ручаться я не могу, но думаю, чайник-камикадзе просто разозлился на всю эту сцену, когда она пела свою дурацкую песню, и разбил себя об холодильник. Мама сказала, что она его уронила, но я потом нашел кусок носика под холодильником, на противоположной стороне кухни от того места, где она стояла, так что у меня такое чувство, что он не просто выскользнул у нее из рук. Я думаю, что этот чайник самовыразился.

В общем, я немного посидел с этими парнями, и под конец даже их собаки расслабились и решили, что я им нравлюсь, и полизали мне руку. Эти ребята были старше меня, но, похоже, их не смущало, что я ещё ребенок. Они называли меня Кид – Малыш – и спрашивали, где я живу и что я делаю на улице, когда должен быть дома и делать домашнее задание. Я ответил, что школа – это не вариант, и они рассмеялись и сказали, что это круто. Сначала я подумал, что это молодые бомжи, но те бомжи, которых я раньше видел, были какими-то неорганизованными, а у этих парней были с собой походные вещи, и они выглядели более сплоченными. Когда я спросил, не бродяги ли они, они расхохотались и сказали, что так оно и сесть. Я точно не знал, что такое бродяга, я слышал это слово от мамы, и мне понравилось, как оно звучит. Я подумал, что, может быть, если я изучу этих ребят, то пойму, что это такое. Вот что я имею в виду, когда говорю об изучении людей.

Весь этот разговор о бродягах опять навел меня на мысли о маме. Я понимал, что она, наверное, сходит с ума, и не хотел, чтобы она обращалась в полицию, поэтому через какое-то время я сказал парням, что мне пора идти, и они меня отпустили. В переулке было уже совсем темно. Там и днем-то жутковато, а ночью вообще кошмар, поэтому я опустил голову и накинул капюшон. Из дома я бежал слишком быстро, чтобы что-то замечать, но на обратном пути шел медленнее, так что у меня было время разглядеть, как все эти наркоманы ширяются и занимаются в темноте всякими пакостями. Иногда они тоже замечали меня и говорили какую-нибудь ерунду, но потом понимали, что я всего лишь ребенок, и оставляли меня в покое. Затем, когда я уже почти дошел до дома, произошел самый странный эпизод. Я услышал впереди какой-то шум: это оказались три долбанутые шлюхи в обтягивающих юбках и туфлях на высоких каблуках. Пошатываясь, они шли в мою сторону и остановились прямо под уличным фонарем у мусорного бака Евангельской миссии, почти точно на том месте, где умер мой отец. Они начали визжать и указывать на землю, пошатываясь и падая друг на друга и, честное слово, я подумал, что они увидели призрак моего отца, а потом разглядел, что там что-то шевелится, вроде стайки животных. Кошки, подумал я, но подойдя ближе, понял, что это семейка скунсов: мама-скунс и ее маленькие детеныши-скунсы, один к одному. Проститутки были под кайфом, они вопили «мила-ашки! а-ай, какие симпатяги!» и пытались поймать детенышей, но они все время спотыкались на своих высоких каблуках и падали, и им приходилось поднимать друг друга и начинать все заново. Думаю, они хотели взять маленьких скунсов себе в виде домашних животных или типа того, но в конце концов мама-скунс их опрыскала. Я был довольно близко и почувствовал этот запах, завоняло очень сильно, но я уже добрался до нашей калитки и вошел во двор. На кухне было темно, на улице еще слышались крики проституток, и от меня тоже немного несло скунсом, но мне было все равно. Вся эта сцена была такой странной и бессмысленной, и я, честно говоря, совсем не винил маму-скунса, ведь она просто защищала своих детей. Я подошел к холодильнику, чтобы взять молока, и тут увидел на полу отбитый носик чайника. Я поднял его. Скол был острым и зазубренным, и я был готов к тому, что он причинит мне боль или скажет что-нибудь злое или обвиняющее, но он молчал, и мне почему-то стало очень грустно, и я заплакал.

«Бенни?» Это была моя мама, она стояла в темном дверном проеме в коридор, и на ней все еще была эта дурацкая толстовка с морской черепахой. Она включила свет на кухне и, когда увидела, что я плачу, стоя перед открытым холодильником, подбежала и схватила меня. «О боже, Бенни! С тобой все в порядке? Что-нибудь случилось?»

Я покачал головой, и она осмотрела меня со всех сторон, а когда увидела, что со мной все в порядке, полезла обниматься.

«Ах, Бенни. Я так волновалась! Я выходила искать тебя, но не нашла. Ты сразу куда-то исчез! Куда ты ходил? Я позвонил в полицию, чтобы подать заявление о пропаже человека, но мне сказали, что я должна подождать, и я стала ждать. Ждала и ждала. От тебя пахнет скунсом. Куда ты ходил?»

Обычно мне не нравится, когда она в меня вцепляется, но в тот раз я позволил ее словам захлестнуть меня и отстранился, как меня учили поступать, когда я чувствую себя подавленным. Это техника овладения ситуацией, которая называется Самоудалением, она у меня записана на Копинг-карточке. Короче, я должен попытаться пережить стрессовую ситуацию, глядя на нее так, как будто я муха на стене, а потом рассказать о ней так, как это сделала бы муха. Так что муха рассказала бы что-то вроде этого:

Бенни стоит перед холодильником и все еще немного плачет, а его мама слишком сильно обнимает его, а он просто терпит, да, в общем-то, и не может обнять ее в ответ. А она говорит: «О, Бенни, никогда больше так не делай, хорошо? Обещай мне! Я так волновалась, уже так поздно, где ты пропадал?» Но Бенни ничего не может сказать, потому что она придавила его лицо к своей подмышке, поэтому он просто стоит, плача в большой печальный глаз морской черепахи, а потом его мама отстраняется и говорит: но с тобой точно все в порядке, Бенни, почему ты плачешь? И вытирает слезы с его лица рукавом, но они у него продолжают течь, и он протягивает ей отбитый носик и говорит: я в порядке, честно – и добавляет: просто мне жаль твой чайник, мам, прости – и почему-то, всего лишь сказав «прости», он начинает чувствовать себя намного лучше…

Книга

Эта муха на стене – не просто средство справиться с ситуацией, Бенни. Это речь молодого человека, обретающего свой голос, и в мире книг это расценивается не иначе, как чудо. Когда юноша обретает голос или девушка впервые рассказывает свою историю, это повод для большого праздника, и все мы, от самых древних глиняных табличек до самых дешевых книжек в мягкой обложке, отмечаем этот факт и радуемся, потому что без ваших голосов мы бы не существовали. Так что – внимание! Это происходит прямо сейчас, когда мы это говорим, но тут важно не торопиться. Такие вещи требуют времени, и нам нужно двигаться потихоньку.

30

Прошло несколько дней. С самого утра Бенни уходил в Библиотеку. Домой он возвращался ближе к вечеру. Днем он сидел в своей кабинке, задумчиво глядя на вклеенные в тетрадь полоски бумаги и дожидаясь, когда Алеф появится снова. Так и не дождавшись, однажды он отправился бродить по этажам в поисках этой девушки. Ведь он все-таки был в нее влюблен. Шепотом повторяя: «Вальтер Беньямин, Вальтер Беньямин» – он скрылся среди стеллажей и вернулся в свою кабинку с охапкой книг этого немецкого философа. Он надеялся изучить их, чтобы произвести впечатление на Алеф, но очень скоро впал в уныние, когда выяснилось, что он не понимает написанного. Он привык к непонятным словам, витающим в воздухе, но эти-то слова были написаны в книге. «Какой смысл писать в книгах бессмысленные слова?» – недоумевал Бенни. А еще через несколько дней, когда он меланхолично жевал яблоко, телефон издал сигнал, извещая о том, что на его поддельный аккаунт пришло электронное письмо из школы.

«Дорогая миссис Оу, – говорилось в электронном письме. – Напоминаем, что Вы должны представить справку от лечащего врача вашего ребенка, подтверждающую необходимость отсутствия в школе по медицинским показаниям на период более трех дней. Ваш ребенок отсутствует уже больше недели, а мы до сих пор не получили такого документа. Просим Вас связаться с нами как можно скорее для обсуждения этого вопроса».

«ТРЕВОГА!»

Бенни перестал жевать. Горло его судорожно сжалось, и он подавился большим куском яблока. В конце концов, кашляя и глотая, он смог протолкнуть яблоко внутрь, но острый край кожуры поцарапал мягкие ткани горла, и на глазах у него выступили слезы.

– С тобой все в порядке? – спросила, глядя на него, машинистка.

Он смущенно кивнул, утирая слезы.

– Осторожней с яблоками, – посоветовала она и, видя, что Бенни уже не задыхается, вернулась к работе…

Нет, не совсем так. Она не возвращается к работе, потому что не отрывалась от нее. Даже разговаривая с Бенни, она не переставала печатать, и теперь, поглядывая на него, продолжает этим заниматься, и ему опять кажется, что она наблюдает за ним и записывает все, что видит, в режиме реального времени. Она видит, что он сжимает в руке мобильный телефон, и что пальцы у него при этом влажные и слегка дрожат. Она замечает, что в последнее время он немного прибавил в весе, и задается вопросом, не принимает ли он специальные лекарства. Она наблюдает, как Бенни открывает папку с черновиками на фейковом аккаунте электронной почты, – ну конечно, он забыл отправить в школу письмо с поддельной справкой, потому что отвлекся на влюбленность в девушку и скандал с матерью. Машинистка, конечно, не видит, что написано в письме, но видит глубокую морщинку у него между бровями, замечает, как он хмурится, когда перечитывает записку, проверяя на наличие ошибок.

ИМЯ ПАЦИЕНТА: БЕНДЖАМИН ОУ

ДИАГНОЗ: ПРОДРОМАЛЬНОЕ ШИЗОАФЕКТИВНОЕ РАССТРОЙСТВО

ВЫДАНА ДЛЯ СВЕДЕНИЯ:

Бенджамин Оу помещен в отделение детской психиатрии Детской больницы под моим наблюдением и будет отсутствовать в школе до дальнейшего уведомления.

С уважением,

доктор Мелани Стэк, доктор медицинских наук, сертифицированный психиатр

Машинистка видит, как Бенни, нажав «Отправить», откидывается на спинку стула и закрывает глаза. Тяжело дыша, он опускает руку с телефоном на колени. Паренек явно в беде, и ей хочется подойти, положить ладонь ему на влажный лоб и погладить по волосам, как-то успокоить его, но она понимает, что этого делать не следует. Это было бы навязчивостью. Так не принято. Она знает, что не должна вмешиваться, и поэтому просто продолжает смотреть и печатать.

Этого Бенни уже не мог знать. Есть вещи, о которых можем вам рассказать только мы, потому что мы – книга, а Бенни – всего лишь мальчик. Он не мог прочитать мысли машинистки. Он осознавал только роботизированную суматоху в своем собственном сознании. «Тревога! Тревога! Опасность! Опасность!» Чем громче звучал сигнал тревоги, тем больше Бенни хмурился, и вскоре это стало выше его сил, так что он опустил голову на стопку книг и тихонько замурлыкал песенку «Эй, диддл-диддл, кошка со скрипкой, корова перепрыгнула через луну…» – и в конце концов уснул.

31

Аннабель, опершись животом о кухонный стол, давила муравьев. Они появлялись из трещины в гипсокартоне за раковиной. Муравьи жили там и оттуда устраивали свои грабительские набеги. Сегодня они осадили тостер. Они шли извилистой колонной по задней стенке раковины, ненадолго исчезали под грудой грязной посуды и появлялись из-под старой губки. Время от времени какой-нибудь муравей-разведчик отделялся от строя, чтобы обследовать присохший к тарелке кусочек спагетти или пятнышко томатного соуса, но главной их целью был тостер с сокровищницей хлебных крошек, которые они деловито перетаскивали по стопке почты в свои закрома.

Почта состояла в основном из никчемных рекламных листовок, нескольких счетов да еще одного письма от Негодного, которое Аннабель как раз собиралась открыть, когда увидела муравьев. Она не любила муравьев, и сейчас для нее главным было – перехватить и передавить их, что она и делала с механическим упорством, указательным пальцем, одного за другим, но те продолжали прибывать. Это было что-то удивительное. Порой они останавливались возле павшего товарища и, помахивая антеннами над дергающимся телом, как жезлами для гадания, искали в нем жизнь, но затем снова выстраивались в колонну и двигались дальше. «Они достойны восхищения», – подумала Аннабель, давя очередного. Но при всем желании она не могла чувствовать к ним ни сострадания, ни восхищения. Ничего. У нее словно иссякли чувства, и это было странно, потому что чувств у нее всегда было через край. Нет, правда, многовато. Но после того случая с чайником они поиссякли.

На следующий день после этого происшествия она позвонила доктору Мелани, записалась на прием с Бенни и попросила у доктора разрешения присутствовать на сеансе. И так, сидя на маленьком синем стульчике в кабинете психолога, она рассказала, что произошло: как она убиралась и готовила вкусный ужин из спагетти, когда Бенни вернулся из школы, и как она показала ему миленький желтый чайник, который купила в Благотворительном магазине, и начала петь сыну песню чайника.

– В детстве это была одна из его самых любимых песен. Ведь правда, Бенни? Я не хотела тебя расстраивать. Я надеялась, что ты вспомнишь. Я хотела тебя развеселить…

Доктор Мелани повернулась к Бенни, который сидел на зеленом стульчике, сгорбившись, напряженный и несчастный. Сегодня у доктора были пурпурные ногти.

– Бенни? Ты можешь рассказать нам, что тебя так расстроило?

– Нет.

– Слова из песенки, – напомнила ему Аннабель. – Ты сказал, что они неправильные.

– Не помню.

Аннабель повернулась к доктору.

– Вы знаете эту песенку? – Она положила одну руку на бедро, а другую вытянула, изображая носик чайника. Бенни застонал.

– «Я маленький чайник, пузатый, низкорослый. Вот моя ручка, а вот…»

– Да, конечно, – сказала доктор.

Аннабель опустила руки.

– Во всяком случае, так мне запомнилось. Бенни обычно повторял все движения руками. Это было так мило.

Бенни вздрогнул и, казалось, стал ещё меньше ростом. Доктор внимательно смотрела на него.

– В этом была проблема? Твоя мама перепутала слова?

– Нет, – сказал он. – Не в этом.

– Значит, все дело в чайнике? Ты слышал, как он что-то сказал?

Бенни отрицательно покачал головой. С тех пор как его выписали из Педипси, он лгал доктору Мелани, что больше не слышит голосов. Он уже о многом лгал: о пропусках занятий в школе и о том, где он проводил дни, но на сей раз он не обманывал. Чайник не произносил ни слова. Бенни слышал только, как тот разбился, но к тому времени он уже выбегал на улицу.

– Вы можете точно вспомнить, что сказал Бенни? – обратилась доктор Мелани к Аннабель.

– Да. Я пела эту песенку, а он сказал: «Он совсем не это говорит». Он очень ясно дал это понять. И очень расстроился.

– Бенни, ты помнишь, как говорил это? Твоя мама говорит, что ты сказал: «Он совсем не это говорит», а это значит, ты думал, что чайник сказал что-то другое, не то, что, как говорит твоя мама, он говорил… Это так?

Бенни зажал уши руками. Слишком много «сказал» и «говорит» в одном предложении, и каждое из них поглощалось следующим, образуя бесконечную и страшную последовательность, как пожирающие друг друга рыбы все большего размера.

Доктор Мелани наклонилась вперед, чтобы привлечь его внимание.

– Дорогой, ты не мог бы убрать руки от ушей?

Бенни повиновался. Доктор Мелани не любила, когда он закрывал уши, потому что это означало, что он не слушает.

– Я ошибся, – пробормотал он.

– Ошибся?

Он начал дышать, считая в уме.

– Нет, – произнес он в промежутке между числами. – Это не ошибка. Я солгал.

– Ты солгал про песенку?

– Да, – Бенни выдохнул и зажмурился. Зачем она пристает? Разве она не видит, что он пытается считать? – То есть нет. Я соврал маме про чайник. Он ничего не говорил.

– Ты солгал мне про чайничек? – переспросила Аннабель. Ее вопрос, высокий и тонкий, поднялся и начал делать странные гибкие движения, извиваясь в воздухе и приближаясь к нему, как чьи-то пальцы. – Зачем тебе понадобилось лгать о таких вещах?

Загнанный в угол, он повернулся к ней.

– Потому что ты вела себя по-дурацки! И никак не могла остановиться! Я не хотел тебя обидеть, поэтому сказал первое, что в голову пришло, какую-то ерунду про чайник!

Его лицо покраснело, взгляд стал диким и яростным. Аннабель никогда не видела его таким – словно телом ее сына завладел инопланетянин и орал на нее оттуда, изнутри, через рот. Охнув, она отшатнулась, и в этот момент ножка маленького синего стульчика подломилась, и Аннабель с размаха села на пол, громко шлепнув об него задницей. Она сидела, закрыв глаза и раскинув ноги, в полном ошеломлении. Услышав голос доктора Мелани, спрашивавший, все ли с ней в порядке, она кивнула и открыла глаза. Сын смотрел на нее сверху вниз с выражением нескрываемого отвращения.

– Вот видите? – произнес он, повернувшись к доктору, как будто предъявил ей важное доказательство.

Оставшаяся часть сеанса прошла скверно. Доктор помогла Аннабель подняться и дала ей стул подходящего, взрослого размера, и она сидела в сторонке, пока доктор расспрашивала Бенни о школе и о том, как он себя чувствует. Бенни почти ничего не говорил. Аннабель так и не смогла вспомнить, что же он отвечал. Ей запомнилось только, что она ощущала себя большой и неуклюжей.

В конце сеанса доктор Мелани попросила Бенни выйти в приемную, а сама прочитала Аннабель лекцию о перегрузках опекуна. Она рассказала о самолетах и кислородных масках, о самопомощи и группах взаимопомощи, о стрессе и эмоциональном выгорании, а также о том, как научиться самой просить помощи. Аннабель старалась слушать внимательно. Она понимала, что доктор Мелани пытается проявить доброту, но в ее устах доброта ужасно напоминала снисходительность. И конечно, она была права. Разве Аннабель может как следует позаботиться о сыне, если не в состоянии позаботиться о себе самой? У нее даже это не получается.

Аннабель раздавила еще одного муравья. Хорошо, она уже готова обратиться к кому-нибудь за помощью, но к кому? К сотрудницам Благотворительного магазина? У нее нет друзей, которым она могла бы довериться. Что ей нужно, так это собственный психотерапевт. Или священник. Она подумала об Айкон. Женщина-священник дзен-буддизма – пожалуй, подходящий человек, с кем можно было бы поговорить. Прочитав первую главу «Чистой магии», Аннабель даже начала писать письмо этой монахине, но потом удалила его. Глупая была идея.

Один из муравьев-разведчиков сделал вылазку на кучу ненужной почты и полз по лежавшей сверху розовой глянцевой рекламной открытке. Что он надеялся там найти? Аннабель вытянула указательный палец смерти и опустила его на скаута. Его маленькое тельце было очень твердым, и когда она подняла палец, муравей еще извивался. Муравья удивительно трудно убить. Аннабель надавила еще раз, посильнее, и только тогда обратила внимание на надпись на открытке, в которую в этот момент тыкала пальцем. На нарисованном белом облачке изящным женским почерком было написано несколько слов:

Беспокойство? Стресс?

Опустошенность?

Палец Аннабель, еще давивший муравья, указывал прямо в середину буквы «О» в слове «Опустошенность». Случайность? Она убрала палец и стала читать дальше.

Чего вы ждете?

Побалуйте себя, любимую,

по-настоящему чувственным

времяпрепровождением!

Расслабьтесь, обновитесь

и освежитесь…

Порадуйте себя роскошным массажем

горячими камнями!

Избавьтесь от стресса с помощью

нашей непревзойденной ароматерапии!

На открытке была фотография красивой молодой женщины, лежавшей на столе с полотенцем на голове. Глаза ее были закрыты, плечи обнажены, а выражение лица – блаженное. Никаких следов стресса или беспокойства.

«Дзен-безмятежность» ~ Дневной Спа-центр и Оздоровительный центр ~ Потому что ВЫ этого заслуживаете!

Маленький разведчик все еще подергивал лапками и антеннами в середине буквы «О». Аннабель легонько толкнула его пальцем. Он махнул ей в последний раз, потом его крошечное тельце дернулось и замерло. Он умер. На глаза Аннабель навернулись слезы. Он заплатил своей маленькой жизнью, чтобы указать ей, куда идти. Она осторожно взяла листовку «Дзен-безмятежность» и сгребла на нее трупы муравьев. Каждому человеку нужна группа поддержки. Что ж, значит, ее группа поддержки – колония муравьев. Ее бесстрашный помощник должен отправиться вместе со своими товарищами к месту последнего упокоения. Аннабель даже подумала, не похоронить ли их должным образом во дворе, но потом решила, что это уже безумие, и кроме того она не хотела случайно встретить там Негодного. Поэтому она выбросила тела муравьев в мусорное ведро, взяла листовку и пошла искать свой сотовый, удивляясь этому удивительному совпадению. Ведь это не какой-нибудь обычный дневной спа-салон «Безмятежность». Это дневной спа-салон «Дзен-безмятежность»! Разве такое совпадение может быть случайным?

32

Опять это постукивание пальцем по виску, и вот падает последняя капля дождя, и чей-то голос шепчет…

– Эй.

– А? – Бенни открыл глаза и увидел перепачканный краской указательный палец. Сегодня краска была черно-фиолетовой. У него екнуло сердце.

– Опять заснул за книжками?

Он поднял голову, потер глаза и проверил, нет ли слюны на подбородке.

Алеф рассматривала названия книг, стопка которых служила ему подушкой.

– Вау. Ты читаешь Вальтера Беньямина?

В ее голосе прозвучало уважение, и Бенни почувствовал, что краснеет.

– Не сказать, что я его читал, – признался он. – То есть я читал слова, но не понял, о чем они.

– А, ну, может, тебе это и не нужно. Может быть, они впитывались тебе в голову, когда ты на них спал. Что-то типа осмоса.

Бенни не знал, что такое осмос, но просиял.

– Ты так думаешь? – Он не чувствовал, что стал умнее, а какой смысл держать в голове книги, если не понимаешь их? И все же…

– Нет. – Алеф, смеясь, похлопала его по плечу. – Нет, конечно. Но не переживай. Если ты действительно хочешь разобраться во всем этом, Бутылочник тебе поможет. Он знает все. Пошли!

Она отвела его к лестнице, которой мало кто пользовался, и они, спустившись на два пролета, оказались сразу на пятом этаже. Оттуда они перешли в Старое крыло и направились в дальний угол, где на стеллажах под индексом 331880 хранились книги о философии труда. Там стояли книги по теории контрмонополии, о промышленной демократии и профсоюзах как инструменте классовой борьбы, но Алеф и Бенни прошли мимо. Впрочем, ничего страшного. В наши дни такие книги не находят большого числа читателей, они привыкли к пренебрежению и забвению. Им не хватает жизненных сил, чтобы взлететь с полок, и все же они не теряют надежды.

В конце прохода Бенни увидел дверь одного из многочисленных библиотечных туалетов. Дорогу перегораживала ярко-желтая пластмассовая табличка: «Не входить, туалет закрыт на уборку!» Ниже это сообщение для верности повторялось по-испански. Указание было четким и однозначным, поэтому Бенни остановился, но Алеф спокойно прошла мимо него, толкнула тяжелую дверь и придержала ее в открытом положении. Он все еще колебался, но из туалета раздался громкий голос:

– Заходи-заходи!

Бросив виноватый взгляд на табличку, Бенни бочком обогнул ее и проскользнул в дверь, которая закрылась за ним с тихим вздохом. Эта туалетная комната располагалась в Старом крыле Библиотеки и была спроектирована с размахом, в щедром стиле ушедшей эпохи. Высокие сводчатые потолки, декоративная черно-белая керамогранитная плитка на стенах и полу, умывальники, столешницы и писсуары из воскового мрамора, который с годами размягчился и выветрился. Ручки на тяжелых деревянных дверях кабинок, краны, трубы и прочая сантехника – все было сделано из латуни и начищено до блеска.

В дальнем конце туалета на перевернутых ведрах сидели двое мужчин из обслуживающего персонала Библиотеки, а в центре между ними – Бутылочник в своем инвалидном кресле, окруженный вздымающимся скоплением белого пластика и похожий на короля на облачном троне. На полу у ног его стоял кейс, перед ним маленький раскладной карточный столик, а на столике – бутылка водки, буханка черного хлеба и большая банка маринованной селедки с воткнутой сверху пластиковой вилкой. В воздухе висела густая завеса табачного дыма. Между этими троими шла страстная дискуссия на языке, которого Бенни не понимал. Все трое курили. Алеф кашлянула и демонстративно помахала рукой у себя перед лицом. Подойдя к окну, она открыла тяжелые старые рамы с рифлеными стеклами, тогда мужчины пожали плечами, затушили сигареты в старой жестянке из-под супа, которая служила им пепельницей, и подняли рюмки в честь девушки.

– Добродошли[46]. На здравье! – сказали они и осушили стаканы, после чего оба уборщика, оказавшиеся близнецами, сунули свои рюмки в карманы, встали и ушли, на прощание приветственно хлопнув Бенни по плечу.

– Дышать нечем, – сердито сказала Алеф, но Славой никак на это не отреагировал.

Его водянисто-голубые глаза были прикованы к Бенни, и когда Бенни приблизился, большие руки старого бомжа поднялись в воздух с накрытых одеялом колен, словно обладали собственным разумом, и задвигались в семафорическом танце, который Бенни не понимал, а Бутылочник явно не контролировал. Но старик, казалось, и на это не обращал внимания. Он не сводил глаз с лица Бенни, и лишь взгляд его оставался неподвижным среди хаоса хлопков и взмахов.

– Так-с, так-с, глядите-ка, кто тут у нас, – произнес он со своим обычным славянским акцентом. – Юный школьник собственной персоной! Наконец-то он явился.

Руки его зашевелились ещё быстрее и беспорядочней. Они закручивались и обвивались вокруг его головы, воспаряли на манер воздушных змеев, и порой даже сам старик приподнимался за ними в своем инвалидном кресле, словно левитировал.

Алеф вздохнула.

– Славой, это Бенни, – сказала она. – Бенни, это Славой. Он опять бухой.

Она легонько надавила старику руками на плечи, и стоило ей это сделать, кисти его перестали танцевать в воздухе и упали ему на колени. Славой облегченно вздохнул.

– Весьма благодарен, моя дорогая. Бывает очень утомительно, когда они так возбуждаются.

Наклонившись вперед, он похлопал по ведру рядом с собой.

– Итак, юный школьник. Придвигай поближе ведро, присаживайся, поговорим, но сперва… – Он потянулся к бутылке водки и отвинтил крышку. – Где твой стакан?

Бенни не понял.

– Он еще ребенок, – сказала Алеф. – Вряд ли он ходит повсюду со своим стаканом.

– Пустяки, сейчас мы это исправим – сказал Бутылочник. Не вставая с инвалидного кресла, он развернулся и сунул руку в кучу пакетов, прикрепленных к спинке. Зашуршал потревоженный пластик. Рука вынырнула из пакета с добычей – стаканчиком, на котором было написано:

Техас

Штат Одинокой Звезды

Старик критически оглядел стакан, потом Бенни.

– Не-е. Хорошего техасца из тебя не получится.

Он снова сунул руку в массу шуршащего пластика и выудил другой стаканчик:

Гавайи,

Штат Алоха

– Этот тебе уже ближе, правда? – Он протянул Бенни стакан и наполнил его, пролив немного жидкости на руку Бенни. Жидкость была холодной как лед.

– Он еще слишком молод, чтобы пить водку, – сказала Алеф. Скрестив руки на груди, она сидела на своем ведре и смотрела, как старик наполняет стаканчик Одинокой Звезды. Этот стакан Славой протянул ей.

– Ба! А ты-то? Из тебя техасец – хоть куда. Не связывайся с Техасом[47], – Он снова наполнил свой стакан и поднял его, чтобы им была видна надпись:

Арканзас —

Естественный штат

– Естественное состояние – это наилучшее из состояний! – заявил он и поднял стаканчик повыше. – Я люблю эту страну. Здесь у каждого штата есть свой бренд и свой девиз! Знаете, какой девиз у великого штата Арканзас? Когда-то давно этот девиз гласил: «Страна возможностей». Красиво, да? Но потом они его поменяли. Почему? Может быть, все возможности иссякли? Это одно из возможных объяснений, но теперь у них новый девиз: «Regnat Populus». Ты знаешь, что значит Regnat Populus, юный школьник? Если бы ты изучал латынь, ты бы знал. Regnat Populus означает «Правит народ». Великолепно! Я никогда не был в Естественном штате Арканзас, но я знаю, что это, должно быть, демократическая утопия, которой правит удивительный народ…

Он замолчал и уставился куда-то в пространство.

– «О, славный новый мир, где есть такие люди!» – возгласил он и посмотрел на Бенни. – Знаешь ли ты своего Шекспира, юный школьник? Нет? Это слова из пьесы, которая называется «Буря». Ты должен немедленно ее прочитать. В ней есть естественное чудовище по имени Калибан, и он произносит такие стихи, от которых сердце разрывается. «Страшиться нечего, хоть остров полон звуков…» Как же там дальше? Эх, дальше забыл. Ну что ж. В общем, таким я представляю себе Арканзас. Мечтаю когда-нибудь побывать там, но сначала мы должны выпить за это!

– Ты не должен пить, Бенни, – сказала Алеф.

– Ба. Конечно, он должен! Он школяр! Он должен научиться читать по-латыни, знать наизусть Шекспира и пить водку! – Приподняв стакан, Славой ждал. – Ну?

Бенни понюхал водку. От едких паров у него выступили слезы на глазах.

– Что?

– Где твой тост?

Бенни взглянул на хлеб на столе.

– У меня нет тоста.

– Это великолепно! – воскликнул Бутылочник. – Он действительно естественный. Нет, мой мальчик, ты должен вжарить тост, но не в тостере. Скажи что-нибудь от всего сердца! Вдохнови нас своими мудрыми чувствами!

– Я не знаю как.

– Закрой глаза и прислушайся. Итак, что ты слышишь?

Бенни закрыл глаза. Он слышал хриплое дыхание старика поблизости. Он слышал звуки труб вдали, когда кто-нибудь спускал воду в туалете на других этажах, но эти трубы не вдохновляли. Он слышал, как шипят и звенят радиаторы, когда по ним проходит пар. Эти звуки напоминали музыку и были уже гораздо приятней. Потом он услышал где-то далеко на улице вой машины скорой помощи, а затем совсем рядом – голос, тихо бормочущий:

«…Шум, сладкий шелест не таят вреда…»

Вздрогнув, он открыл глаза. Старик смотрел в потолок, забытый стакан с водкой стоял на краешке подлокотника, а Славой мечтательно декламировал:

«Порою сотни звонких инструментов звучат в моих ушах… Бывает, голоса я слышу, вдруг проснувшись… Они же снова погружают в сон…».

Он вздохнул и покачал головой.

– Все-таки вспомнил. Как я мог забыть? – Старик закрыл глаза и долго сидел молча – так долго, что Бенни подумал, не заснул ли он. Но Славой вдруг резко выпрямился и вытер глаза рукавом.

– Я сам вжарю за тебя тост, – хрипло произнес он и снова поднял стакан. – За голоса!

Голоса? Бенни растерялся. Он не собирался пить водку и хотел вылить ее в раковину, когда Славой отвлечется, но тост старика застал его врасплох, и не успел он опомниться, как стакан коснулся его губ, и водка, как жидкое пламя, обожгла горло и быстро добралась до желудка. Бенни поперхнулся и закашлялся, слезы залили ему глаза, но когда кашель утих и он смог разогнуться, он почувствовал странное тепло, которое растекалось внутри и согревало. Голова стала легкой и закружилась.

– Дрянь какая, – сказал он и потряс головой, пытаясь остановить головокружение.

– Хорошо, да? – сказал старик, влажно ухмыляясь.

– Отвратительно.

– Еще по одной? – спросил Славой, снова взяв бутылку. – Но на этот раз ты должен сказать тост.

– Славой! – предостерегающе сказала Алеф.

– Хорошо, хорошо! – Старик поднял руки в знак капитуляции, а потом, чуть понизив голос, пожаловался Бенни: – Ну прям как мать.

Вообще не похожа, подумал Бенни, но вслух этого не сказал. Вместо этого, осмелев от водки, он решил задать вопрос, который его давно мучил:

– Вот ты сказал «за голоса», значит ли это, что ты, как и… – Вопрос оборвался, прежде чем Бенни успел закончить его. Он почувствовал, что краснеет.

– Значит ли, что я как что?

– Нет. Я имею в виду, слышишь ли ты… – Слова отказывались подчиняться.

– Голоса? – ворчливо спросил Славой. – Конечно, я слышу голоса! Я же поэт!

Его руки снова заволновались. Они погладили его бороду, ущипнули за нос, потянули за ухо, а потом одна рука начала чесать тыльную сторону другой. Когда они успокоились, старик пристально посмотрел на Бенни.

– А как ты думаешь, откуда берутся стихи? Все вокруг нас имеет свой голос, юный школьник! Но только поэты и пророки, святые и философы имеют способность слышать.

– Они слышат голоса?

– Конечно! Сократ! И Жанна д’Арк! Рильке, Мильтон, Блейк!..

Бенни понятия не имел, кто эти люди, но кивнул, чтобы не показаться дураком.

– Моисей, Авраам, Исайя и все пророки! – продолжал старик, дергая себя за ухо и хлопая в ладоши. – И отцы психологии – Зигмунд Фрейд и Карл Юнг. Да, они тоже слышали голоса! Не говоря уже о великих миротворцах – Махатме Ганди и Мартине Лютере Кинге…

Вот, наконец, хоть кто-то знакомый. Мартина Лютера Кинга они проходили в младших классах. Мартин Лютер Кинг был великим человеком и героем движения за гражданские права. В честь него назвали праздник.

– Великие революционеры современности, все они слышали голоса и полагались на них…

Знание того, кем был Мартин Лютер Кинг, придало Бенни смелости.

– Но что, если ты просто обычный человек? В смысле, ребенок, например? Не поэт, не революционер и не… – Он по привычке сделал паузу, но, как ни странно, никаких сигналов тревоги в голове не прозвучало, и он продолжил, на сей раз, слова полились сами собой, стоило открыть рот: – Я хочу сказать, что тоже слышу голоса, но я не являюсь никем из перечисленных. Я просто сумасшедший.

– Вздор! – фыркнул Славой. – Откуда ты знаешь? Ты когда-нибудь пробовал сочинять стихи? Задумывался над философскими вопросами? Пытался возглавить революцию?

– Нет.

– Ну, вот! Ты не знаешь этого про себя, потому что никогда не пробовал – поэтому я предлагаю тебе попробовать немедленно. Давай начнем с малого. Начни с коротенького стихотворения, или простого философского вопроса, или малюсенькой революции. Нет, погоди, эта страна пока еще не готова к революции. Отложим революцию на потом.

Бенни взглянул на Алеф. Глаза ее были закрыты, но он знал, что она слушает.

– Я не понимаю, – сказал он. – Что нужно сделать?

– Сочини стихотворение! – сказал старик. – Сформулируй философский вопрос! И если окажется, что ты не в состоянии сделать ни того, ни другого, тогда мы сможем сделать вывод, что ты действительно сумасшедший.

Бенни уставился на свои шнурки. Вопрос вроде бы проще, чем стихотворение, но в чем разница между философским вопросом и обыкновенным? Он вспомнил о стихах, которые раньше составлял на холодильнике магнитиками, но их теперь нельзя было трогать. Когда он был маленьким, мама часто читала ему детские стишки. Они вообще считаются стихами? Они больше похожи на песенки без музыки, и иногда они помогали Бенни успокоиться. «Эй, Диддл-Диддл». Хороший стишок. И «Гикори, Дикори Док». А вот еще «Кто убил петушка Робина?»[48]

– Итак? – нарушил молчание Славой. – Есть что-нибудь?

«Кто убил петушка Робина?» Это вопрос, но он не похож на философский.

– Я не знаю ни одного вопроса, – сказал Бенни, затем вспомнил ответ. «Это был Воробей. Со своим луком и стрелами».

– Ба! – сказал Бутылочник. – Это же свойство нашей человеческой природы – задавать вопросы. Например, ты спросил меня, слышу ли я голоса. Почему ты спросил?

«Кто видел, как он умер?»

– Потому что я иногда кое-что слышу. И я хотел знать, слышат ли эти голоса другие люди.

«Я, сказала Муха, своим маленьким глазом. Я видела, как он умер».

– И что с того, если другие тоже слышат? Что это доказало бы?

«Кто собрал его кровь?»

Бенни снова потряс головой, пытаясь остановить рифмовку.

– Это доказало бы, что голоса реальны. Что я не галлюцинирую, не вру и не выдумываю всякую чушь.

– И что с того, что голоса реальны, а не твоя выдумка?

«Я, сказала Рыба, моим маленьким блюдцем. Я собрала его кровь».

Все было бесполезно: рифмовка только разошлась и была полна решимости дойти до конца. Бенни заговорил громче:

– Это означало бы, что у меня нет психического расстройства! Что я не сумасшедший!

– Значит, если голоса «реальны», то ты не сумасшедший? – продолжал допытываться Славой, тоже повысив голос.

«Кто будет копать ему могилу?»

– Да! – закричал Бенни. – Это же очевидно!

«Я, сказала Сова, своей маленькой лопаткой».

– Итак, очевидно, для начала ты должен определить, что такое «реальный»! – закричал и Бутылочник, но и рифмовка тоже завопила.

«Я ВЫРОЮ ЕМУ МОГИЛУ!»

Это было уже слишком.

– Но в этом-то вся и ПРОБЛЕМА! – заорал Бенни, зажимая уши руками. – Я не знаю, что реально, а что нет!

– Да! – воскликнул старик. – Именно! Вот ты и сформулировал свой вопрос!

Рифмовка умолкла. Бенни поднял голову и прислушался. Он оглянулся, пытаясь понять, не прячется ли она еще где-нибудь, но нигде вокруг не осталось ни кусочка рифмовки, ни протяжных слов, ни даже шепота. Он повернулся к старому бродяге: у того на лице зияла широкая щербатая улыбка.

– Да?

– Ну конечно! – сказал Бутылочник – Хороший вопрос. Очень философский.

– И что это за вопрос?

– «Что реально, а что нет?»

– Но я же сказал: я не знаю, что на самом деле реально!

– Конечно, не знаешь! Именно поэтому вопрос получился превосходный. – Старик взял бутылку, отвинтил крышку и разлил водку по стаканам. – Теперь нужно выпить за твой вопрос, а потом ты пойдешь домой и поразмыслишь о природе реальности, и когда найдешь ответ, можешь вернуться и поведать мне об этом.

Он протянул Бенни стакан с надписью «Алоха».

– За реальность!

Тогда Алеф встала из-за стола.

– Славой, хватит, – сказала она и повернулась к Бенни. – Он пьян. Пошли.

Бенни поднялся на ноги. Может быть, старый бродяга и был пьян, но в том, что он говорил, был некий загадочный смысл, и внезапно у Бенни возник миллион вопросов, которые он хотел бы задать Славою. Правда, это были не совсем философские вопросы. Скорее практические. Например, какие голоса ты слышишь и как они звучат? Что они тебе говорят и понимаешь ли ты их речь? Добры они или жестоки и приказывают ли они тебе поранить себя? Постоянно ли ты их слышишь? Исходят ли они от определенных предметов или просто беспорядочно витают в воздухе?

Бутылочник выставил перед собой на стол три стаканчика водки. Алеф ждала Бенни у двери. Когда Бенни уже хотел повернуться к выходу, старик начал двигать стаканы, меняя их местами, как будто исполнял фокус.

– Который из них пустой? – спросил он вкрадчиво.

Все три стакана были полны. Бенни не знал ответа, но указал на стоявший посередине стакан «Алоха». Старик просиял.

– Ты провидец! Истинный пророк! – воскликнул он и поднял стакан. – За пустоту!

Он одним глотком опустошил стаканчик и вытер рот тыльной стороной ладони.

– Никогда не бойтесь незнания, молодой человек. Незнание – это практика поэтов и мудрецов.

– Он просто издевается над тобой, – сказала Алеф, когда Бенни подошел к ней. – Он так себя ведет, когда напивается.

– Да, наверное, – пробормотал Бенни и оглянулся. Старый бродяга не выглядел сильно пьяным. Сидя в своем инвалидном кресле, он провожал их ясным и внимательным взглядом. Теперь уже все три стакана, похоже, были пустыми. Бенни помахал рукой, и старик помахал в ответ. Было интересно, подумал Бенни, выходя за дверь вслед за Алеф. У него не осталось ощущения, что над ним издевались. Осталось чувство, что к нему отнеслись с уважением.

33

Дневной спа-салон «Дзен Безмятежность» располагался в небольшом торговом центре между закусочной и кабинетом ортопеда. Обстановка в приемной была скромной, выдержанной в мягких минималистских тонах лилового и голубовато-серого. Там и сям среди пальм в горшках были разбросаны плюшевые островки пуфиков, а стены были со вкусом украшены профессиональными фотографиями пляжей, волн и вертикальных пирамид из гладких круглых камней. Из динамиков играла музыка в стиле «нью-эйдж». Аннабель никогда раньше не была в спа-салоне и не знала, чего ожидать, но обстановка оказалась вполне дзен-буддистской, поэтому она удивилась, узнав, что администратор здесь – молодая блондинка по имени Лори. Лори, впрочем, была на высоте. Она вручила Аннабель планшет с формой отказа от ответственности и длинным списком вопросов о ее здоровье, и когда та закончила их заполнять, Лори отвела ее в процедурный кабинет и передала массажистке по имени Лейлани – еще одной стройной блондинке в тренировочном костюме и балетных тапочках. Когда Аннабель протянула ей руку, Лейлани несколько мгновений стояла и смотрела на нее, как будто не понимала, что ей предлагают, но потом до нее, судя по всему, дошло, и она взяла влажную руку Аннабель в свои сухие и теплые ладони и крепко сжала ее – не пожала, а именно сжала, но получилось очень гостеприимно.

– Очень рада тебя видеть, – сказала она, словно они с Аннабель были сто лет знакомы. – А теперь скажи, что я могу для тебя сделать.

Она говорила с легким техасским акцентом, растягивая слова, и в этом тоже было мало от дзен-буддизма, но создавало впечатление неподдельной искренности. Аннабель уже не помнила, когда кто-нибудь в последний раз был искренне рад ее видеть, не говоря уже о том, чтобы предложить что-нибудь для нее сделать, поэтому она так растерялась, что не знала, что отвечать, и поэтому сказала очевидное.

– Сделайте мне массаж, пожалуйста.

– Конечно, дорогая! – рассмеялась Лейлани. – Это мы можем! Я пока выйду и дам тебе время подготовиться. Мы начнем лицом вниз.

Аннабель кивнула. Она понятия не имела, что включает в себя подготовка, и оглянулась в поисках подсказки. Посередине комнаты стоял стол, накрытый простыней. К одному концу была прикреплена мягкая штуковина с отверстием, похожая на подушку от геморроя, на которой обычно сидел ее отчим. Аннабель стояла в растерянности.

– Что-нибудь не так? – спросила Лейлани.

– А, нет, – ответила Аннабель и вдруг, к собственному удивлению, рассмеялась. – Просто я ожидала увидеть тут японцев.

Лейлани смутилась.

– Это из-за слова «дзен», – продолжала Аннабель. – Но ничего страшного! Просто у меня муж японец. В смысле, был. Японцем. И корейцем. И Дзен-буддистом. А теперь он никто. В смысле, умер. Но все в порядке. Со мной все в порядке!

Но с ней далеко не все было в порядке, и она только усугубляла ситуацию. Аннабель глубоко вздохнула.

– Извините. Я никогда раньше не ходила на массаж, так что я немного нервничаю.

– А-а! – Лицо Лейлани просветлело. – Что ж, когда-то надо и начинать, правда?

Она похлопала по столу.

– Я выйду, а ты раздевайся и запрыгивай вот сюда. Устраивайся поудобнее. Ложись на живот, укройся простыней, а лицо – вот сюда, в подголовник. Не спеши.

– Хорошо, – сказала Аннабель, с сомнением посмотрев на стол. – Нужно снимать… все?

– Как тебе самой больше нравится, дорогая.

Массажистка ободряюще похлопала Аннабель по руке и вышла. Аннабель огляделась. Комната была чистой и аскетично обставленной. В одном углу стояла раковина, а рядом с ней низкий столик, похожий на алтарь с дарами в виде кусков хрусталя. Светящийся голубой увлажнитель воздуха в форме огромной дождевой капли испускал тонкое облачко ароматного пара. На стене висело круглое зеркало, возле него ряд крючков, под ним стул. Аннабель разделась, сложила одежду и аккуратно уложила на стул. Поколебавшись, она расстегнула лифчик и положила его туда же под свитер. Трусы она решила не снимать.

Затем она повернулась к столу. Стол был узкий и довольно высокий, с мягкой поверхностью и тонкими ножками, которые казались Аннабель ненадежными, но она вскарабкалась наверх, повернулась на живот лицом к подголовнику. С этого ракурса устройство напоминало унитаз. Она легла лицом вниз, чтобы нос попал в отверстие. Едва она успела протянуть руку назад и натянуть на попу простыню, как услышала стук в дверь. Осталось куда-то деть руки. На столе Аннабель для них места не нашла, поэтому оставила болтаться, свесив вниз.

– Готова? – спросила Лейлани с порога.

– Мм-гм, – подтвердила Аннабель. Лицо упиралось в подголовник, и было трудно говорить. Слышно было, как Лейлани тихо ходит по комнате.

Заиграла тихая музыка, похожая на колокольчики или китайские колокольчики «музыка ветра», затем послышался шепчущий звук деревянной флейты. Аннабель почувствовала, как ее руки подняли и уложили на стол, надежно подоткнув под бока. Потом она увидела носки тапочек Лейлани через отверстие, когда девушка что-то поправляла в подголовнике. Затем массажистка спустила простыню, обнажив спину Аннабель. Та почувствовала, как руки девушки легли на середину ее широкой спины. Легкость этого прикосновения заставила Аннабель вновь ощутить себя большой, но не в хорошем смысле. Не в том экспансивном, чувственном смысле, как когда-то с Кенджи. Но об этом сейчас вообще не стоило думать. Девушка некоторое время не двигалась – придя, несомненно, в ужас от простершейся перед ней огромной обнаженной плоти. Меня слишком много для нее, подумала Аннабель. Вся эта затея начинала казаться ей ужасной ошибкой.

– Какая у тебя красивая кожа, – сказала Лейлани.

Аннабель подумала, что ослышалась.

– Извините, что? – Голос прозвучал глухо и гнусаво.

– Кожа у тебя, – повторила Лейлани. – Красивая. Такая гладкая. Как мрамор. Или алебастр.

Ее руки двинулись вверх вдоль позвоночника Аннабель, разминая напряженные мышцы плеч и шеи. Такая маленькая девчушка, а какая сильная, подумала Аннабель и немного расслабилась, поддаваясь уверенным прикосновениям. От массажного масла ее кожа сделалась скользкой и запахла лавандой. По животу и всей передней части тела растекалось приятное тепло, которое, казалось, шло снизу от массажного стола. Он, видимо, с подогревом, подумала она. Как здорово.

– Не сильно давлю? – спросила Лейлани.

– Хорошо, – ответила Аннабель, и так оно и было. Достаточно, чтобы размять все хрупкие ноющие точки, но не настолько сильно, чтобы причинить боль. Почему она не додумалась до этого раньше? Это же самое прекрасное ощущение – отдать себя в чужие руки. Никто не прикасался к ее телу так, с тех пор… нет, она проходила медосмотр, но это не в счет, и обычно врач при этом что-нибудь ворчит насчет высокого давления, диабета и того, что Аннабель ей нужно похудеть. А эта девчушка на нее не ругалась. Действуя ладонями, предплечьями и даже локтями, она уверенными размашистыми движениями выгребала из складок и узелков ее тела годами копившееся напряжение. Это было чудесно. Из глаз Аннабель потекли слезы. Почему она заплакала? Совершенно непонятно, но слезы текли по носу и капали через отверстие для лица на пол. Аннабель чувствовала, что у нее перехватывает дыхание. Она попыталась сдержать нараставшую внутри дрожь, чтобы Лейлани ничего не заметила, но все напрасно. Дыхание прерывалось спазмами, и вскоре все ее тело затряслось. Руки Лейлани застыли.

– Как ты там, милая? – спросила девушка. – Тебе что-нибудь нужно?

Аннабель отрицательно потрясла головой.

– Ладно. Бывает. Иногда человеку нужно просто хорошенько выплакаться, так что давай, не стесняйся, но если нужен будет платок или водичка, скажи мне, хорошо?

Громкий всхлип сотряс тело Аннабель, потом второй, третий, а потом она уже ничего не могла с собой поделать. К своему ужасу, она почувствовала, что весь массажный стол сотрясается от ее рыданий, но Лейлани, похоже, перестала обращать на это внимание. Она продолжала разминать и поглаживать ее тело, двигаясь от спины к ногам, потом добралась до рук и даже ступней. Она работала долго и уверенно, наклоняясь к сложным местам. Аннабель хотела как-то объяснить свою реакцию, но практически не могла говорить, лежа лицом в отверстии подголовника, а по мере того как плач затихал и дыхание успокаивалось, потребность в словах проходила. Лейлани перевернула ее на спину, положила на глаза пахнущую лавандой подушечку, и Аннабель лежала так, слушая звуки колокольчиков и флейты. Время от времени по ее телу пробегала дрожь, как от толчка, но все вокруг было так тихо и спокойно, что вскоре она провалилась в сон.

Проснулась от голоса Лейлани, которая ласково окликала ее по имени.

– Ой, простите меня, пожалуйста! – воскликнула она. – Я не хотела…

Ей было стыдно за свою невоспитанность, но Лейлани только рассмеялась.

– Не волнуйся. Сон – это хорошо. Значит, тебе это было нужно. Вот, попей воды. Потом, не торопясь, одевайся, я подожду снаружи.

Она вышла из комнаты. Некоторое время Аннабель лежала, моргая и глядя в потолок, затем медленно села и спустилась на пол. Ей было немного не по себе, и она сделала глоток воды – та была со вкусом лимона и освежала. Она медленно оделась, переживая каждое слабое ощущение, каждое мелкое движение, как в первый раз. Вот лифчик сдавил грудь. Вот руки скользят в рукава. Вот голова вынырнула из водолазки на свет. Это состояние было похоже на сон, хотя она давно не чувствовала в теле такой бодрости. На выходе из комнаты она взглянула в зеркало и остолбенела от увиденного. Белки ее глаз налились кровью, кожа покраснела и покрылась пятнами. На щеках остались глубокие, похожие на шрамы складки от швов подголовника. Распущенные волосы слиплись от массажного масла и приклеились ко лбу.

Лейлани ждала ее в приемной.

– У меня ужасный вид! – пожаловалась она, расплачиваясь, но Лейлани покачала головой и крепко обняла ее.

– Нет, ты вся светишься!

Аннабель уже не помнила, когда ее в последний раз обнимали по-настоящему. Пассажиры в автобусе пялились на нее, но ей было все равно. Да, мне сделали массаж, думала она, встречаясь с ними взглядом. Я из тех женщин, которые не забывают ухаживать за собой.

Ночью, лежа в постели, она провела руками по щекам, а затем дальше, вниз по шее к плечам. На ее прекрасной, алебастровой коже еще оставались следы массажного масла. Она поднесла к лицу комок фланелевых рубашек Кенджи, и слабый запах дыма и лаванды защекотал ноздри. Руки двинулись вниз по телу, задержались, чтобы потрогать груди, поползали по животу и остановились между ног. Как давно это было?

Она не могла прикоснуться к себе там, не вспоминая Кенджи, а это ее всегда расстраивало. Теперь она осторожно подвигала пальцами взад-вперед и почувствовала легкую теплую пульсацию в глубине тела. Она уткнулась лицом во фланель и вспомнила, как волновалась в ту первую ночь, стоя перед ним обнаженной, и как он смотрел на нее, и как его лицо выглядело в свете уличного фонаря – или это была луна? Нет, луна была в переулке в ту ночь, когда он умер. Ее ноги сами собой дергались под спутанными простынями. Только не это, подумала она, пожалуйста, не надо об этом сейчас, и рука ее ответила быстрыми движениями, когда она вспомнила, как его губы путешествовали по ее телу, как он поочередно брал ее груди и лизал соски, бормоча: «гладкий, как персик». А когда он опустился на нее сверху и проскользнул внутрь, навстречу ему в ней открылась, как показалось Аннабель, бесконечная пустота. И теперь ее пальцы двигались так же уверенно, как и он, так что, когда она кончила, ее тело выгнулось дугой, а из горла вырвался крик, который она сразу же заглушила фланелью. Потом она лежала, настороженно прислушиваясь, но в доме было тихо. Слышно было только биение крови в ушах, и она расслабилась. Когда дыхание успокоилось, Аннабель еще раз вспомнила то ощущение. Словно таешь. Мокрая, но счастливая. Иссякла, но в хорошем смысле. В ту ночь она хорошо выспалась.

Наутро, подойдя к холодильнику за молоком для кофе – а она не забыла купить молоко, возвращаясь с массажа, – Аннабель заметила, что что-то изменилось. Стихотворные магнитики. Слова были переставлены, и стихотворение Кенджи исчезло. Она почувствовала, как кровь прилила к лицу. Бенни? Зачем ему было это делать? Ведь он знает, как много эти строки для нее значат! Она уставилась на мешанину слов, ища старое стихотворение, но оно исчезло, а на его месте было что-то другое, одна новая неровная строка.

гладкая как персик спящий

Аннабель уставилась на магнетические слова, чувствуя, как у нее слабеют колени.

Кенджи?..

Бенни

Вот черт! Нет, ну, серьезно! Я же говорил, что сексуальная жизнь моей матери – закрытая тема! Мы же говорили об этом, и мне казалось, достигли взаимопонимания по вопросу конфиденциальности. То есть я понимаю, что она скучала по моему отцу, и я рад, что массаж ей помог, но знать все остальное мне на хрен не нужно было, понимаешь? И теперь я уже никак не смогу этого не знать, не смогу это «развидеть», и это паршиво.

Хотя на самом деле, может быть, я уже знал это, но как бы заблокировал или что-то в этом роде, потому что я, кажется, припоминаю, что однажды ночью слышал такой крик. Я спал, но от этого крика проснулся и лежал в темноте, прислушиваясь. Это определенно был не папин голос, и от того, как разговаривают вещи, он тоже отличался. Этот голос безусловно принадлежал человеку, и он был похож на мамин, но не грустный плач, как обычно. Это был какой-то более ранний звук, который я помнил еще с тех времен, когда отец был жив, и они спали вместе у себя в спальне. Раньше оттуда доносилось много шума, но я был маленький и ничего не понимал. Иногда по ночам, когда дверь в их спальню была закрыта, я слышал такие голоса, как будто мои родители дрались, и это было страшно. В другие разы я слышал шепот и хихиканье, и от этого чувствовал себя одиноким, но не так чтобы очень. А как-то раз был такой звук, который одновременно пугал и вызывал чувство одиночества; он начинался низко, как стон, а заканчивался то ли криком, то ли приветственным возгласом. Какой-то торжествующий крик. Так вот, этот голос был очень похож на тот. Некоторое время я прислушивался, но больше этот звук не повторился, и я снова заснул. Не могу сказать, что я сильно встревожился.

Но теперь понятно, почему в то утро она так взбесилась из-за этих дурацких магнитов на холодильнике. Она зашла в мою спальню, шепча: «Бенни, Бенни, проснись!» Было еще темно, и я сначала подумал, что это опять какой-то случайный предмет пытается привлечь мое внимание, поэтому я проигнорировал ее, но потом она начала трясти меня, и я открыл глаза. Она включила мою прикроватную лампу, и лицо у нее было розовое и возбужденное. Она спросила меня про магнитики на холодильнике – играл ли я с ними, и я сказал, что ни разу, потому что я действительно этого не делал. С тех пор, как она набросилась на меня за то, что я испортил папино стихотворение, я старался держаться подальше от этих магнитов. Я понимал, как много они для нее значат. Но когда я это сказал, мама так и ахнула, и у нее стал такой безумный взгляд, и она сказала, что там появилось новое стихотворение, и если не я его составил, то кто? Она потащила меня на кухню посмотреть, ну, и правда, магниты висели так, как будто их кто-то двигал, но, честно сказать, на стихотворение это было не очень похоже. Всего одна строчка, что-то о персике. И я такой: «А может, ты сама это сделала, просто ходила во сне, спустилась на кухню и передвинула их» – а она посмотрела на меня так, как будто я ее ударил.

Я сразу понял, о чем она думает. Она думала, что это весточка от моего отца, что его призрак вернулся и сочиняет для нее стихи по ночам, пока она лежит в постели и занимается там, чем она занималась, но я на это не купился. При том, что я слышу голоса, я не могу сказать, что верю в привидения, это понятно? Духи – еще может быть, а привидения – это как-то по-детски; да и вообще, я видел, как сжигали тело моего отца, и я не понимаю, как какой-то призрак мог бы выжить в этом пламени. Так что это осталось своего рода загадкой, но я быстро забыл об этом. У меня были свои заботы.

Книга

Да, конечно. Тебе нужно было ответить на важный философский вопрос: «Что значит реальный»? – и ты был занят природой своей собственной реальности и знать не хотел, что твоя мать тоже может жить в своей. Но это нормально. Это вполне естественно. Дети обладают ограниченной способностью к пониманию внутренней жизни родителей, воспринимая ее через призму своей собственной субъективности и понимая только то, что воздействует на них самих. Дети в этом отношении удивительно тупы, только не обижайся. Это не критика и не выговор. Ты тогда был младше, да и мы не из тех книг, которые любят ругать. Нет ничего хуже, чем ругательные книги. Не советуем их читать. Мы просто указываем на хорошо задокументированный факт детского развития. На эту тему написано много книг, но мы не входим в их число. Итак, продолжим.

34

Теперь они встречались в Библиотеке почти каждый день. Бенни никогда не знал, где и как появится Алеф, но это всегда напоминало волшебство. То он, склонив голову набок, сидел среди стеллажей и просматривал названия на корешках книг – и вдруг встречал ее пристальный взгляд в промежутке между полками. То он наклонялся над фонтанчиком с водой, чтобы попить, а когда выпрямлялся, она уже стояла напротив, прислонившись к стене и глядя на него. Она знала все уголки и закоулки в Библиотеке. Закутки с самыми удобными диванами, где можно сидеть бок о бок и разговаривать. Комнаты с звуконепроницаемыми стенами для прослушивания аудиозаписей, где можно лечь на пол голова к голове и слушать любую музыку на свой вкус, хотя Бенни в основном слушал джаз. Шахматный уголок в Старом крыле, где можно наблюдать за игрой света, пробивающегося через витражное окно, пока другой игрок думает, чем ходить, ладьей или конем.

Он спрашивал Алеф о ее жизни, и иногда она отвечала, хотя вообще-то не любила говорить о себе. И все же мало-помалу он узнавал о ней все больше. Как она примерно в его возрасте сбежала из дома и с тех пор, за исключением тех случаев, когда попадала в приемную семью, жила сама по себе. В теплые летние месяцы она спала на деревьях в парках, иногда одна, а иногда с другими членами транскультурной, пансексуальной, постгендерной радикальной молодежи, которую она называла своим отрядом. Днем они рылись в мусорных контейнерах и охотились на белок и голубей, которых готовили на маленьких ракетных печах[49], сделанных из переработанных банок из-под газировки. Ночью они натягивали веревочные гамаки на крепких ветках высоких платанов, а внизу спал Бутылочник в своем инвалидном кресле или на спальном коврике, который добросердечные прихожанки из Айовы связали крючком из переработанных пластиковых пакетов. Отряд любил Бутылочника и заботился о нем. Каждый вечер перед сном они собирались вокруг старого поэта и слушали его речи о революции, о религиозной идеологии потребительского капитализма, об антропоцентрическом сентиментализме его поколения, которое упорно рассматривало природу как эдемский идеал, отдельный от людей и испорченный людьми. Нет, говорил он им. Это высокомерие! Мы неотделимы друг от друга. Мы – это наша планета, и мы должны любить ее полностью. Мы должны полюбить наш мусор, наше загрязнение, наши отходы. Мы должны любить нашу транс-землю, нашу транс-планету, во всех ее переменчивых бедствиях. Они считали, что Бутылочник лучше, чем телевизор, и они провозгласили его своим лидером, но, конечно, в совершенно неиерархическом, антигегемонистском смысле этого слова.

В холодное время года их группа разбредалась: пристраивались кто где мог. Многие откочевывали на юг, спасаясь от дождей. У Би-мена были знакомые из Словении, и они с Алеф перебрались в здание заброшенного завода на окраине города, недалеко от железной дороги, в районе, до которого еще не дошло благоустройство. Окна там были разбиты и заколочены фанерой, которая из-за дождей прогнила и начала крошиться. Подоконники заросли айлантом. Между кирпичами росла трава, а дорожки между корпусами были усыпаны битым стеклом.

Алеф называла это место своей студией. Однажды она отправила Бенни сообщение, как ее найти, и он приехал на автобусе. Он никогда раньше не забирался так далеко от центра города. Пока автобус ковылял по изрытому выбоинами шоссе, Бенни смотрел в окно на здания захудалой промышленной окраины. Движение здесь было редким. Единственным движущимся транспортным средством, кроме автобусов, были грузовики доставки, разбитые и без фирменной рекламы, но вдоль обочины кое-где стояли остовы давно сгоревших автомобилей. Розничные магазины были заколочены, людей на улицах не было, за исключением нескольких нервных секс-работниц, которые слонялись возле заброшенных мотелей, переписываясь с кем-то по мобильным телефонам. Услышав приближающийся шум двигателя, они на миг поднимали головы и настораживались, но автобус проезжал мимо, и они расслабленно прислонялись к стене здания.

Узнав фабрику по фотографии, которую прислала Алеф, Бенни нажал кнопку остановки по требованию. Выйдя из автобуса, он огляделся. На улице никого не было. Заводскую территорию окружал покосившийся забор из проволочной сетки. Его телефон коротко пропищал – пришло сообщение от Алеф:

Следуй вдоль забора. Залазь в дыру.

Место, где кусок металлической сетки был оторван от столба, обнаружилось только на противоположной стороне квартала. Опустившись на колени, Бенни просунул в дыру рюкзак, потом пополз сам.

Иди к погрузочной платформе. Найди белый фургон.

Он обошел здание по периметру, направляясь к заднему двору фабрики. В одном из погрузочных отсеков был припаркован потрепанный белый грузовой фургон. На боку фургона был надпись: «Служба безопасности ААА». Алеф сидела на краю погрузочной платформы, и когда Бенни вывернул из-за угла, подняла голову. Как раз в этот момент на нее упал одинокий солнечный лучик, пробившийся через нависшие облака, и у Бенни перехватило дыхание: такой она была яркой и красивой. Алеф помахала рукой. Ему помахала. Бенни ускорил шаг.

– Привет, – сказала она. – Ты справился.

Наклонившись, она протянула ему руку, Бенни взялся за ее, и Алеф затащила его на платформу. Она была на удивление сильной. Они прошли в здание через дверь, которая была заклинена в открытом положении куском шлакоблока. Алеф выбила подпорку, и дверь за ними закрылась.

Внутри было темно. Они прошли через еще одну большую дверь в заводской цех – похожее на пещеру помещение, в котором уже не было оборудования, но запах смазки и пота еще витал в воздухе. Сделав шаг, Бенни остановился. Цементный пол был покрыт лужами пролитого машинного масла. В тусклом желтоватом свете, проникавшем сквозь частично заколоченные окна, Бенни привиделись тени некогда стоявших здесь машин. В ушах у него звучало эхо их голосов – скрип шестеренок, гул двигателей, скрежет ремней и еще какое-то повизгивание. Бенни зажмурился, зажал уши руками и начал напевать, а когда убрал руки, вокруг было тихо. Тогда он открыл глаза. Призрачные машины исчезли, рядом стояла Алеф и наблюдала за ним.

– Пошли, – сказала она, и ее голос тоже отозвался эхом.

Она направилась к металлической двери в дальнем конце цеха. Дверь была приоткрыта, из щели просачивался свет; пройдя туда, они оказались в большой комнате, которая когда-то была механической мастерской. Под потолком горели голые лампочки. В темном углу стоял Г-образный рабочий стол, заваленный инструментами, бутылками и всяким хламом. У стены стояло несколько пустых картинных рам. Противоположный угол комнаты был превращен в кухню с глубокой промышленной раковиной, плитой и древним холодильником. Столом служил лист фанеры, укрепленный на двух прочных козлах и освещенный старой длинношеей настольной лампой. На плите в большой кастрюле варился суп, источая ароматный пряный пар. За столом, склонившись над миской, сидел Бутылочник в своем инвалидном кресле и ел суп. Бенни удивился: как он смог пролезть через дыру в заборе? Когда они вошли, старый бродяга оторвался от трапезы и приветственно поднял ложку. Бенни прошел вслед за Алеф к столу. Она предложила ему потрепанный офисный стул, а затем села рядом и тоже принялась за еду. Старик подъехал к плите и налил супа в миску с оббитыми краями.

– Ты принес свою ложку, – сказал Бутылочник, протягивая ему миску. Это был не столько вопрос, сколько констатация факта. Бенни достал ложку из бокового кармана рюкзака.

– Это ты сварил? – спросил он, попробовав суп.

Славой только хмыкнул в ответ. Он вернулся к еде, и Бенни заметил, что у старика дрожат руки. Он выглядел несколько подавленным, совсем не таким, как в Библиотеке. Лицо стало ещё более изможденным, яркие глаза потускнели. Жидкие волосы свисали по обе стороны лица, а борода то и дело окуналась в тарелку с супом.

– Это он приготовил, из грибов, которые мы собрали, – сказала Алеф. – Славой – отличный повар. Понравилось?

Бенни кивнул и сделал еще глоток. Суп и правда был вкусный, густой и горячий.

– А как он сюда попал?

– Как и ты. На автобусе.

– Нет, как он смог пролезть через забор?

Взяв миску в руки, Славой допил остатки супа. Потом он вытер рот вынутым из кармана куртки пестрым носовым платком и вытащил из-за воротника рубашки шейную цепочку с ключом.

– Это ключ от главных ворот фабрики, – объяснила Алеф. – Сторож здесь – словенец. Он поклонник поэзии Славоя, и к тому же они вместе выпивают. Или, точнее, выпивали. Потому что Славой теперь бросил пить. Правда, Славой?

Старик выскреб ложкой последние кусочки ячменя и сидел, уставившись в пустую миску.

– С ним все в порядке? – спросил Бенни.

– Он в норме, – пожала плечами Алеф. – Он просто думает. Или слушает. Трудно сказать.

Она встала и отнесла миску старика в раковину.

– Все дело в том, что он больше не будет пить. – Алеф многозначительно положила руку на плечо старику.

Бутылочник вздохнул и кивнул. Алеф легонько похлопала его по плечу и перешла к своему рабочему столу в другом конце комнаты, оставив старика смотреть на пустое место, где перед этим стояла его миска. Бенни молча доел суп. Закончив, он вымыл миски и ложки и положил их в подставку для посуды. Потом он заметил висевшее на гвозде рваное кухонное полотенце и на всякий случай протер им посуду. Что делать дальше, он не знал. Старик по-прежнему не двигался. Все молчали. Казалось, они совсем забыли про Бенни.

Алеф сидела в дальнем конце комнаты за Г-образным столом в свете галогенной лампы, склонившись над работой. На стене за ней были расклеены рисунки с кругами, которые издалека выглядели как планеты, но подойдя ближе, Бенни увидел, что они больше похожи на чертежи каких-то объектов, причем разных, ни один не повторялся.

– Что ты делаешь? – спросил он.

Алеф подняла голову. На ней были чудные увеличительные очки с двумя толстыми линзами, из-за которых ее глаза казались огромными, как блюдца, и жидкими. Между линзами был установлен маленький, но яркий светодиодный фонарик, и казалось, что его луч исходит изо лба Алеф, как из третьего глаза. Она показала ему стеклянный предмет, похожий на перевернутый аквариум. Это была трехмерная копия одного из кругов на стене. Шар мерцал и переливался в луче ее налобного фонаря. Бенни зачарованно уставился на него; это был снежный шар.

– Моя мама такие коллекционирует.

Алеф протянула ему шар. Он совсем не был похож на веселые шары из коллекции Аннабель. В нем не было ни балерин, ни дельфинов, ни милых маленьких щенков с плавающим вокруг них белым блестящим снегом. Снега вообще не было. Это был шарик с катастрофой. Унылый пейзаж на его подставке был мертвенно-белым, как выцветший коралл на давно умершем рифе. Над притулившимся внизу приземистым зданием возвышались четыре зловещие конусообразные градирни. У входа в здание застыли, выстроившись в колонну, как муравьи, крошечные люди в униформе с коробками для ланча в руках.

– Встряхни его, – сказала Алеф.

Бенни встряхнул, и стеклянный шар наполнился кружащимися черными частицами. Это был апокалипсис в миниатюре. Ядерная зима. Маленький опустевший мир.

– Круто, – сказал он. – А те, у мамы, какие-то тупые.

Он снова встряхнул шарик и поднес шар поближе к глазам, но так, чтобы холодный свет галогенной лампы освещал сзади всю сцену. Вблизи крошечные человечки казались больше, и он почти представил себя одним из них, в вихре сажи, медленно оседавшей в густом жидком воздухе. Он вернул шарик Алеф.

– Что это?

Она сдвинула увеличительные стекла на лоб и, прищурившись, посмотрела на Бенни.

– Предполагается, что это атомная электростанция, но черное вещество больше похоже на уголь, так что я даже не знаю. Это часть серии.

Она повернулась к высокому металлическому стеллажу, стоявшему в тени позади нее. Алеф щелкнула выключателем на панели флуоресцентных ламп, и в неожиданно ярком освещении Бенни увидел ряды проволочных стоек, на которых лежали десятки стеклянных шаров. Они мерцали, оживая на свету. Каждый из них представлял различные сцены разрушения и опустошения. Миниатюрные глобальные катастрофы, застывшие во времени, запечатленные в стекле, вечные, но при этом заключенные в рамки. Эти крохотные миры манили Бенни, хотелось рассмотреть каждый из них поближе.

– Можно? – спросил он, протягивая руку.

– Конечно. В этом-то и фишка. Их нужно встряхивать.

Бенни брал один шар за другим, смотрел на них и встряхивал, ненадолго оживляя, хотя каждый из шаров, которые он тряс, можно сказать, потрясал его самого.

Некоторые сюжеты были знакомыми: например, один шарик, покрупнее остальных, представлял атаку на башни-близнецы. Бенни еще не родился, когда произошла трагедия 11 сентября, но иконографию теракта он знал. В стене одной из крошечных башен торчал самолет. Другая башня застыла в процессе обрушения. Внизу, на улице, спасались бегством крошечные бизнесмены и дамы в костюмах, а за ними растекалось облако пыли. Когда Бенни встряхнул шар, вязкий воздух наполнился обрывками бумаги. А ещё там закружились крохотные руки, ноги и прочие части тела. Он отложил шарик и взял другой, где изображался разрушенный наводнением город.

– Это тоже Нью-Йорк?

– Новый Орлеан, – ответила Алеф.

Крошечные чернокожие люди стояли группами на крышах домов или плавали по улицам в лодках. Когда Бенни встряхнул шар, вверх поднялись миниатюрные долларовые купюры и медленно стали опускаться обратно. В чем тут смысл, он не понял.

– Это капитализм катастроф, – объяснила Алеф. – Имеются в виду спекуляции, которые пошли после урагана «Катрина». Это было в 2005 году. Ты, наверное, был ещё слишком маленьким, чтобы помнить те события.

«Тревога!» – закричал голос робота.

– Я помню, – солгал Бенни и поспешно вернул шарик на полку. В 2005 году ему было три года. Конечно, он ничего этого не помнил.

«Опасность!»

– Помнишь? Ух ты! А я нет, – сказала Алеф. – Мне было семь лет, но в моей семье никто не обратил внимания на это событие. Я узнала о нем только потом, в школе, когда мы изучали глобальное потепление.

– Это мы тоже изучали, – быстро сказал он.

– Значит, ты все об этом знаешь. – Она улыбнулась, склонив голову набок. Бенни с беспокойством смотрел, как она поднимает шар с ураганом и встряхивает его.

– Я сделала его для научного проекта в школе, а после того, как бросила учебу, я продолжала делать эти шары. Я хотела назвать всю серию «Глобальное потепление», но сейчас мне это кажется слишком прямолинейным. Теперь я думаю, что лучше «Пустыня реального» или, может быть, «Власть чрезвычайного положения». Но, может быть, не стоит увлекаться цитатами. Как ты думаешь?

«Опасность! Источник не определен!»

Алеф наблюдала за ним, ожидая ответа.

– «Глобальное потепление» – вроде хорошо, – сказал он.

«Опасность! Опасность! Неприемлемый образ действий…»

– Я хотел сказать, что не… – Бенни не мог смотреть ей в глаза. Он зажмурился, досчитал до десяти и сказал: – На самом деле я ничего не помню про этот ураган.

«Вот как? – Тревожный робот исчез, и явился насмешливый голос, который Бенни ненавидел, потому что тот все время ругался и лез в его дела. – Зачем ты раскололся, придурок?»

Сделав над собой усилие, Бенни заговорил громче, чтобы слышать самого себя:

– И глобальное потепление – это плохо, а что означают все другие названия, я не понимаю…

«Хороший ход, придурок! Теперь она знает, что ты лживый ублюдок».

– Все нормально, – произнес голос Алеф. – Не переживай. Чего ты не понимаешь?

Насмешливый голос умолк. Бенни открыл глаза. Алеф вернулась к работе над атомной электростанцией. Он поднял шар с «Катриной» и снова встряхнул его. Крошечные черные человечки на крыше исчезли в вихре долларовых купюр.

– Почему там крутятся деньги?

– Потому что богачи извлекают выгоду из климатических катастроф. Это прибыльный бизнес. В неолиберальной капиталистической экономике у корпораций нет стимула ликвидировать последствия своей деятельности, а это значит, что нам, как планете, крышка. – Алеф вздохнула и отложила глобус. – Я больше не хочу их делать. Только что решила. Это последний.

– Почему?

– Получается просто еще одна вещь. Еще больше мусора, загромождающего мир. Би-мен говорит, что мы должны научиться любить наш мусор и находить в нем поэзию, и это так, но… в мире и так достаточно бесполезного дерьма, я не хочу добавлять еще.

Бенни задумался. Он не считал ее шары дерьмом. Ему они казались прекрасными.

– Как можно быть художником, не делая никаких вещей?

– Хороший вопрос. – Алеф поднялась и положила шар на стойку. – Может быть, пора уже художникам выйти из студии на улицу? Я хочу сосредоточиться больше на неделании. На прямом воздействии. На вмешательстве. Славой говорит, что работа художника состоит в том, чтобы нарушать статус-кво и изменить то, как люди обычно видят вещи. Он говорит, что мы должны разрушить оптическое подсознание и сделать вещи странными. Очнуться от этого идеологического опиумного сна, который мы называем жизнью.

Алеф посмотрела в другой конец комнаты, где в инвалидном кресле спал, навалившись на стол, старый бродяга.

– Разве не так, Славой? – громко спросила она.

– А? – отозвался тот сквозь сон.

– Мы должны пробудиться от этого идеологического опиумного сна, который мы называем жизнью!

Славой, не открывая глаз и не поднимая головы, поднял в воздух кулак и потряс им, пробормотав что-то вроде «Резистанс!» Потом его рука, как подстреленная птица, упала обратно на колени. Тоненькая струйка слов стекла с его губ: «все время создаем что-то из ничего… наполняя этот проклятый мир нашими вещами… движемся напролом, разбивая все вокруг, натыкаясь друг на друга, утопая во всех этих вещах…» Когда поток слов иссяк, он снова погрузился в молчание.

– У него сильнейший отходняк, – сказала Алеф. – Слушай, ты можешь взять какой-нибудь шарик своей маме, если хочешь.

Что делает эти маленькие мирки такими притягательными? В чем их чарующая сила? 7 декабря 1972 года астронавты «Аполлона-17» сфотографировали Землю с расстояния восемнадцати тысяч миль от ее поверхности. На фотографии была запечатлена планета, частично скрытая клубящимися облаками, парящая в полном одиночестве, как голубой стеклянный шарик, в бескрайней черной бесконечности космического пространства. Это историческое изображение, получившее название «Голубой шарик», стало символом экологического движения и вызвало глубокий сдвиг в представлении людей о планете, превратив ее из чего-то непостижимо огромного и устрашающего в хрупкий, одинокий шарик, который можно держать в ладони или по небрежности раздавить каблуком.

При том, что «Голубой шарик» уменьшал ваше представление о Земле, он раздувал в вас чувство собственной значимости по отношению к ней, наделяя вас божественной перспективой и свободой действий. Иными словами это изображение вызвало нарушение масштаба, ошибку, от которой вы, люди, до сих пор не избавились. По мере того как растет ваше беспокойство из-за катастрофических последствий вашего поведения для биосферы, вы утешаете себя мыслью, что, заменив лампочку, переработав бутылку или выбрав бумагу вместо пластика, вы можете спасти планету.

Не ты лично, Бенни. Мы не говорим, что это ты утешаешь себя такими мыслями. Но нарушением масштаба можно объяснить то чарующее и тревожное ощущение, которое ты испытываешь, когда берешь снежные шары Алеф и держишь их на ладони, сравнивая каждый ее маленький жуткий мир с веселенькими фантазиями Аннабель.

Бенни

Я выбрал шарик под названием 3/11 – Алеф сказала, что это в память о японском землетрясении и цунами, а также аварии на АЭС «Фукусима». В том шаре – такой странный сом с большим камнем на голове в форме Японии. Она говорит, это потому что в древние времена японцы верили, что землетрясения устраивает вот такой гигантский сом. Вода ярко-флуоресцентно-зеленая, как «гаторейд»[50], считается, что такой цвет создает жуткое ощущение радиоактивной морской воды, хотя Алеф сказала, что настоящая радиоактивная вода на вид ничем не отличается от обычной воды, так что это не совсем точно. Когда просто держишь шарик в руке, то видно только сома и камень в зеленой воде, но если встряхнуть его, то вокруг начинают кружиться крошечные предметы. Я разглядел автомобильную шину, бутылку из-под кока-колы, сотовый телефон и портативный компьютер, запутавшийся в куске рыболовной сети. Ещё там есть кроссовки «Найк», резиновая утка и рюкзачок, а также много частей человеческого тела, всякие оторванные руки и ноги. Есть и вещи покрупнее – мотоцикл, грузовик и пара домов – и все это плавает в ярко-зеленой жиже.

Я выбрал этот шарик, потому что мама много знает о том землетрясении, цунами и разрушении ядерного реактора. Она следила за этим по работе и стала прямо одержимой этой темой. Заказчиком была какая-то группа лоббистов ядерной энергетики, поэтому мама отслеживала новости о загрязненной радиоактивной воде, которая просачивалась в море и доходила до Америки. Она уверяла, что у нас вода в кране скоро начнет светиться, но на самом деле она боялась за людей, и, конечно, папа тоже переживал, потому что у него там остались друзья. Они с мамой смотрели видеоролики в Интернете, где японцев прямо с домами и машинами уносит в море сумасшедшей волной. Мама тогда часто говорила, как ужасно было бы потерять семью и дом и все, что у тебя есть. Я вспоминал все это, когда смотрел в тот снежный шар, и, помнится, подумал, что насчет семьи она, конечно, абсолютно права, но вообще, если бы пришло большое цунами и смыло хоть часть ее барахла из нашего дома, может быть, это было бы не так уж плохо. Я не знаю. Может быть, именно поэтому я и выбрал его.

Я дождался ее дня рождения и подарил ей этот шарик, перед этим завернул его и все такое, но когда мама раскрыла его, она, кажется, немного испугалась. Она стала допытываться, где я его взял, а я же не мог сказать, что прогуливал школу и тусовался на фабрике с Алеф и Бутылочником, поэтому соврал, что сделал его на уроке естествознания. Судя по всему, она хотела мне поверить, но у нее не очень-то получилось, потому что снежный шар был очень красиво сделан, а у меня руки не тем концом вставлены, и это ее расстраивает. Мама умеет делать своими руками красивые вещи, а отец был хорошим музыкантом, и, наверное, мысль, что у нее родился нетворческий ребенок, ее так же сильно огорчает, как то, что у нее ребенок психопат. В общем она устроила мне допрос про снежный шар и про то, как я его сделал, ну, и я просто пересказал ей слова Алеф, как будто сам придумал взять «гаторейд», чтобы морская вода выглядела радиоактивной. Мама сказала, что получилось очень убедительно. Потом она спросила, была ли резиновая утка в шаре сделана по образцу той, которую она нашла в мусорном баке, и я сказал «да». По большей части я просто выдумывал всякую чушь, и мне казалось, что мама мне поверила, но потом у нас опять вышла дурацкая ссора из-за магнитов на холодильнике, и я ушел из дома. Я знаю, что это некрасиво, но меня разозлило, что она мне не поверила. Это была первая ночь, которую я провел в Библиотеке.

И еще: то, что я слабоват в изобразительном искусстве, не означает, что я не творческий человек. Так сказал Бутылочник, а он поэт, он знает. Он говорит, что я сверхчувствителен и обладаю сверхъестественным слухом, поэтому я могу слышать голоса, и мне просто нужно найти свой собственный голос и с его помощью выразить себя. Он сам так делает. Славой тоже слышит какие-то голоса и перекладывает их в свои стихи, используя собственный голос. На самом деле, он как-то сложнее сказал, но я точно не помню. У меня пробелы в памяти. Возможно, это я из-за лекарств отупел и многого не помню. Иногда такое случается. Поэтому ты мне нужна. Так что можешь продолжать.

Книга

Славой сказал следующее: чрево мира порождает людей с разной степенью чувствительности, и мир нуждается в том, чтобы каждый из вас вкусил мир в полной мере, чтобы мир был постигнут во всей его полноте. Если хотя бы один человек останется в стороне, мир останется недопостигнутым. Еще он сказал, что человеку не надо беспокоиться, творческий он или нет. Сам мир бесконечно созидателен, и его творческая природа – часть вашей сущности. Мир дал вам глаза, чтобы видеть красоту его гор и рек, дал уши, чтобы слышать музыку его ветра и моря, и дал голос, чтобы рассказать об этом. Мы, книги, являемся тому доказательством. Мы здесь именно для того, чтобы помочь вам.

35

Бенни никогда не был лжецом. Аннабель гордилась этим фактом. Другие сыновья, особенно подростки, постоянно лгали своим матерям, но ее сын никогда ей не лгал, и она была в этом уверена, по крайней мере, до инцидента с чайником. Да и тот случай она могла ему простить, потому что это была не эгоистичная ложь, а скорее ложь во спасение, сказанная, чтобы пощадить ее чувства. Какой же она была дурой, надеясь повеселить мальчика-подростка детской песенкой! Конечно, он смутился, и солгал он не столько ей, сколько ради нее, что было по-своему довольно трогательно.

И то, что он на самом деле помнил про ее день рождения и сделал ей подарок – это ведь тоже было проявлением доброты и заботы!

– Ах, Бенни! – выдохнула она, когда развернула бумагу и увидела внутри искусно сделанный снежный шар. – Это прекрасно! Где ты умудрился раздобыть такую вещь?

– Сам сделал.

– Ты сам сделал это? – Аннабель не смогла скрыть удивления в голосе.

– Да, – сказал он так, словно в этом не было ничего особенного. – На уроке естествознания.

Она держала шар на ладони и рассматривала его, а Бенни наблюдал за ней, стоя возле ее «центра управления полетами».

– Просто изысканно. Настоящее произведение искусства.

Так оно и было. Изделие было очень красивым, хотя и жутковатым. Оторванные голые конечности, крошечные туфельки и мобильничек были изготовлены настолько мастерски, с такой кропотливой точностью, что Аннабель ни на секунду не поверила, что ее сын сделал это сам. Он человек творческий, но не настолько дотошный. Где он взял эту вещь? Неужели украл в магазине? В каком? Кто-нибудь дал ему этот шар, и если да, то кто? Она потрясла глобус и увидела, как отрубленная рука гоняется в жуткой зеленой жидкости за бутылкой кока-колы.

– Это «гаторейд», – сказал Бенни. – Я хотел, чтобы вода казалась радиоактивной.

Он ведь знал, как ее расстроило то японское землетрясение. Зачем он подарил ей именно это?

– Резиновая уточка – это очень мило, – сказала Аннабель. – Похожа на ту, что я нашла в мусорном баке. Ты эту с нее делал?

– Ага, – сказал он небрежно. Она поставила шарик перед своим рабочим местом рядом с остальными. Он совершенно не вписывался в общую картину. Все остальные шарики были веселеньким китчем массового производства, и на фоне этого мрачного, сделанными искусными руками маленького мира они выглядели дешевыми и глупыми.

– Хорошо смотрится вместе с другими, тебе не кажется? – Сом и камень в форме Японских островов, да и все плавающие вокруг них ужасные предметы были сделаны из популярной марки полимерного формовочного материала, Аннабель узнала его цветовую палитру. – Из чего ты его сделал?

– Я не знаю, как эта штука называется. – Бенни пожал плечами. – Какая-то глина. Нам ее учитель выдал.

– Ты обжигал его в печи или что-нибудь типа того? – Аннабель в свое время делала бусы и рождественские украшения из полимерной глины. Она прекрасно знала, что глину нужно обжечь в духовке, чтобы она затвердела.

– Просто само высохло.

Если он лгал об этом, то может быть, лгал и в других случаях? Неужели он солгал насчет магнитов на холодильнике?

В то утро на холодильнике появилось новое стихотворение. Предыдущее стихотворение про персик было еще там: неровная строка, огибающая верхний периметр беспорядочного облака слов. Новое стихотворение появилось из нижней части облака. На первый взгляд слова стихотворения были расположены случайным образом, так что если не смотреть специально, его можно было и не заметить. Но Аннабель все время искала новые строчки. Первые два слова, которые она заметила – «мать» и «боль» – были расположены так близко друг к другу, что соприкасались – образуя одно новое слово – «мать-боль», значение которого так поразило ее своей первобытной интимностью, что она ахнула. Сердце ее учащенно заколотилось. Она просмотрела соседние слова, выстраивая их в более аккуратные строки, чтобы получившееся стихотворение было легче читать, и когда она закончила, ее колени ослабли, и ей пришлось схватиться за край стола, чтобы не упасть.

пой мать-боль

ниже наш мальчик штормит

безумный мотив море печали

Глаза ее налились слезами; не отрывая взгляда от неровных строк, она шагнула назад, нащупывая стул. Ритм не вполне соблюдался, но это было почти хайку, и она была уверена, что это послание от Кенджи. Он был рядом. Он помнил про ее день рождения и знал, как ей одиноко. Чувствуя ее материнскую боль, он сочинил для нее это стихотворение. Из гостиной через динамики компьютера доносились новости со всего мира, а она сидела в кресле и смотрела на стихотворение. Она покажет его Бенни, когда он придет домой из школы. Раньше он не верил, что строчку о персике написал Кенджи, но разве теперь это не стало очевидным фактом?

Оставив снежный шар-катастрофу на своем рабочем столе, Аннабель повела сына на кухню.

– Смотри, – сказала она, указывая на холодильник.

Бенни посмотрел.

– На что?

– Вот. Новое стихотворение.

– И что? – пожал плечами Бенни.

Казалось, его совершенно это не заинтересовало. Притворяется? Он взял со стойки открытый пакет кукурузных чипсов и начал есть.

– Красивое, правда? – спросила Аннабель.

Набив рот чипсами, Бенни наклонил голову и перечитал надпись внимательнее.

– Бессмыслица какая-то, – сказал он, продолжая жевать. – Это море бывает штормовым, а не мальчики. Надо так: «Безумный мальчик, мотив печали, ниже море штормит». Слова не на месте стоят.

Неужели и это тоже ложь? Его небрежно-безразличный тон – неважно, наигранный или непритворный, – разозлил Аннабель, и в ее голосе прозвучал гнев.

– Это ты сделал? – требовательно спросила она. – Не лги мне, Бенни. Мне нужно знать. Это ты сделал? Ты передвинул магниты?

Тогда он взорвался.

– Нет! – закричал он, швырнув пакет «Дорито» на стол так, что чипсы рассыпались по полу. – Сколько раз тебе повторять? Я не трогал твои дурацкие магниты! Если тебе нравится сочинять стихи и делать вид, что это папа с тобой разговаривает, прекрасно! Валяй! Потому что ты куда больше чокнутая, чем я!

Он говорил искренне, это было видно.

– Бенни, – сказала Аннабель, – родной, прости меня! Ничего страшного… Подожди, не уходи! Я не хотела…

Но было уже поздно. Хлопнула дверь. Бенни с грохотом спустился по гнилым деревянным ступенькам, выскочил через хлипкую калитку и помчался по переулку в сгущающиеся сумерки. Тонкая ниточка маминых извинений, не отставая, потянулась за ним – она натягивалась, натягивалась, а потом он прибавил скорость и оторвался от нее.

36

Парни лежали там же на своей брезентовой подстилке в маленьком парке и курили травку. Светлый кобель по кличке Райкер сперва поднял нос и залаял, но, узнав Бенни, замолчал и начал вилять хвостом.

– Привет, – сказал Джейк и подвинулся, освобождая место на брезенте. – Смотрите-ка, Би-мен пришел.

Бенни огляделся. В парке не было никаких признаков Бутылочника.

– А вы что, ребята, знаете его? – спросил он, присаживаясь на угол брезента.

– Кого?

– Би-мена. Чувака в инвалидном кресле со всякими бутылками.

Джейк сделал длинную затяжку.

– Нет, – сказал он, смакуя дым. – Это ты Би-мен, чувак, правда, ты еще молод, так что, наверное, лучше Би-бой.

Он протянул косяк Бенни, который, поколебавшись, взял его.

– А почему я не могу быть просто Бенни?

– Потому что Бенни – пидорское имя, как и Теренс тоже. – Он вяло хлопнул парня по имени Ти-Боун по руке. – Я ведь прав, Теренс?

– Пшел ты… – Ти-Боун, зевнув, показал ему средний палец, потом посмотрел на Бенни. – Ты будешь курить или взял косяк полюбоваться?

Бенни никогда раньше не курил травку, но запах был ему знаком: так пах иногда отец, когда он, задержавшись в клубе допоздна, заходил в спальню Бенни, чтобы поцеловать его на ночь. Противный и приятный запашок. Он посмотрел на мокрый кончик самокрутки.

– Я никогда раньше не курил.

Все трое парней уставились на него и стали смеяться.

– Бли-и-ин, – протянул Джейк, выдыхая длинную струю дыма. – Так чего ты ждешь?

Бенни обвиняет в провалах в памяти лекарства, но на самом деле причиной была травка. В общем, вкратце вот что потом произошло: он затянулся, закашлялся, и парней это ужасно развеселило. Они заставляли его затягиваться снова и снова. Они сказали, что ему нужно тренироваться до тех пор, пока он не сможет вдохнуть дым, не закашлявшись, и через некоторое время у Бенни пересохло в горле и так закружилась голова, что ему пришлось лечь. Звезды над головой испускали длинные нити серебристого света, которые тянулись по чернильно-черному небу, изгибаясь дугой, а старые чугунные уличные фонари в парке окутались туманными оранжевыми ореолами и стали похожи на гигантские леденцы. Огонек на кончике косяка становился красным, потом черным, потом снова красным и кружился перед глазами.

В оранжевых отблесках костра появился кто-то, размахивавший бейсбольной битой.

Собаки не залаяли. Они его знали. Парни тоже его знали. Его звали Фредди. Или Фрэнки. Эф-мен. Он был одет в черное. Кожаная куртка. И джинсы. Он сунул руку в карман, достал пачку денег и бросил ее на середину брезента, стукнул кулаком каждого из парней, а потом заметил распростертого на траве Бенни.

– Что это такое? – спросил он, направив биту на голову Бенни.

– Это Би‐бой, чувак. Он нормальный. Просто пацан. Первый раз курнул травы. Обдолбался до одури.

Затем Фредди навис над ним, заслонив звезды. Тупой конец биты надавил на лоб Бенни, пригвоздив его к земле.

– Ты нормальный, Би‐бой?

– Да, я нормальный.

Бита нажала сильнее.

– Да нормальный я!

– Оставь его в покое, чувак.

Бита была тупой. Бита была плохой. Бита была злой. Она пронзала ему лоб и проникала в мозг.

– Я правда нормальный.

– Врешь, ты не похож на нормального пацана. Какой-то гомоватый. Ты похож на долбаного педика.

«Гомик! Педик! Гомик! Педик!» – захихикала из глубины его мозга злая бита.

– Перестань… – попросил Бенни, но насмешки становились все громче, а Фредди все нависал над ним, а парни все смеялись, а злая бейсбольная бита давила на мозг. Это нужно было прекратить, и поэтому он схватился за нее.

– Нет! – закричал он. – Заткнись! Заткнись сейчас же!

Бита отпрянула. Бенни еще раз попытался схватить ее.

– Заткнись ты, сука! – На этот раз бейсбольная бита с размаху опустилась ему на голову, и ночное небо взорвалось.

37

Аннабель побежала за сыном, спотыкаясь, спустилась по ступенькам и прошла через заднюю калитку, но она двигалась слишком медленно, и к тому времени, как она выбралась до переулка, Бенни уже скрылся из виду. Она вернулась в дом, нашла свой мобильный телефон и позвонила ему, шепча: «Возьми трубку, возьми трубку, возьми трубку, возьми трубку», – как будто могла силой воли и заклинаниями заставить его ответить. Но нет. Вместо ответа она услышала откуда-то из глубины дома приглушенный рингтон его звонка.

Сын убежал без телефона.

Аннабель пошла на звук, на веселый звон мелодии, поднялась по лестнице и вошла в спальню Бенни, где нашла на спинке стула его рюкзак. Расстегнув молнию на боковом кармане, она увидела светящийся экран телефона с надписью: «Звонок от мамы». На присвоенной ей аватарке была изображена резиновая уточка.

Звонок прекратился, экран потемнел, и Аннабель увидела свое тусклое отражение в черном стекле. Куда он побежал? Она расстегнула рюкзачок. Там лежала книга о средневековых доспехах и еще одна о дизайне византийских садов, обе из Публичной Библиотеки. Помимо книг там лежала школьная тетрадь, но учебников не было. Была пустая коробка из-под ланча, стеклянный шарик и ложка. И ключ от дома.

Звонить в полицию?

Когда Бенни убежал в первый раз, после инцидента с чайником, она позвонила в участок, и ей сказали, что для подачи заявления о пропаже человека должно пройти двадцать четыре часа. Дежурный полицейский посоветовал ей просто набраться терпения и подождать, и действительно, через два часа Бенни вернулся домой сам. Все-таки на самом деле он не сбежал, он просто разозлился, и ему нужно было выпустить пар. Он и на этот раз вернется домой. Просто нужно сделать то, что в тот раз сказал полицейский. Набраться терпения и ждать. Итак она даст Бенни два часа. Ну, или три.

Если бы Кенджи был жив, он бы пошел искать Бенни, а она осталась бы дома на случай, если сын вернется. Если бы Кенджи был жив, ему не пришлось бы искать Бенни, потому что при живом отце у Бенни не было таких проблем. Она вернулась в «центр управления полетами» и погуглила «что делать, если мой ребенок сбежал». Аннабель это и в прошлый раз делала, но еще раз подготовиться не помешает, благо в веб-сайтах с перечнями советов недостатка не было.

• Позвоните в департамент шерифа, полицию штата и полицию соседних округов.

• Уведомите пограничные патрули и ФБР.

• Обзвоните приюты для беглецов, горячие линии для беглецов и телефоны доверия для тех, у кого пропали дети.

Это еще рано делать, но учтем. Она двинулась дальше по списку.

• Свяжитесь со своими родственниками, соседями, школьными друзьями вашего ребенка и их родителями. Попросите их уведомить вас, если они получат известия от вашего ребенка.

• Поделитесь своей информацией в социальных сетях.

У Аннабель не было ни аккаунтов в социальных сетях, ни родственников. Она не могла связаться со школьными друзьями своего ребенка, потому что он не говорил ей, кто они. Может быть, у него и не было друзей. Он и об этом лгал? Что касается соседей, то те семьи, с которыми они раньше знались, либо продали свои дома, либо съехали от алчных домовладельцев, когда начали расти цены на недвижимость.

Миссис Вонг была не из жадных, а вот Негодный – как раз из них. Аннабель недавно опять видела его на заднем дворе: он рылся в мусорных мешках и осматривал воронью кормушку, а птицы в это время наблюдали за ним из переулка. Она так и не ответила на его первое письмо насчет проверки, поэтому он подкинул ей второе. Она прочитала его и куда-то положила. И где теперь это письмо? Аннабель почувствовала, как щеки ее заливает горячий румянец, и попыталась охладить их ладонями.

Второе письмо было от юриста по фамилии Фанг, в котором ее уведомляли, что в соответствии с разделом 12, пункт 3 договора аренды она несет ответственность за содержание своего помещения в санитарных условиях, поддержание чистоты и отсутствие любых скоплений мусора, хлама, грязи, нечистот и отбросов, а также за утилизацию мусора установленным способом. Далее в письме говорилось, что скопление вышеупомянутого мусора у нее на крыльце и во дворе представляет собой нарушение пункта 3 статьи 12 и что она должна принять немедленные меры для восстановления чистоты и санитарных условий в ее квартире. Кроме того, кормушка для кормления диких животных, незаконно установленная на заднем крыльце и представляющая собой нарушение пункта 2 статьи 12, привлекает паразитов и должна быть удалена к моменту проверки помещения домовладельцем. Невыполнение этого требования приведет к судебному иску.

В письме была указана дата проверки, которая, насколько помнила Аннабель, должна была наступить довольно скоро, но она куда-то задевала письмо, прежде чем успела занести дату к себе в календарь. Означает ли судебный иск выселение? Эта мысль приводила ее в ужас. Этот маленький дом был полон счастливых для нее воспоминаний, хотя район изменился, и у нее уже не было ничего общего с новыми соседями, которые ездили на дорогих велосипедах, катали своих детей в огромных немецких колясках и выращивали помидоры и базилик на своих приподнятых грядках.

Если бы Кенджи был жив, он сделал для нее в саду такую грядку. Он помог бы ей привести в порядок архивы, вынести накопившийся мусор, найти пропавшее письмо. Но если бы Кенджи был жив, мусор и не скапливался бы, и их квартира была бы опрятной и чистой. Письмо не пропало бы, потому что просто не возникло бы причин его присылать, да и Бенни тоже не пропал бы.

Аннабель вернулась на кухню и надела плащ. Она написала записку Бенни и прикрепила ее скотчем к двери. Оставив дверь незапертой, она вышла в переулок. Если бы Кенджи был жив, он бы не стал ждать, а сразу отправился бы на поиски своего сына.

38

– Биты хотят бить, – сказал Би-мен, заглядывая через плечо Алеф, которая прижимала комок мокрых бумажных полотенец к шишке на лбу Бенни. – Они не виноваты. Такова их природа. Они для этого созданы.

– Они созданы, чтобы бить по бейсбольным мячам, – сказала Алеф. – А не по головам мальчишек. Этот тип – гнида паскудная.

Смочив ватный тампон в перекиси водорода, она стерла остатки грязи и крови у Бенни со лба и развернула марлевую повязку.

– Ты его знаешь? – спросил Бенни.

– Он наркодилер. Накипь. Да все они подонки. Держись от них подальше. – Она откинула его волосы назад и наклеила повязку на кожу. – Не так все плохо на самом деле. В других местах повреждения есть?

Бенни приподнял рубашку. На ребрах багровел синяк – Фредди ещё успел его пнуть, прежде чем его оттащил Джейк.

– Это похоже на ботинок, – сказал Славой. – Это не бита.

– Да, – подтвердил Бенни. Когда Алеф надавила на его ребра кончиками пальцев, он вздрогнул, почувствовав странную волну удовольствия, смешанного с болью. Он еще был немного под кайфом, а она стояла очень близко. Он смотрел татуировку на ее предплечье, прослеживая взглядом линии созвездий, и звезды на глазах превращались в шрамы. Бенни потряс головой.

– Ботинки созданы для ходьбы, – вздохнул старик. – Но они сложны. Они не так просты, как бейсбольные биты, пистолеты или пылесосы. Биты хотят бить. Оружие хочет убивать…

– Просто синяк, – сказала Алеф. – По-моему, ребра не сломаны.

– Пылесосы хотят убирать…

Она отвернулась. Бенни разочарованно одернул рубашку.

– У нас дома есть пылесос, который не хочет убирать, – сказал он. – И никогда не хотел. Он не засасывает.

– Это печально, – сказал старик. – Если вакуум не засасывает, он утратил смысл своего существования. Если же ботинок пинает мальчика, он потерял свой нравственный ориентир.

Они находились в служебном туалете в подвале Библиотеки, а Библиотека была закрыта. Как же Бенни попал сюда? Это он весьма смутно помнил. Удар битой, удар ботинком в живот, потом кто-то оттащил от него Фредди. Потом он вскочил и убежал. Держась за ребра и опустив голову, он добрался переулками до Библиотеки перед самым закрытием. Каким-то образом он добрался до Девятого этажа, преодолел страшный пешеходный мост и спрятался под столом в своей кабинке. Голова кружилась от марихуаны и болела от удара, болели ребра, и казалось, что вся Вселенная расширяется и сжимается в ритме этой пульсирующей боли. Где-то вдалеке библиотекари совершали последний обход, собирая разбросанные книги в тележки, колеса которых погромыхивали с небольшими паузами, а затем стихли окончательно. Бенни слышал все мелкие шумы, которые издает здание, устраиваясь на ночь: низкий гул вентиляционных отверстий, гул системы осушения, щелчки, жужжание и вой, производимые панелями, таймерами и автоматическими переключателями, которые управляли обширной и сложной системой вентиляции. Из Переплетной поднимался холодный ветер, издавая глухой тоскливый звук, похожий тот, который издает горлышко бутылки, если в него подуть. Где-то далеко внизу включили пылесос для чистки ковров, и его басовитое гулкое жужжание убаюкало Бенни. Он свернулся калачиком на том боку, который не болел, и заснул. Там и нашла его Алеф несколько часов спустя, и Бенни ещё раз проснулся нос к носу с ее хорьком.

Она только раз взглянула на его лицо и, молча взяв за руку, повела его вниз по застывшему эскалатору, а оттуда по служебной лестнице в подвал. Эхо их шагов заглушал какой-то непонятный гул, который становился тем громче, чем ниже они спускались. Они долго спускались по спирали, пока не добрались до тяжелой двери в подвал, где висела табличка с надписью «Обработка книг – посторонним вход воспрещен». Алеф распахнула дверь, и гул ворвался в лестничный колодец.

– Заходи, – негромко сказала она.

Шагнув в дверной проем, Бенни остановился. Он стоял на краю большого бетонного атриума[51], заставленного тележками и сортировочными столами. Над его головой вилась сложная система пандусов, желобов и конвейерных лент для перемещения книг на пункты их обработки. Раньше он видел всю эту аппаратуру с высоты, зачарованно следя за механическим движением ремней, но сейчас все устройства застыли в неподвижности. Бенни запрокинул голову и поглядел на сводчатый верх нового крыла, где в тусклом свете на девятом этаже поблескивали балки узенького пешеходного моста. Сколько раз он останавливался на этом мосту и смотрел через перила вниз, и вот он здесь, внизу. Бенни шагнул вперед, но Алеф схватила его за руку.

– Нет, не сюда. Там Переплетная. – Она повела его в другую сторону, в комнату для персонала, где ждал Би-мен.

Комната для служебного персонала была обставлена скудно. Там был грязный серый диван; стояли стулья, прослужившие несколько жизней в оформлении разных подразделений библиотеки и переведенные в конце концов в подвал. Имелся и кухонный уголок, оборудованный кофеваркой, микроволновой печью и раковиной. В углу одиноко стоял старый кухонный стол «Hoosier» с оббитой местами белой эмалью на столешнице и крашеными деревянными ножками. Беженец из фермерской кухни 1940-х годов, он выглядел неуместным и невзрачным в безликой служебной обстановке.

Алеф провела Бенни в туалет и наложила повязку – впрочем, это вы уже знаете. Затем она убрала аптечку и отвела его обратно в комнату для персонала и велела лечь на диван. Когда Бенни, освобождая место, отодвинул в сторонку ее куртку и рюкзачок, рюкзак вдруг затрясся. Бенни отпрыгнул, но это оказались всего лишь ВАЗ, которые спали в кармане рюкзака. Они высунули голову, одарили Бенни взглядом, полным обиды и раздражения, и снова скрылись в рюкзаке.

Бенни сел и осмотрелся. Славой готовил в микроволновке попкорн и грел воду для чая. Его кейс стоял на столе рядом со стопкой бумаги, похожей на рукопись. Действие травки постепенно проходило, и Бенни начал осознавать необычность ситуации.

– Ребята, а что вы здесь делаете?

– Сегодня вечером у меня встреча в городе, – сказала Алеф, доставая из рюкзака свитер. – А у Славоя кончилась бумага, поэтому мы перебрались сюда.

Она стояла рядом с Бенни, и ее торс был на уровне его глаз. Когда она подняла руки, надевая свитер, у нее задралась футболка.

– И библиотечное начальство разрешает вам тут жить?

Бенни заметил над поясом ее джинсов верхнюю часть еще одной татуировки. Ему стало интересно, что там изображено и далеко ли вниз уходит картинка. В пупке у Алеф был пирсинг – серебряное колечко.

Выражение лица Алеф, показавшегося из ворота свитера, говорило «какой глупый вопрос». Она указала на Би-мена, который рылся в холодильнике для сотрудников.

– Нет, конечно. Просто у него есть друзья из обслуживающего персонала, которые нас впустили. Большие любители поэзии.

– Это те двое парней, с которыми он пил водку в туалете?

– Ну да. – Она начала копаться в своем рюкзаке, и хорек вновь высунули голову, готовые снова возмутиться. Но, увидев, что это Алеф, они зевнули и бросили злобный взгляд на Бенни.

– Как ты меня нашла? – спросил Бенни.

– Это ВАЗ тебя нашли.

– А как ВАЗ узнали, что я там?

Алеф снова состроила гримасу, мол, ответ настолько очевиден, что ты, должно быть, идиот.

– Они же хорек, Бенни. Это их основное занятие…

Интонация ее голоса больно его задела. Хорек бросили на него самодовольный взгляд. Бенни почувствовал, что у него покраснели щеки, и отвернулся, чтобы Алеф не видела.

– Эй, – сказала она, потом села на диван рядом с Бенни и положила руку ему на колено. – Я не хотела тебя обидеть. Просто я о тебе беспокоилась.

Он не верил своим ушам. И колену тоже. Он опустил взгляд: действительно, там лежала ее рука. Бенни затаил дыхание и старался не двигаться, чтобы Алеф не убрала руку, чего колено ему никогда бы не простило, но при этом он понимал, что ему нужно что-то сделать, как-то ответить. Он хотел сказать ей что-нибудь приятное, но не смел. Сердце бешено колотилось о поврежденное ребро, и казалось, стоит открыть рот, оно вскарабкается по горлу, бросится к ней и, не переставая биться, спрячется у нее на коленях или между грудей. Разве Бенни ему мог доверять? Откуда ему знать, может быть, сердца ведут себя как хорьки? Он плотно сжал губы и взглянул на нее исподлобья. Алеф улыбнулась.

– Ты устал. – Она слегка сжала его колено, и оно задрожало. – Да еще и в шоке, кажется. Ложись и отдохни. Здесь будет Славой. Я вернусь через какое-то время.

– Куда ты идешь?

– Пороюсь в паре мусорных баков, потом встречусь с друзьями. Мы организуем группу взаимопомощи для сверстников, для детей с диагнозом психические заболевания. Я тебе потом расскажу.

– Я могу пойти…

– Нет, тебе нужно отдохнуть.

– Да я в норме…

– Нет. Оставайся здесь.

Алеф положила руку ему на грудь и, надавив, уложила его на спину. Когда Бенни уже лежал, она ненадолго задержала руку, легонько придавливая его. Из-под рукава чуть выше ее запястья выглянула звездочка татуировки. Бенни хотел спросить у Алеф про татуировку, но прежде чем он успел это сделать, она встала и надела куртку. Она плотно застегнула рюкзак с хорьком и закинула его на плечо. Потом подошла к столу и взяла кружку Славоя, не обращая внимания на его возмущенный взгляд. Надпись на кружке гласила:

Я – Библиотекарь.

А какая у тебя Сверхсила?

Алеф понюхала содержимое кружки, но это оказался просто чай.

– Молодец, – сказала она.

Старик пожал плечами, мол, а ты как думала. Алеф вернулась к дивану, где лежал Бенни, наблюдая за каждым ее движением, и коснулась его лба кончиками пальцев.

– Отдохни, – сказала она, легонько постучав ему пальцами по середине лба.

Бенни закрыл глаза. Он вдруг почувствовал, что очень, очень устал.

39

Большая жирная луна всходила в восточной стороне переулка, заливая всю улицу тусклым серебристым светом. Аннабель посмотрела в одну сторону, потом в другую, но вокруг никого не было. В какую сторону он побежал? Возможно, если походить по округе, то встретится кого-нибудь, кто видел Бенни. Но эта мысль страшила Аннабель. Как-никак она была обозревателем новостей. Она знала, что за люди скрываются по ночам в переулках. Знала, что они вытворяют.

Бенни. Она должна его найти. Она должна найти его, пока с ним не случилось что-нибудь плохое. Не надо было ждать. Нужно было побежать за ним сразу. Аннабель запахнула плащ поплотнее и пошла туда, где светила луна. Пройдя мимо погрузочной платформы типографии «Вечное Счастье Лимитед», она услышала шум из-за мусорного бака Благотворительного магазина и увидела, как что-то движется в темноте. В круге света под уличным фонарем показались две фигуры. Увидев, что это женщины, Аннабель немного расслабилась. Высокие и стройные, обе в париках, одна в розовом, другая в платиновом, в одинаковых топиках и коротеньких обтягивающих шортиках с расцветкой под американский флаг, они задержались под фонарем, проверяя друг у друга макияж.

– Извините! – крикнула Аннабель, бросившись к ним, а когда приблизилась и они обернулись, она поняла свою ошибку. – Ой, извините!

Та, что в платиновом парике, посмотрела на нее сверху вниз, прищурившись.

– В чем дело, милая? – протянула она нараспев низким голосом. – Не совсем то, что ты ищешь?

– О, нет, дело не в этом… – проговорила Аннабель, краснея и глядя снизу вверх на эту яркую длинноногую парочку с накрашенными губами, в больших париках и крошечных, едва прикрывающих задницу патриотических шортах.

– Я ищу мальчика, – объяснила она.

Они задумчиво посмотрели на ее мешковатые розовые спортивные штаны и просторный плащ, затем как по команде расхохотались и рухнули в объятия друг друга.

– Ох, милая, – вздохнул розовый парик, утирая глаза. – Удачи тебе!

Они послали Аннабель воздушные поцелуи, взялись за руки и зашагали прочь, постукивая высокими серебристыми каблуками и покачивая в такт ягодицами: правыми в красно-белую полоску, левыми в звездочках на синем фоне.

Проводив их взглядом, Аннабель пошла в другую сторону. Луна теперь следовала за ней сзади; в ее ярком свете Аннабель отбрасывала невероятно длинную тень и казалась сама себе высокой и стройной. Сквозь дыры в асфальте просвечивала старая булыжная мостовая, ее камни блестели, как валуны на океанском побережье. Аннабель заглядывала в углы и темные дверные проемы, пахнущие скунсом и мочой.

– Бенни, – тихо звала она. – Ты здесь?

Между зданиями то и дело возникали какие-то тени: они осторожно поднимались, как призраки, на фоне бетонных стен и исчезали, когда она приближалась. «Пожалуйста, кто-нибудь может мне помочь? У меня сын пропал…» – выдавливала она из себя сквозь страх, сжимавший горло. Она говорила громко, но тени безмолвствовали. Какое-то животное возилось в мусорном ведре. Мимо пробежала крыса. «Помогите, пожалуйста, я ищу своего сына….»

Она шла долго, до самого конца переулка, но Бенни нигде не было видно. Когда она собиралась повернуть назад, в переулке перед ней появились две одетые в черное фигуры. На ногах – армейские ботинки, лица скрыты под капюшонами. Аннабель в испуге остановилась и оглянулась – как будто бегство имело какой-то смысл – но не увидела ничего, кроме Луны. Сбежать бы на Луну, но ведь не получится.

Она повернулась к ним лицом, и тогда тот, что повыше, заговорил.

– Миссис Оу? – Лица она не видела, но голос показался знакомым. – Здравствуйте, миссис Оу. Я вас узнал.

Парень откинул капюшон. В лунном свете показалось лицо, покрытое шрамами от угрей.

– Максон! – воскликнула Аннабель, прижимая ладонь к груди. – Боже, как ты меня напугал!

Она протянула руку в поисках опоры, и Максон подхватил ее за локоть. Его спутник придержал ее за другую руку.

– Ох, спасибо, – проговорила она, тяжело дыша. – У меня голова закружилась…

Они отвели ее к ближайшей погрузочной платформе и усадили на ступеньки. От холодного неровного бетона по телу пробежал холодок. Аннабель наклонилась вперед и обхватила себя руками.

– Вы меня напугали. Я же не знала… – Она подняла голову. – Максон, Бенни пропал. Он побежал вниз по переулку. Ты его не видел?

– Вы его мать? – спросила спутница Максона. Теперь Аннабель видела, что это девушка, разглядела металлические кольца в носу и бровях, растрепанный ореол белых волос…

– Ты девочка с резиновой уткой! – воскликнула Аннабель. – Что ты делаешь здесь так поздно ночью? Это опасно, ты же знаешь…

Девушка рассмеялась так, что Аннабель почувствовала себя старомодной деревенщиной.

– Да нормально, – сказала девушка. – Но спасибо за заботу.

– Так что случилось с Бенни, миссис Оу?

– Мы поссорились, и он убежал. Он до сих пор не вернулся, и я очень волнуюсь. Он уже второй раз убегает. У него есть небольшие проблемы с… вы знаете… – Тут Аннабель запнулась, потому что Максон, конечно, знал, ведь у него самого были проблемы, а еще потому, что смотрели они на нее как-то странно, никаких эмоций не выражали их лица – такие пустые и ужасно молодые.

Аннабель опустила голову и заплакала. Молодые люди проводили ее до дома. К тому времени, как они добрались до покосившейся синей калитки, она успокоилась.

– Извините, – сказала она, вытирая нос рукавом. – У меня был плохой день. Обычно я не такая. Сегодня мой день рождения. Я не понимаю, что творится.

– С днем рождения, – сказала девушка. – Это ваш дом?

Не дожидаясь ответа, она толкнула калитку.

– Со мной уже все в порядке, спасибо – сказала Аннабель, проходя за ней на задний двор, а потом протянула руку Максону. – Если увидишь Бенни, пожалуйста, скажи ему, чтобы он возвращался домой, ладно? Скажи, что я беспокоюсь.

– Будет сделано, миссис Оу. Не думаю, что с ним что-то случилось. Просто тусит где-нибудь. Мальчишки, вы же понимаете…

Алеф и Максон смотрели, как она поднимается по шатким ступенькам крыльца. Закрылась дверь, в доме зажегся свет, и в прямоугольнике кухонного окна появилась тень Аннабель. Лучи света упали на горы черного пластика, лежавшие на заднем дворе, и те тускло блеснули, как уголь в темноте.

– А это что за дерьмо? – тихо спросила Алеф. Она толкнула ближайший мешок носком ботинка, и там что-то звякнуло. На пластик был наклеен кусок скотча с надписью: «Репортажи о расследовании массовых убийств/Резервное копирование».

Максон присел на корточки и развязал пакет. Внутри была коробка с CD и DVD дисками, а также толстые стопки картонных папок, набитых газетными вырезками, и все с аккуратными надписями. 04/02/2012 Ойкос У, Го, Окленд, Калифорния. 20.07.2012 Восстание Темного рыцаря, Холмс, Аврора, Колорадо. 05.08.2012 Сикхский храм, Пейдж, Оук-Крик, Висконсин. 14.12.2012 Начальная школа Сэнди Хук, Ланца, Ньютаун, Коннектикут[52].

– Ни хрена себе, – сказала Алеф. – Все об этом?

Максон раскрыл другой пакет.

– Тут вроде все про лесные пожары.

– А здесь все про выборы, – сказал он, раскрыв третий.

– Подожди здесь, – велела Алеф и пошла к боковой стене дома. Протиснувшись между забором и стеной, она подкралась к окну. Косо свисавшая венецианская штора не закрывала кухонное окно полностью. Взору Алеф предстало такое скопление хлама, в котором даже она не сразу начала различать отдельные предметы: лежащие по периметру мусорные пакеты, корзины с бельем и сцепившиеся одежные вешалки, овившийся вокруг ножки стола шланг пылесоса, крышку сушилки для салата, торчащую из коробки с надписью «срочная почта». Потом она разглядела разбитую лампу, бельевую сушилку и плюшевую гончую в картонной шляпе и посреди всего этого увидела Аннабель. Мать Бенни, ссутулившись, неподвижно сидела на кухонном стульчике. Над головой у нее висел провисший баннер с надписью: «Поздравляем выпускника!»

Алеф была «помойной кошкой», фриганом, художницей, работавшей с мусором, но ничего подобного она раньше не видела. Она еще смотрела в окно, пытаясь осмыслить увиденное, когда Аннабель подняла голову и начала что-то говорить. Со стороны казалось, что она разговаривает с холодильником.

– Ну и хрень, – тихо пробормотала Алеф.

40

Когда Бенни проснулся, в бытовке царил полумрак; свет исходил лишь от зеленого указателя «Выход» над дверью и настольной лампы на старом фермерском столе. Было тихо, если не считать негромкого шороха, словно мышь возилась в углу. Бенни уселся на странном жестком диване и огляделся. За столом сидел Бутылочник, на столе возле него лежал недоеденный бутерброд, рядом стояли ополовиненная миска попкорна и кружка «Сверхсила». Шуршала не мышь. Это Славой что-то кропал. Старый поэт писал карандашом, согнув спину и покачивая взад-вперед большой седой головой над листом белой бумаги.

Бенни чувствовал пульсирующую боль в голове. Он дотронулся до повязки на лбу, пощупал ребра и вспомнил, что с ним произошло. Из горла вырвался судорожный всхлип – Бенни не смог его сдержать. Старик поднял глаза.

– Приветствую, юный школьник. Как себя чувствуешь?

– Хреново, – сказал Бенни.

Славой кивнул.

– Первый раз подрался?

– Вообще-то, я не дрался. Просто убежал.

– Умно, – сказал старик. – Есть хочешь? Я вот тут тебе оставил…

Он протянул бутерброд. Бенни сел за стол. Он вдруг почувствовал, что очень проголодался, и откусил кусочек. Бутерброд был с ростбифом, очень вкусный. Бенни доел бутерброд, а потом прикончил попкорн.

– Пить хочешь? – спросил Славой, подвигая к нему кружку.

Бенни заглянул в кружку и понюхал жидкость. Это была водка, но он все равно сделал глоток. Огненная жидкость обжигала и грела изнутри. Бенни почувствовал себя немного лучше. Старик вернулся к своему занятию, склонившись над листом бумаги.

– Что ты делаешь?

Славой поднял голову и выпрямился в кресле.

– Я пишу стихи, – ответил он, подняв вверх карандаш. – Потому что я поэт. Потому что я очень известный в своей стране поэт.

– Я знаю, – сказал Бенни.

На столе лежал открытый кейс старика, в нем – черновая рукопись, страницы которой когда-то были белыми и гладкими, но теперь кое-где помялись, а местами были покрыты неразборчивыми каракулями и пятнами, вероятно, от кофе и кетчупа.

– Это твои стихи?

– Ага, – кивнул старый поэт. – Это работа всей моей жизни, эпическая поэма, моя скромная попытка описать планету стихами.

– Как это называется?

– «Земля», – сказал Славой на своем языке, а затем перевел на английский. – Возможно, не слишком оригинально, но это просто рабочее название.

– Это тоже стихи? – Бенни взглянул на тонкую стопку бумаги на столе.

– Нет, – грустно ответил поэт. – Всего лишь пустые страницы.

Он сдвинул верхний лист в сторону – страницы под ним действительно были пустыми. Славой показал на пол, где у колес его кресла скопилась большая куча скомканных бумажных шариков, и печально покачал головой.

– Позволь я расскажу тебе кое-что о поэзии, юный школьник. Поэзия – это проблема формы и пустоты. Как только я написал первое слово на пустой странице, я создал для себя проблему. Стихотворение, которое потом появляется, – это форма, которая пытается найти решение моей проблемы. – Старик вздохнул. – В конце концов, конечно, никаких решений не остается. Становится только больше проблем, но это хорошо. Без проблем не было бы стихов.

Бенни некоторое время обдумывал сказанное. Ему вспомнилась мать и магниты на холодильнике. Бенни действительно не писал этих дурацких стихов, но мама уверена, что он лжет, и это проблема. Проблем у него с избытком.

– Значит, ты об этом пишешь? О своих проблемах?

– Не столько о своих, – пожал плечами поэт, – сколько о проблемах всего мира. Да, об общих. Я слушаю и записываю все, что слышу.

Бенни вспомнил тот разговор в туалете. Старик тогда велел ему поразмыслить над вопросом: «Что является реальным?» – и Бенни попытался, но поскольку ему ничто не казалось по-настоящему реальным, то подходящего ответа он не видел. Это было неприятно. Может быть, попробовать вместо философии заняться поэзией?

– Как ты думаешь, может, мне тоже стоит написать о том, что я слышу?

Старый поэт закрыл глаза и молча размышлял над этим вопросом, как показалось Бенни, очень долго. Наконец он поднял голову и произнес медленно и уверенно:

– Ты прав. Ты должен писать. Имеешь полное право.

Сказанные им слова упали в тишину ночной библиотеки, как камешки в пруд, подняв рябь на его поверхности, и достигли ушей Бенни примерно в таком виде:

((((прав))))

((((право))))

((((прав))))

((((прав))))

Обычно такие вещи вызывали у Бенни беспокойство, но сегодня, как ни странно, его разум не возражал.

– Записывай все это, – продолжал старик. – Все, о чем говорят вещи. Все их проблемы…

– Проблемы вещей? – спросил Бенни.

– Конечно. Вещи имеют много проблем, но люди их не слушают, поэтому, естественно, вещи расстраиваются. Конечно, расстраиваются! Как ты себя чувствуешь, когда тебя никто не слушает?

– Погано. Но люди на самом деле и не хотят слышать, что говорят их вещи. Я знаю, потому что я пытался им сказать. Вот мой психиатр, например. Когда я ей передаю, что говорят ее игрушки, она мне не верит. Она просто думает, что у меня галлюцинации, и прописывает мне новые лекарства.

– Я тебе верю, парень, а что она не верит – это ее проблема. Ты можешь справиться только со своей проблемой. Если ты слышишь жалобы, твоя задача – помочь. Ты должен стать секретарем. Амануэнзисом. Знаешь, что такое амануэнзис? Это человек, который пишет под диктовку. Знаешь, что такое под диктовку? Это когда ты слушаешь и записываешь то, что тебе говорят. Это может быть стихотворение. Это может быть рассказ. Ты придаешь форму голосу, чтобы и другие могли его воспринять.

Бенни снова вспомнил магнитики на холодильнике. Пожалуй, лучше рассказ, чем стихотворение.

– А что потом? – спросил он. – Что мне дальше с этим делать?

– А это уже не твоя проблема. Слова сами находят себе дорогу в мир. У них это хорошо получается. – Старый поэт подал ему чистый лист бумаги. – Сейчас ты что-нибудь слышишь?

Бенни прислушался. Он услышал тихий голос, размером с грецкий орех, где-то за левым ухом. Он повернулся и определил источник: спринклер в системе пожаротушения.

– Да. – И он указал на потолок: – Вон там.

– Вот и хорошо, – сказал старик, протягивая ему карандаш. – Вот. Карандаши умеют хорошо писать. Теперь просто внимательно слушай и записывай то, что услышишь.

Бенни, подождал, глядя на чистую страницу, но спринклер замолчал.

– Больше не слышу, – сказал он обескураженно.

– Хм, – сказал Славой. – Так бывает. Пустота страницы может нервировать. Слишком много бесформенного потенциала. Иногда вещи становятся застенчивыми и замолкают. Не заставляй их. Попробуй еще раз, заново.

Бенни прислушался. Он услышал, как кто-то заговорил под столом. Это была нога. Сначала он подумал, что это пластмассовый протез Бутылочника, но потом понял, что эта нога из дерева. Заглянув под стол, он увидел крашеную деревянную ножку белого стола Hoosier. Нога что-то говорила, но такими словами, которые Бенни не мог расшифровать. Там звучала какая-то боль. И печаль. Бенни схватил карандаш – тот был сделан из дерева, как и ножка стола, – и тут он почувствовал странный резонанс, как будто между двумя деревьями пробежал ток, а он был живым проводником. Бенни закрыл глаза и поднес заточенный грифель карандаша к краешку бумаги, которая тоже был изготовлена из дерева, и тогда соединение установилось, цепь замкнулась на Бенни, и наружу полились слова.

История ножки стола

Ножка что-то вспоминает. Она вспоминает узел. Она вспоминает малыша, привязанного с помощью узла. К ножке стола когда-то был привязан маленький ребенок, и она помнит, как ребенок дергал ее. Ребенок был привязан за ногу. Ножка стола твердая и сделана из дерева, а ножка ребенка была мягкой. Мягкая кожа, мягкие кости. Это был очень маленький ребенок.

Стол вспоминает мать, завязавшую узел. Она была осторожна и взяла шарф. Шарф был мягкий, желтый, с маргаритками. Она привязала один его конец к ножке стола, а другой, осторожно, к ножке ребенка. Ребенок сидел в подгузнике на полу фермерского дома, смеялся и махал ручками, как будто хотел улететь. Может быть, ребенок думал, что это игра, в которую играет мать. Может быть, ребенок… но нет, ребенок не думал, потому что был слишком маленьким, а стол не знает, что значит думать. (То, что я, Бенни, только что написал, это мои мысли. Это не часть рассказа.)

Мать поцеловала ребенка и встала. Она наполнила молоком бутылочку и дала ее ребенку, но ребенок отбросил ее. Ну и зачем ты это сделал, спросила мать, а может быть, это спросила бутылочка. Мать смотрела, как бутылочка катится по полу, затем взяла кусок бечевки и обвязала один конец вокруг горлышка бутылки, а второй – вокруг ножки стола.

Вот так, сказала она. Она вложила бутылочку в руку ребенка, и на этот раз, когда ребенок выбросил ее, бутылочка упала рядом.

Если захочешь молока, оно рядом, сказала мать. Она надела пальто и присела на корточки. Прости, детка. Мне нужно идти. Она остановилась в дверях. Ножка стола помнит, как ее дергали, когда ребенок пытался ползти за ней. Она помнит, как плакал ребенок. Теперь матери больше нет. Ребенка больше нет. Бутылочки нет, и шарфа нет. Осталась только ножка стола, здесь, в Библиотеке, она помнит.

Бенни

Когда я записал эту историю, Би-мен попросил показать ее ему. Я думал, что рассказ получился отстойный, но он прочитал и сказал, что хороший. Славой спросил меня, действительно ли я слышал, как ножка произносит те слова, которые я записал на бумаге, и я сказал, что нет. То есть это не значит, что я сам все выдумал, но я все-таки не слышал слов, как бывает, когда говорит человек. Это больше похоже на попытку записать те ощущения, которые испытывало твое тело, а ты уже потом вспоминаешь. Например, если ушибся, а потом вспоминаешь эту боль, но воспоминание о боли отличается от реальной боли, верно? Вот такие голоса у вещей, и истории, которые они рассказывают, больше похожи на воспоминания или сны. Знаете, как сны могут казаться абсолютно реальными, но когда пытаешься передать их словами, они тут же как бы растворяются и тают? То же самое происходит с сонными историями вещей. Их чувства-голоса невозможно выразить словами, и как только вы пытаетесь это сделать, история начинает испаряться, и поэтому, когда я это записал, получилось какое-то дерьмо.

Я сообщил все это Би-мену, и он ответил, что поэзия тоже такая, вроде как ветер или сквозняк в голове. Поначалу обычно почти ничего не приходит, не целые слова и не предложения, а что-то вроде потоков воздуха, движущиеся по открытой ране. Нужно держать свой разум открытым и стараться почувствовать голос стихотворения, пока оно проносится мимо, даже если это немного больно. Он сказал, что главное – не пытаться ухватить ветер, потому что как только это сделаешь, все исчезнет. Би-мен показал мне это рукой, раскрыл ладонь и сказал: представь, что это твой разум – а потом закрыл глаза. Он сказал, что нужно сидеть очень тихо, держать руку своего разума открытой и позволить голосам прийти. Он долго сидел с закрытыми глазами и раскрытой ладонью, как будто ожидал, что в нее с неба упадет стихотворение.

Обычно, когда я слышал голоса, я пытался заблокировать их или использовал Копинг-карточку, чтобы заставить их исчезнуть. Мне никогда не приходило в голову попытаться с ними поладить. Когда я сказал это Славою, его кустистые брови полезли на лоб; кажется, он был потрясен. Он сказал, что мои голоса – это дар, и я не должен прогонять их. Он сказал, что у меня, видимо, большой дар потому что история о ножке стола у меня хорошо получилась, и я должен продолжать попытки. Еще он сказал, что никто из писателей не бывает доволен написанным, так что я не должен переживать. Я не очень разбираюсь в писательстве, и английский в школе мне тяжело давался, так что я не знаю, правда это или нет. Это ты мне скажи. Ты же книга. Ты должна знать.

Потом Би-мен спросил, все ли мои голоса, как у ножки стола, и я ответил, что нет, они разные, и одни из них приятные, другие нейтральные, а некоторые – ужасно злые твари. А еще некоторые из них как бы личные, а другие – нет. Я имею в виду, что такие вещи, как ножка стола, карандаш или ботинок, просто ноют что-то там себе, даже если никто не обращает на них внимания. Не то чтобы они обращались ко мне, хотя, возможно, они знают, что я их слышу, и поэтому, когда я рядом, становятся более разговорчивыми. Но это не личное. Они могут разговаривать с кем угодно. Но примерно в то время, когда ножницы начали говорить гадости про мисс Поли и подговаривать меня поранить ее, я начал слышать другой голос, который был совершенно личным. Он не связан с каким-то одним предметом. Он просто висит у меня за правым плечом, как невидимая акустическая система с маленьким жестяным динамиком, которая повсюду за мной следует за мной, и когда я делаю какую-нибудь глупость, она начинает болтать, издеваться надо мной и говорить, что я гребаный идиот. Это очень жестокий голос. Когда я рассказал о нем Би-мену, тот сказал, что это, вероятно, голос моего внутреннего критика. Это было для меня новостью. Я знал, что у меня есть внутренний робот, но о внутреннем критике не знал. Но потом Славой сказал, что у всех творческих людей есть такой критик, иногда даже не один, и я почувствовал что-то вроде гордости и радости из-за того, что Славой считает меня творческим человеком.

Я не сказал ему про тебя, потому что еще не слышал тебя тогда. В тот вечер он рассказал мне безумную историю о своей ноге. Не искусственной пластмассовой ноге, а настоящей, той, которой у него больше нет. Перед этим он снял искусственную ногу и положил ее в спортивную сумку, висевшую на спинке инвалидного кресла, а пустую штанину завязал узлом чуть ниже культи, от сквозняков, как он сказал. Когда я пытался объяснить, что голос у вещей одновременно и есть, и нет, он смотрел вниз на этот узел, а потом сказал, что иногда в полусне у него чешется эта нога, но когда он пытается почесать ее, там оказывается пустота. И тогда я такой: да! это как раз то, о чем я говорю! Как будто твоя нога говорит с тобой, или память о твоей ноге с тобой говорит, и даже если ноги уже нет, ты все равно чувствуешь зуд, и это ведь что-то значит, правда? А он сказал, что да, это так, и у врачей есть для этого название. Это называется феномен фантомной конечности, а то, что у меня – это, наверное, феномен фантомного объекта. Я подумал, что это круто, и сказал ему, что у меня определенно есть этот феномен, но есть и еще один, только он связан с моим отцом, потому что у меня фантомный отец. Тогда Би-мен очень погрустнел и спросил: «Где он?»

«Умер», – ответил я. Я начал рассказывать ему о той ночи, когда умер мой отец, но он меня остановил.

«Подожди, – сказал он, подняв руку. – Я уже вижу, что это хорошая история. Это твоя история, и ты должен ее записать».

Книга

Что есть история до того, как она становится словами?

Голый опыт, мог бы ответить буддийский монах. Чистое бытие. Ощущение, мимолетное и неуловимое, того, что ты мальчик, или того, что ты потерял отца.

Нам, книгам, не дано этого ощутить. Все, что мы знаем, – это мысли, которые возникают на волне голого опыта, как тени или эхо, давая голос тому, чего уже нет. А после того, как эти мысли стали словами, а слова сложились в рассказ, что остается от самого живого опыта? Ничего, мог бы сказать монах. Все, что осталось – это история, похожая на выцветший экзоскелет, опустевшая оболочка.

Но так ли это? Мы, книги, сказали бы: нет, история – нечто большее, чем просто отработанный побочный продукт вашего живого опыта. История – сама по себе опыт. Рыбы плавают в воде, не подозревая, что это вода. Птицы летают в воздухе, не подозревая, что это воздух. История – это воздух, которым вы, люди, дышите; это океан, в котором вы плаваете: а мы, книги, – это скалы вдоль береговой линии, которые направляют ваши течения и сдерживают ваши приливы.

Последнее слово всегда будет за книгами, даже если не останется никого, кто мог бы их прочесть.

41

Бенни нужна была бумага, чтобы он мог записать свою историю, но запасы Би-мена были на исходе, поэтому они отправились за бумагой в старую Переплетную мастерскую. Переплетная мастерская – это источник чистой бумаги, сказал Би-мен, хранилище несвязанных слов.

– Но в Переплетной не стоит проводить слишком много времени, – добавил он, пристегивая протез.

– Почему?

Старик содрогнулся.

– Это жуткое место. Трепещущее сердце Библиотеки… – Он выкатился из бытовки, показывая дорогу. Бенни последовал за ним.

– Моя мама говорит, что Переплетную мастерскую закрыли.

– Да, они хотят, чтобы вы так думали.

Они вышли в огромный зал обработки книг. По периметру над многочисленными дверями горели огоньки аварийных выходов, давая достаточно света, чтобы различить очертания выстроившихся по обе стороны зала тележек, в которых рядами стояли книги, вертикально, как солдаты, лицом к центральному проходу. Книги стояли побатальонно – на каждой тележке ярко-синяя табличка с жирными черными цифрами, да и на самих книгах виднелись полоски бумаги пастельных тонов: зеленого, желтого и розового – с номером отдела, ключевыми словами и прочей информацией. Это были новые книги, шеренги новобранцев со свежими лицами.

– Говорят, в Переплетной водятся привидения, – сказал старик, прокладывая дорогу через лабиринт тележек. – У меня другая теория. Но оттуда действительно доносятся какие-то звуки. Странные звуки. Призрачная музыка.

– Джаз? – уточнил Бенни.

Старик остановил свое кресло, украдкой огляделся по сторонам и поманил Бенни, чтобы тот наклонился поближе. В его налитых кровью глазах горел огонь. Это были безумные глаза. Глаза поэта.

– Калипсо, – прошептал он в лицо мальчику. От него пахло водкой.

– Что это такое? – прошептал Бенни в ответ.

– Это музыка с Карибских островов. Песни африканских рабов, которых французы везли в цепях, когда чернокожими торговали как вещами. Это были ужасные, ужасные дни… – Славой тихо запел: – «Дэй-о, Дэй-эй-эй-о. Приходит дневной свет, и я хочу пойти домой…»

Он закрыл глаза и вздохнул.

– Ах… Белафонте…

– А это что?

– Гарри Белафонте. Певец Калипсо. Очень красиво пел.

– Он умер?

– Нет. Но он уже очень стар.

– Если он не умер, как может его призрак там находиться?

– Значит, это призрак живого человека. – Старик нахмурился и покачал большой лохматой головой. – Не придирайтесь, молодой человек.

Славой снова запел, на сей раз громче: «Давайте, мистер Талли Мэн, подсчитайте мне банан…» Он начал вставать с инвалидного кресла, разгибая ноги, одну настоящую, другую протезную, как будто песня поднимала его, пока он не выпрямился во весь рост. Он размахивал по сторонам руками и вращал бедрами, отчего просторное пальто раздувалось и колыхалось.

Бенни нервно наблюдал за происходящим.

– Разве тут можно шуметь?

Старый поэт, не обращая на него внимания, начал кружиться на месте, неуклюже подпрыгивая на здоровой ноге.

– Приходит дневной свет и…

В этот момент откуда-то вдруг донесся громкий звук, похожий на выстрел или хлопанье двери. Старик схватил Бенни за рукав.

– Ложись!

Они упали на пол и притаились. Бенни вслушивался, напрягая слух, расширяя его охват до самых дальних уголков Библиотеки, но не слышал ничего, кроме далекого гула, к которому уже успел привыкнуть. Звук – это движение объектов в пространстве, но ничто вокруг не двигалось. Запутанная паутина пандусов, спусков и конвейерных лент была неподвижна, она застыла во времени, как эскалаторы. Откуда же доносится этот гул?

– Все нормально, – сказал Славой, забираясь обратно в кресло. – Горизонт чист.

Они осторожно двинулись вперед по проходу между тележками с книгами. Теперь колесики инвалидного кресла поскрипывали за спиной Бенни. Впереди на стене из стеклянных блоков висела покрытая пылью длинная синяя вывеска:

ПЕРЕПЛЕТНАЯ МАСТЕРСКАЯ ПУБЛИЧНОЙ БИБЛИОТЕКИ

Толстая стеклянная стена была старой, и за ее мутной поверхностью простиралась тьма. Бенни остановился, и старик подкатился к нему.

– Вот она, – тихо сказал Славой. – Переплетная. Что думаешь?

– Там есть бумага?

– Да. В Переплетной есть все. Тебе нужно войти внутрь и принести ее.

– Я пойду один?

Старик отвел взгляд и откатил кресло на несколько дюймов назад.

– Это твоя история. Тебе нужно идти, и идти одному.

– Но это и твоя история.

– Нет, – покачал головой Би-мен. – Я уже старый поэт. Переплетная слишком сильна для меня. В Переплетной всякое может случиться. А ты молод. Все возможно, когда ты молод.

– Хорошо, – пожал плечами Бенни.

Он подошел к темной стеклянной стене и остановился, чтобы разглядеть вывеску. Это была обычная вывеска из синего тайвека[53]. Бенни прислушался, но вывеска молчала. Стекло тоже молчало и тоже выглядело вполне обычным, но на стекло нельзя полагаться, поэтому Бенни протянул руку и потрогал его. Приложив кончики пальцев к ребристой гладкой поверхности, он испытал странное ощущение: казалось, если приложить достаточное усилие, стекло поддастся, как проницаемая мембрана, и сквозь него можно будет пройти. Но когда он надавил посильнее, поверхность осталась холодной и неподатливой. Он прижался к стеклянной стене лбом, пытаясь разглядеть, что за ней, но видел только какие-то тени. Бенни нашел дверь и направился к ней, отметив про себя, что старик, который все это время медленно пятился назад, совсем исчез. Бенни на мгновение задумался, не вернуться ли и ему, но его пальцы уже нащупали дверную ручку. «Может быть, заперто», – подумал он, но дверь после небольшого сопротивления открылась, и он оказался внутри.

Дверь за ним закрылась со щелчком, и гул прекратился, осталась только огромная пустая тишина. Оглянувшись, Бенни попытался рассмотреть через стеклянную стену зал обработки, где он стоял всего несколько минут назад, но ничего не увидел, кроме призрачного переливающегося сияния. В окружающей тьме царила мешанина смутных силуэтов и теней. Он сделал шаг вперед. В воздухе ощущался едкий запах машинного масла и клея, а когда глаза привыкли к слабому зеленоватому свету, Бенни смог различить силуэты пары больших черных швейных машин. Он остановился и попытался их рассмотреть. Это были древние промышленные «Зингеры», сделанные из железа и латуни и напичканные тяжелой хлопчатобумажной нитью, которая, как паутина, тянулась от катушек, закрепленных на высоких сдвоенных шпинделях. Рядом с ними стояла промышленная гильотинная машина для резки бумаги «Quintilio Vaggelli», изготовленная во Флоренции. Бенни поднял массивное лезвие и отпустил: оно упало, рассекая воздух. Звук – это движение объекта в пространстве. Когда движение прекратилось, лезвие замолчало, и Бенни слышал только стук собственной крови в ушах.

Он двинулся дальше, осматривая встреченные предметы: чайник, зазубренный нож, переплетную косточку, открытую банку смолянистого клея на забрызганной столешнице. Бенни провел пальцем по верстаку. Переплетная была закрыта уже довольно давно, но пыли не было. Он прошел мимо стопки книжных обложек, похожих на новые жесткие пальто в ожидании примерки и подгонки. Они были разложены по цветам – зеленый, кроваво-красный. Вокруг него со всех сторон, словно призраки, стояли высокие стопки чистой белой бумаги, ожидая, когда на них будут отпечатаны слова. Они были похожи на людей без лиц, выстроившихся в очередь, чтобы получить глаза, уши, рты и носы. Бенни осторожно шагал среди них, как идут по переполненной больничной палате, стараясь никого не задеть, словно их молчаливая пустота была заразной. Слова придали бы им формы и черты. Слова дали бы им голос, которым можно говорить. Слова оживили бы их и превратили в полуживых существ, но сейчас их немота и неопределенный смысл казались угрожающими.

В Переплетной есть все, сказал Бутылочник. Там все возможно; теперь Бенни понял, что он имел в виду. Переплетная была источником огромной, изначальной и безграничной тишины, содержащей в себе все звуки, источником пустоты, содержащей в себе все формы. Никогда еще Бенни не слышал такой тишины. Никогда не чувствовал такой неотвратимости. Он содрогнулся.

Бумага, напомнил он себе. Просто возьми пачку бумаги и вали отсюда. Но куда бы он ни повернулся, казалось, бумаги становится все больше: ею были забиты полки и ниши, она кипами лежала на столах и верстаках. Бумага была повсюду, и пока он стоял так в зеленом свете сигнального знака «Выход», ее листы начали шелестеть, как ветер в тех деревьях, которые когда-то были превращены в кашицу и спрессованы на службу смыслу, чтобы придать форму невыразимому. Бенни слышал их голоса, а потом вдруг даже заметил их: все эти дикие, бессвязные слова, похожие на бешеное облако пылинок, которые кружились и плясали вокруг него в зеленом полумраке. Он никогда раньше не видел, чтобы слова так себя вели, и это зрелище убило его. Мир стал опрокидываться, но, уже падая, он услышал слабый голос, похожий на порыв теплого воздуха, поднимающийся из водоворота, неуверенный, нерешительный, но при этом обнадеживающий.

Книга должна где-нибудь начинаться…

Этот голос не был похож ни на какой другой.

Бенни взмахнул рукой, пытаясь удержаться, и схватился за острое, как бритва, лезвие ножа для резки бумаги. Жгучая боль пронзила ладонь. Он ахнул и отпрянул, отдернув руку. Ярко-красная кровь, описав дугу в воздухе, забрызгала призрачно-белые стопки бумаги. Бенни упал на пол, и мир погрузился во тьму и тишину.

Очнулся он, лежа в небольшой луже крови у подножия «Quintilio Vaggelli». Он сел, стукнувшись головой об огромный круглый противовес на конце лезвия, которое нависало над ним, как гильотина. Одна щека его была измазана кровью и слюной. Бенни поднялся на ноги. Кровь еще сочилась из раны на руке, и при виде ее он вспомнил, что видел и слышал незадолго до того – дикие слова, танцующие среди деревьев, и тихий, но полный надежды голос. Бенни прислушался, но теперь в Переплетной мастерской все было тихо. Он прижал к животу раненую руку и пошел к выходу, едва не поскользнувшись на луже крови. Бутылочник был прав. Переплетная слишком сильна. Бенни надавил на стеклянную дверь, и та милосердно открылась.

Бенни

Это был твой голос, ведь так? Тогда ты впервые со мной заговорила. Я еле слышал тебя из-за шума остальных бумаг, но я сразу понял, что ты не похожа на других. Я не могу толком это объяснить. Я не знал, кто ты и что ты такое. Я просто знал, что ты моя.

Книга

Да, Бенни. Все правильно. Мы должны были с чего-то начать. Ты начал падать, и нам хотелось удержать тебя, только мы не учли близость этого лезвия. Нам было очень неприятно, когда ты порезался – понимаешь, книги не всеведущи, и как бы мы ни старались, мы не можем предвидеть все. Но мы были рады, что ты хотя бы услышал нас. Мы чувствовали облегчение и радость, потому что книге вообще нелегко достучаться до человека. На это уходит много сил. Большинство людей не слышат, когда их зовет книга. Они слишком заняты своими мобильниками.

Так что спасибо тебе за то, что обратил внимание, и отдельная благодарность за то, что ты только что сказал: «я знал, что ты моя». Эти слова жаждет услышать каждая книга, и от них у нас по корешку пробежала дрожь восторга.

Кстати, интересный вопрос, не правда ли? Кто из нас кому принадлежит? Твой друг, Вальтер Беньямин, был страстным библиофилом и собирателем книг. У него их было великое множество. Он написал знаменитое эссе на эту тему под названием «Я распаковываю свою библиотеку», в котором подробно описывает, как коллекционер может приобретать книги. Он может купить их или выиграть на аукционе. Он может унаследовать их или одолжить и не вернуть. Но, по словам Беньямина, «изо всех способов приобретения книг самостоятельное их написание считается самым похвальным».

На первый взгляд это вроде бы правда, но с точки зрения книги не так все просто. Потому что, на самом деле, кто кого пишет? Это старая головоломка про курицу и яйцо, Бенни. Подумай сам. Мальчик пишет книгу или книга пишет мальчика?

Интересно, как ответил бы на этот вопрос Беньямин. Он завершает свое эссе о книгах, которыми владеет, впечатляющими словами: «Собственность – это самые интимные отношения, которые только могут быть у человека с вещами. Не они в нем обретают жизнь; а он сам живет в них».

На это нам нечего возразить.

42

Аннабель сидела на кухне неподвижно, как камень, глядя себе под ноги. Время от времени она поднимала голову и шептала, обращаясь к дверце холодильника:

– Поговори со мной… Если тебе есть что сказать, пожалуйста, скажи мне это…

Потом она ждала. За кухонным окном копошились в мусоре крысы. Или кошки. Или скунсы. Стихотворение не менялось.

пой мать-боль

ниже наш мальчик штормит

безумный мотив море печали

Она уже давно не пела, но Кенджи, конечно, помнил. Ему нравилось, как она поет, и он всегда знал, когда у нее что-нибудь болело. Вот только насчет остальной части стихотворения у нее уже не было уверенности. Возможно, Бенни прав. Возможно, лучше было бы «Безумный мальчик мотив печали / ниже море штормит», но лингвистическая путаница, как ей казалось, еще больше доказывала, что эти строки сложил Кенджи. Он так толком и не освоил английский, но ему всегда удавалось донести смысл, а иногда выбранные им слова были красивее, несмотря на ошибки.

– Скажи что-нибудь, – велела она холодильнику. – Неужели ты не видишь, что мне нужна помощь!

Она подождала еще немного, но магнитики не отвечали. Аннабель посмотрела на часы и медленно встала.

Вернувшись в свой «центр управления полетами», она быстро погуглила и нашла то, что ей было нужно, затем позвонила в 911. Аннабель сказала диспетчеру, что ей нужно подать заявление о пропаже человека, и ее соединили с дежурным полицейским по имени Хоули. Глубоко вздохнув, она спокойно объяснила, что ее сын сбежал. Они с сыном поссорились, и он…

– Когда вашего сына видели последний раз, мэм? – перебил ее полицейский.

– Вы имеете в виду, когда я его в последний раз видела? Примерно около семи. Или в половине восьмого. Да, как-то так…

– В семь тридцать сегодня вечером?

– Да, он…

– Мэм, для подачи заявления о пропаже человека нужно выждать двадцать четыре часа. Вам придется подождать до завтра, а потом прийти в участок…

На этот раз она его перебила.

– Извините, офицер, – сказала она, глядя на веб-страницу на экране. – При всем моем уважении, должна сказать, что мой сын несовершеннолетний. Ему четырнадцать лет, и у него диагностировано психическое заболевание. Если я не ошибаюсь, двадцатичетырехчасового ожидания для сообщений о беглецах и пропавших детях в возрасте до восемнадцати лет не требуется. Насколько я понимаю, ребенок с психическими отклонениями должен автоматически классифицироваться как «пропавший без вести в критическом состоянии». Как вам известно, Национальный закон о помощи в розыске детей от 1990 года предусматривает…

– Имя?

– Что, извините?

– Как зовут вашего сына? Имя, фамилия?

– Оу. Бенджамин Оу.

– Бенджамин О… Как дальше?

– Оу, офицер. И все. Фамилия Оу.

– Так. Произнесите по буквам, пожалуйста, – попросил он, и Аннабель произнесла. Потом она назвала дату рождения сына, его рост и вес. Затем вкратце рассказала о событиях, которые предшествовали его уходу. О кухонных магнитах она умолчала. Она описала, во что Бенни был одет и как он выглядит.

– Он красивый мальчик, офицер. Он смешанной расы, наполовину азиат, у него оливковая кожа и каштановые волосы от отца, а веснушки на носу и немного кудрявые волосы от меня. У отца волосы были идеально прямые. Он японец. Наполовину кореец. Он уже умер.

– Какие-нибудь особые физические приметы или особенности речи?

– Ну, он маленький для своего возраста. Хоть он и подросток, у него еще не было настоящего скачка роста. Но у него есть несколько прыщей на подбородке и на лбу. – Аннабель понимала, что прыщи Бенни не были чем-то уникальным, но они успокаивали ее именно тем, что были нормальными. Она назвала полицейскому имя доктора Мелани и вкратце пересказала диагноз.

– Может ваш сын обратиться за помощью к своему врачу, социальному работнику или в группу поддержки?

– Нет, определенно нет.

– У вас есть предположения, куда он мог пойти?

Аннабель подумала о Библиотеке, но там ночью закрыто. Потом она вспомнила их переулок и трансвеститов в усыпанных звездами шортиках.

– Нет.

– Есть ли у него какие-нибудь друзья или родственники – кто-нибудь, у кого он может оказаться?

Она подумала о Максоне и девушке с резиновой уточкой.

– Я не знаю, – пробормотала она, и полицейский, как ей послышалось, вздохнул. – Извините…

– Не могли бы вы сообщить имя и номер телефона его дантиста?

– Дантиста? Но зубы у него в порядке, офицер. Он чистит зубы каждый день, и на его последнем осмотре дантист даже сказал… – Тут до нее дошло. – Ой!

Дежурный услышал испуг в ее голосе и мягко сказал:

– Это просто формальность, мэм. Мне нужно бланк заполнить. Не волнуйтесь.

Уж лучше бы он до конца оставался бездушным болваном. Когда полицейский спросил, есть ли у Аннабель недавняя фотография сына, она уже с трудом сдерживала дрожь в голосе. Она сказала, что пришлет ему фотографию письмом, записала адрес электронной почты и поблагодарила. Она не забыла уточнить имя полицейского, номер его значка и номер его отчета. Потом она повесила трубку и откинулась на спинку стула.

Фотографии. Нужно найти какие-нибудь недавние снимки Бенни. У нее так много фотографий сына, когда он был маленьким. Настоящие фотографии, где она держит Бенни на руках, или где они втроем в Диснейленде и на местном пляже. С годами количество фотографий уменьшалось, а после смерти Кенджи их почти совсем не стало. Фотографом в семье был он. Аннабель попыталась вспомнить, когда в последний раз фотографировала Бенни. В последнее время в их жизни было так мало праздничных событий… Но потом она вспомнила «выпускной» и быстро нашла на своем телефоне этот снимок: Бенни стоял на кухне, в академической шапочке с кисточкой, свисающей на один глаз, в руках диплом и плюшевая гончая. Сверху криво свисал выпускной баннер. Сын смотрел куда-то в сторону. Что он чувствовал? Счастливым он точно не выглядел. Как она могла не заметить? Зациклилась на своей идее сделать для него этот день запоминающимся. Дура. Но ведь она сама была в стрессе. Она так устала волноваться. Она просто хотела, чтобы сын был счастлив. Она хотела, чтобы он был счастлив, чтобы она могла перестать волноваться…

Аннабель вытерла слезы и еще раз посмотрела на фотографию. Во всяком случае, узнать можно. Она отправила снимок по электронной почте в полицию, а затем поднялась наверх в комнату Бенни за его телефоном. Может быть, у него есть другие фотографии, селфи или, может быть, даже какие-нибудь снимки друзей. Комната Бенни, как всегда, была оазисом чистоты: кровать аккуратно застелена, на столе порядок. Книги стояли на полке, выстроившись по росту. А рядом – резиновая уточка, лунный глобус и коробка с прахом Кенджи. Кенджи был бы не против оказаться рядом с Луной. Или еще лучше на Луне. Серая Луна, покрытая густой мягкой пылью. Аннабель достала телефон Бенни из рюкзачка, но он был заблокирован, и она не знала пароля. Она села на кровать, посмотрела по сторонам и начала вводить четырехбуквенные слова наугад. Первым ей пришло в голову слово «луна». Не то. Следующими двумя неудачными попытками стали имена астронавтов, не подошло и «пыль». Аннабель особо не надеялась угадать пароль Бенни, шансы были слишком малы, но когда она ввела «джаз», телефон разблокировался. Дрожащими руками она стала прокручивать список его недавних звонков и сообщений. Большинство из них были адресованы ей, но регулярно встречался и еще один номер, принадлежащий кому-то по имени Алеф или какой-то организации под названием «The Aleph». Что такое Алеф? Взяв телефон, она вернулась на свое рабочее место и зашла в поисковик. Оказалось, Алеф – это первая буква семитской письменности, используется в математике для обозначения мощности бесконечных множеств. Произошла от древнеегипетского иероглифа «бык». Ничего не прояснилось. Может быть, Бенни вступил в какую-нибудь секту?

Аннабель была внимательным человеком, к тому же училась на библиотекаря и привыкла обращать внимание на детали, поэтому она повторила поиск, добавив перед словом определенный артикль the. На этот раз вышел список сайтов с информацией о рассказе под названием «The Aleph», написанном в 1945 году аргентинским писателем по имени Хорхе Луис Борхес. Аннабель никогда о нем не слышала, но нашла в сети pdf-файл с этим рассказом и принялась читать.

Рассказ был о человеке, которого тоже звали Борхес, и его не самом приятном друге, напыщенном поэте, который писал эпическую поэму под названием «Земля», в которой он собирался описать стихами всю планету. Однажды этот поэт позвонил Борхесу и сказал, что его дом вот-вот снесут алчные домовладельцы, чтобы построить на этом месте бар. Это катастрофа, в отчаянии говорил поэт. Ему нельзя съезжать из этого дома, потому что у него в подвале под столовой находится «Алеф», который нужен ему, чтобы дописать поэму. Борхес не понял, что такое «Алеф», и поэт объяснил, что это «такая точка в пространстве, которая содержит все точки». Охваченный любопытством, Борхес поехал к нему. Поэт провел его по узкой лестнице в подвал, где велел лечь на постеленный там холщовый мешок. Затем поэт ушел, закрыв за собой люк и оставив Борхеса в полной темноте. Борхес начал беспокоиться. Может быть, поэт сошел с ума и жизнь Борхеса в опасности? Он закрыл глаза, приготовившись к смерти, но когда снова открыл их, то увидел в углу под лестницей светящуюся точку размером с мячик для гольфа.

С этого места Борхесу престало хватать слов: очевидно, он нащупывал способ описать видение, которое выходило за пределы языка. «Алеф» оказался «маленькой радужной сферой почти невыносимой яркости». Казалось, что он вращается, но на самом деле это была «иллюзия, вызванная головокружительными картинами внутри него». Эти чудесные и фантастические видения, которые отображались, преломлялись и кружились внутри загадочного объекта, Борхес затем попытался перечислить: «Внутри него, не уменьшаясь в размерах, содержалось вселенское пространство. Каждая вещь… была бесконечным множеством вещей, потому что я мог отчетливо разглядеть ее из любой точки космоса».

В этом месте Аннабель перестала читать. По описанию это напоминало «кислотный трип»[54]. Может быть, «Алеф» – название какого-то нового наркотика? Может, Бенни уже втянулся? Она не понимала, как точка в пространстве может содержать все точки, и не понимала, какое это имеет отношение к Бенни. Она снова разблокировала его телефон и набрала номер этого Алефа.

43

Алеф была в ярости.

– Какого хрена ты делал в Переплетной?

Они снова были в служебном туалете. Бенни сидел на унитазе, а Алеф стояла возле него на коленях и пыталась залепить рану у него на руке лентами тканевого клея, которые Максон нашел в аптечке первой помощи, но рана была сложной. Лезвие рассекло перепонку между большим и указательным пальцами, и ленты не прилипали. Она отбросила волосы с глаз.

– Это, конечно, Славой тебя туда отправил. – Это был не вопрос. Алеф говорила о Би-мене, словно его рядом не было, хотя он, поднявшись с инвалидного кресла, стоял в дверном проеме, выглядывая из-за плеча Максона.

– Я хотел написать рассказ, – сказал Бенни. – У нас кончилась бумага.

– Он должен был сам пойти.

Бенни поморщился, когда Алеф, зажав рану, еще раз попыталась ее заклеить.

– Он не мог. Он сказал, что Переплетная слишком сильна.

– Это еще почему? – спросил Максон. Его ладони лежали на плечах Алеф, нежно массируя их, чтобы помочь ей расслабиться. Бенни очень не понравилось, как он к ней прикасался.

– Потому что он поэт.

Алеф фыркнула.

– Он просто разыгрывал тебя, Бенни. Хотел напугать, чтобы у тебя ноги отнялись от страха. Да, Славой? – повысив голос, бросила она через плечо.

Старик опустился обратно в свое инвалидное кресло.

– Я меньше всех на свете склонен отнимать у людей ноги.

– Ладно, ладно, – сказала Алеф. – Я неправильно выразилась, но все равно это было очень глупо.

Она и Максон вернулись в Библиотеку с полным рюкзаком еды, добытой ими в мусорных контейнерах, и увидели кровь на полу в зале обработки книг. След из красных капель привел их в служебный туалет, где они обнаружили Би-мена, который поил Бенни водкой, чтобы притупить боль, а сам пытался перевязать ему руку. Алеф вышибла его из туалета, вылила водку в раковину и заняла его место. Наконец, удовлетворившись тем, как легли ленты, она взяла бинт и начала перевязывать руку Бенни.

– Я не могу пошевелить большим пальцем, – пожаловался Бенни.

– Это не удивительно. Удивительно, что у тебя еще есть большой палец. Ты резанул прямо по сухожилию. Чем это ты так?

– Старина Квинтилио Ваджелли, – ответил за Бенни Славой. – Большая картонорезательная машина с адамантиновым лезвием.

– Капец, трудно будет залечить. Потом, видимо, нужно будет зашить, но пока этого достаточно. Как голова?

– Болит.

– На, прими адвил. Как ребра?

Бенни обхватил себя руками.

– Тоже болят.

Алеф нашла на кухне старое кухонное полотенце, разорвала его пополам и обвязала вокруг шеи и руки Бенни, чтобы получилась перевязь. Закончив, она встала и потянулась. Максон обнял ее за плечи, и они вместе оценивающе посмотрели на Бенни. На голове у него была марлевая повязка, рука забинтована и на перевязи.

– Ну и паршивый у тебя вид, чувак, – сказал Максон.

– Спасибо, – ответил Бенни.

– Вы думаете, он плохо выглядит? – сказал Славой. – Видели бы вы Переплетную…

Тут у Бенни закружилась голова. Он закрыл глаза. Воспоминания о посетивших его видениях встали перед ним как призраки. Он вспомнил тот странный голос и вздрогнул.

– …как на месте преступления, – продолжал говорить Бутылочник. – Кровь по всей красивой белой бумаге…

Его слова то появлялись, то исчезали. Бенни почувствовал легкую руку Алеф у себя на голове.

– Эй, как ты там?

Он с трудом сглотнул и сделал глубокий вдох.

– …вызвал ребят из Любляны, чтобы навести порядок…

Бенни, сложившись пополам, ткнулся лбом в колени. Алеф, наклонившись, положила ему ладонь на затылок.

– Бенни? – Она была так близко, что ее дыхание щекотало ему ухо. – Что с тобой?

– Я кое-что видел, – прошептал он, чтобы Максон не услышал.

– Что ты видел?

– Обычно я ничего такого не вижу, но на этот раз я видел. Слова, плавающие в воздухе. Потом этот голос…

Бенни поднял голову. Ее прекрасное лицо было всего в нескольких дюймах. Он хотел сказать ей. Хотел, чтобы она знала. Он пытался держать свое сознание открытым, но тот слабый, полный надежды голос, который он слышал в Переплетной, куда-то исчез, оставив в его душе ощущение пустоты, словно он утратил что-то очень ценное.

– Ничего, – сказал он, снова опуская голову. – Ничего особенного, – повторил он и с удивлением обнаружил, что плачет.

– Надо бы отвести его домой, – услышал он голос Алеф.

В этот момент зазвонил ее мобильный телефон. Она вытащила его из кармана и ответила:

– Йоу.

– Ой! – сказала Аннабель, удивившись тому, что кто-то ответил ей в столь поздний час. Голос в трубке показался ей молодым, женским и знакомым.

– Надеюсь, я вас не разбудила. Я ищу… Это Алеф?

На другом конце молчали.

– Я не знаю, правильно ли я это произношу. Эльф? Алиф? Айлиф?

– А кто это спрашивает?

– Вы меня, наверное, не знаете, меня зовут Аннабель Оу. Я мама Бенни Оу. Я нашла ваш номер на его сотовом телефоне. Я не хотела вас беспокоить, но Бенни пропал, и я позвонила… чтобы спросить… Вы его не видели?

Аннабель закрыла глаза. В трубке слышался какой-то шорох, похожий на возню мелких животных. Не слишком ли она была агрессивна? Веб-сайт для родителей сбежавших детей предупреждал, что при общении с друзьями ребенка следует удерживаться от проявлений гнева или авторитарности. Опасаясь, что девушка может повесить трубку, она добавила:

– Я хочу сказать, вы не обязаны меня информировать, ничего подобного, просто если вы его увидите, не могли бы вы сообщить ему, что ему не о чем беспокоиться, но его мама очень волнуется и хотела бы…

– Лучше сам с ней поговори, – послышался в трубке голос девушки, а затем еще дальше кто-то тихо произнес: – Черт…

Затем телефон замолк. Аннабель крепче прижала его к уху.

– Алло? Вы слушаете? Вы меня слышите?

– Да…

Это был Бенни. Его голос, звучавший у нее над ухом, был таким знакомым и родным, но в то же время каким-то далеким и незнакомым.

– Ах, Бенни, я так волновалась. С тобой все в порядке?

– Да. – А ведь голос у него ломается. Где-то там, глубоко внутри разлома ждал своего выхода голос мужчины. Но его час еще не настал.

– Где ты? Хочешь, я приеду за тобой? Я возьму такси. Только скажи… – Она отчетливо представила себе, как его лицо исказилось от раздражения, между бровями собралась морщинка. Она услышала, как он вздохнул.

– Я в порядке. Тусуюсь с друзьями.

Он говорил как Кенджи.

– Кто они? – требовательно спросила она. – С кем ты?

– Неважно. Все в порядке. Мам, послушай, мне пора. Я скоро приду домой. Не волнуйся, ладно?

Но как она могла не волноваться? Аннабель вскочила и, спотыкаясь, с телефоном в руке, пробралась на кухню, ища пальто, туфли, бумажник…

– Бенни, подожди, где ты? Кто там с тобой? Я могу приехать за тобой. Я возьму такси. Никуда не уходи, слышишь? – Потом, испугавшись того, что заговорила сердито и авторитарно, она сказала: – Прости, пожалуйста, Бенни. На самом деле я не думаю, что ты мне солгал. Конечно, ты не двигал эти дурацкие магниты, и даже если бы ты двигал, ничего страшного. Все в полном порядке, правда. Просто скажи мне, где…

Но к тому времени, как она нашла ключи от дома под грудой почты на кухне, Бенни дал отбой.

Сохраняйте спокойствие, говорилось на сайте. Не обвиняйте своего ребенка и не вините себя ни в чем. Не упрашивайте его.

Может быть, перезвонить ему? Нет. Он сказал, что скоро будет дома. Придется просто поверить ему. Аннабель долго смотрела на безмолвные магниты на холодильнике, а потом поднялась в комнату Бенни. Там она взяла с полки коробку с прахом Кенджи и отнесла ее в ванную. Присев на край ванны, она подняла сиденье унитаза, потом открыла коробку. Там лежал толстый пластиковый мешок, похожий на сверхпрочный пакет для морозильной камеры, скрепленный стяжкой из садовой проволоки.

Она развязала проволоку и посмотрела на содержимое.

– Черт побери, Кенджи.

Аннабель запустила пальцы в горловину мешка и зачерпнула пригоршню пепла.

– Ты меня достал, понимаешь? – сказала она. – Знаешь, как ты меня достал? У тебя был прекрасный сын. У тебя была хорошая жена – да, признаю, не идеальная, но мы были вполне счастливы, ведь так? И ты обещал. Ты сказал, что перестанешь. Что будешь избавляться от своей зависимости.

Она внимательно изучала горку пепла на своей ладони. Пепел был серовато-белым, зернистым, как лунная пыль, с примесью маленьких кусочков костей. Она осторожно занесла сложенную чашечкой ладонь над унитазом.

– Я хочу, чтобы ты сказал мне, что раскаиваешься. Я хочу это услышать.

Она подождала. Струйка пепла проскользнула сквозь ее пальцы и расплылась по поверхности воды.

– Я не шучу.

Она растопырила пальцы, и еще немного пепла просочилось в унитаз, образовав на всей поверхности воды тонкую бледную пленку. Аннабель вдруг почувствовала холод. Пепел был холодным и безжизненным, как лунная пыль. Передумав, она снова сжала кулак.

– Ладно, забудь. Теперь уже поздно. Мне уже все равно, раскаиваешься ты или нет. Ты мертв. – Она высыпала остаток пепла в коробку. – Смыть тебя было слишком просто. Побудь пока здесь.

Она закрыла коробку крышкой, вымыла руки в раковине и, высморкавшись в клочок туалетной бумаги, бросила его в унитаз. Бумажка легла поверх пепельной пленки. Аннабель спустила воду и проследила, как его смыло.

– Как все-таки по-дурацки ты умер.

Она вернула коробку на полку Бенни и пошла в свою спальню. На прикроватном столике лежала раскрытой «Чистая магия», поэтому Аннабель забралась на кровать, устроилась поудобнее и принялась читать. Прочитав главу под названием «Уборка – это любовь», она спустилась с книгой вниз, в центр управления полетами, вошла в систему и начала писать электронное письмо.

«Дорогая мисс Айкон, – написала она. – Это уже третье письмо, которое я, ваша читательница, пытаюсь вам написать, но всякий раз передумываю и удаляю их, не отправив. Но сегодня вечером мне действительно нужно с кем-нибудь поговорить, а вы, по-моему, очень хороший человек, к тому же монах дзен-буддизма, а это что-то типа священника, не так ли? Так что, может быть, ничего, если я расскажу вам о моих проблемах….»

Аннабель на миг остановилась, всматриваясь в фотографию автора на задней обложке книги. Лицо у Айкон было доброе. Аннабель хотелось излить ей душу, но какой смысл изливать ее в электронном письме? Ведь эти знаменитые авторы никогда не читают писем своих поклонников, а просто так изложить все в письменном виде – утомительно и бесполезно. Нужно что-то делать. Аннабель нажала «Удалить» и вернулась наверх, в свою спальню. Подбежав к комоду, она начала выбрасывать оттуда свою одежду на кровать, пока не завалила ее всю носками, нижним бельем, бюстгальтерами, футболками, брюками, толстовками и свитерами. Потом она нашла полупустой мешок для мусора и принялась яростно заталкивать все это туда.

ЧИСТАЯ МАГИЯ

Часть 2

УБОРКА – ЭТО ЛЮБОВЬ!

Когда я явилась к старому священнику, сам он оказался очень больным, а его маленький храм ветхим и совершенно запущенным. Должна признаться, я была страшно разочарована. Я-то думала, что буду жить в изящном буддийском храме, со свежими татами, сверкающими деревянными полами, красивыми свитками, великолепными статуями и тихим садом. Ну как не стать просветленной в такой возвышенной обстановке?

А здесь разве можно достичь просветления? Здание храма много лет не ремонтировалось. Черепица на крыше разбита, стены осыпаются. В крошечном, заросшем сорняками саду развешано на бельевых веревках нижнее белье студентов-пансионеров, которые своими грошами приносят храму скудный доход. Татами в комнатах старые и сырые, дерево потемнело. Алтари и статуи покрыты паутиной, и повсюду ужасный беспорядок! И вот ради этого я отказалась от комфорта своей прежней жизни? Жить в маленькой убогой клетушке в полуразрушенном храме, служа сиделкой при умирающем старике?

Должно быть, мне не удалось скрыть свое разочарование, потому что старый священник начал беседу с извинений. Мы сидели на подушках в его кабинете в покоях настоятеля. Из-за его спины с алтаря на меня смотрела пыльная статуя Сенджу Каннон, Бодхисаттвы Сострадания с одиннадцатью головами и тысячей рук. Тело старого священника было обмякшим, как гниющая хурма, взгляд рассеянно блуждал по комнате. Лицо было осунувшимся, а щеки покрыты седой щетиной.

«Мне очень жаль, – сказал он. – Я уверен, вы совсем не этого ожидали. Такая привлекательная молодая леди-монах, как вы, наверняка предпочла бы практиковать дзен в более элегантном храме, с прекрасными свитками, великолепными статуями и тихим садом, а не в этой унылой запущенной обители, ухаживая за больным стариком».

Даже не взглянув на меня, он точно знал, о чем я думаю. Мне стало стыдно, что он видел меня насквозь, и я хотела возразить, но еще не закончил.

«Видите ли, я тоже надеялся, что мне пришлют сильного, молодого монаха мужского пола, который сможет привести в порядок сад и здание. Умный, молодой монах-мужчина с деловой сметкой и свежими, новыми идеями по сбору средств, который мог бы привлечь новых меценатов и прихожан, стать моим преемником и занять пост настоятеля, когда я умру. – Тут он вздохнул и мягко добавил: – Но, конечно, я не могу ожидать так много от такой юной девушки».

Я живо помню этот момент. Я стояла перед ним на коленях. Спина у меня напряглась, а лицо покраснело. Во мне вскипела уязвленная гордость, и я ответила, едва сдержавшись, чтобы не перейти на крик: «Ходзе-сан! Может быть, я всего лишь женщина-монах, но я сильная и способная! Я приведу в порядок ваш храм и организую ремонт. У меня есть опыт работы в бизнесе, и я придумаю, как увеличить доход и привлечь новых прихожан. Я научусь ухаживать за садом и о вас буду заботиться. Пожалуйста, дайте мне шанс!»

Я поклонилась, коснувшись лбом пола, а когда распрямилась, встретила его ясный взгляд: он внимательно наблюдал за мной из-под косматых бровей и чуть заметно улыбался.

Обида придала мне сил, и я очистила каждый дюйм маленького старого храма. Я постирала и заштопала поношенные мантии моего учителя. Я стерла пыль с алтарей и с каждой из одиннадцати голов и тысячи рук Каннон. Я нашла рабочих, которые починили кровлю и отремонтировали стены. Я заменила отсыревшие татами и отполировала до блеска деревянные полы.

Чем больше я работала, тем ближе и дороже мне становились старый храм и мой учитель, но, к сожалению, несмотря на то, что состояние храма улучшалось, здоровье моего учителя все больше слабело. Он умирал, и с этим я ничего не могла поделать. В общем, я подвела его.

Финансовое положение храма было еще хуже, чем раньше. Ремонт стоил денег, а у нас их не было, и я ничего не сделала, чтобы привлечь новых посетителей и прихожан. Монахов-новичков называют «унсуи», что значит «облако-вода», потому что они могут уплыть и не обладают стойкостью. А я была к тому же неопытной женщиной-унсуи. Как мне спасти храм? У меня не было никаких навыков, кроме тех, которым я научилась за годы работы в издательстве модных журналов, но от них не было толку в храме. Единственным моим полезным навыком была уборка и наведение порядка.

Положение казалось безнадежным, и я не спала по ночам от тревоги. Но однажды ночью меня осенило, даже можно сказать, снизошло озарение. Я была так взволнована, что до утра так почти и не поспала, а утром пошла к учителю. К тому времени он ужасно ослаб, но еще не пропускал ни одной службы и времени дзадзэн[55]. После службы я принесла ему чай и попросила разрешения поговорить с ним. Должно быть, по моему тону он догадался, что я хочу сообщить что-то важное, и остался сидеть, несмотря на недомогание, вместо того, чтобы лечь обратно, как обычно.

«Это не займет много времени», – сказала я, а затем изложила свою идею. Я сказала, что, несмотря на первоначальное разочарование, я полюбила старенький храм и что эта любовь возникла благодаря уборке и уходу за ним, дюйм за дюймом. Я рассказала, что полюбила Сенджу Каннон, ежедневно вытирая с нее пыль, так что теперь я могу оценить ее красоту, грацию и бесконечное сострадание.

Полировка полов сообщила мне глубокую связь со зданиями храма, с деревьями, которые дали древесину для половиц, а также с монахами, которые скребли их за сотни лет до меня.

Прополка сорняков и чистка саду от мха помогли мне понять, что главное – не в том, чтобы закончить дело, а в том, чтобы выполнять его, стремясь к совершенству.

Действие связывает меня с этим мгновением, с этим сорняком, с этим клочком мха. Этот момент – моя настоящая жизнь. Я неотделима от этого мгновения, от половиц, от деревьев, от монахов, от сорняков. Сорняки потом снова вырастают, и это нормально.

Пусть это будет малость, сказала я, но может быть, мне стоит попробовать написать небольшую книгу об этом методе дзен-уборки. И может быть, кто-то ее купит и прочтет, и она кому-то поможет, и если получится, принесет немного денег для храма. Я знала, что это не великие и глубокие откровения дзен-буддизма, а всего лишь небольшие уроки, но я чувствовала, что могу поделиться ими, потому что верю в них всем сердцем и знаю, что в них есть правда.

Чистка – это практика сострадания.

Прополка – это практика веры.

Уборка – это любовь!

Книга

45

Занимался бледный рассвет. Оставив Славоя возле Евангельской миссии, они проводили Бенни по проулку до дома. Проходя мимо места, где погиб отец, Бенни осторожно обогнул его, но этого, кажется, никто не заметил. Алеф и Максон тихо обсуждали собрание, на котором они перед этим побывали, но Бенни это не интересовало. У него болела голова. Болела рука. Болела грудная клетка. Он боялся, что ребята увидят свалку, в которой он живет, или наткнутся на его мать. Поэтому, дойдя до своей калитки, он остановился, надеясь, что они не пойдут дальше, но они толкнули калитку и вошли во двор, спокойно распихивая мусор по сторонам, как будто уже знали, что их там ждет. Из переполненных мусорных баков выбежала большая крыса и скрылась под домом.

«Раттус раттус»[56], – сказал Максон, и Бенни заметил, как они с Алеф переглянулись. Он поднялся по ступенькам на заднее крыльцо и, обернувшись, чтобы помахать рукой, увидел, как они стоят бок о бок, прижавшись друг к другу. Он толкнул входную дверь, и та захлопнулась за ним. На кухне горел верхний свет. Бенни выключил его и прошел в темную гостиную. «Центр управления полетами» мигал светодиодами и был похож на взлетно-посадочную полосу аэропорта ночью. Бенни поднялся наверх, стараясь ни за что не зацепиться и не нашуметь. Проходя мимо спальни матери, он увидел, что Аннабель спит на кровати, положив «Чистую магию» на живот. Рядом с ней лежала огромная гора одежды. На полу были сложены пустые ящики комода, а один, в который она начала складывать носки, лежал на кровати в ногах. Он прошел в свою комнату и включил свет. «Тревога!» Что-то изменилось. Рюкзак лежал на кровати, а смартфон – на столе. Мать побывала в его комнате. Бенни быстро осмотрел комнату по периметру и заглянул в шкаф в поисках хлама, который она могла туда припрятать, но ничего не нашел. Книжная полка с глобусом, книгами и коробкой с пеплом выглядела точно так же, как раньше. Хорошо. И все-таки что-то не так.

– Папа?

Ответа не последовало. Хотя нельзя сказать, чтобы Бенни его ожидал. Он уже давно не слышал голос своего отца. Хотя, может быть, плохо вслушивался. Может быть, следовало стараться. Он взял в руки коробку с пеплом.

– Папа? Ты меня слышишь?

Казалось, коробка стала легче, как будто в ней стало чуть меньше отца. Но как бы это могло случиться?

– Эй, пап, знаешь что? Я сегодня накурился. В первый раз. Я курил травку с парнями в том парке, куда ты меня когда-то водил. Сначала было немного странно и даже прикольно, но потом я чуть не вырубился.

Отец не отвечал.

– Там один парень подумал, что я на него наезжаю, поэтому ударил меня бейсбольной битой, но ты не волнуйся, я в порядке. Потом я пошел в Библиотеку и потусовался с друзьями. Одна из них – художница, второй – поэт. Они оба классные. Думаю, они бы тебе понравились.

Ответа по-прежнему не было. Бенни хотел рассказать отцу об Алеф, о том, как она выглядела, когда склонилась над его рукой, перевязывая рану. Как заколотилось его сердце, когда она дотронулась до ушибленного бока. Он хотел спросить отца, что делать, если, похоже, влюбился в девушку, но Бенни не знал, как говорить о таких вещах, а, кроме того, его отец был мертв.

– А ещё я сегодня вечером написал рассказ. Он был дурацкий, но Би-мен сказал, что хороший. А он поэт. Потом я подумал о другой истории, которую напишу о тебе.

Коробка по-прежнему не отвечала. Ничего удивительного, но почему она стала легче?

Взвесив коробку в одной руке, Бенни крутанул лунный глобус и попал в Озеро Сновидений. Это было любимое место Кенджи на Луне, и Бенни вдруг привиделось, как пепел отца медленно поднимается вверх, крупинки собираются в спиралевидное облако и, перелетев на Луну, опускаются в это Озеро. Прах покидал эту землю, оставляя своего сына здесь.

Вполне в папином духе.

Бенни поставил коробку обратно на книжную полку между глобусом и резиновой уткой, потом забрался в постель и свернулся клубком, обхватив руками грудную клетку. Там его и обнаружила мать, когда проснулась чуть погодя.

Он ранен. На лбу белый марлевый квадратик, приклеенный пластырем, а на руке окровавленная повязка.

– Бенни? – позвала Аннабель, наклонившись над сыном. – Бенни, проснись!

Он застонал и отвернулся. Она взяла его за плечи.

– Бенни, проснись.

Он открыл глаза, не понимая, где он.

– Бенни, посмотри на меня. Что с тобой случилось?

Бенни увидел мать и пришел в себя.

– Со мной все в порядке, – ответил он, глядя в сторону.

– С тобой не все в порядке. Ты ранен. Голова, рука… – Она прикоснулась к его забинтованной руке. – Господи, да что случилось?

Он оттолкнул ее.

– Мам. Все нормально. Ну, правда. Мне просто нужно поспать.

Аннабель сделала глубокий вдох. А вдруг у него сотрясение мозга? Это же, кажется, опасно – позволить человеку заснуть с сотрясением мозга, или это миф? Она уже не помнила.

– Хорошо, – сказала она, дотрагиваясь до края марли на его лбу. – Ты отдыхай. А я вызову такси.

По дороге в больницу он отказывался рассказать ей, что произошло. Не сказал он об этом и медсестре в приемном отделении неотложной помощи, упрямо повторяя, что просто споткнулся и упал. Бенни настоял, чтобы Аннабель вышла из кабинета, пока врач осматривал его голову и накладывал швы на руку. Дожидаясь его, Аннабель позвонила доктору Мелани и оставила голосовое сообщение с просьбой о срочной встрече. Потом она позвонила в полицейский участок и сообщила, что сын вернулся домой. Что еще нужно сделать? Аннабель старалась быть ответственной. Быть скрупулезной. Как будто это могло исцелить ее сына и сделать его лучше. Она взглянула на настенные часы. Занятия в школе скоро должны были начаться, поэтому она решила позвонить им и сказать, что Бенни сегодня будет отсутствовать по уважительной причине. Пока она пыталась придумать, что сказать – Бенни плохо себя чувствует, с ним произошел несчастный случай, он простудился, директриса взяла трубку.

– Ой, извините, пожалуйста, госпожа Слейтер. Не хотела вас беспокоить. Просто хотела сообщить кому-нибудь из вас, что Бенни плохо себя чувствует и сегодня не придет в школу.

На линии воцарилось молчание. С улицы послышалась сирена приближающейся «Скорой помощи». В другом конце коридора у стойки регистрации о чем-то спорил с медсестрой бездомный. В трубке откашлялись.

– Миссис Оу, – с расстановкой произнесла директриса. – Я не очень понимаю, что происходит, но вы, судя по всему, не в курсе, что Бенни уже почти месяц не посещает занятия.

Часть третья

Затерянные в космосе

Идеи по отношению к объектам – как созвездия по отношению к звездам.

Вальтер Беньямин «Происхождение немецкой барочной драмы»

Книга

46

«Тревога! Опасность! – Металлический голос робота звучал из крошечных динамиков ноутбука. – Опасность, Уилл Робинсон!»

Бенни нажал на паузу.

– Пап, ты знаешь тип этого робота? Я знаю!

Они сидели рядышком на диване в гостиной, пристроив ноутбук Кенджи на колени посередине. Аннабель ушла на работу в свой офис. А Бенни простудился и не пошел в школу. Ему было семь лет. С тех пор, как отец приобщил его к «Затерянным в космосе», он стал настоящим экспертом по этой игре. Ему нравилось знать больше, чем отец. Да и какому мальчику не нравится?

– Робот – консервная банка? – спросил Кенджи, отхлебнув пива из кофейной чашки.

– Нет.

– Робот – мусорный бак?

– Нет! Конечно, нет!

– Хм, – сказал Кенджи. – Тогда я не знаю. Давай, говори.

– Это Нетеоретизирующий Робот Общего Назначения М-3 Класса В-9 для Контроля Окружающей Среды, – сказал Бенни. Он произнес название небрежно, как общеизвестный факт, но не смог скрыть гордость в голосе. Он нажал «Играть», и робот начал размахивать своими гофрированными выдвижными руками.

«Предупреждение! Предупреждение! Результат не вычисляется. Не вычисляется. Я не могу принять такой образ действий».

– Пап?

– Да, Бенни?

– Слушай, я прочитал на одном веб-сайте, что «Затерянных в космосе» начали снимать в 1965 году.

– Серьезно?

– Ну, так написано на веб-сайте. Их показывали по телевизору с 1965 по 1968 год.

– Ладно. Верю.

– Но этот фильм вроде как о будущем, так ведь? Там у них 1997 год, и на Земле как будто стало слишком много людей, поэтому Робинсоны улетели на Первой космической станции.

– Да. Чтобы найти какую-нибудь новую планету, пригодную для жизни.

– Я знаю. Но что-то не сходится. 1997 год – это не будущее. Это прошлое. В 1997 году я еще даже не родился…

– Для людей, живших в 1965 году, это было будущее.

– Я знаю! – досадливо сказал Бенни. – Я так и сказал! Но если тогда 1997 год был будущим, то сейчас еще дальшее будущее, верно? Сейчас ведь уже 2009 год!

Кенджи сделал еще глоток пива.

– Так в чем твой вопрос, Бенни?

– Если сейчас – это будущее, то почему у нас нет космических полетов? То есть почему ракеты с астронавтами на борту не летают к другим планетам?

– Хм, – сказал Кенджи. – Хороший вопрос.

– Ведь раньше мы хотя бы летали на Луну, правда?

– Правда.

– Так что произошло? Почему лунных миссий больше нет?

– Может быть, время повернуло вспять?

– Глупость какая, – закатил глаза Бенни.

– А может быть, летать на Луну больше нет смысла? Полет на Луну стоит кучу денег, а результат… ноль. На Луне ничего нет. Там нечего брать. Нечего продавать. Нечего убить и съесть. На Луне все и так мертво, а если там нельзя заработать большие деньги, то какой смысл туда лететь? Лучше устраивать войны и убивать друг друга здесь, на Земле. – Кенджи изобразил руками, будто держит автомат и поливает гостиную патронами. – «Дакка-дакка-дакка-дакка…»

Бенни поглубже зарылся в подушки и стал грызть костяшки пальцев.

– Это же глупо.

– Да. – Отец перестал «стрелять», обнял его за плечи и прижал к себе. – Убивать друг друга глупо. Лучше оставаться живыми.

Мальчик устроился поуютней в объятиях отца и стал играть с его пальцами. Они пахли сладким дымом косяка, который Кенджи недавно выкурил.

– Пап!

– Да, Бенни?

– Когда астронавты ходили по Луне, ты уже был на свете?

– Конечно! Мне было столько же лет, сколько тебе сейчас. Мне было шесть лет.

– Мне уже семь!

– Ну, хорошо, а мне было шесть. Это был 1969 год, и я был очень маленьким и очень переживал, потому что у нас в Японии есть сказка о кролике, который живет на Луне, и я боялся, что большой американский астронавт причинит вред лунному кролику. А мне все говорили: не волнуйся! Американский астронавт – очень добрый человек. Он не обидит лунного кролика! Но я все равно беспокоился.

– Но все прошло нормально, да?

– Все прошло нормально. Мы смотрели старый черно-белый телевизор, потому что тогда у нас не было Интернета. И мы видели, как первый астронавт, мистер Нил Армстронг, спускается по лестнице на Луну и произносит свои знаменитые слова: «Один маленький шаг для одного человека, один большой прыжок для всех остальных», – что-то в этом роде. Знаешь эти слова? Они очень известные. И тогда я тоже решил стать астронавтом.

– Правда?

– Это была моя мечта – полететь на Луну, – кивнул Кенджи. – Чтобы прогуляться по Луне.

– Почему же ты не полетел? Астронавты уже тогда это умели…

– У нас в Японии еще не было астронавтов. Поэтому я стал играть на кларнете и отказался от своей мечты полететь в космос.

– Из-за кларнета?

– Из-за музыки. – Кенджи закрыл глаза и откинул голову на подушки. Бенни ждал, глядя, как на лице отца играет слабая улыбка, как будто он слушает что-то приятное и далекое. Иногда Кенджи так и засыпал, и Бенни приходилось толкать его локтем и говорить: «Земля – Папе. Заходите на посадку. Земля – Папе. Вы меня слышите?» – чтобы вернуть его обратно. Но сегодня в этом не возникло необходимости, потому что Кенджи вздохнул и снова заговорил: – Музыка похожа на космос, Бенни. Не нужно никуда лететь. Здесь и так все прекрасно.

Но Бенни это не убедило. Он нахмурился.

– В школе есть один мальчик, он говорит, что его отец говорит, что вся прогулка по Луне была фальшивкой.

– Нет. – Кенджи покачал головой и выпрямился. – Этот папа ошибается. Все было по-настоящему.

Он подвинул компьютер к себе на колени, произвел быстрый поиск и нажал кнопку воспроизведения. Это были кадры НАСА с лунной миссии «Аполлон-11». Они увидели призрачную фигуру Армстронга в белом скафандре: он медленно спустился по трапу лунного посадочного модуля, а затем ступил на поверхность Луны.

– Все какое-то расплывчатое, – пожаловался Бенни. – Не похоже на настоящее.

– Ш-ш-ш. Слушай.

Среди звуковых сигналов и помех они с трудом расслышали слова: «Один маленький шаг для человека, один гигантский скачок для человечества».

– Смотри! – сказал Кенджи. Они наблюдали, как Армстронг медленно отходит от посадочного модуля, докладывая о состоянии стоек, о мелкой пыли под его ботинками, о первых человеческих следах на поверхности Луны, а затем спустился Олдрин. Они установили камеры, памятную доску и американский флаг. Постепенно они научились владеть телом на Луне, ходить, поворачиваться, держать равновесие и наклоняться, и вскоре они уже прыгали по пыльной поверхности, притяжения лунной гравитации было достаточно, чтобы удерживать их в вертикальном положении и не дать им уплыть.

– Ладно, довольно круто, – неохотно сказал Бенни. – Хотел бы я стать астронавтом. Я хочу прогуляться по Луне.

– Я тоже, Бенни. Я тоже.

БЕННИ

Я это помню! Через пару дней папа принес большую картонную коробку; я открыл ее, а там – лунный глобус. Я был в восторге. Моя собственная луна! Он сказал, что купил ее в антикварном магазине, а мама разозлилась на него и сказала, что я еще маленький, и маленьким детям нельзя покупать дорогой антиквариат, потому что они не умеют ценить такие вещи, а мы не можем себе этого позволить. Я помню, как меня убила эта ссора, потому что глобус мне сразу же понравился, и я не хотел, чтобы мама заставляла меня отдавать его обратно. Но в конце концов она не стала этого делать. А потом папа купил мне «Светящиеся во Тьме Чудо-Звезды» и повесил их у меня на потолке над кроватью в виде специального созвездия «Веселые Оу», которое он сам придумал. А к тому времени и мама перестала злиться, так что в ту ночь мы выключили свет и завалились на мою кровать втроем и лежали, глядя на наше светящееся в темноте созвездие.

Иногда мы сидели на моей кровати с лунным глобусом и читали названия кратеров, выбирая тот, куда мы хотели бы прилуниться. Мама всегда выбирала Залив Росы или Залив Радуги, а папе нравилось Озеро Грез. Я всегда выбирал Море Паров, которое находилось рядом с Заливом Зноя, потому что мне нравилось, как звучат эти слова, особенно после того, как я посмотрел и узнал их значение. Никто из нас не выбирал Море Спокойствия или Океан Бурь, потому что там уже высаживались другие астронавты. И никто, кроме папы, не отправлялся на обратную сторону Луны, по крайней мере, нарочно. Но иногда мы играли: крутили глобус и по очереди, закрыв глаза, опускали на его поверхность палец, чтобы вращение прекратилось, и где остановился твой палец, туда, значит, ты и попал, и ты должен был придумать историю об этом. Это была хорошая игра, но потом мама три раза подряд попала в Море Кризисов, а папа все время прилунялся в таких местах, как Болото Эпидемий и Озеро Смерти. Он смеялся, но маму это напугало, и мы перестали играть.

Но перед этим, помнится, мама как-то раз попала в Море Изобилия и придумала историю о женщине-астронавте, которая прилунилась там, а затем вернулась на Землю и начала рожать детей. Все они были белыми мальчиками, и она дала им имена в честь малых лунных кратеров: Коперник, Клавий, Шиккард, Гумбольдт, Белькович и Аль-Хорезми, и нам пришлось запоминать имена и учиться их произносить. Я сейчас уже не помню всех, но их было намного больше, как минимум двадцать белых сыновей, и все они оказались крошечными астронавтами, и матери приходилось присматривать за ними, потому что земная гравитация плохо их держала и они все время улетали. Если они взлетали в доме, это еще было не страшно, потому что они просто стукались головой о потолок и начинали плакать, тогда мама забиралась на стремянку, хватала сына за ногу и опускала вниз. А вот на улице было сложнее: когда они выходили погулять, ей приходилось привязывать их веревкой за ногу. И когда она шла по тротуару со всеми этими маленькими мальчиками на веревочках, подпрыгивающими, как большая связка бледных гелиевых шаров, все люди на них таращились.

Это была действительно превосходная история, и мама несколько недель добавляла в нее новые подробности. Я не помню, где был отец в этой истории. Наверное, вообще не было никакого отца. Видимо, женщина-астронавт была матерью-одиночкой, а сыновья стали рождаться из-за ее приземления в Море Изобилия, и весь смысл этой истории был в том, что им с самого начала не нужен был отец. У нее и ее белых сыновей было много интересных приключений, но потом сыновья начали расти, и чем больше они становились, тем труднее было маме удерживать их на земле, и у них начались проблемы в школе и все такое. В конце концов все стало настолько плохо, что им пришлось собраться на семейный совет, и сыновья сказали маме, что им нужно вернуться на Луну. По их словам, это было важно для их самооценки. Им нужно было вернуться, чтобы найти каждому свой кратер, чтобы они знали, кто они такие. Услышав это, леди-астронавт была очень опечалена, но поняла, что должна отпустить их, чтобы у ее сыновей была здоровая личность и высокая самооценка, хоть она и знала, что ей будет без них очень одиноко. Белые сыновья предложили взять ее с собой обратно на Луну, но она отказалась, потому что она была землянином и одного полета на Луну ей было достаточно. Итак, однажды она вывела всех сыновей на улицу на веревочках, взяла маленькие ножницы для вышивания и перерезала веревочки, и сыновья один за другим уплыли в ярко-голубое небо, махая ей руками на прощание. Они становились все меньше и меньше, бледнее и бледнее, они обещали вернуться на Землю, но так и не вернулись.

Конец получился очень грустный. Не знаю, где был папа в тот вечер, когда мама закончила рассказывать эту историю. Может быть, он играл концерт или типа того, потому что мы в тот раз были с мамой вдвоем, и когда она дошла до конца, мы оба молча лежали на моей кровати и смотрели на звезды на потолке. Нам было грустно, и тогда мама сказала, может, придумаем другую концовку, и я сказал, давай, и мы так и сделали. В новой концовке, как раз в тот момент, когда самый маленький из сыновей уплывал за деревья, он случайно посмотрел вниз и увидел, что его мама плачет, и в последнюю минуту ухватился за самую верхнюю ветку очень высокого дерева и крепко держался. А поскольку он был еще маленьким, притяжение Луны действовало на него не так сильно, поэтому он смог спуститься обратно по дереву и добрался до своей мамы. Он взял ее за руку и сказал, что передумал. Он отличался от своих братьев, был более земным, и он сказал, что хочет найти себя здесь, на Земле. Так что его мама была очень счастлива, и это помогло его самооценке, а потом она привела его домой, а на следующий день они пошли в обувной магазин и купили специальную пару сверхтяжелых ботинок с блестящей осмиевой подошвой, которые притягивали его к земле, и все дети в школе захотели такую обувь, и он стал очень популярным.

Такой конец был гораздо лучше.

Осмий – это самое тяжелое вещество в мире, и сейчас мне вдруг подумалось: вот чего не хватало моему отцу. Ему нужны были сверхтяжелые ботинки на осмиевой подошве, чтобы удержаться на Земле. Помните, он сказал, что музыка – это космос и ему не нужно улетать куда-то еще, потому что ему и здесь, на Земле, замечательно? Так вот, я почти уверен, что это полная ерунда. Может быть, когда-то он и чувствовал себя так, но к тому времени, когда мне исполнилось семь или восемь, он уже входил в сумеречную зону, и они с мамой часто ссорились. В основном из-за курения марихуаны – они никогда не говорили об этом прямо, по крайней мере, при мне, но я знал, в чем дело. Отец хотел завязать, и он правда пытался, просто не мог, и всегда было понятно, что он снова начал, потому что он становился похож на потерянного в космосе: вращается себе по орбите в какой-то другой галактике, и ничто здесь не может его удержать. Даже осмий. Даже я.

Но я помню, когда я был совсем маленьким, ему не нужна была травка, и музыка действительно была для него тем самым – открытым космосом – и там хватало места нам всем. И я был тем самым, и мама тоже была тем самым – мы все тогда были тем самым, и я помню, каково это: когда все вокруг прекрасно.

Вот что еще нужно сказать про отца. Когда он был жив, он был совершенно, полностью живым. Я помню, как он слушал свою любимую запись «Sing Sing Sing (With a Swing)» из концерта 1938 года в Карнеги-холле. Он ставил ее снова и снова, и каждый раз, слушая, он начинал плакать, а я никак не мог понять почему, и он пытался объяснить:

«Это прямой эфир, Бенни! Слушай! Это Бейб Рассин на тенор-саксофоне. И Гарри Джеймс на трубе. И Джин Крупа на барабанах – ах, чувак, послушай эти ударные, как он это делает!»

Я как сейчас слышу его голос и вижу, как он постукивает ногой в такт звукам биг-бэнда, кивает головой и подпрыгивает всем телом. Мне он сам казался очень классным, и я пытался ему подражать. Мы слушали трио трубачей, и примерно через семь минут он закрывал глаза и говорил: «Погоди, погоди, вот сейчас! Сейчас вступит Гудмен!» А потом мы слушали эти чистейшие извивы соло на кларнете, и мой отец буквально вибрировал, ожидая этого сумасшедшего невозможного «си», которые выше высокого «си», и когда Гудмен исполнял это, отец кричал «Да!» и крепко обнимал меня: «Вот так, Бенни! О, малыш, какой это крутой джаз! Это просто забой…»

А потом Гудмен выпускает Джесс Стейси на фортепианное соло, которое начинается так мягко и нежно, и кто-то из зрителей, а может быть, из музыкантов, кричит: «Да, папа», и лицо моего папы расплывается в широкой улыбке, и он раскачивается вместе со мной и шепчет: «Послушай, это Дебюсси, а вот это Равель, слышишь?» Он хочет, чтобы я услышал музыку его ушами, и к тому моменту, когда Стейси заканчивает и публика взрывается аплодисментами, а Крупа поднимает свои палочки и задает овациям ритм, папино лицо уже все мокрое от слез, глаза его сияют, он крепко обнимает меня и повторяет: «Послушай, Бенни-бой! Вот это настоящая жизнь, вот так надо жить!»

Книга

47

Но Кенджи не смог жить. Он умер, он покинул Бенни.

Бенни стал снова посещать школу. Аннабель больше не разрешала ему одному ездить на автобусе; невзирая на его протесты, она провожала его утром и встречала днем, хоть ей и приходилось отрываться для этого от работы. В свой первый день возвращения, когда Бенни приближался к школе со своей матерью, как с дирижаблем на буксире, он слышал, как школьники смеются над ними. Он слышал, как его обсуждают в классе за его спиной, да они и в столовой издевались: «Йоу! Бенни! Это говорит твой сэндвич. Не ешь меня! Пожалуйста, не ешь меня!» Это было жестоко, но Бенни к тому времени уже привык, что голоса что-нибудь такое говорят, и не обращал внимания. В ответ на вопрос, как он себя чувствует, он пожал бы плечами и сказал, что хорошо, хотя на самом деле он чувствовал оцепенение и отстраненность, словно наблюдал за происходящим с очень большого расстояния. Когда прошлое и будущее кажутся далекими – это нормально, но Бенни и настоящее воспринимал так же. Пространство и время безнадежно перепутались, и настоящий момент казался все более отдаленным. Шли недели, а ему казалось, что он находится на межгалактическом космическом корабле, несущемся сквозь черную дыру к другой звезде. Он все еще мог слышать голоса вещей, но и они были далекими, тонули в «белом шуме», таким густом и плотном, что он почти не разбирал, что они говорили.

Впрочем, как раз это его вполне устраивало. Проблема возникала, когда кто-нибудь из людей, например школьный психолог или медсестра, социальный работник или учитель, занимавшийся с ним по индивидуальной программе, заговаривал с ним и ждал ответа. Вот тут-то все и рушилось. А вокруг него теперь было много людей, которые ожидали ответов, потому что он теперь считался ребенком с ограниченными возможностями, имеющим право на индивидуальную образовательную программу, адаптированную к его особым потребностям. Аннабель добилась этого в упорной борьбе. Вскоре после того, как прогул Бенни был обнаружен, ее вызвали на совещание к директрисе Слейтер. Аннабель сидела на жестком стуле, глядя на многочисленные директорские дипломы, висевшие в рамочках на стене, а та рассказала ей о фальшивых электронных письмах.

– Он, видимо, получил доступ к вашей почте, – сказала директор, заходя на свой почтовый ящик. – Удивительно, что вы этого не заметили. Надеюсь, что вы не сообщали ему свой пароль. Это не рекомендуется делать, знаете ли.

Она прищурилась, что-то набрала, а затем развернула монитор так, чтобы Аннабель видела экран. Наклонившись вперед, Аннабель внимательно прочитала электронное письмо, которое, по-видимому, написал ее сын. Как она могла не заметить эту переписку? И как он вообще смог получить доступ к ее аккаунту? Но потом она вспомнила, как легко угадала пароль на его телефоне, и поняла, что они с Бенни неплохо знают друг друга, чем не каждая мать могла бы похвастаться. Аннабель почувствовала прилив гордости от этого неожиданного подтверждения их близости, а затем заметила недостающую букву.

– Ой, смотрите! – указала она. – Здесь отсутствует буква «h»! Адрес всего на одну букву отличается от настоящего адреса моей почты, вот вы и не заметили…

Директриса ошеломленно уставилась на экран.

– Умно, – сухо сказала она.

Аннабель откинулась на спинку стула. Это действительно было неглупо. Очевидно, Бенни создал поддельный аккаунт и перенаправил туда электронные письма из школы. Неудивительно, что она их не видела. Все дело пропущенной букве «h». Вот как важна каждая буква!

Директриса открыла еще одно электронное письмо, на этот раз с вложением.

– Вот справка врача, которую он подделал, – этот доктор Стэк хотя бы настоящий?

– Конечно, да, – подтвердила Аннабель. – Доктор Мелани Стэк.

Справка была написана на таком веселеньком фирменном бланке, что Аннабель невольно улыбнулась. Логотип – плюшевый мишка с улыбающимся воздушным шариком – в точности соответствовал стилю доктора Мелани. Она прочитала письмо и, не в силах удержаться, рассмеялась.

– Вы вообще это читали?

– То есть? – нахмурилась директор Слейтер.

– Письмо. Вы его читали?

Директриса повернула к себе монитор.

– Он неправильно написал «шизоаффективный», – сказала Аннабель.

– Речь идет не о навыках правописания вашего сына, миссис Оу. Если уж он поступил в школу…

– Нет, конечно, я понимаю. Но мне просто интересно, как вы могли подумать, что эта записка написана врачом?

Директриса еще больше помрачнела. Она сделала глубокий вдох.

– Вот и нам интересно, миссис Оу, как вы могли не заметить, что ваш четырнадцатилетний ребенок уже несколько недель прогуливает школу. Как вы могли не знать о местонахождении Бенджамина в течение, – она ввела серию команд, – двадцати шести дней, если говорить точно?

Она снова развернула монитор, откинулась на спинку стула и стала ждать.

Конечно, она была права. Аннабель обмякла на стуле, как проколотый воздушный шарик со смайликом. Действительно, как? Директриса, чувствуя себя на коне, скрестила руки на груди и принялась читать ей лекцию об опасностях прогулов. О том, в какие неприятности могут попасть дети, если родители проявляют небрежение. О наркотиках, преступлениях и сексуальных домогательствах. Слушая, Аннабель смотрела на свои руки, нервно проводя указательным пальцем по выступам на большом пальце. На всех ее ногтях были бороздки, которые, как она читала, были признаком какого-то заболевания, но она не могла вспомнить, какого именно, только то, что это наверняка говорит о нездоровье. А вот еще и заусенец. Интересно, нет в сумочке ножниц для ногтей. Были же когда-то. Даже несколько.

– Миссис Оу, – говорила директриса. – Вы имеете хоть какое-то представление о том, где был Бенджамин? С кем он был? Что он делал в каждый из тех дней, когда должен был быть в школе?

– Он сказал, что был в библиотеке, – пробормотала Аннабель, теребя заусенец. – Он сказал, что читал книги

– И вы этому поверили?

– Да, – сказала Аннабель. – Поверила. И сейчас верю.

Слейтер посмотрела на нее скептически.

– Нет, правда, – настаивала Аннабель. – Бенни любит библиотеку. И всегда любил, с младенческих лет.

Директор сняла очки и покачала головой.

– Миссис Оу, – сказала она. – При всем моем уважении – я работаю в администрации школы всю свою сознательную жизнь, и я никогда не слышала, чтобы ребенок, прогуливая уроки, ходил в библиотеку. Дети-прогульщики ходят в торговые центры. Они ходят в обувные магазины и «Старбакс». Они тусуются в парках, переулках и заброшенных заводских зданиях. Они не ходят в библиотеки.

– Но вы ошибаетесь! – воскликнула Аннабель. – Я сама его там видела. Во время летних каникул он ходил туда каждый день, и однажды я зашла проверить, там ли он. Он сидел за столиком в кабинке, а вокруг него была сложена большая стопка книг. Он уснул за чтением…

Но директриса уже не слушала. Она порылась в папке и извлекла оттуда лист бумаги.

– В начале учебного года мы отправили вам письмо, которое вы подписали, подтвердив, что вы в курсе политики округа в отношении посещаемости.

Она положила на стол перед Аннабель письмо, на котором действительно стояла ее подпись, и она смутно помнила, что подписывала его, хотя толком не читала.

– Итак, вы знаете, что как родитель несете юридическую ответственность за то, чтобы ваш ребенок посещал школу до достижения им шестнадцати лет, – продолжала Слейтер. – Несоблюдение требований считается пренебрежением образованием, и округ может подать заявление о прогуле в суд по делам несовершеннолетних. В случае хронических прогулов мы обязаны это сделать, у нас нет другого выбора.

Аннабель оторвала взгляд от письма.

– Подождите, что? Вы собираетесь подать на меня в суд?

– Это закон, миссис Оу. – Увидев смятение на лице Аннабель, она смягчилась. – Конечно, мы пока не собираемся этого делать, и я искренне надеюсь, что нам это не понадобится, но я просто должна предупредить вас…

– Нет. – Аннабель покачала головой, выпрямилась и положила обе руки на стол директора. – Нет, простите это просто неправильно.

– Что, извините?

– Это совсем не правильно. Бенни не малолетний преступник, который прогуливает школу и тусуется в торговом центре или «Старбаксе». Он ненавидит торговые центры. Он терпеть не может «Старбакс». Он считает, что там слишком шумно, но все это не так уж важно сейчас. Главное – то, что у моего сына умственная отсталость, директор Слейтер, и вы, ребята, это знаете, и если он прогуливает школу, то только потому, что школа не удовлетворяет его потребности. Так что давайте об этом поговорим, хорошо? Давайте поговорим об этом…

За этим последовала серия встреч, комиссий и конференций, на которых Бенни был вынужден присутствовать. Была собрана команда из индивидуального педагога, школьной медсестры, социального работника и куратора. Все они задавали ему вопросы, все хотели получить ответы, и все это Бенни находил утомительным и неприятным. Юридически школа была обязана создать ему условия, но он не хотел никаких условий. Он утверждал, что с ним все в порядке. Что нужно оставить все как есть. Конечно, он слышит всякие голоса, но и что? Он же научился не обращать на них внимания. Почему взрослые тоже не могут просто не обращать на него внимания?

Дома мать тоже хотела получать ответы. Она была полна решимости поддерживать каналы связи открытыми и создавать возможности для диалога.

– Бенни?.. Бенни?!.. БЕННИ!!!

– Что?

– Как прошел день? Как дела в школе?

– Все по-прежнему.

– Узнал что-нибудь интересное?

– Нет.

– Подружился с кем-нибудь?

– Нет.

– А ты пытался? Ты заговаривал с кем-нибудь из других…

– Нет.

– Как твоя рука?

– Хорошо.

Его кисть заживала, и швы рассосались, оставив зловещий красный шрам, но Бенни так и не сказал, где получил эту травму. Зашив руку, врач отделения скорой помощи отвел Аннабель в сторонку и сказал ей, что рана выглядит так, будто ее нанесли острым лезвием ножа или даже меча. Скорее всего, нападавший нанес удар сверху вниз, а Бенни защищался ладонью. Доктор показал рукой, как он себе это представляет, но когда Аннабель потом спросила Бенни, так ли все было, он сказал, что нет.

– Было совсем не так.

– Так что же все-таки произошло?

– Ничего. Это был несчастный случай.

Дальнейшие объяснения он отказывался давать, и в конце концов Аннабель пригрозила отвести его в полицейский участок и написать заявление.

– Мама, – устало сказал Бенни. – Меня же не арестуют. Я ничего не сделал.

Аннабель, стоя в дверях его спальни, внимательно посмотрела на сына. Он что, иронизирует? Смеется над ней? Голос его был ровным и бесстрастным. Он просто констатировал факт и, вероятно, был прав: полиция действительно ничем не поможет, и это ее тоже расстраивало.

– Но кто-то же это сделал! Кто-то ранил тебя, Бенни! Ты мог остаться без большого пальца! Представляешь, каково это – всю жизнь прожить без большого пальца? Да еще на правой руке! Нам нужно разобраться в этом деле.

Бенни покачал головой. Он сидел на краю кровати, вертя в руках ложку.

– Я же сказал тебе, что это был несчастный случай. Я упал и обо что-то порезался. Было темно. Я ничего не видел. Я не помню.

– Так что именно, Бенни? Ты не видел или не помнишь?

– Я не помню.

Аннабель нахмурилась. Лжет? Почему он не помнит? Может быть, он принимал наркотики?

– Доктор сказал, что на тебя напали. Он сказал, что это было похоже на рану от ножа или меча.

– Мама. Если ты не заметила, в наше время люди не ходят по улице с мечами.

Теперь он точно издевался. Бенни нетерпеливо постукивал ложкой по колену.

– Какие люди? – спросила Аннабель. – С кем ты был?

– С друзьями, – сказал он, держа ложку в равновесии на указательном пальце.

– Ты был с той девушкой. Алеф или что-то в этом роде. Ее номер был в твоем телефоне…

– И что? – В его голосе вдруг зазвучали нотки настороженности.

– Кто она?

Ложка закачалась.

– Никто. Просто знакомая.

Если Аннабель и уловила печаль в его голосе, то не обратила на нее внимания: она напала на след, ее вела материнская интуиция.

– Это та подруга Максона? Ты с ней в больнице познакомился?

Ложка упала, и Бенни поднял ее с пола.

– Нет. Она моя школьная подруга.

Вот он и попался.

– Но ведь ты сам говорил, что у тебя нет друзей? – Аннабель пыталась скрыть нотки торжества в голосе, но они прорвались, и сын их услышал.

– Ладно, – сказал он. – Я тебе солгал. Я ее выдумал. Ее не существует. Теперь ты довольна?

Но какая мать будет радоваться, поймав своего ребенка на лжи? Какая мать будет злорадствовать, что у ее ребенка нет друзей? Аннабель переступила порог комнаты, села рядом с сыном на кровать, обняла его за узкие плечи и почувствовала, как он напрягся.

– Бенни, милый. Я просто хочу помочь. Хорошо, что у тебя появились друзья в больнице. Максон, кажется, довольно милый юноша, но он намного старше тебя, и мы ничего о нем не знаем…

– Максон мне не друг.

– А эта девушка Алеф. Она тоже старше?

Она почувствовала, как его плечи обмякли. Он кивнул.

– Ну и зачем она связалась с таким маленьким мальчиком, как ты?

Казалось, он съежился под тяжестью ее руки. Аннабель легонько прижала его к себе, потом еще раз, пытаясь вернуть ему немного жизненной энергии.

– Я просто не хочу видеть, как ты причиняешь себе боль, Бенни. Я хочу, чтобы у тебя были друзья, но более подходящие тебе по возрасту, понимаешь? Может быть, теперь, когда ты участвуешь в этой новой программе в школе, ты встретишь детей, которые настроены с тобой на одну волну.

Она прижала Бенни ещё раз, и он снова выронил ложку. Аннабель наклонилась, чтобы поднять ее, и в голове у нее всплыли слова из детского стишка.

«Хэй, диддл-диддл, кот и скрипка, корова перепрыгнула через луну. Маленькая собачка засмеялась, увидев такое дело, а блюдо убежало вместе с ложкой».

Это был один из стишков, по которым она учила мужа произносить звук «Л». Она рассказывала ему стишок, а он повторял его, неуклюже, с ошибками, смеясь над собственным ужасным произношением. Он не мог сказать «диддл» или «блюдо», но у него получалось говорить «ложка», и ему нравилось это слово. Когда она забеременела и у нее вырос живот, Кенджи убаюкивал ее, обняв сзади. «Ло-о-ошка, – протяжно шептал он ей на ухо. – Ло-о-ошка». Потом он починил кресло-качалку, а Аннабель нарисовала на спинке ту самую корову, что перепрыгивала через луну, и когда родился Бенни, она сидела в этом кресле и покачивалась вместе с ним, кормя сына грудью. Она вспомнила, каково это – баюкать крошечную новую жизнь в своих объятиях и ощущать, как маленькие губы нетерпеливо ищут сосок. Качалка еще долго стояла в комнате Бенни, пока несколько лет назад он не сказал, что она ему больше не нужна.

Аннабель так раздалась, что уже не помещалась в кресле, но выбросить его не могла, и кресло так и стояло у нее в спальне. Теперь с ложкой в руках она вдруг захотела произнести этот стишок, но с трудом сдержалась. Она взглянула на Бенни: он все так же сидел рядом, уставившись в пол. Аннабель коснулась ручкой ложки его колена и, не дождавшись никакой реакции, несколько раз подвигала ложкой взад-вперед.

– Хей, диддл-диддл, – прошептала она.

Он отдернул колено.

– Прекрати.

Бенни

Мне очень нравилась эта ложка. Она была старая и сделана из серебра – ну, может быть, не из чистого серебра, а с примесью какого-нибудь сплава или типа того – но это не имеет значения, потому что тот, кто изготовил эту ложку, знал свое дело. Он знал, как сделать ложку именно такой формы, чтобы ее можно было держать в руке и класть в рот, даже если руки у тебя еще маленькие, да и рот небольшой. А еще у меня было сильное ощущение, что кто-то очень красивый когда-то ел этой ложкой что-то очень вкусное, потому что каждый раз, когда я брал эту ложку в рот, я чувствовал ее воспоминание о чьих-то красивых губах, и чувствовал вкус вкусности, и слышал, как ложка гудит от удовольствия. Кто бы ее ни сделал, он сделал ее именно для этого, и ложка была счастлива. Она всегда была счастлива, когда помогала кому-нибудь поесть.

Вот почему я всегда ел этой ложкой и поэтому всегда носил ее с собой и все время боялся, что ее украдут. В мамином стишке говорилось, что блюдо убежит вместе с ложкой, и раньше я верил, что такое может случиться. Я представлял себе это как своего рода похищение, и у меня вошло в привычку никогда не оставлять ложку одну. Даже просто спиной к ней боялся повернуться, особенно если рядом было блюдо или тарелка. Я облизывал ее дочиста и клал в карман – на всякий случай. Глупое детское поведение, оно сходило мне с рук, пока я был маленьким, но в старших классах это уже не так хорошо воспринималось. Кое-кто из ребят заметил, как я это делаю за обедом, и один козел схватил мою ложку и выбежал на улицу, а за ним его друзья, и они развлекались тем, что играли в «обезьянку»: бросали ложку туда-сюда через мою голову и кричали всякую чушь типа: «Эй, обезьяна, эй, дебил, иди сюда, на, возьми!». А когда прозвенел звонок, они забросили ее на крышу. Я до сих пор помню этот момент. То, как моя ложка, вращалась в воздухе, как серебристое колесико, а затем звук, который она издала, когда приземлилась. Кафе высотой всего в два этажа, и крыша там не особенно высокая, но наклонная, и я слышал, как ложка со звоном упала в водосточный желоб и осталась лежать там. Мне не было ее видно, но потом всякий раз, проходя мимо здания, я слышал, как она гудит там, наверху. Я хотел рассказать обо всем этом своему индивидуальному преподавателю и попытаться вернуть себе ложку, но потом решил этого не делать. Мне достаточно было знать, где она находится. Хоть еда без нее мне казалась невкусной, а ложка звучала уже не так радостно, по крайней мере, я знал, что она в безопасности, пока слышал, как она гудит.

Что касается моей мамы: мне тогда и так было плохо, а она вообще сводила меня с ума этими своими расспросами. Я знаю, она просто пыталась помочь, но я же не мог рассказать ей, что произошло той ночью в Переплетной, обо всех этих шепчущих листках бумаги и словах, плавающих в зеленом свете. Я не мог рассказать ей о тебе.

Тогда я еще толком не знал, кто ты. Да и слишком странно это было бы, слишком безумно. Я тогда даже Алеф или Би-мену постеснялся бы рассказать. Правда, я их уже и не видел, но все равно. Мне казалось, что если я кому-нибудь расскажу, что за мной повсюду следует книга и пересказывает мою жизнь, то меня на фиг запрут куда-нибудь – и уже навсегда.

Книга

48

Доктор Мелани вновь изменила курс лечения. Ее беспокоили вялость, оцепенение Бенни, то, что он начал набирать вес, и чувство отчужденности, о котором он рассказал, когда снова начал ходить в школу. Доктор Мелани решила, что это фармакологические симптомы; ей не приходило в голову, что они могут быть побочными эффектами не лекарств, а самой школы. Правда, как только он начал принимать другие лекарства, эти побочные эффекты уменьшились, но на смену им тут же пришли другие: беспокойство, возбуждение и внезапные мигрирующие мышечные спазмы, с которыми им не удавалось справиться. Бенни то казалось, что он жует кусок фольги, то чувствовал, что сердце вот-вот взорвется… Но все это могло быть побочным эффектом влюбленности.

– Итак, – сказала доктор Мелани в начале очередного приема, – как ты себя чувствуешь?

Что он мог сказать ей о своих чувствах? Что он любит Алеф, а она его нет? Что у него сердце разрывается? Ему было четырнадцать лет! Он никогда раньше не испытывал ничего подобного и не знал, как выразить словами свои чувства, поэтому нахмурился и ссутулился, так что волосы свесились на лицо.

– Вы все время это спрашиваете.

Она наклонилась вперед, вглядываясь в него.

– Я все время спрашиваю тебя, как ты себя чувствуешь?

– Да.

– И тебе это не нравится?

– Нет. – Бенни почувствовал, что у него напряглись скулы, а зубы стиснулись.

– Разве ты не хочешь, чтобы я знала о твоих чувствах?

– Определенно нет.

– Что ты при этом чувствуешь?

Он почувствовал гнев. Он почувствовал его зубами. Бенни, прищурившись, зло посмотрел на врачиху.

– Чувствую желание кусать.

– Так, – произнесла она, как бы невзначай отодвигаясь. – Ты хочешь укусить меня?

– Нет! – сказал он раздраженно. – Ваши слова. Хочу откусить их и выплюнуть!

У Бенни появились параноидальные мысли. Мать не позволяла ему никуда ходить после школы, особенно в Библиотеку, и он не видел Алеф с тех пор, как она и Максон проводили его домой после инцидента в Переплетной мастерской. Поначалу они переписывались. Бенни написал ей, что его держат под домашним арестом, рассказывал о своей индивидуальной образовательной программе и о том, как больно ходить в школу, а Алеф подбадривала его, советовала сохранять спокойствие и не забывать дышать, хотя последнему совету было довольно трудно следовать, потому что от одного вида ее текстовых сообщений у него перехватывало дыхание. Но потом она вдруг перестала писать.

Он продолжал писать ей, и его сообщения вроде бы доходили, но Алеф все-таки не отвечала, а когда он попытался дозвониться, ему ответил робот: «Набранный вами номер в настоящее время не принимает звонки».

Такое непослушание чисел его не удивило – Бенни знал, насколько своевольно они могут в любой момент повести себя, но после того, как за целую неделю он ни разу не смог дозвониться, он пришел к выводу, что проблема была не в непокорных числах, а в том, что Алеф заблокировала его звонки.

Может быть, это его мать связалась с ней и сказала что-то такое, чем настроила Алеф против него? Нет, не может быть. Алеф не стала бы просто так, без объяснений, порывать с ним. Потом ему пришло в голову, что, может быть, она заблокировала его номер по ошибке. В конце концов, электронным устройствам нельзя доверять, и не исключено, что она даже не знает, что Бенни пытается с ней связаться! Но поскольку он никогда не делал ничего, что могло бы обидеть ее телефон, ему пришлось отказаться и от этой гипотезы. Через какое-то время Бенни совершенно потерял покой. Его не отпускало чувство, что с Алеф случилось что-то ужасное: у нее закончились деньги, ее отправили обратно в психушку, или ее переехал грузовик. В автобусе, по дороге в школу и обратно, он сидел рядом с матерью, ерзая на месте и жуя комок фольги, и смотрел в окно в поисках худенькой девушки с копной серебристых волос и в армейских ботинках или старика в инвалидной коляске, за которой клубится облако белого пластика.

Это было невыносимо. Он должен был вернуться в Библиотеку, чтобы найти Алеф, поэтому соврал матери, что ему нужно поискать материалы для научного проекта, и она сказала, что проводит его туда после работы. По дороге в автобусе она расспрашивала его о проекте и предлагала помощь, но Бенни отмахнулся от нее, а оказавшись в Библиотеке, оставил ее в отделе периодических изданий, а сам начал методично осматривать каждый этаж, с первого до последнего.

Библиотека за это время стала какой-то другой. Когда Бенни добрался до Девятого, ноги по привычке повели его к пешеходному мостику, но, приблизившись к любимому укромному уголку, он увидел, что его кабинка занята, а машинистка и парень-астроном исчезли. Раньше его соседями всегда были они, но теперь на их местах сидели незнакомые люди. Бенни остановился на пешеходном мостике. Может, он вообще не на том этаже? Он перегнулся через перила, чтобы проверить, и поглядел вниз: девять этажей и полуподвал. Он действительно на самом верху. Бенни поежился от холодного ветра, поднимавшегося из Переплетной. Он попытался услышать отсюда тот тихий, но полный надежды голос, который слышал той ночью, но ответил только ветер. Когда ветер заговорил, Бенни последовал за ним.

Он спустился по лестнице в подвал, толкнул тяжелые двери и оказался в Отделе обработки книг. Тогда ночью в этой огромной комнате стояла полная тишина, но теперь она вся гудела от кипучей деятельности, движения и шума. Грохотали ролики, стучали колеса, библиотекари толкали взад и вперед тележки, и все это время сложная сеть конвейерных лент доставляла постоянный поток книг с одной автоматизированной установки на другую. Эта ультрасовременная механическая компьютеризированная система сортировки книг была установлена в ходе реконструкции, но книгам она была глубоко отвратительна. Они жаждали человеческих рук, человеческого прикосновения. Они ощетинивались от гнева, от унизительности своего положения, когда их крутили, переворачивали, поворачивали, сканировали, сортировали, отправляли по грохочущим желобам в ящики или поднимали гидравликой на тележки. Такое обращение любой книге казалось невыносимым, и стенания их перекрывали шум машин: «Мы не вещи! Мы когда-то были святыми, разговаривали с Богом!»

Их разбитые сердца звучали почти как человеческие. Бенни зажал уши ладонями. Нужно было сосредоточиться. Он увидел дверь, ведущую к комнате для персонала, и направился было к ней, но его перехватила библиотекарша со сканером штрих-кодов.

– Могу я вам чем-нибудь помочь? – спросила она, направив свое орудие на грудь Бенни. Сканер был похож на лучевую пушку. Или бластер. «Опасность!» Бенни сделал шаг назад и поднял руки. Библиотекарша взмахнула своим оружием.

– Ты кого-то ищешь?

– Нет, – ответил он. («Уровень тревоги – Оранжевый! Как она узнала?»)

– Посторонним здесь нельзя находиться, – сказала библиотекарша.

Мысли Бенни лихорадочно метались. Библиотекарша казалась знакомой. Роста она небольшого. Примерно как он или даже меньше. Может быть, если действовать быстро, ее удастся обезоружить и прорваться в комнату для персонала. Может быть, Алеф и Би-мен сейчас там, и даже если их нет, в холодильнике наверняка достаточно еды, чтобы продержаться несколько дней, а отняв у маленькой библиотекарши бластер, он мог бы взять ее в заложники и удерживать, пока Библиотека не согласится на переговоры, и тогда ее можно обменять на Алеф, которую они, должно быть, прячут где-то в другом месте. Где? Так в Переплетной же! Они держат ее в плену в Переплетной! Нога Бенни непроизвольно сделала шаг вперед.

Маленькая библиотекарша попятилась.

– Эй! – сказала она. – Ты в порядке? Я сейчас позвоню кому-нибудь, и тебе помогут. Расслабься. Подожди.

«Опасность! Уровень тревоги: КРАСНЫЙ! КРАСНЫЙ! КРАСНЫЙ!!»

Она действовала быстро, но он был еще быстрее. Когда она потянулась за своим устройством связи, Бенни развернулся и бросился к выходу, а через долю секунды уже мчался вверх по лестнице в безопасное место, перемахивая через две ступеньки. Он был уже не таким быстрым, как раньше, но все же достаточно, чтобы оторваться от маленькой библиотекарши. Не останавливаясь на первом этаже, Бенни побежал дальше вверх – второй, третий, четвертый – пока не выдохся. Он остановился на лестничной клетке, хватая ртом воздух, но стараясь делать это тихо и прислушиваясь, не стучат ли шаги за спиной, не звучат ли сигналы тревоги… Но ничего этого не было слышно, только собственное постепенно замедляющееся дыхание и чей-то тихий голос, повторяющий его мысли, как эхо, как эхо…

Он был один. Табличка на двери лестничной клетки гласила: «Пятый этаж», поэтому он прошел туда и отправился искать туалет, где Би-мен пил водку со своими друзьями. Почему он не подумал об этом раньше? Вот где они должны быть! Бенни был уверен, что хорошо запомнил дорогу. Он проследовал тем же путем, которым когда-то провела его Алеф, прошел через секцию 331880, но и здесь все выглядело по-другому. Стеллажи с книгами о профсоюзах и классовых правах трудящихся были почти пусты, и когда он дошел до места, где должна была находиться дверь в туалет, там оказалась глухая стена и ничего похожего на дверь.

Был ли туалет реальным, или Бенни его выдумал? Что такое реальность? Это был тот самый философский вопрос, который Славой помог ему отыскать, и Бенни работал над этой темой. Если в школе кто-то из учителей что-нибудь говорил ему, он спрашивал себя: «Этот человек реален?» – и если решал, что нет, то не утруждал себя ответом. Когда он шел домой с автобусной остановки, и тротуар заговаривал с ним, Бенни спрашивал у него: «Ты реален?» – и если тротуар отвечал, он обдумывал его конкретную природу и хвалил за труд, который тот приложил, чтобы выдержать его вес.

Вот и теперь, стоя лицом к пустой стене, он спросил у нее: «Ты реальна?» Когда стена не ответила, он подошел и потрогал ее. Она казалась такой же твердой и реальной, как тротуар. Если стена – настоящая, и она стоит на том месте, где должна быть дверь в туалет, то какой из этого следует вывод про туалет?

Они ведь не могут быть реальными одновременно.

Бенни потряс головой, пытаясь прочистить ее. Может, это лекарства так действуют? Иногда они мешали ему мыслить логически, и теперь ему нужно было сосредоточиться, потому что если туалет был нереальным, то и ничто из того, что он помнил о том дне в туалете, тоже не могло быть реальным. Словенские близнецы-уборщики были нереальными. Водка была ненастоящей. Сам Бутылочник не был реальным, и в этом случае его философский вопрос тоже не существовал. А вот это уже полная ерунда, конечно, потому что именно сейчас его вопрос казался Бенни актуальным, как никогда, – это был основной вопрос, важнее некуда, тогда откуда же он взялся?

Бенни прижался ухом к стене и прислушался. Услышав бульканье водопроводной трубы, он понял, что рассуждает задом наперед. Поскольку вопрос был настоящим, то и туалет тоже должен быть настоящим. Он должен быть прямо здесь, за этой стеной. Стена, очевидно, скрывает туалет и, возможно, скрывает и Алеф, насильно удерживая ее в туалете. «Она там? – спросил Бенни. – Она у вас?» Он прислушался, ожидая ответа, но стена молчала.

Он отошел как можно дальше по проходу, остановившись у отдела «Распределение богатств и классовая макроэкономика». Отсюда можно было разбежаться. Эх, если бы у него была осадная машина, или таран, или хотя бы копье. Он наклонился, как их учили на физкультуре, посмотрел на стену, и в этот момент какой-то тихий голос воскликнул:

«Не надо, Бенни, подожди…»

Не стена ли это взывала о пощаде? Но было поздно, потому что он уже мчался по 339-й секции и набирал скорость.

Бам!

Он врезался в стену, но она оттолкнула его, и он упал на колени. Он ошеломленно потер плечо и посмотрел на стену, а затем поднялся на ноги, собираясь попробовать еще раз. Когда он наклонился и занял исходное положение, то снова услышал тот слабый голос, который обращался к нему.

«Ох, Бенни, не надо…»

Это, наверное, стена! Стена слабела, уступая его натиску, и поэтому Бенни атаковал еще раз, на этот раз другим плечом, но стена снова отбила штурм. Он начал пинать ее, и глухой звук, которым отзывались удары, подтверждал его подозрения. За гипсокартонной стеной точно находился туалет, где ждала Алеф, и ее нужно было спасти.

– Я иду! – закричал он, колотя кулаками и пиная ногами стену, и как раз в тот момент, когда стена начала поддаваться и уступать, появились охранники, схватили его и повели прочь.

Когда его привели в кабинет службы безопасности, там стояла маленькая библиотекарша. К этому моменту Бенни уже успокоился, но увидев у нее на бедре кобуру с бластером, снова напрягся.

– Расслабься, дружок, – сказал охранник, и Бенни повиновался. Он уже нормально относился к охраннику. Того звали Джевон. У него были дреды, и он был похож на музыкантов, с которыми тусовался его отец.

– Давай присаживайся, – сказал Джевон, указывая на вращающееся кресло. Бенни сел. Джевон повернулся к маленькой библиотекарше. – Это он?

– Да, тот самый, – сказала маленькая библиотекарша, а потом обратилась к Бенни: – Что с тобой?

Вращающееся кресло, на котором он сидел, было обращено к панораме из ряда мониторов, которые напомнили ему мамин «центр управления полетами». На каждом из них мелькали зернистые черно-белые изображения с камер наблюдения. Бенни стал смотреть на них, надеясь увидеть где-нибудь Алеф или Бутылочника, но из-за плохого качества изображений у него заболели глаза, и ему пришлось отвести взгляд. На металлическом столе перед ним лежал недоеденный бутерброд с ветчиной и открытая книга под названием «Вавилон-17», которые, похоже, были недовольны тем, что Бенни там сел. Им не нравилось, что от них оторвались, да и стул был потревожен, но Джевон сам велел ему там сесть, так что у Бенни не было выбора. Он должен был делать то, что ему говорили. Он стал смотреть на свои кроссовки. Пальцы ног болели от ударов по стене. Его кроссовки ничего не сделали, чтобы его защитить. Они больше не заслуживали доверия. Костяшки пальцев тоже были разбиты, поэтому он сунул их в рот и стал обсасывать. Привкус у них был железный, но они были теплыми, как кровь. Все в комнате молчали и смотрели на него, поэтому он вынул костяшки пальцев изо рта.

– Что? – спросил он, оглядываясь по сторонам.

– Ты в порядке? Извини, что я вызвала охрану, но ты меня напугал. Может, здесь с тобой мать или еще кто-нибудь?

Это сказала маленькая библиотекарша. Бенни отвлекся на вкус своих пальцев и совсем забыл о ней. Что она здесь делает? Он украдкой искоса взглянул на нее. На ней были смешные очки. Бенни посмотрел на ее лодыжки.

– Ван-ван, – сказал он.

– Что?

– Кокекокко! – ответил Бенни.

– Прости, я не понимаю…

– Гаггалаго! Гранз, гранз! Грок-грок!

Закрыв глаза, распрямившись на стуле и вытянув шею, Бенни лаял, хрюкал и кукарекал. Библиотекарь смотрела на него, остолбенев, а охранник шагнул вперед.

– Эй, приятель, – произнес он. – Ну-ка, успокойся…

В этот момент в кабинет ворвалась Аннабель. Она сидела в отделе периодических изданий, просматривая стопку журналов по рукоделию, и вдруг поняла, что времени прошло уже много. Она посмотрела на часы. Почему Бенни так долго нет? Она просмотрела еще одну статью о гелевой печати, а затем статью о валянии иглой. Не выдержав, она подошла к справочному столу и попросила помочь ей. Можно как-нибудь узнать, где находится ее сын? Там уже знали.

– Бенни! – крикнула Аннабель. Отпихнув охранника, она подбежала к сыну и прижала его лицо к своему животу. – Ш-ш-ш, тише, милый, успокойся. – Она посмотрела на охранника и маленькую библиотекаршу. – Что случилось?

– Я нашел его на Пятом этаже, – сказал охранник. – Он пинал и бил кулаками стену и кричал про какой-то туалет. Я ему объяснил, что там нет туалета: если тебе нужен туалет, спустись на четвертый этаж. Но он продолжал биться об стену.

– Ой, бедненький, – промурлыкала Аннабель в макушку сына. – Ты захотел на горшочек?

Бенни

Богом клянусь, моя мать придурочная. Она еще больше чокнутая, чем я. Ну, да, конечно, вся эта история со стеной была довольно-таки безумной, но у меня тогда крыша поехала от этих новых лекарств, и я был совершенно уверен, что Алеф взяли в плен и держат в туалете, и все, что нас с ней разделяет, – вот эта поганая стена. Оказывается, насчет стены я ошибался, и тот туалет был ниже, на четвертом этаже, как и сказал Джевон. Наверное, я что-то не так запомнил.

И насчет того слабого голоса, который хотел меня остановить, я тоже ошибался. Это была вовсе не стена, правда? Это была ты. Ты пыталась предупредить меня, но откуда я мог знать?

В конце концов, наверное, не так уж плохо все вышло; из-за этого моего безумного лая и кукареканья мама познакомилась с Кори. Это та маленькая библиотекарша, которая когда-то читала нам вслух во время «детского часа». Сначала я ее не узнал. Меня слишком напугал этот ее сканер, и я все время думал, как бы обезоружить ее и взять в заложники. Но потом, в кабинете службы безопасности, у меня как будто что-то щелкнуло в голове, а потом еще мама выдала эту свою совершенно неуместную фразу про горшочек, и тогда Кори нас тоже узнала. Она посмотрела на мою маму, потом на меня, и вдруг такая: «Эй, ребята, а я вас знаю! Ты тот маленький мальчик, который сидел под моим табуретом и держался за мою лодыжку! Это было очаровательно!» И мама такая: «Ой! Вы же детский библиотекарь!» А Кори говорит: «Ах, как он вырос!» А мама: «Да что вы! У него еще не было скачка роста!»

А я сижу там, и мне просто до смерти неловко, а еще все эти их восклицательные знаки летят в уши, как иголки, но в то же время я вспоминаю более приятные вещи: о том, как я лежал под табуреткой, и пушистую юбку библиотекарши, и ее теплый женский запах, и как приятно мне было держать ее за лодыжку, когда она читала; в общем, какой-то я был маленький извращенец в детстве, или что-то в этом роде. Не знаю, насколько это дико. Но даже если это звучит диковато, на самом деле чувства-то у меня были совсем другие. Я был слишком маленьким, чтобы быть извращенцем. Я просто помню, как тепло и безопасно было там, внизу, и помню те голоса вокруг.

Короче, есть две причины радоваться тому, что все вышло так, как вышло. Во-первых, Кори сделала так, чтобы меня не арестовали и не запретили посещать Библиотеку. С меня просто взяли обещание каждый раз отмечаться у кого-нибудь из библиотекарей, когда прихожу – чтобы они знали, где я. Это первое. Вторым хорошим последствием того, что я пытался разрушить стену, стало то, что Кори и моя мама подружились. Не сразу, постепенно. Но после смерти папы у мамы совсем не осталось друзей, а они ей в это время были действительно нужны, больше, чем когда бы то ни было.

Книга

49

Сообщение от Алеф пришло, когда Бенни сидел на уроке математики. Это был третий урок на третьем этаже, в 332 классе, который ему не нравился, потому что двойка нарушала ряд троек, а это мешало сосредоточиться. В кармане завибрировал телефон, Бенни украдкой взглянул на экран, и сердце у него подскочило к самому горлу и продолжало биться там. Текст был такой:

Отпросись с урока. Выйди в туалет.

Бенни только что туда ходил, но он поднял руку, и, к его удивлению, учительница его отпустила. Он вышел из класса и направился в туалет на третьем этаже.

Туалет на первом этаже,

рядом с выходом на Западную улицу.

Он сбежал вниз по лестнице. Коридоры были пусты, кроссовки поскрипывали в тишине. Бенни юркнул в туалет и постоял там в ожидании. Открылась дверь, и он скрылся в кабинке. Вжикнула «молния», потом послышался звук льющейся мочи, а затем его телефон просигналил:

Выходи на улицу. Горизонт чист.

Но это было не так. Тот тип все еще отливал. Это был самый продолжительный отлив в истории Вселенной. Человек не может так долго ссать. Бенни прижался головой к стенке кабинки. Да быстрей же ты, подумал он.

Быстрее!

А может, ему опять это только слышится? Может быть, человек уже давно закончил и ушел, а то, что он слышит, – это эхо. Слуховое впечатление. От звука писания. Оно задержалось в памяти писсуара или в его сознании. Бенни вспомнил, как доктор М. говорила: «Это всего лишь галлюцинация, Бенни. Её создает твой мозг. Она нереальна». Но звучит-то как реальная моча!

«Что есть реальность?» – спрашивал старый поэт. Бенни наклонился и заглянул под дверь кабинки как раз в тот момент, когда писающий мальчик, застегнув «молнию», направился к двери. Мимо прошли кроссовки. Самый настоящий «Найк». Настоящий. Так, значит, это реальность, и он не галлюцинирует.

Быстрее!

Бенни вышел из кабинки и вымыл руки. В коридоре по-прежнему никого не было, путь был свободен. Бенни направился к выходу, сделав вид, что идет по какому-то важному делу. Он нормальный парень, у которого назначена встреча. На прием к врачу там, к психологу или что-нибудь в этом роде. Нормальный мальчик с нормальной мамой, которая сидит на улице в собственной машине с включенным двигателем и ждет его. Вот только у его мамы не было машины, и она никогда не водила автомобиль. А единственным транспортным средством, припаркованным поблизости, был потрепанный белый грузовой фургон с нарисованным на боку гигантским тараканом. Над головой насекомого было написано: «ААА – Борьба с паразитами». А внизу: «Тараканы – Вон!» Таракан испуганно оглядывался через плечо.

Ищи белый фургон.

Ему не нужно было искать. Он уже видел фургон и потом увидел и ее. Она стояла, прислонившись к бамперу, и смотрела в свой телефон. Был чудесный осенний день, прохладный и свежий, порывы ветра разогнали висевший в воздухе дым, светило солнце, и безумно белые волосы Алеф сияли, как светодиодная лампа. Когда он дошел до тротуара, она подняла голову и помахала ему рукой. У Бенни перехватило дыхание – до того она была яркая и красивая.

– Почему так долго? – спросила она, распахивая перед ним пассажирскую дверь.

– Застрял в туалете.

– А, – сказала она. – Это бывает.

Алеф села за руль, завела двигатель и повела машину на выход мимо главных ворот школы. Бенни инстинктивно пригнулся, вдавившись на сиденье, но когда они проезжали мимо кафе, где еще гудела в водосточном желобе его ложка, он поднял голову и прислушался. Сегодня она гудела более печально. Тихо и одиноко. Бенни снова откинулся на спинку сиденья и уставился в грязное окно кабины. Они ехали по восточному автобусному маршруту, который огибал окраину Чайна-тауна, – тому же самому, которым он ездил домой. Бенни не хотел возвращаться домой. Он подумал, что когда он не вернется из туалета, то из школы, наверное, позвонят маме, и она будет волноваться.

– Может, тебе стоит написать своей маме, – сказала Алеф, – чтобы она не волновалась.

Как она узнала?

– Ага, – сказал он, но не стал этого делать. Вместо этого он вдруг заговорил – слыша свой собственный голос будто со стороны:

– Где ты была? – Его голос звучал неправильно, так же сварливо, как у мамы, но заговорив, он уже не мог остановиться. – Я писал тебе миллион раз, но ты так и не ответила.

«Да заткнись ты уже!»

– Я думал, ты умерла или еще что…

Казалось, у вылетевших слов был свой собственный разум. Бенни отвернулся, чтобы скрыть смущение. Они проехали мимо закусочной, магазина дим-самов[57] и китайской мясной лавки. В витрине висели ощипанные утки, подвешенные за длинные шеи. По улице шел старый китаец и тащил на поводке мопса. Потом Бенни почувствовал, что рука Алеф коснулась его предплечья.

– Иногда приходится просто исчезнуть. – В голосе ее прозвучали какие-то странные и непонятные ему нотки, но потом она стиснула его руку и улыбнулась. – Мы тоже скучали по тебе, Бенни Оу.

Его сердце заколотилось от облегчения и нарастающей радости, и в этот момент сзади ему на плечо легла еще одна рука.

– Да, юный друг, нам по пути, и мы пришли тебя спасти!

– Черт! – вскрикнул Бенни, обернулся, и на него пахнуло перегаром. – Ты меня напугал.

Би-мен загоготал. Его инвалидное кресло было привязано ремнями к боковым стенкам фургона. Наклонившись вперед, он крепко пожал плечи Бенни обеими руками и ухмыльнулся щербатым ртом. На полу за водительским сиденьем лежали пара рюкзаков и спортивная сумка. Бенни снова повернулся вперед.

– Куда мы едем? – спросил он у Алеф.

– Мы идем в гору, – ответил за нее Славой.

Они ехали по промышленной окраине вдоль железной дороги на восток, к выезду из города. По этому же шоссе Бенни ехал на автобусе в мастерскую Алеф, и когда они проезжали мимо заброшенной фабрики, указал на знакомое здание.

– Разве не там твоя студия?

– Была, – сказала Алеф, не отрывая глаз от дороги. – Пришлось перебазироваться.

В голосе ее слышалось напряжение, лицо было печальным. Бенни отвел взгляд. Дорога шла по длинному мосту через залив. Внизу тянулись ряды доков, обрамляя устье реки, словно зубы оскаленную пасть. Высокие красные краны приветственно протягивали пальцы к баржам и контейнеровозам, терпеливо стоявшим в очереди, как коровы в ожидании дойки. На сортировочной станции стонали грузовые поезда. За мостом шоссе поворачивало на север и шло вдоль побережья, а вскоре дорога начала подниматься в гору. Алеф включила радио, и из него полился поток слов, наполнив фургон звучными «ч-ш-ш» и «дз-з-з». Бенни не понимал этого витиеватого и страстного языка, но узнал его: на этом языке Славой обсуждал стихи с уборщиками. Алеф начала переключать каналы, и старик запротестовал, но она нашла радиостанцию, передававшую джаз, и он успокоился. Заиграли «Blue Monk». Это была одна из любимейших вещей Кенджи. За спиной начал похрапывать Бутылочник. Бенни закрыл глаза, вслушиваясь в соло кларнета, и к тому моменту, когда снова вступили клавишные, он тоже погрузился в сон.

Проснулся он, когда фургон остановился.

– Приехали, – сказала Алеф, заглушив двигатель.

Грунтовая дорога здесь оканчивалась поляной, окруженной темно-зелеными деревьями, такими высокими, что вершин их не было видно. Сквозь ветви проникал свет осеннего солнца, разбиваясь радужными бликами на пыльном ветровом стекле. Бенни протер глаза. Сколько времени они ехали?

Алеф вылезла из фургона, и Бенни последовал ее примеру, ступив в глубокий прохладный омут тишины. Он никогда не слышал ничего подобного. Привычно шумный мир хранил здесь полное молчание, и в тишине Бенни начал различать шепот ветра в вершинах, случайные поскрипывания и вздохи деревьев, а также тихие округлые звуки, которые издавали лесные птицы: они выпевали ноты, пролетавшие мимо как маленькие яркие цветные камешки, чтобы, сверкнув на солнце, кануть в темную тишину.

Потом послышался хруст шагов по гравию, скрип ржавых петель и голос Алеф из-за фургона: «Эй, Бенни, ты мне нужен!»

Я нужен ей, подумал Бенни, повернулся и бросился на помощь.

Алеф пыталась выдвинуть металлический пандус грузового отсека. Бенни взялся за него с противоположной стороны и потянул. Раздался оглушительный скрежет металла, но это сейчас не имело значения для Бенни. Он внимательно смотрел на Алеф, чтобы прилагать усилия одновременно с ней, и видел ее тугие мышцы и впадинку под мышками, изгиб которой вел к выпуклости под майкой. Он видел мелкие, как блошиные укусы, отметины ее татуировки на внутренней стороне предплечья. Конец пандуса с грохотом ударился о землю.

В темном кузове фургона Славой выравнивал колеса своего кресла по скату пандуса, как лыжник проверяет лыжню перед стартом. Его инвалидное кресло отличалось от обычного: оно был складное, компактное и маневренное. Славой приготовился, сделав несколько рывков телом вперед-назад, устроил кейс на коленях, и лицо его расплылось в маниакальной улыбке.

– Ключ на старт! Внимание… – гаркнул он и с ревом, вихрем взметнувшимся над верхушками деревьев, выкатился из кузова. Кресло съехало с пандуса, помчалось по дороге, все сильнее кренясь набок, и наконец опрокинулось, выбросив старика в грязь.

– Твою ж мать… – сказала Алеф.

Она побежала по дороге к креслу, и Бенни последовал за ней. Кресло лежало на боку, колеса продолжали крутиться. Би-мен неподвижно лежал рядом, кейс раскрылся, бумаги разлетелись по земле.

– Эй, – сказала Алеф, опустившись возле него на корточки. – Ты цел?

Старик открыл глаза и сконфуженно покивал.

Тогда она встала и, скрестив руки на груди, посмотрела на него сверху вниз.

– В общем, это было невероятно глупо, – бросила она, повернулась и пошла обратно.

Бенни помог старику залезть в кресло, подобрал разбросанные листы бумаги и покатил кресло к фургону. Алеф вытаскивала из машины большую спортивную сумку.

– С креслом все в порядке?

– Почти. Одно колесо погнулось.

– Ну, вообще отлично. – Она вручила Бенни сумку и моток эластичных шнуров. – Привяжи это себе на спину, пожалуйста.

– Что это?

– Снаряжение для кемпинга. – Алеф спрыгнула на землю, закинула один рюкзак на плечо и показала на второй. – Это твое. Здесь спальные мешки.

Она взглянула на Би-мена, который перебирал бумаги в своем кейсе.

– Ты возьмешь это с собой?

– Конечно, – сказал он. – Я же должен прочитать свои стихи.

– Хорошо. – Алеф захлопнула дверцы фургона. – Пошли.

Она вывела их к поднимавшейся в гору старой асфальтированной дорожке, пошла вперед и скоро оторвалась на приличное расстояние. Би-мен катился следом, а Бенни замыкал шествие. Вскоре силы старика начали иссякать, и толкать кресло принялся Бенни. Старик отдыхал, положив руки на портфель.

– Хорошая дорога, да? – сказал он, не оборачиваясь. – Гораздо лучше, чем тот альпийский перевал через Пиренеи, по которому пробирался Вальтер Беньямин, спасаясь от нацистов. Ты в курсе этого трагического эпизода истории, юный школьник?

– Нет, – сказал Бенни. – Это тот философ, который покончил с собой, да?

– Верно. Это очень печальная история. Он был немецким евреем и жил в изгнании в Париже. Когда Гитлер вторгся во Францию, Беньямин хотел бежать в Америку, но он был беженцем без гражданства, поэтому не смог получить необходимые документы на выезд. Оставалась последняя надежда: перебраться через Пиренеи в Испанию и попытаться уехать оттуда.

Дорожка становилась все уже. Тяжелые кедровые ветви закрывали небо. Покрытие дорожки во многих местах вспучилось и потрескалось от проросших под асфальтом мощных корней.

– Это было трудное путешествие, а Беньямин был не особо крепким человеком. Ему было всего сорок восемь лет, но у него было слабое сердце. А еще у него была ноша: тяжелый портфель. В портфеле лежала рукопись книги. Его последней книги.

Погнутое колесо инвалидного кресла виляло по неровной земле.

– Он отправился в путь вместе с несколькими другими беглецами. Переход занял два дня, потому что ему приходилось часто останавливаться. Каждые десять минут он ставил портфель на землю и отдыхал ровно одну минуту – он засекал время по карманным часам. Наконец они достигли вершины перевала. Оттуда им открылся вид на испанское побережье и темно-синие воды Средиземного моря. Ты только представь себе, каким торжеством должны были наполниться их сердца! Но когда они спустились в портовый город и попытались купить железнодорожный билет, их задержала испанская полиция. Полицейские объявили Беньямину, что он незаконно въехал в Испанию и на следующий день будет депортирован обратно во Францию.

Они свернули за поворот, и мощеная дорога закончилась.

– Полиция поместила их в небольшой гостинице. Той ночью Вальтер Беньямин принял морфий и умер в грязном гостиничном номере.

Бенни, наклонившись, толкнул сильнее, и кресло накренилось вперед.

– А остальных отправили обратно?

– Нет. В этом ужасная ирония этой истории. На следующий же день испанские власти вновь открыли границу и позволили его друзьям уехать. Через неделю его спутники сели на корабль, отплывавший в Америку. Беньямин слишком рано принял свои таблетки. Если бы он подождал…

Теперь под колесами была изрытая колеями дорожка: только земля и камешки. Би-мен схватился за свой портфель, чтобы тот не упал.

– Черт, – сказал Бенни. – Вот ведь гадство.

Погнутое колесо застряло в колее. Он навалился всем весом на ручки кресла.

– А что стало с его портфелем?

Би-мен смотрел вперед, туда, где стояла Алеф. Скрестив руки на груди, она наблюдала за ними, не пытаясь помочь.

– Она очень сердится на меня, – тихо сказал Славой, наклонился и схватился за колеса, пытаясь сдвинуть кресло с места. – Она говорит, что я безответственный. Ах, конечно, она права! Она говорит, что я дурак, потому что иду на дурацкий риск. Но какой у меня выбор? Я поэт. Поэты должны рисковать. А я к тому же дурак, так что мой риск должен быть дурацким. По-моему, это безвыходная ситуация, ты согласен?

Бенни не ответил. Он нажал сильнее, и кресло медленно покатилось вперед.

Алеф повернулась и пошла дальше.

– На меня она тоже сердится? – спросил Бенни. – Она перестала отвечать на мои сообщения. Потом и я уже не мог ей написать. Я пытался.

– В твоем случае это не личное. – Бутылочник покачал головой. – Всего лишь логистическая заминка, связанная с временной утратой устройства связи, которое было конфисковано принимающей медсестрой.

Они продолжали медленно двигаться.

– Она опять была в лечебнице?

Старик пожал плечами. Он вспотел, лицо его покраснело, пряди седых волос прилипли ко лбу.

– Этот вопрос лучше задать ей.

Дальше они пробирались молча, затем путь им преградило большое скопление поваленных деревьев. Алеф пошла на разведку. Высокие деревья лежали вразброс и друг на друге, некоторые были вырваны с корнем, массивные стволы других переломились пополам. Алеф забралась на одно из таких деревьев и прошлась по нему, как кошка. Бенни полез за ней. Они посмотрели на расщепленный конец ствола.

– Бурелом, – констатировала она.

– Наверное, это из-за урагана прошлой зимой, – сказал Бенни. Он знал от Аннабель все об экстремальных погодных явлениях. Она рассказывала ему о зимних ураганах и летних пожарах, засухах, озоновых дырах и хищнической вырубке лесов. Почва пересыхает, деревья слабеют, и их валит буря. Или уничтожают пожары. А зимой бывают ураганы, или проливные дожди размывают почву и вызывают оползни. А еще жуки расплодились. Потепление климата вызвало резкий рост популяции короеда, что тоже приводит к гибели деревьев.

Бенни рассказал все это Алеф. Он еще никогда не говорил ей так много слов сразу.

– Моя мама говорит, что это смерть лесов.

– Вау, – сказала Алеф. – Как ты много знаешь.

– Не так много, как она. Ты знаешь, что в Северной Америке насчитывается около пятисот пятидесяти различных видов короедов? Даже больше.

– Надо же.

Бенни покраснел. Похоже, он строит из себя всезнайку.

– Мама отслеживает эту информацию для лесозаготовительных компаний. Это ее работа.

– Вау, – снова сказала Алеф.

Они вернулись на дорожку, где их ждал, сидя на пеньке, Би-мен. Выбравшись из своего инвалидного кресла, он попытался проползти под поваленными стволами деревьев, но это оказалось ему не под силу. Его лицо было покрыто грязью, а в волосах торчали веточки и сосновые иголки. Он был явно расстроен. Алеф протянула ему бутылку с водой. Старик сделал большой глоток и кивнул, зажимая нос и вытирая пот с лица.

– Это бесполезно. Я потерпел неудачу. Не добраться мне до вершины. Если бы я был Вальтером Беньямином, меня сейчас уже схватили бы нацисты.

– Тогда хорошо, что ты не он, – сухо сказала Алеф и указала на полянку поодаль. – Разобьем лагерь вон там.

Прокатив Славоя по гладкой каменной площадке, они остановились подальше от края скалистого выступа. Алеф поставила коляску на тормоз и подошла к самому краю, Бенни последовал за ней. Он посмотрел вниз. Выступ, на котором они стояли, кончался отвесным обрывом. Далеко внизу виднелся густой полог крошечных деревьев, а за ним – море. Алеф вернулась обратно к инвалидному креслу и откатила его подальше от края.

– Ничего не трогай, – велела она, и старик покорно кивнул. Она достала из сумки пластиковый пакет и, задержавшись возле Славоя, легонько прикоснулась ладонью к его грязной, заросшей щетиной щеке. Бенни, глядя на них, мечтал оказаться на месте старого инвалида.

– Спасибо тебе, моя дорогая. – Бутылочник потянулся к ее руке губами, поцеловал татуировку звездного скопления на внутренней стороне ее запястья и совсем тихо добавил: – Прости меня, пожалуйста.

– Ладно. – Алеф присела на корточки у его ног и начала доставать из пакета еду: завернутые в фольгу длинные большие сэндвичи-рулеты[58]. Она протянула один Бутылочнику, другой Бенни, который присел рядом с ней.

– Это я виноват, – произнес старик, скорбно глядя на сэндвич. – Я был неосторожен. Я не должен был быть таким беспечным.

Его большая голова тяжело раскачивалась из стороны в сторону.

– Верно, – сказала Алеф. – Но ты же ничего не можешь с собой поделать.

– Мне не следовало их выпускать.

– А мне следовало быть предусмотрительней.

– Я не думал, что они меня укусят. – Старик жалобно посмотрел на Алеф. – Я думал, что я им нравлюсь.

По лицу Алеф, как рябь по воде, пробежала болезненная судорога.

– На самом деле им никто не нравился, кроме меня, – сказала она, глядя на горы. – Они были хорьком-однолюбом.

ВАЗ, подумал Бенни. Они говорят о ВАЗ.

– Что случилось?

Алеф сняла фольгу с сэндвича, откусила кусочек и стала медленно жевать.

Бенни смотрел, как движется ее изящный подбородок, как красивое горло совершает глотательные движения. К ее нижней губе прилипла крошка тортильи. Бенни захотелось ее снять. Желательно – губами, а потом съесть. Это было бы восхитительно.

Видимо, Алеф почувствовала его взгляд.

– Ешь, – сказала она. Его сэндвич был с авокадо, салатом и сыром.

Только когда он откусил кусочек, она заговорила.

– Я была на реабилитации, – сообщила она. – Случилось кое-что дерьмовое, и я опять оказалась в больнице.

Она не стала вдаваться в подробности. Алеф никогда не рассказывала о своем диагнозе, а Бенни никогда не рассказывал ей о своем. Они не обсуждали эту тему.

– Хреново, – сказал он.

– Хреново, – повторил Бутылочник. – Она попросила меня позаботиться о ВАЗ. Они сидели в клетке на заброшенной фабрике, но это же не очень приятно – видеть животных в клетках, понимаешь? Так что однажды ночью я их выпустил. Я попытался взять их в руки, а они меня укусили, а потом… – Он хлопнул в ладоши, словно выстрелил, а потом обхватил себя руками. – Я просто хотел подержать их.

– Они убежали?

– Да. – Славой сжал руку в кулак и ударил по пустому месту на кресле, где должна была находиться его нога. – И я не смог их догнать.

– Они все еще на фабрике?

– Нет, – сказала Алеф. – На фабрике завелись крысы, и управляющая компания вызвала дезинсектора. Он разложил яд. Мы это знали. Именно поэтому ВАЗ должны были остаться в клетке.

– ВАЗ отравились?

Алеф кивнула.

– Они ненавидели крыс. Они бы не хотели умереть, как один из них.

– Дезинсектор тоже мой соотечественник, – пробормотал Бутылочник. – Он нашел ВАЗ и вернул их мне. ВАЗ были мертвы. Мой друг ужасно переживал. Он плакал.

– Он хороший парень, – сказала Алеф, доедая остатки своего сэндвича. – Он одолжил нам свой грузовик, чтобы мы могли привезти их сюда на похороны.

Она скомкала фольгу и засунула ее обратно в пластиковый пакет, затем принялась копаться в своем рюкзаке.

– Не знаю, почему мне кажется, что это так важно. ВАЗ были ручным хорьком, но в них оставалась какая-то дикость. Мне хотелось почтить это.

Бенни кивнул. Ему никогда не нравилось это животное. Он всегда чувствовал, что хорек относится к нему неприязненно, но готов был попытаться погоревать вместе с Алеф. Но пока что он радовался, видя, как она достает и начинает разворачивать еще один сверток из фольги, потому что он еще не наелся.

– Вот почему я назвала их ВАЗ, – сказала она. – Я читала о диком состоянии и временных автономных зонах, и имя как-то прижилось. А теперь, когда они мертвы, мне хочется вернуть их в дикую природу. По-моему, они заслуживают более постоянной автономной зоны где-нибудь на вершине горы.

– Тогда, может быть, переименовать их, – подумав, сказал Бенни. – В ПАЗ?

Алеф грустно улыбнулась.

– Неплохая мысль, но постоянства в них не было. Его ни в ком нет. – Она посмотрела на Бенни, и глаза ее заблестели. – Я знаю, что ты тоже их любил.

Бенни кивнул, хоть это было неправдой.

– Вот поэтому я тебя и позвала, – сказала Алеф, протягивая ему сверток.

Бенни принял его, думая, что это добавка. Но вместо сэндвича он увидел длинное окоченевшее тело хорька, лежавшее на спине в гробу из фольги. Шерсть зверька была спутанной и грязной, один глаз открыт. Этот мутный глаз смотрел на Бенни с обидой.

– Они бы хотели, чтобы ты присутствовал, – сказала Алеф. – Я тоже хотела, чтобы ты был рядом.

Она хотела, чтобы он был рядом! Бенни услышал, как она произнесла эти, такие важные для него слова, и ему захотелось сказать ей в ответ что-нибудь умное, глубокое и значимое. Он посмотрел на сверток. Маленькие ручки и ножки хорька были плотно сжаты, а заостренный носик высох, сморщился и еще больше заострился. Тельце было удивительно легким, даже легче, чем сэндвич, который Бенни только что съел.

– Я думал, это сэндвич, – произнес он.

«Ну ты выдал! Да что ж ты за тупень?»

Алеф грустно улыбнулась.

– Дезинсектор держал их замороженными, пока меня не выпустили.

– Что ты собираешься с ними делать?

«Боже, сколько еще глупых вопросов ты можешь задать, тупой ублюдок?»

– Я хотела устроить погребальный костер и кремировать их, но разжигать костры все еще нельзя, поэтому нам придется их просто похоронить.

– Так лучше, – сказал Бенни.

«О-о, послушайте эксперта!»

– Пожалуй, да, – кивнула Алеф. – Так они вернутся в землю, и это будет более органично. Но мне бы хотелось, чтобы они стали частью ветра и воздуха.

Бенни посмотрел, как ветер раскачивает верхушки деревьев.

– Я никогда раньше не думал об этом с такой точки зрения.

«А ты вообще о чем-нибудь думаешь?»

– В любом случае, дыма в воздухе и так слишком много. Я не хочу добавлять еще, – сказала она, встала и потянулась. – Ну, что, пошли?

– Что мне с ними делать? – спросил Бенни.

«Может, засунешь этот сэндвич с хорьком себе в задницу, дебилоид?»

– Просто заверни опять, и мы понесем их с собой.

Алеф посмотрела на Бутылочника, который спал в своем кресле, свесив голову вперед, как тяжелый мешок с песком.

– Придется идти без него.

50

Аннабель вытащила еще два мешка на тротуар и водрузила их поверх кучи у обочины. С обычным мусором с переднего крыльца было покончено. Оставались вещи с заднего крыльца и дворика, а потом вся эта макулатура в доме. Она достала из кармана ингалятор и вдохнула лекарство. Болело бедро. Надо все-таки почаще выходить на улицу, больше двигаться. Может быть, потом, когда воздух станет почище. Скоро начнутся дожди и вымоют остатки дыма с неба. Аннабель с нетерпением ждала зимы, долгих серых дней и мягкой, влажной прохлады, когда так хорошо сидеть дома, в тепле и уюте. Она посмотрела на часы. Вечером должен заявиться Негодный с инспекцией, а сделать нужно еще много. Бенни обещал помочь после школы, но и самой не стоит отвлекаться.

С линии электропередачи над головой каркнула ворона. Аннабель посмотрела вверх. Птица наблюдала за ней своим черным глазом-бусинкой.

– Хорошо, хорошо, – сказала Аннабель. – Какой нетерпеливый!

Прихрамывая, она пошла к кормушке на заднем дворе. Ворона последовала за ней, сзывая своих товарищей. Они появлялись один за другим, перелетая с крыши на крышу, с ветки на ветку, вихрем гладких черных крыльев приземлялись на забор, отделявший двор от переулка. Оттуда они наблюдали, как Аннабель поднимается по провисшим ступенькам крыльца на кухню. Они ждали, склонив головы набок. Когда она снова вышла во двор с юэбином в руке, один из самых крупных и смелых пернатых подростков подлетел к перилам крыльца и бочком взобрался на кормушку.

– Ты становишься ужасно нахальным, – сказала ему Аннабель. – Думаешь, тебе это сойдет с рук? Разве твоя мама не учила тебя хорошим манерам?

Молодой ворон подпрыгнул на месте, взъерошил перья и сказал: «Кар!» Аннабель рассмеялась. Она уже видела, как эта молодая птица уносит в клюве целый пряник, поэтому разломила юэбин на кусочки и протянула один из них своему любимцу.

– Вот, на. Хочешь?

Смелый юнец склонил голову набок, его черные глаза-бусинки перебегали с пряника на лицо Аннабель и обратно. Она пыталась приучить его брать еду из рук, хотя знала, что этого делать не нужно. Аннабель отслеживала новости для Службы парков, поэтому знала, что диким животным вредно привыкать к людям, но эта птица была такой милой и к тому же умной.

– Смелей, – сказала она. – Я тебя не обижу.

Ворон придвинулся немного ближе и вытянул шею, хлопая крыльями, чтобы удержать равновесие на перилах. Птица тянулась длинным острым клювом все ближе к руке Аннабель, но в последнюю минуту отпрянула и отскочила прочь.

– Не такой уж ты и храбрый, оказывается? – Аннабель бросила кусок пряника в кормушку и следом за ним и остальные. – Обязательно поделись с братьями и сестрами.

Она отступила, и тут же ее любимец подскочил к еде, схватил самый большой кусок пряника и улетел, а за ним последовали остальные, пикируя группами по две-три вороны. В течение тех долгих месяцев, что прошли после смерти Кенджи, Аннабель иногда забывала покормить птиц, и тогда вороны начинали жаловаться, каркать за окном. Кого-то этот шум, может быть, и раздражал, но только не Аннабель. Вороны приветствовали ее карканьем и хлопаньем крыльев. Они изучили ее, знали ее привычки. Можно даже сказать, что вороны по-своему любили ее – во всяком случае, ей так казалось, – и она была им благодарна.

Накормив птиц, Аннабель осмотрела задний двор. Кое-какого прогресса ей удалось добиться, но хлама оставалось еще очень много, а складывать вещи на тротуаре, не рискуя нарваться на штраф, она уже больше не могла. Надо было начать несколько недель назад. Что ж, деваться некуда. Придется воспользоваться мусорным баком Благотворительного магазина – может, никто не увидит. Аннабель вынесла за ворота пару больших мешков и, убедившись, что в переулке никого нет, подтащила их к мусорному контейнеру и закинула туда. На тротуаре валялось несколько детских вещей: автокресло, детская коляска – и она задержалась, рассматривая их. Где-то в доме была коляска Бенни, но с тех пор, как Аннабель видела ее в последний раз, прошло уже много лет. Может, она в чулане в прихожей? Она смутно припоминала, что когда-то ее там видела, но в этот шкаф она уже давно не заглядывала. Что ж, пожалуй, пора избавиться от нее. Мне уже не до сантиментов, думала Аннабель, направляясь обратно к дому. Нужно двигаться дальше.

51

Бутылочник все еще спал в обнимку со своим кейсом. Они оставили ему пакет орешков и бутылку воды, а к груди прикололи записку – так, чтобы он обязательно увидел ее, когда проснется. «Мы пошли на вершину, – говорилось в записке. – Напиши, если мы тебе понадобимся. Не трогай тормоз!»

Алеф и Бенни перелезли через бурелом, и чем выше они взбирались по покрытому осыпями склону, тем реже становился лес и тем больше становилось голубое небо: начав расширяться над головой, оно затем простерлось во все стороны, как большая круглая чаша, и когда они выбрались на скалистую вершину, небо настолько разрослось, что часть его даже оказалась внизу. Раньше Бенни не доводилось бывать выше неба, и от открывшегося вида у него закружилась голова. Он увидел горные хребты, волнами уходящие к морю. Кое-где виднелись сухие, мертвые прямоугольники просек и почерневшие полосы гари, но в основном склоны гор были ещё зелеными от деревьев: те, что ближе – густого, темного цвета, а дальние – бледными из-за дыма и дымки. За самой бледной линией деревьев виднелся океан, а контейнеровозы, перевозившие электронные отходы в Китай, казались маленькими пятнышками на тускло-серой воде. С моря дул сильный бриз, несший слабые запахи соли, дыма и обугленного дерева.

Они словно стояли на вершине мира: бок о бок, лицом к ветру. Алеф поднялась на цыпочки и наклонилась вперед – казалось, она вот-вот упадет, но ее поддерживал ветер. На ветру ее льдисто-белые волосы шевелились над головой как живые. Она закрыла глаза, вдохнула, раздув ноздри, воздух и выдохнула слова, пустившиеся в странствие по ветру.

– Красиво, правда?

– Да, – сказал Бенни. Он понимал, что должен любоваться пейзажем, но был не в силах отвести взгляд от Алеф. Стоя там, на верхушке скалы, она была так рискованно красива. Алеф улыбнулась так, словно чувствовала, что он любуется не видами природы.

– Ты тоже закрой глаза, – сказала она. – Закрой глаза и прислушайся по-настоящему.

Бенни прислушался. Это было очень странное, непривычное ощущение. С тех пор как он начал слышать голоса, он отвык по-настоящему прислушиваться. Он не мог не слышать голосов, просто потому что они были, но ему объяснили, что их не нужно слушать, и большую часть времени он старался этого не делать. Но сейчас все было по-другому. Он слышал ветер, и только – ветер и только! – и звучал он очень просто и красиво, поднимаясь до свиста и затихая до шепота, а затем снова усиливаясь. Он был реальным. Это была самая реальная вещь, которую он когда-либо слышал. Открыв глаза, Бенни встретился взглядом с Алеф.

– Ты услышал?

– Ветер?

– Дыхание мира.

Потом она отвела его к невысокой еловой рощице, и они сели в тени лицом к морю. Они молчали, но Бенни все равно было хорошо. После утомительного восхождения приятно было посидеть в тени. Он закрыл глаза и снова попытался прислушаться, и на этот раз услышал какой-то тихий звук изо мха позади.

– А? – произнес он, открывая глаза и оборачиваясь.

Алеф тоже посмотрела в ту сторону.

– Что там?

Бенни помедлил с ответом, опасаясь сказать глупость.

– Моя тень.

– У тебя нет тени. Мы в тени.

– Я знаю, – сказал Бенни. – Поэтому ее почти не слышно.

Он взглянул на Алеф, чтобы проверить, не смотрит ли она на него, как на сумасшедшего, но она рассматривала похожий на подушку холмик мха за его спиной.

– Что она сказала?

– Ничего особенного. Только то, что она устала лезть в гору под солнцем. Она любит тень за то, что она здесь она может отдохнуть. Это странно?

– Нет, – серьезно сказала она. – Твоя тень права. Здесь идеальное место для отдыха.

Алеф открыла рюкзак и достала оттуда бутылку с водой и завернутого в фольгу мертвого хорька, которого сразу положила на землю. Она открыла бутылку с водой и отпила, а Бенни смотрел, как двигается ее горло, когда она глотает. Она вытерла рот тыльной стороной ладони и протянула ему бутылку. Он сделал глоток, потрясенный тем, что его губы касаются того же края бутылки, которого всего несколько мгновений назад касались губы Алеф. Надеясь ощутить их вкус, он даже провел языком по внутренней стороне горлышка. Ему хотелось пить еще, но он сдержался и завинтил крышку.

Алеф опустилась на колени рядом с ним, стряхивая веточки с подстилки из мха. Она развернула мертвого хорька и вынула окоченевшее тельце из фольги.

– Как ты думаешь, твоя тень не будет возражать против того, чтобы подвинуться?

Бенни покачал головой. Он был почти уверен, что его тень отодвинулась подальше, но точно сказать не мог. Алеф положила хорька на моховую подушку и смахнула с него комочек грязи.

– Вот, – сказала она. – Так хорошо.

Потом она встала и потянулась, выгнув спину, и из-под одежды выглянула полоска бледной кожи и татуировка возле острого переднего края тазовой кости, затем снова села, рядом с Бенни, но так, чтобы хорек лежал между ними. Бенни взглянул на трупик животного. Даже мертвый он разделял их.

– Ты хочешь просто оставить их здесь?

Алеф вновь посмотрела на море, и поначалу казалось, что она не услышала вопрос, но потом она заговорила:

– Это небесное погребение. Так поступают в Тибете, когда кто-то умирает, но для животного это еще больше подходит. Потому что зачем закапывать их в землю? Мы на вершине мира. Пусть лучше просто лежат здесь, на открытом пространстве. Пока от них ничего не останется.

– Но они же хорек.

– И что?

– Они ведь живут под землей?

Она нахмурилась.

– Дельное замечание. Но ВАЗ больше любили быть на поверхности. Они были довольно общительны. Но можно покрыть их мхом. – Она подобрала несколько длинных, тягучих кусочков лишайника «Волос ведьмы», накрыла ими хорька и разгладила лишайник, как одеяло. – Жаль, что Славоя с нами нет. Он написал стихотворение для ВАЗ. Хотел прочитать его здесь. Как ты думаешь, он расстроится?

Бенни не видел лица Алеф, но он услышал в ее голосе боль, и это его удивило. Он привык слышать боль в голосах вещей и почти сразу понимал, что они чувствуют. Но человеческие существа менее понятны. Потом до него дошел смысл вопроса. Откуда ему знать, что почувствует Славой? Она сама знает Славоя гораздо лучше.

– Нет, – сказал он, хотя понятия не имел, правда это или нет.

Алеф снова посмотрела на океан.

– Он показал мне тот рассказ, который ты написал. Тот, что про ножку стола.

– А, этот. – Бенни совсем забыл о ножке стола. – Это глупая история.

– Это грустная история.

– Очень жаль, – пробормотал он, потому что не хотел, чтобы она грустила.

– Нет. Я имею в виду, грустная в хорошем смысле.

– А, это хорошо, – произнес Бенни, потому что хотел, чтобы ей было хорошо, но потом понял, что не понимает. – Погоди, а разве бывает грустно в хорошем смысле?

– Конечно. Искусство может навеять грусть. Музыка. Или книга.

– Книга?

– Конечно. Неужели у тебя никогда не выступали слезы при чтении книги?

Бенни вспомнил «Средневековые щиты и вооружение» и «Византийский садовый дизайн».

– Нет.

– Ну, ничего себе. Ну, что ж, ладно. Может быть, тебе стоит почитать другие книги.

Бенни промолчал. Книги он читал как раз для того, чтобы не грустить. Он подумал о книге, которую читала его мама: «Чистая магия». Он видел, что она лежала раскрытой на маминой кровати. Вид у книжки был грустный или немного обескураженный.

– Моя мама читает книги, – сказал он. – По-моему, она всегда грустная, но не в хорошем смысле.

– Это, должно быть, тяжело.

– Да она держится, – пожал плечами Бенни.

– Тяжело для тебя, я имею в виду.

Бенни никогда не задумывался, тяжело ему переживать печаль Аннабель.

– Она пытается быть счастливой. А я уже привык к этому.

– Би-мен такой же, – заметила Алеф. – Пытается быть счастливым. Потому и пьет.

Бенни некоторое время размышлял об этом, потом спросил:

– Ты знаешь, что Би-мен слышит голоса?

– Да.

– И что я тоже слышу голоса?

– Да.

– Ну вот, не думаешь ли ты, что я… – Он замялся. – Ну, понимаешь…

– Что? – В голосе Алеф прозвучали резкие нотки.

– Ничего.

– Говори, не стесняйся, – сказала она. – Не думаю ли я, что из-за того, что ты слышишь голоса, ты закончишь как Би-мен, обычный старый чувак в инвалидном кресле, безногий и бездомный, которому не мешало бы принять душ и подлечить зубы и который вместо этого бухает, собирает банки и бутылки и выпрашивает мелочь?

Голос ее стал резким, как отточенное лезвие. «Опасность!»

– Ты ведь это имел в виду, так? – спросила Алеф.

Она холодно прищурилась, глядя на него, на Бенни. Он с жалким видом кивнул.

Алеф ещё некоторое время изучающе смотрела на него. Он затаил дыхание, вся его жизнь висела на волоске в ожидании ее вердикта.

– Нет, Бенни, – сказала она наконец. – Совершенно определенно – нет.

У него отлегло от сердца, но оказалось, что это не все.

– Потому что на самом деле и Славой этим не исчерпывается. Ты думаешь, что он сумасшедший старый бомж, но это не так. Он поэт. Он философ. Он учитель. И это не он сошел с ума, а гребаный мир, в котором мы живем, Бенни Оу. Это капитализм – безумие. Это неолиберализм, материализм и наша сраная потребительская культура – диагноз. Это поганая меритократия, которая внушает вам, что грустить неправильно, и если вас сломали, то вы сами в этом виноваты, но – ура, капитализм может вам помочь! Просто примите вот эти чудодейственные таблетки, походите по магазинам и купите себе что-нибудь новенькое! Это врачи, психиатры, корпоративная медицина и Биг-Фарма[59] загребают миллиарды долларов на том, что записывают нас в сумасшедшие, а потом впаривают нам свои так называемые лекарства. Вот действительно блядское безумие!

Она тяжело дышала. Солнце успело скрыться за плотной грядой облаков, скопившихся на горизонте, и небо потемнело.

– Извини, – сказала Алеф.

Бенни ничего не понял, но чувствовал, что она, видимо, права. Или, точнее, он чувствовал, что раз она так сильно в это верит, то и он тоже готов поверить. Он очень хотел верить в то, во что верила она. Она смотрела на простиравшееся за горами море.

– Славой – это революционер, Бенни. А еще он самый добрый человек на свете. Когда мне было четырнадцать лет, он подобрал меня на улице и заботился обо мне. Каждый раз, когда я убегала из приемной семьи, в которую меня помещали, или снова срывалась, он оказывался рядом и выручал меня. Он многому научил меня, про искусство и книги. Защищал меня от всяких подонков – во всяком случае, пытался.

Она повернулась к Бенни. Дотянувшись до него над телом мертвого хорька, она взяла Бенни за руку и зажала его ладонь между своими коленями.

– Ну и что с того, что ты слышишь голоса? Их многие слышат. Это не значит, что ты такой же, как Славой, но кто знает? Может быть, ты тоже станешь поэтом, философом или революционером. – Она сжала его руку, потом отпустила. – Ты такой, какой есть, Бенни Оу. Но не позволяй никому внушать тебе, что это проблема.

Его рука так и повисла возле ее колен, не желая к нему возвращаться. Это было неловко и странно.

– Скоро стемнеет, – заметила Алеф. – Пора возвращаться.

Она сменила положение, опустилась на колени рядом со своим мертвым питомцем и наклонилась, коснувшись губами его уха.

– Прощай, ВАЗ, радость моя, – прошептала она. – Я люблю тебя. Ты всегда будешь со мной.

Глядя на это, Бенни теперь мечтал поменяться местами с дохлым хорьком.

Алеф выпрямилась, еще раз потянулась и достала свой телефон.

– Я сообщу Би-мену, что мы возвращаемся. Эй, а ты написал своей матери?

52

Я у друзей. Не волнуйся! J

Телефон Аннабель пропищал, и этот текст высветился на экране. Примерно через минуту он пискнул еще раз, предприняв вторую, слабую и безрезультатную попытку вызвать свою хозяйку. Приходили уведомления и о пропущенных звонках из школы, но телефон, погребенный под стопкой ненужной почты на кухонном столе, был нем и беспомощен.

Аннабель в это время выкатывала старую коляску Бенни на крыльцо черного хода. Сверху на коляске стояла тяжелая картонная коробка, набитая старыми книгами, ботинками и сломанными кухонными приборами, а на ней лежали заплесневелые клюшки для гольфа – Кенджи купил их, но никогда ими не пользовался, и засиженный мухами большой пластмассовый веер. Все это она нашла в чулане вместе с коляской. Аннабель была очень довольна. Коляска была идеальным средством транспортировки грузов. Книги она собиралась отнести в Благотворительный магазин и не сомневалась, что там примут и коляску, и клюшки, и все остальное. Не возьмут разве что сапоги – они были изношены и покрыты паутиной, хотя Аннабель, как могла, их очистила. Сломанные кухонные приборы, наверное, еще можно починить, но если их все-таки не примут в Благотворительном магазине, их можно будет выбросить на обратном пути в мусорный контейнер.

Она стояла на крыльце, не решаясь спускаться с нагруженной коляской по шатким ступенькам. Проще казалось не толкать коляску, а спускаться по лестнице спиной вперед и тащить коляску за собой. Аннабель переместилась в нужное положение и потянула за подставку для ног, в которую когда-то упирались маленькие ножки Бенни. Рассохшаяся ступенька прогнулась под ней, и тяжелая коробка наверху покачнулась. Задача оказалась сложнее, чем она думала, и у нее мелькнула мысль разгрузить коляску и перенести вещи по одной, но время было уже позднее, и Благотворительный магазин вскоре закрывался, а ей еще нужно было забрать Бенни из школы. Она шагнула вниз, потянув коляску на себя. Передние колеса завертелись в воздухе, Аннабель схватилась за ось, пытаясь одной рукой удержать ее вес, а другой стабилизировать нагрузку, но не смогла это сделать. От ее рывка и задние колеса перекатились через край ступеньки, и вся огромная конструкция, качнувшись, накренилась вперед. Аннабель, вскрикнув, упала, скатилась по ступенькам и ударилась головой о бетон внизу, а нагруженная коляска с грохотом обрушилась на нее сверху.

Она лежала на спине, то приходя в сознание, то теряя его. Смутно ощущалась боль, пронизывавшая все тело. Боль шла от основания головы вниз по позвоночнику к бедру, по пути ответвляясь на руку до запястья, а еще что острое упиралось в ее тело, и что-то тяжелое давило на нее сверху. Аннабель моргнула, открыла глаза, увидела подошву упавшего на лицо ботинка и сумрачное небо по краям. Она попыталась сбросить веер, лежавший на груди, но любое движение причиняло боль, и она перестала шевелиться.

Темнеет. Бенни скоро вернется домой из школы. Это хорошо. Он поможет. Но за этой утешительной мыслью скрывалась какая-то другая, тревожная. Аннабель вдруг почувствовала, что замерзает. Уже зима? Бенни сейчас в школе. Он должен вот-вот вернуться домой… но нет, ему же больше нельзя ездить на автобусе одному! Она должна поехать за ним, он ждет! С трудом преодолевая боль, она пошевелила рукой. Что-то загремело рядом. Тостер. Где же телефон? Боль усилилась, и Аннабель словно со стороны услышала собственный стон, а затем боковым зрением заметила, как что-то шевельнулось неподалеку. Быстро, как вспышка тьмы, растеклось черное пятно, за ним еще одно… Она закрыла глаза, и мир исчез.

Как долго она так пролежала? Несколько минут? Несколько часов? Был конец октября, дни становились короче, погода стояла холодная и сырая, и осенние дожди решили начаться именно в этот момент. Совершенно неподходящий для Аннабель. Она все так же лежала на заднем дворе у лестницы, когда на нее упали первые капли. А в доме под стопкой ненужной почты подал сигнал ее мобильный телефон.

Буду дома завтра утром! Не сходи с ума, хорошо? J

На крыше, склонив голову набок и нацелив глаз-бусинку на Аннабель, сидела ворона. Потом прилетела еще одна ворона, за ней третья, а вскоре и вся стая. Птицы одна за другой начали спускаться на землю рядом с Аннабель. Сначала осторожно, затем все смелее они неторопливо приближались к ней и усаживались на нее сверху, расправив крылья, чтобы ей было тепло и сухо.

Бенни

Я не знал. Не знал, что она упала. Я же написал ей, что со мной все в порядке, чтобы она не беспокоилась. Она не ответила, и я решил, что она просто разозлилась, но не сильно, и потом успокоится. Если бы она действительно сходила с ума, то она бы сразу же ответила. Во всяком случае, так я подумал. Я не знал, что она упала. И о воронах я тоже не знал.

Книга

53

Они спустились обратно на скалистую площадку, где их ждал Би-мен. Он читал какую-то книгу и записывал на ее полях стихи, а в оставленной ему бутылке вместо воды каким-то образом оказалась водка. Алеф ничего на это не сказала, просто поджала губы и принялась распаковывать вещмешки и перетаскивать походное снаряжение подальше от края пропасти и поближе к деревьям, на площадку, покрытую хрустящим мхом. Спальные мешки были очень старыми, они пахли сырым подвалом и немытыми волосами, но Бенни было все равно. Он был рад, что она захватила спальный мешок и для него. Второй причиной для радости было то, что Алеф принесла еще еды: еще несколько сэндвичей, чипсы и пластиковую баночку сальсы. Она сказала, что сэндвичи из замороженной тортильи, нераспечатанную коробку которой Максон нашел в мусорном баке мексиканского ресторана. Максон – потрясающий глинер[60], добавила она. Чипсы и сальса тоже оттуда. Бенни не знал, что такое глинер, но сразу же захотел им стать.

– А Максон будет? – Бенни вдруг подумал, что третий спальный мешок, возможно, не для него, а для Максона, или может статься, Максон и Алеф будут спать в одном мешке, что было бы еще хуже.

– Что будет?

– Здесь.

Они расстилали на земле брезент. Алеф остановилась и отбросила волосы с лица.

– Нет, он вернулся в колледж.

Бенни это показалось странным. Максону было всего шестнадцать лет. В Педипси Максон числился в Синей команде детей старшего возраста, но для колледжа он был все же недостаточно взрослым.

– Он окончил школу в пятнадцать лет и сразу же поступил в колледж, – объяснила Алеф. – Он суперумный, типа гения, или что-то в этом роде, но не выдержал нагрузок, нервы подвели.

Бенни разозлило то, что Максон оказался гением, но он промолчал.

– В середине второго года обучения он сорвался, и родители заставили его вернуться домой.

Это тоже было странно. Бенни никогда не думал, что у Максона есть родители. Он сказал об этом Алеф, и она весело рассмеялась.

– Родители есть у всех, Бенни.

У него в голове в это время крутились две мысли. Первая заключалась в том, что Алеф он тоже не мог представить живущей с родителями. Она говорила, что сбежала из дома, но ведь до этого, должно быть, жила дома, с матерью, отцом и, возможно, собакой – так вот, этот образ ей совершенно не подходил. Проще было представить ее внеземным существом, вылупившимся из красивого инопланетного яйца, и это не казалось Бенни чем-то плохим. Ему казалось, что она явилась прямо из сна.

А второе, о чем он подумал – что себя он тоже не мог представить с родителями. В смысле, с обоими – больше не мог.

– Где твои родители? – спросил он.

Алеф понюхала фланелевую подкладку спального мешка и поморщилась.

– У меня их нет.

– Но ты же сказала…

– У всех есть, а у меня нет.

Выходит, насчет красивого инопланетного яйца он, может быть, и не ошибся. Она явно не хотела говорить о своей семье, да и Бенни в этот момент хотелось узнать кое-что другое.

– А вы с Максоном… – Он запнулся на полуслове.

«Ох, перестань. Неужели ты собираешься на самом деле спросить ее об этом?»

– Мы – что?

– Ничего.

«Да спроси уже, урод. Или не спрашивай. Потому что это не твое собачье дело».

Алеф сидела на корточках на покрытой мхом земле, расстилая одеяла. Она посмотрела на него, прищурившись. Последний луч заходящего солнца упал на ее скулу, и этот золотистый отблеск придал Бенни смелости.

– Я хотел сказать, вы, ребята, типа… вместе?

– В смысле, пара? – Алеф чуть нахмурилась, но он почувствовал, что она отнеслась к вопросу скорее с юмором. – Нет. Максон замечательный парень, но мы просто друзья. А кроме того, мы ведь оба тоже лечимся, так что нам вообще не до романтических отношений, понимаешь?

– А, да. – На самом деле он не понял, что она имеет в виду, но почувствовал, что сходит с ума от радости.

«Фу. Ты просто жалок».

– Мы познакомились в Педипси, а когда выписались, Максон попросил меня и еще нескольких ребят помочь ему создать организацию, которой мы сейчас занимаемся. СКП.

– А, понятно, – сказал Бенни.

«Врешь, засранец».

– Это что-то связанное с сохранением природы?

– Нет, – рассмеялась она. – Это группа поддержки сверстников…

«Вот стерва», – пробормотал голос, но в облике Алеф, которая, чуть склонив голову набок, сидела на корточках и спокойно отвечала на все вопросы, не было ничего стервозного, так что голос сдался и затих.

– …Для молодых людей, которых считают сумасшедшими или диагностируют как психически больных. Группа продолжает работать, но сам Максон вернулся в колледж.

– Что значит СКП?

– Социалистический коллектив пациентов.

Опять неувязочка. Но на сей раз Бенни не стал притворяться.

– «Коллектив» пишется с буквы «Си»[61].

– В английском – да, а в немецком – с буквы «К». Нам рассказывал об этом Би-мен. Он входил в эту организацию студентов и душевнобольных еще в семидесятые годы, когда учился в Гейдельбергском университете. Они все делали правильно. Они знали, что они здоровы, и это не они сошли с ума. Это капитализм свел с ума всех остальных.

Бенни посмотрел на вершину горы.

– Что-то наподобие ты говорила там, наверху.

– Именно.

Захватив сэндвичи и прочую еду, они вернулись на скалистую площадку, поближе к Славою. Старик сидел в своем инвалидном кресле с блокнотом на коленях, глядя на закат, и они присели рядом. Он был каким-то притихшим и вроде бы не сильно пьяным, но Алеф, очевидно, все еще сердилась на него, потому что немного резковато спросила, все ли с ним в порядке. В ответ Славой кивнул, вздохнул и указал ручкой на горизонт.

– Как красиво, – сказал он. – Скоро начнутся осенние дожди.

Так оно и было. Над городом уже собрались темные дождевые тучи, хотя над океаном небо было чистым и темно-синим. На горизонте – там, куда закатилось солнце – осталась тонкая оранжевая полоска, да розовато-серебристый блик мерцал на воде, словно воспоминание. Темные силуэты ближних островов были похожи на устроившихся на ночлег гигантских зверей. Даже ветер немного притих, и когда Би-мен негромко заговорил, ветер не заглушал, а подхватывал его слова.

– Когда я еще был молодым и имел две ноги, я любил кататься на лыжах и лазить по горам. Теперь я не могу часто покидать город, а лазить по горам вообще не способен. – Он посмотрел на Алеф, которая обхватив колени, сидела рядом с его креслом. – Спасибо тебе, моя дорогая.

В его голосе звучали настолько непривычные интонации, что Бенни поднял глаза. Лицо старика было печальным, и Бенни захотелось, чтобы Славой и Алеф помирились. Некоторое время Алеф не отвечала, и Бенни подумал, что она все еще злится из-за водки, но потом она сказала тихо, тоном провинившегося ребенка:

– Я оставила ВАЗ наверху.

Старик закрыл глаза и на миг склонил свою большую голову так, словно шея не выдерживала ее тяжесть, но затем распрямился.

– Понимаю, – сказал он, медленно кивая. – Небесное погребение.

– Я должна была дождаться тебя.

– Я не смог бы забраться так высоко.

– Тогда нужно было похоронить их здесь.

– Нет, нет, это прекрасно. На вершине мира.

– Но ты приготовил стихотворение…

Би-мен протянул к ней руку и ласково положил большую грубую ладонь на макушку Алеф, как будто удерживал ее на Земле тяжестью своей кисти.

– Хорькам не требуется поэзия. Ты поступила совершенно правильно, моя дорогая. Больше ничего не нужно.

В ту ночь они спали на горе, улегшись рядком в своих спальных мешках, как гусеницы в коконах. Вверху вздыхало темное ночное небо, а снизу Бенни слышал дыхание земли и хруст мха при каждом движении. Он старался не шевелиться, но рядом лежала Алеф – так близко, что они почти касались друг друга, и он дрожал, буквально вибрировал не от холода, а от ее близости. Он был уверен, что Алеф это заметит и что-нибудь скажет, но она ничего не говорила. Она беседовала с Би-меном, а Бенни лежал на спине, вытянув руки вдоль тела, пытался унять дрожь и смотрел в пустоту над головой. Никогда ещё Бенни не видел такой огромной и такой черной пустоты. В ней были звезды, но они находились на расстоянии миллионов световых лет, и была Луна, но она была всего лишь маленькой светлой дырой в черноте. Время от времени пролетали самолеты с фарами, направленными на Азию, а также спутники: низкоорбитальные, метеорологические, телекоммуникационные и спутники военного наблюдения. Некоторые кружили вокруг земного шара целыми созвездиями: они спешили по своим делам, яркие, как планеты. Бенни казалось, что они классные, но Бутылочник тихонько ругался на них.

Пришел конец темным небесам, бормотал он. Это конец астрономии. Птолемей, Коперник, Галилей рыдали бы, увидев вот это все. Да еще и космический мусор, который вращается вокруг Земли, как облако мошкары: отработанные ракетные двигатели, мертвые космические корабли, разбитые спутники и оружие; мешки с российским мусором с космической станции «Мир»; не говоря уже о таких простых вещах, как перчатки, гаечный ключ или зубная щетка, которые люди теряют и на земле. Космос превратился в свалку. А вот когда Славой был еще маленьким и жил в Словении, никакого мусора в космическом пространстве не было. Космос был чист, как стеклышко.

Это окончательно выбило Бенни из колеи. Никогда раньше, глядя ночью в небо, он не думал о космическом мусоре, космос казался ему огромным и пустым, но теперь, лежа на спине, глядя в темноту и прислушиваясь, он почувствовал приближение Темной кометы, замаячившей на границе его сознания. Темная Комета всегда так начиналась: крошечная частичка материи в сознании, испускающая волны плотной энергии, которые с гулом проходили сквозь него, сотрясая его тело, они становились все больше и больше, комета надвигалась на него, и наконец…

«Нет!» – подумал он, лихорадочно нащупывая в кармане Копинг-карточку, но увы, его не снабдили техникой овладения собой в ситуации, когда ты лежишь на вершине горы рядом с любимой девушкой, а на тебя мчится Темная комета.

Тут до его уха, словно легкий ветерок, донесся ее голос:

– С тобой все нормально?

Бенни не мог говорить, поэтому кивнул, хотя Алеф и не могла это видеть.

– У тебя ингалятор с собой?

Тогда он вспомнил. Ингалятор лежал у него в кармане. Бенни вытащил его, вдохнул, и ему полегчало.

Потом из темноты послышался голос Би-мена:

– Что – страшно, юный школьник?

Он говорил о космосе. Он имел в виду пустоту и безмолвие.

– Нет, – сказал Бенни.

«Врешь!»

– Может быть. Немного. Я никогда раньше не спал на улице.

Рука Алеф поползла по мху, как маленький зверек в поисках теплой норки. Бенни слышал, как она приближается, потом почувствовал, как она коснулась его плеча и, забравшись в спальный мешок, поползла по руке к ладони. Ее пальцы переплелись с его пальцами, затем она двинулась обратно по мху и потащила его руку с собой. Алеф поднесла костяшки его пальцев к своим губам, а потом, зажав его ладонь между своими, сложила их у себя под подбородком, как в молитве. Он перестал дрожать.

Бенни уже не стеснялся того, что она знает про его страх. Он хотел, чтобы она знала, и Би-мен тоже. Он хотел, чтобы они узнали обо всем, но слова не шли с языка, и в последовавшем после этого долгом молчании они один за другим заснули.

54

Первое, что увидел Негодный, когда свернул на своем «Ниссане» к дому матери, была темная, влажно поблескивавшая гора мусорных мешков, которая возвышалась над скользким от дождя тротуаром. Подъехав к обочине, он остановил машину, не выключая двигателя. Он посидел так немного, опершись на руль и глядя, как капли дождя стекают по мокрому пластику в холодном ярком свете фар. Затем он выключил зажигание, вышел из машины и, захлопнув дверцу, пнул один из мешков, загромождавших тротуар. Вот глупая свинья гвайпо[62]. Теперь их наверняка оштрафуют, но пусть штраф заплатит она. Он закурил сигарету, сделал затяжку и поднял воротник куртки.

Парадное крыльцо квартирантки выглядело чуть лучше. Надо же. Он покосился на ту часть дома, которая принадлежала матери. Дом со всех сторон обветшал, но покрасить – и будет как новенький. Ну, все, теперь уже недолго. Фанг сказал, что готов подключить агента по недвижимости, просто прогоните гвайпо – так какого хрена еще ждать?

Негодный раздавил каблуком сигарету, поднялся на парадное крыльцо и громко постучал. Ему никто не ответил, и он заглянул в окно гостиной. Сквозь щель в занавеске видно было сияние компьютеров квартирантки. Мать говорит, что гвайпо зарабатывает тем, что читает газеты, но это, конечно, ерунда, потому что за чтение газет денег не платят. Чем бы она ни занималась на этом компьютерном оборудовании, это явно что-то серьезное. Если ее выселить, может быть, компьютеры удастся оставить себе. С такой установкой можно вести серьезный бизнес. Ничего, Фанг разберется.

Он постучал в окно – сначала костяшками пальцев, потом кулаком, но ответа так и не последовало, и он пошел к черному ходу. Она же знает, что он придет и найдет ее. Она больше не спрячется от него, шутки кончились. Мусора, который штабелем лежал вдоль стены здания, почти не убавилось. Прекрасно, думал Негодный, пробираясь мимо пластиковых мешков. Мне нужен только повод, сладкая моя, и теперь он у меня… Завернув за угол, он остолбенел.

Возле крыльца, под перевернутой детской коляской, лежала замертво большая гвайпо. Вокруг нее на земле валялся всякий хлам. Ботинки. Книги. Тостер. Коробчатый вентилятор. И тому подобное. Не в силах пошевелиться, Негодный стоял, глядя на тело Аннабель. Вот так же в этом году он обнаружил у крыльца на земле свою мать, но она была крошечная, живая и орала на него даже со сломанным бедром. А гвайпо была большой, жирной и мертво-неподвижной, но было там что-то еще, блестящее и черное, оно покрывало все ее тело. Шагнув вперед, он наконец как следует разглядел это. От этого жуткого зрелища Негодный пришел в ужас и долго потом видел его в кошмарных снах – тело женщины было покрыто воронами. Да, на ней сидели вороны и жрали ее.

Такого надругательства даже гвайпо не заслуживает.

На земле лежала связка клюшек для гольфа. Схватив металлическую «девятку», Негодный взмахнул ею, как дубинкой, и бросился на ворон с криком:

– Отвалите от нее, ублюдки!

Стая, снявшись с тела, как темный плащ, превратилась в вихрь хлопающих черных крыльев и улетела в переулок. Негодный еще смотрел им вслед, изрыгая проклятия и размахивая клюшкой, когда веки Аннабель затрепетали, и она открыла глаза.

– Ох, – произнесла она, глядя на него в замешательстве.

Он посмотрел вниз и ахнул.

– Какого хрена, леди! Вы не умерли?

Аннабель слегка приподняла голову и, морщась от боли, осмотрела свое тело.

– Нет, – сказала она слабым голосом, а потом увидела клюшку в руке Негодного. – Ой! Ты хотел меня убить?

Этот факт показался ей совершенно ясным и не подлежащим сомнению. Аннабель успела забыть о падении с лестницы, и поэтому, придя в сознание, чувствуя боль по всему телу и видя, что над ней стоит Негодный с поднятой клюшкой для гольфа, могла ли она прийти к иному выводу? А еще она смутно помнила, что давно ему не нравилась – или, может быть, это он ей не нравился? Да, так оно все и было. Он ей не нравился, потому что она боялась его, потому что он хотел ее убить. Все очень логично. Аннабель попыталась сесть, но боль парализовала ее. Она уже ничего не сможет сделать. Это конец. Даже после того, как Негодный отбросил клюшку, позвонил в 911 начал убирать с тела Аннабель детскую коляску, она продолжала лежать с закрытыми глазами в ожидании смерти. Почему он до сих пор не прикончил ее? Пожалуйста, быстрей, подумала она, и вдруг, словно чудо в ответ на молитву, которую она не возносила, послышался вой приближающейся сирены, визг тормозов и хлопки автомобильных дверей. К ней прикоснулись чьи-то руки, и люди в форме стали задавать ей вопросы. Что случилось? Вы упали с лестницы? Аннабель открыла глаза. Ах, нет, офицер, ответила она. Вот этот человек пытался убить меня.

Ее начали осматривать парамедики. Она услышала треск полицейских раций и объяснения Негодного, что никакого нападения не было, он не пытался убить эту леди, он позвонил в 911, он спас ей жизнь! Спас от пожирания грязными воронами, которые ползали по всему ее телу! Они собирались съесть ее плоть и обглодать кости! Аннабель знала, что это неправда. Вороны Кенджи никогда не съели бы ее, к тому же она отчетливо помнила, как Негодный Вонг стоял над ней с поднятой клюшкой в руке.

Но травмы Аннабель говорили о другом. Парамедики объяснили, что они не могли быть нанесены железной девяткой. Судя по всему, она споткнулась и упала со ступенек – при этом они указали на ботинки, книги и клюшки для гольфа, разбросанные по земле. Лежа в каталке, Аннабель поняла, что они, видимо, правы. Она попыталась объяснить. Это вещи моего мужа. Он умер. Я убиралась в доме. Это был несчастный случай. Извините, я ошиблась. Удовлетворившись этим объяснением, полицейские пошли к своей патрульной машине. Парамедики стали загружать пострадавшую в машину скорой помощи. Негодный стоял где-то рядом в сумраке.

– Прости, – сказала ему Аннабель. – Спасибо, что нашел меня.

– Да ладно, без проблем, – пожал плечами Негодный.

Оставалось еще что-то важное, но она никак не могла вспомнить, что именно. Она посмотрела на сына квартирной хозяйки: тот прислонился к стене дома, прикрывая рукой родимое пятно – эту его привычку она заметила, еще когда он был подростком. Негодный всегда был дерганым, беспокойным ребенком, а теперь он стал дерганым, беспокойным мужчиной. Полиция уехала, но он, казалось, чего-то ждал. Чего? И тут она вспомнила. Он ведь собирался осмотреть ее квартиру. Но она не успела закончить уборку, а теперь было слишком поздно. Парамедик протянул руку, чтобы закрыть двери, но Негодный просунул голову внутрь.

– Слушайте, Миз-оу. Может, я могу что-нибудь для вас сделать?

– А, нет, спасибо, – сказала она. Генри. Его зовут Генри. Может быть, он не такой уж плохой сын, в конце концов… И тут она наконец вспомнила.

– Подождите! – закричала она. – Ты видел Бенни? Где он?

Аннабель попыталась сесть, но она была пристегнута к каталке.

– Подождите, пожалуйста, – сказала она парамедику, схватив его за руку. – Я должна была забрать сына из школы. Он меня ждет. Он болен. Где мой телефон? Генри, ты можешь его найти? Кажется, я оставила его на кухонном столе. Пожалуйста, подождите, мне нельзя ехать без телефона. Мне нужно позвонить сыну!

Глядя, как Негодный поднимается по ступенькам, протискивается мимо хлама на крыльце и толкает дверь, Аннабель вспомнила, в каком состоянии она оставила кухню и весь дом. Она хотела привести все в порядок до того, как Негодный придет на инспекцию. Раньше она никогда не пускала его в дом, и вот теперь он все увидит. Аннабель откинула голову на каталку.

– О боже! – прошептала она. – Что я наделала?

55

Ветер на горе стих, и с моря надвинулся густой туман, закрыв луну и звезды. Проснувшись, Бенни не обнаружил в своей руке руку Алеф. Они на самом деле держались за руки или это ему приснилось? Рядом раздавался храп Бутылочника и тихое дыхание Алеф – оба звука так близко, будто они втроем лежали под одним одеялом. Вот только одеяла теплые, а туман был холодным. Нос, казалось, превратился в кусочек льда. Бенни хотелось пописать, но не хотелось вылезать из теплого спального мешка, поэтому он долго терпел, а вылез только, когда стало совсем невмоготу. Не обуваясь, он пошел по острым камням и хрустящему мху в одних носках. Потом остановился и прислушался. Он не хотел, чтобы спутники услышали, как он мочится, поэтому отошел еще немного. Вокруг было так темно, что Бенни не видел деревьев, пока почти не уткнулся в них. Налетев на заросли кустарника, он попятился. Терпеть больше не было сил. Струя мочи с шумом брызнула на кусты. Закончив, он застегнул молнию, повернулся и сделал шаг, но потом остановился. «Опасность!» Мрак был непроглядным. Густая, холодная, черная пустота окутывала его тишиной. Бенни попытался сориентироваться по храпу Би-мена, но того не было слышно: видимо, он слишком далеко отошел.

Он сделал еще один шаг и почувствовал подошвами гладкую скалу. Обрыв, на котором они ужинали, где-то совсем рядом. Нужно было взять с собой телефон, чтобы посветить себе, но в нем разрядилась батарея. «Дурак». Бенни медленно пошел вперед, вытянув руки. Он напрягал зрение, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть перед собой, и прислушивался так внимательно, как никогда раньше. Где же обрыв? Бенни представил себе отвесную скалу и крошечные деревья далеко внизу. Он сделал еще полшага, и нога его поскользнулась на крошащемся сланце. Поток восходящего теплого воздуха дохнул ему в лицо тихим шепотом.

«Стой».

Бенни остановился. Голос был тихим, но твердым; казалось, он исходит от легкого потока воздуха.

«Сделай два шага назад».

Он повиновался.

«Хорошо. Теперь медленно опустись на землю».

Бенни присел на корточки и уперся обеими руками в теплую скалу, словно держась за землю, чтобы не улететь. Он слышал, как кровь стучит в ушах.

«Не двигайся. Совсем не шевелись. Подожди…»

Напрягая слух, он ждал новых указаний. Восходящий поток воздуха обдувал его, щекоча лицо. Сколько времени он так просидел? Этого Бенни не смог бы сказать. Свернувшись калачиком на корточках, он задремал, проснулся и снова задремал.

Затем в отдалении он услышал голос Алеф. Он звучал за спиной, пробиваясь сквозь глубокие складки тумана и тишины.

– Бенни?

Тонкий луч света скользнул рядом с ним по гладкому камню.

– Я здесь, – всхлипнул он, поворачиваясь к свету.

Луч приблизился. Бенни поднялся, но ноги плохо держали его, их свело судорогой от долгого сидения на корточках. Колени подогнулись, и он покачнулся, но Алеф уже была рядом и поймала его за руку.

– Пойдем, – сказала она тихо и настойчиво. – Я тебя держу. Все в порядке.

В свете фонарика проплывали белые облачка ее дыхания. Бенни шагнул к ней, споткнулся и упал в ее объятия.

– Черт, – сказала она, крепко обняв Бенни, затем отпустила и посветила фонариком ему в лицо. – Ты что, совсем рехнулся?

Он заморгал и заслонил глаза рукой.

– А что?

Алеф направила луч фонарика на то место, где он только что сидел. Луч света пробежал по крутому краю скалы и исчез в черноте пропасти. Еще шаг, и Бенни сорвался бы туда. Она снова направила луч на него.

– Что ты там делал?

– Мне нужно было отлить, – сказал он. – Было темно. Я заблудился.

Она провела лучом света по его лицу, пытаясь понять, не лжет ли он.

– Просыпаюсь, а тебя нет. Ну, и пошла искать. Когда увидела тебя на краю, я подумала, что ты вот-вот прыгнешь.

– Ох, – сказал он. – Нет. Я не хотел.

Алеф глубоко вздохнула.

– Пошли обратно. Холодно.

Он побрел за ней в лагерь. Славой все так же храпел. Бенни забрался в свой спальный мешок и лег на спину. Он слышал дыхание Алеф рядом с ним, и звучало оно так, словно она ждала, что он скажет что-то еще.

– Я правда не собирался прыгать, – прошептал он.

– Хорошо, – ответила она после долгой паузы.

– Я не видел обрыв. Не знал, что он там. Я чуть не упал…

При воспоминании о теплом восходящем потоке воздуха он содрогнулся. Рядом раздался шорох: Алеф перевернулась на бок – и Бенни почувствовал, что она смотрит на него в темноте.

– Но потом я что-то услышал.

– Что?

– Голос. – Он немного помолчал. – Но не как обычно.

– А какие обычно?

– Всякие вещи, все подряд. Но некоторые более личные, например, мой внутренний критик или робот.

– У тебя есть внутренний робот?

Он кивнул.

– Ух ты. А у меня только внутренние демоны. Демоны и монстры.

Ее лицо было так близко, что Бенни чувствовал ее теплое дыхание на своей щеке.

Он тоже повернулся на бок, так что они теперь лежали лицом друг к другу, нос к носу.

– Это паршиво, – сказал он.

– Ага. Так что там за голос был у обрыва?

– Какой-то новый. В первый раз я услышал его в Переплетной.

– Это вещь?

– Не совсем. Но и не человек. Что-то среднее.

– Что он сказал?

– Да не так уж много. Тогда ночью в Переплетной – что-то про книги. Я думаю, он хотел сказать больше. Я слышал, что он собирается продолжать.

– Думаю, в этом есть логика, ведь это же Переплетная. Ты испугался?

– Нет. – Бенни замолчал, поймав себя на лжи. – Ну, да, было немножко. Но сегодня, мне кажется, он меня спас. Было совершенно темно, и я ничего не видел. Я бы шагнул в пропасть, но он приказал мне остановиться, опуститься на корточки и подождать тебя.

– Он знал, что я приду?

– Да. Я думаю, он много чего знает.

– Что, например?

– Например, то, что должно произойти. В моей жизни.

– Он может предсказывать будущее?

– Вроде того. Но может рассказать и то, что было в прошлом. А еще мне кажется, он может совершать события.

– Какие события?

– Не знаю. События в моей жизни. Я не могу объяснить, но он какой-то могущественный…

– Как Бог или что-то в этом роде?

– Может быть. Как будто у него есть для меня план. Это ведь то, что люди говорят про Бога, правда?

– Вообще-то насчет Бога я пошутила.

– А-а…

– Ты действительно думаешь, что он управляет событиями?

Это прозвучало просто безумно.

– Я не знаю. У меня просто такое ощущение.

– Ты боишься его?

– Немножко.

– Если он спас тебе жизнь, то это, наверное, хороший голос. Друг. Может быть, он присматривает за тобой.

– Может быть.

– Друзья – это хорошо. Это здорово, когда есть друзья. – Рука Алеф снова скользнула по мху, и ее ладонь уперлась грудь Бенни. – Поспи немного, ладно?

Его сердце сильно колотилось под ее ладонью. Он положил свою руку поверх ее и сжал ее.

«Сделай это, – прошептал голос. – Ты же этого хочешь…»

Он приподнялся на локте. Она перевернулась на спину.

«Сделай это! Прямо сейчас!»

И Бенни это сделал.

Поцелуй получился недолгим и довольно неловким. Сначала Бенни промахнулся и поцеловал Алеф в самый уголок рта, скорее даже в щеку, и если бы он этим ограничился, поцелуй мог бы сойти за нечто безобидное и несексуальное, вроде поцелуя родной тете, например, но Бенни на этом не остановился. Осознав свою оплошность, он передвинулся так, чтобы их губы встретились должным образом. Ее губы были мягкими и податливыми, как малина, и солеными, как тортилья. Дрожжевой вкус, почему-то знакомый, как будто из сна. Бенни до этого никого не целовал, кроме своих родителей, и не представлял, что делать дальше, но чувствовал, что должно быть какое-то продолжение. Алеф никак не помогала ему, но в общем-то и не отталкивала, так что он прижался губами немного сильнее. Теперь он почувствовал твердость зубов под нежной кожей, а ее губы под его губами задвигались…

– Бенни…

Губы Алеф произносили его имя. Он почувствовал вкус своего имени в ее дыхании и вдохнул себя всей грудью. Да! Он Бенни! Может быть, впервые в жизни он полностью был самим собой. Он чувствовал, что ее руки прижимаются к его груди, прямо над сердцем, давят все сильнее, и он отодвинулся. Его тело было живым, как и ее тело. Перед глазами у него плавали звездочки. Его спина выгнулась дугой, и он начал подниматься, чтобы дотянуться…

– Бенни, нет…

Нет?

Он растерялся. Что-то было не так. Что она имела в виду, говоря «нет», когда все вокруг, даже звезды, говорили: «Да, да, да!» Почему она не понимает? Ведь он целовал ее, потому что любит ее, а любовь – это хорошо, да и голос велел ему это сделать! Слова так ненадежны. Ее «нет», наверное, ошиблось. Ее «нет» запуталось и означало совсем не то, что сказало. Оно имело в виду «да», и он это докажет. Бенни сильнее прижался губами к губам Алеф, и на какой-то долгий миг она расслабилась и даже, кажется, тихонько ответила на его поцелуй, но потом вздохнула и отвернулась.

– Нет, Бенни, нам нельзя…

Он рухнул на спину, лицом к небу. На сей раз ошибки быть не могло. Смысл ее слов был ясен. Ее «нет» означало «НЕТ». Это он ошибся и запутался, это он ничего не понял. Потому что он тупой. Потому что он болван. А еще потому что он сопляк. Бенни знал, что должен извиниться, но все слова куда-то разбежались. Он хотел исчезнуть, но не мог. Алеф протянула руку и коснулась его пылающей щеки.

– Прости, – произнесла она слова, которые должен был сказать он, а потом повернулась к нему спиной, откатившись при этом в сторону. Бенни слышал, как она украдкой длинно выдохнула в ночь.

Бенни

Так это была ты, да? Ты знала, что я хочу ее поцеловать, и ты велела мне это сделать! Все произошло так быстро, что я сперва не разобрался, но теперь все понял. Это был твой голос. Это ты сказала: «Сделай это!» И я это сделал.

Ты что же, просто надурила меня? Ты ведь знала, что это идиотский поступок. Ты же книга! Ты должна была с самого начала знать, чем все кончится, но ты все равно заставила меня это сделать, а зачем? Потому что так интересней, или романтичней, или драматичней, или еще какая-нибудь ваша фиговень? А может, тебе просто нравится подсматривать? Ну и дерьмо же ты! Ты просто использовала меня, заставляла вытворять всякую ерунду, чтобы история вышла поинтереснее!

Гребаные книги.

Лучше бы ты дала мне шагнуть в пропасть и умереть.

Книга

О, нет, Бенни, нет. Мы не заставляли тебя целовать ее. Не нашему голосу ты в тот момент повиновался. То был голос импульса, куда более первозданного и настоятельного, чем все то, на что способна книга.

Хотя ты не так уж и неправ. Потому что хоть мы и не заставляли тебя это делать, мы бы не стали тебя останавливать, даже если бы могли. Да, книги любят, когда есть немножко романтики и немножко драмы, это правда. Назовите нас похотливыми (кстати, многие так и говорят), но нам нужно было, чтобы ты ощутил вкус ее губ – для того, чтобы и мы могли его почувствовать. Нам нужны были те слова, которыми был описан твой поцелуй. Вы, люди, движимы страстями своего тела, а для нас, книг, столь же неодолима жажда слов. Так что ты ошибаешься, полагая, что мы заставили тебя поцеловать Алеф – книги не столь всемогущи, и к тому же мы не сутенеры и не сводники, но мы повинны в том, что хотели этого, и если ты считаешь, что тебя использовали, ну, прости, нам очень жаль. Нам было жаль уже в тот момент, когда все это происходило.

Ты нам не веришь. Мы понимаем. А теперь ты пытаешься заслониться от нас, как отгораживаешься от воспоминаний обо всем, что хочешь забыть.

Что ж, ты не оставляешь нам выбора. Мы ведь не просто один из твоих обычных голосов, Бенни. Мы – твоя Книга, и это наша работа. Нам придется тебя заменить.

56

Потом ты почти не спал. Ты лежал, слушая, как стучит кровь в ушах, лицо твое пылало, невзирая на холод ночного воздуха. Биение пульса было внутренним звуком, исходившим из глубины твоего тела, но были и внешние звуки; ты слышал дыхание Алеф и храп Славоя, а где-то на горе кричала ночная птица. А потом появились какие-то новые звуки, которых ты еще никогда не слышал. Они текли беспорядочно откуда-то издалека, наверное, ото всех потерянных и кувыркающихся в пространстве обломков вещества.

Где-то там, вдалеке, ждала Темная Комета.

Чем больше ты думал о том, что наделал, тем сильнее переживал. В этот раз ты действительно облажался по-крупному. Потому что она и правда не хотела целовать тебя. Конечно, а с чего бы ей хотеть? Зачем кому-то хотеть целовать тебя? «Ведь она сучка, а ты просто малолетний засранец, идиот, дебил, сопливый неудачник, которому лучше сдохнуть, так что сделай это прямо сейчас, ладно? Спрыгни уже с этого гребаного обрыва, и пусть она пожалеет! Че ты лежишь-то?»

Но ты продолжал лежать. Ты вспомнил свою Копинг-карточку. Ты лежал, дышал и считал, считал и дышал, пока наконец незадолго до рассвета не уснул.

Когда ты проснулся, светило солнце, и оба твоих спутника были уже на ногах. Алеф варила кофе на маленькой плитке, которую она смастерила из нескольких старых консервных банок. Она предложила тебе кофейку. Спокойно и жизнерадостно. Как будто ничего не случилось. Ты отрицательно покачал головой. Из-за того, что ты не пьешь кофе, ты почувствовал себя унизительно маленьким, хотя плитка из консервных банок была классной, и в иное время ты бы попросил показать, как она устроена, но ты вместо этого пошел помочиться. Когда ты вернулся, Алеф и Славой сидели на краю той самой скалы, с которой ты ночью чуть не разбился насмерть, попивали кофе и тихо разговаривали, глядя на далекое море. Увидев тебя, она протянула тебе чашку. Там был горячий шоколад. Малышковый напиток. Ты попробовал: шоколад был очень вкусным – но в этот момент ты ее ненавидел.

Спуск с горы оказался намного сложнее, чем подъем, и вам с Алеф пришлось вместе потрудиться, чтобы инвалидная коляска Би-мена не съезжала с тропинки. Когда вы оказывались рядом, вы нередко соприкасались ладонями или локтями, плечами или бедрами, и когда такое случалось, ты отшатывался. Один раз, на крутом и усыпанном гравием участке инвалидное кресло занесло на гравии, который осыпался у вас из-под ног, и ты отпустил ручки, чтобы не соприкасаться с Алеф предплечьями. Тогда она, с трудом удерживая коляску на тормозах, повернула к тебе раскрасневшееся от усилий лицо.

– Ты ведешь себя дико, и я хочу, чтобы ты это прекратил.

Ты снова взялся за ручки, но после этого она всю дорогу с тобой не разговаривала, и ты с ней тоже не разговаривал. Би-мен чувствовал, что что-то неладно. Сидя в своем шатком инвалидном кресле и сжимая в руках кейс, он снова стал рассказывать о Вальтере Беньямине, его трагической смерти и конспирологических теориях, которыми оброс этот факт. Некоторые люди не верят, что философ покончил с собой, и утверждают, что он умер от сердечного приступа. Другие уверяют, что он был убит сталинскими агентами. В испанском свидетельстве о смерти в качестве причины было указано кровоизлияние в мозг. Портфель с таинственной рукописью исчез и, несмотря на все усилия друзей Беньямина, так и не был найден.

– Теперь его рукопись никто не прочтет, – скорбно говорил Би-мен. – Это была его последняя книга. Он просил своих друзей спасти ее, чтобы она не попала в руки гестапо. Он говорил, что эта книга важнее его жизни.

Это заявление тебя взбесило.

– Не думаю, что книги важнее человеческой жизни, – сказал ты, изо всех сил толкая кресло, колесо которого зацепилось за корень.

– А, – протянул Би-мен. – Это потому, что ты еще не написал ни одной книги. Вот когда напишешь книгу, тогда поймешь.

– Чушь собачья, – ответил ты, и кресло накренилось вперед. – Я никогда не напишу книгу.

– Ты погоди, – сказал старик. – Вот увидишь. В каждом мальчике есть своя книга, Бенни.

Мысль о том, что внутри тебя есть книга, в тот момент показалась тебе чудовищной.

– Во мне нет, – возразил ты, но старик то ли не расслышал, то ли не обратил внимания. Он снова заговорил о Вальтере Беньямине.

– Такая трагедия… Нет ничего печальнее, чем потерянная книга, – подытожил он, качая головой, после чего погрузился в скорбное молчание.

На обратном пути в город никто из вас не произнес ни слова. Тебя подвезли до дома. Алеф припарковала фургон рядом с грудой мусорных мешков. Не выключая двигателя, она дотянулась до твоей руки и стиснула ее. Ты почувствовал, как напряглось все твое тело. «Опасность!»

– Прости, – тихо сказала она. – Я люблю тебя, Бенни. Но по-другому, понимаешь?

«Вот сука», – сказал голос. Ну и ладно.

Ты стоял на обочине, провожая взглядом фургон, а когда он скрылся из виду, ты повернулся и споткнулся о мешок для мусора. Ты пнул его изо всех сил, потом еще и еще раз, пока мешок не прохудился. Оттуда вывалилось несколько DVD-дисков, и тогда ты вспомнил, что обещал маме помочь с уборкой, когда вернешься домой из школы. Это было вчера. Она тебе до сих пор не ответила, но ведь у тебя телефон разрядился. Она, наверное, всю ночь пыталась с тобой связаться, и теперь ты в дерьме.

Ты запихнул диски обратно в пакет. Сверху за тобой наблюдали папины вороны. Они сидели на электропроводах и каркали так, словно просили поесть. Ты пошел к черному ходу, и птицы одна за другой последовали за тобой. Когда вы завернули за угол, они стали опускаться на перила рядом с пустой кормушкой. Странно, почему мама их не покормила? Возле крыльца валялась куча хлама, и среди прочего лежала на боку твоя старая детская коляска. Откуда и зачем она здесь? Ты перелез через нее и вошел в дом. Там было тихо. И по-прежнему беспорядок. Ты заглянул в гостиную. «Центр управления полетами» пустовал, но ты вспомнил, что сегодня суббота и у мамы выходной.

Ты пошел на кухню, взял миску хлопьев и поставил телефон на зарядку. На кухонном столе стояла коробка маминой «Мелитты», и ты решил приготовить себе чашечку кофе. Установив на чашку ситечко, ты положил туда ложку с горкой, а затем еще одну. Потом ты вскипятил воды, налил ее в чашку через ситечко, попробовал получившийся напиток и выплюнул в раковину.

Поднявшись наверх, ты остановился у двери в мамину спальню и прислушался. Наверное, еще спит, подумал ты, а значит, может быть, не очень сильно разозлилась. Немного успокоившись, ты прошел в свою комнату, разделся и забрался в постель. На столике рядом с подушкой лежала старая книжка «Сказки братьев Гримм», которую ты взял в библиотеке. Переплетение корней и ветвей, похожее на вены, выступавшие на кроваво-красной обложке, напомнило тебе о разговоре на горе – когда Би-мен сказал, что у каждого внутри есть своя книга. Ты встал и отнес сказки Гримм в противоположный угол комнаты, подальше от своей головы, а потом снова лег, надел наушники и заснул.

Разбудил тебя едва слышный звук дверного звонка. У входа, держа палец на кнопке звонка, стояла какая-то женщина. Когда ты открыл дверь, она убрала палец и даже удивленно отпрянула, как будто увидела марсианина из космоса, впрочем, на голове у тебя все еще были «грюндиги», так что ничего удивительного.

– Ты Бенни? – спросила она и представилась: Эшли… и как-то там дальше, социальный работник больницы. – Вчера вечером с твоей матерью произошел несчастный случай.

Она сделала паузу, наблюдая за твоей реакцией. Через наушники ее слова доносились словно издалека.

– Она упала с крыльца, и ее отвезли в больницу. – Эшли снова сделала паузу. Помолчала, глядя тебе в лицо. Вероятно, вид у тебя был растерянный, поэтому она спросила: – Может быть, ты хочешь знать, в каком она состоянии?

Ты кивнул.

«Она мертва, – сказал голос. – И виноват в этом ты».

– У нее несколько довольно серьезных травм. Она поправится, но сейчас она очень беспокоится о тебе. Давай съездим к ней.

По дороге в больницу ты сидел, съежившись, на пассажирском сиденье ее машины, все так же в наушниках, и старался не замечать вопросов Эшли: где ты был, почему ты не давал знать матери, где находишься? Ты пришел к выводу, что ты ей не нравишься, и это было нормально, потому что ты сам себе тогда тоже не нравился, и все это время голос бормотал: «Ты виноват, ты виноват, ты виноват…»

Много ли ты помнишь из этого, Бенни?

Бенни!

Ты здесь?

Ты слышишь нас?

Ты слушаешь?

57

Если о своем падении с крыльца Аннабель мало что помнила, то долгую ночь, проведенную после этого в отделении скорой помощи, она не забудет никогда. Негодный так и не смог найти ее телефон под хламом на кухонном столе, хотя вряд ли он особо старался. Она позвонила в полицию из телефона-автомата в приемной скорой помощи и хотела подать заявление о пропаже человека, но столкнулась с такой же бюрократической волокитой, что и в первый раз. Она попросила позвать офицера Хоули, но его не было на дежурстве. В конце концов, она настолько расстроилась, что медсестрам пришлось дать ей успокоительное, и тогда в дело вмешалась социальный работник.

Эшли была милая девушка, веселая и энергичная, со светлыми волосами до плеч и кроме всего этого, обладавшая умением внимательно выслушать. Она с участием и расспросами впитала рассказ Аннабель о ее несчастном случае, о работе и домашней ситуации. Она расспросила о Бенни и Кенджи. Казалось, она была искренне встревожена тем, что Аннабель некому помочь, кроме сына-подростка. Сидя на краешке стула возле кровати Аннабель, Эшли внимала ей, похлопывала по руке, время от времени подавала салфетку и задушевно угукала в знак поддержки. Взгляд ее голубых глаз, как вакуум, высасывал боль из собеседника, и Аннабель сразу же привязалась к ней, но в конце концов устала рассказывать о своих бедах, и Эшли удалилась, велев ей отдохнуть. Когда несколько часов спустя Аннабель проснулась, на стуле уже сидел Бенни в своих дурацких наушниках, когда-то принадлежавших отцу, и смотрел утреннюю передачу новостей о предстоящих выборах по телевизору с выключенным звуком.

– Я ходил в поход с друзьями, – сказал Бенни. – У меня все в порядке. Прости, что ушел из школы, никого не предупредив. Прости, что не позвонил. У меня телефон разрядился.

Для Аннабель тот факт, что сын извинился, имел огромное значение. Бенни выглядел несколько подавленным и отстраненным, но изъявил готовность помочь, так что при участии Эшли они разработали план, как Аннабель жить после выписки. До тех пор, пока она не сможет подниматься по лестнице в свою спальню, она будет спать на диван-кровати внизу, и Бенни в тот же день расчистил проходы в гостиной, коридоре и ванной на первом этаже, чтобы мать могла передвигаться там на костылях. Какое-то время она не сможет готовить еду и ходить по магазинам, но на ужин можно заказывать еду навынос. По утрам Бенни будет готовить завтрак и кофе для матери, а днем по дороге домой – покупать продукты в магазине на углу. Он будет сам покупать себе молоко. Ему придется одному ездить в школу на автобусе, но его, похоже, это устраивало. Даже, пожалуй, обрадовало.

Вывихнутое запястье доставляло Аннабель неудобства, а сломанная лодыжка причиняла боль. Кроме того, у нее были признаки сотрясения мозга: головная боль, тошнота, потеря памяти, головокружение при попытке встать. О несчастном случае она помнила лишь то, как она лежала на земле, а Негодный стоял над ней с поднятой клюшкой в руке. В тот момент она не сомневалась, что он пытался ее убить. Но она ошибалась, а Негодный потом проявил удивительное сочувствие к ней и даже согласился отложить инспекцию. Может быть, это показная доброжелательность, а он потихоньку собирается их выселить?

Когда она начинала об этом думать, головные боли усиливались. Не думайте, сказал ей врач. Не думайте, не пейте, кушайте здоровую пищу, отдыхайте, избегайте стрессов и, главное, не садитесь за компьютер. Конечно, первое, что сделала Аннабель по возвращении из больницы, – похромала к «центру управления полетами» и посмотрела электронную почту. Но уже через несколько минут пиксели букв на экране начали расплываться у нее перед глазами, а от яркого света мониторов заболела голова, и волей-неволей пришлось остановиться. Как и советовал врач, она позвонила начальнику и сказала ему, что попала в аварию и ей нужен небольшой отпуск. Чарли тоже оказался на удивление покладистым, сказал ей беречь себя и не волноваться. Может быть, он только притворяется добрым, а потом возьмет и уволит?

Без постоянного жужжания жестких дисков в доме воцарилась тишина, а без постоянной болтовни дикторов новостей в голове Аннабель тоже стало тихо. Прекрасная возможность наверстать упущенное и заняться другими делами. Она вернулась к чтению «Чистой магии» и попыталась выполнить несколько рекомендаций по наведению порядка. Бенни принес из ее спальни ящик для носков, собрав все заблудшие носки с пола и из стирки, чтобы Аннабель могла их рассортировать. Эта работа ее успокаивала; идеальное упражнение для выздоровления. Она сортировала гору носков, поочередно беря их в руки и рассматривая, чтобы понять, какой носок поднимает ей настроение, а какой печалит. Печалили изношенные и оставшиеся без партнера – она прижимала их к сердцу, благодарила от лица своих ног за проделанную тяжелую работу, после чего почтительно выбрасывала. Целые пары она складывала вместе и раскладывала в ящике по цветам, создав идеальную радугу аккуратных носков. Айкон была права. Маленькие, простые дела, сделанные с любовью, доставляют радость, и как только вы начинаете ими заниматься, одно дело само ведет вас к следующему. Скоро она сможет перейти к футболкам, их тоже нужно поаккуратней сложить.

Аннабель отложила книгу и закрыла глаза. Сколько лет прошло с тех пор, как она последний раз валялась вот так в постели в середине дня? Это было вскоре после рождения Бенни. А будто вчера: она лежала прямо здесь, на этом диване, прижав к себе своего новорожденного ребенка, время от времени задремывая и просыпаясь, чтобы покормить его, а Кенджи в это время готовил и приносил ей горячий чай, а еще массировал ей ступни, плечи и живот.

«Такая пустая, – говорил он, потирая дряблую кожу, скопившуюся у нее за время беременности в области таза. – Надо тебя снова наполнить». Конечно, это была шутка, но он целыми днями готовил для нее всякие сытные японские блюда: супы мисо и пикантные яичные кремы, лапшу и рис донбури с ее любимыми соусами, а потом садился на край дивана, положив ее ноги к себе на колени, и тихонько играл на гавайской гитаре или окарине[63], глядя как его сын сосет грудь и спит. По вечерам он уходил играть концерты, но после последнего номера не оставался веселиться с ребятами, а сразу возвращался домой. Это было хорошее время. Время надежды.

Да и теперь не стоит терять надежду, думала Аннабель. Потому что какой смысл отчаиваться? Все могло быть намного хуже. Она могла сломать себе не ногу, а шею. И с Бенни могло случиться что-нибудь ужасное. Но вернулся он целым и невредимым и снова ходит в школу. Она потянулась за телефоном и посмотрела, который час. У него еще уроки. Вернется домой голодный.

На улице каркали вороны, напоминая, что тоже не прочь поужинать. Аннабель написала сыну, чтобы он купил пиццу. Бенни не ответил, да она и не ожидала ответа. Учащимся нельзя пользоваться телефонами во время урока. Она поднялась на ноги и постояла так, дожидаясь, пока пройдет головокружение. На кухне больше не осталось юэбинов, но она нашла в чулане пакет черствых кукурузных чипсов и, прихрамывая, вышла на крыльцо.

В кормушке лежали какие-то маленькие предметы: яркая жемчужная серьга, кусочек светло-зеленого морского стекла и болт с шестигранной головкой. Вороны принесли новые подарки! Аннабель взяла жемчужину. Конечно, она был ненастоящая, но блестящая и красивая. Болт был тяжелым, как только ворона его несла? А морское стекло напомнило ей о Кенджи.

Аннабель подняла глаза и увидела, что вороны за ней внимательно наблюдают.

– Спасибо! – крикнула она, разбрасывая чипсы по кормушке. – Спасибо вам!

Птицы одна за другой приближались к ней, растопырив, как пальцы, широкие черные крылья, они заходили на посадку так близко, что волна пыльного воздуха щекотала ей лицо. Тогда к Аннабель вернулась память о том, как она здесь упала. Она вспомнила, как пыталась удержать в равновесии нагруженную коляску. Вспомнила ужас падения спиной в пустоту, затем холод и парализующую боль. Потом пошел дождь. Затем из пустоты, ниоткуда – вот такие же волны воздуха, когда вороны начали приземляться, а потом еще покалывание когтей и вес их маленьких тел, когда они забирались и устраивались на ней сверху, распушив перья, чтобы высиживать ее, как очень большое яйцо.

Теперь, глядя, как вороны азартно набросились на чипсы, Аннабель чувствовала, что на глаза наворачиваются слезы благодарности. Эти вороны уберегли ее от холода и сырости. Они спасли ее.

58

Уважаемая госпожа Ай Кониши!

Честно говоря, я никогда еще не писала писем знаменитостям, но мне захотелось поблагодарить вас за вашу книгу, которая произвела настоящую революцию во всей моей жизни, не говоря уж о ящике для носков! Как только я начала читать «Чистую магию», я почувствовала некую связь с вами, и тому есть несколько причин. Во-первых, то, что вы написали о своем отчиме, меня сильно затронуло, потому что у меня тоже был отчим. Он был не директором корпорации, а простым штукатуром, но он очень плохо обращался со мной и моей мамой, не хочу вдаваться в подробности, но думаю, вы меня поймете.

Но еще есть еще такой факт, что вы японка и буддийская монахиня, а мой муж Кенджи тоже был японцем и когда-то жил в буддийском храме. Он был джазовым музыкантом и человеком буддийского склада, но я потеряла его в результате трагической аварии: его переехал грузовик. Наш сын Бенни был страшно травмирован. В то время ему едва исполнилось двенадцать, он очень любил своего отца, и с тех пор у него появились некоторые эмоциональные проблемы. Сейчас ему четырнадцать, и он очень сильно изменился. Бывают моменты, когда я уже просто не понимаю, в кого он превратился. Я знаю, что многие родители так относятся к своим подросткам, но раньше между нами было больше взаимопонимания, и я не могу избавиться от чувства, что все дело во мне и все, что я делаю, неправильно.

Раньше такого не было. Когда Кенджи был жив, он все делал правильно. Даже когда мы просто выходили втроем на улицу, люди, взглянув на нас с Кенджи, сразу же понимали, что Бенни – наш сын и что мы – семья. Теперь все по-другому. Люди смотрят на меня и Бенни и не видят между нами связи, понимаете? Они думают, что он приемный. Такое случалось, когда Бенни был совсем маленьким, и я гуляла с ним одна, некоторые подходили и говорили: «Ой, какая милая малышка! Где вы ее взяли?» Но никто никогда не совершал подобных ошибок, когда с нами был Кенджи, и теперь, когда он умер, мне даже кажется, что я больше не мать Бенни.

Простите. Я не собиралась рассказывать вам душещипательную историю. Еще одна причина, по которой я решилась написать, заключается в том, что у нас с вами есть еще одна связь – это вороны. Вороны восхитительны! Мне понравилась ваша история о том, как ваш учитель-ворона спас вашу жизнь от суеты, и я хочу поделиться с вами небольшой историей о стае этих необычных птиц, которые спасли мою жизнь…

59

Сидящая на стене муха наблюдала за тобой, поддерживая тем самым реальность происходящего. Ты сидел за партой на своем индивидуальном уроке. Перед тобой лежала библиотечная книга, которую ты должен был читать, а в кармане у тебя лежала кнопка, которую ты стащил с доски объявлений. Ты воткнул эту кнопку в засохший кусочек жевательной резинки, чтобы она не воткнулась в тебя, лежа в кармане. Кнопки опасны, но не так опасны, как книги.

Муха на стене знала о кнопке. Муха не спускала с тебя глаз, помогая тебе держать себя в руках, и когда ты начал терять самообладание, муха начала говорить:

Бенни склонился над страницей, но он не читает. Он опустошает свое сознание, чтобы слова не могли в него проникнуть. Бенни больше не доверяет книгам, потому что книги не заслуживают доверия. Книги все время наблюдают за вами, пытаясь прочитать ваши мысли. Они управляют вами, заставляют совершать поступки, даже такие, которые не следует совершать. Они вписывают всякие гадости в вашу жизнь, а потом идут и разбалтывают об этом всем подряд.

То, что муха на стене так много знает про книги, было тебе приятно. Очевидно, это была умная муха, и тебе с ней, конечно, повезло. Муха могла читать твои мысли, но она ничего не заставляла тебя делать. Просто наблюдала за тобой и говорила, что происходит.

Слова на странице у тебя перед глазами расплывались, распадались на буквы, которые беспомощно барахтались на белой бумаге, как муравьи в раковине, полной мыльной воды. Они пытались доплыть до безопасного места, и ты хотел им помочь. Когда учительница отвернулась, ты сунул руку в карман и вытащил кнопку. У нее был острый кончик, и ты воткнул его в точку в конце предложения. Предложение открылось: точка превратилась в дырку. Ты проткнул еще одну точку, сделал еще одну дырку.

Бенни чувствует себя значительно лучше. Он слышит, как буквы издают крошечные вздохи облегчения. Страница уже вся в дырах, поэтому он переворачивает ее и принимается за следующую. Когда он закроет книгу, буквы смогут свободно уплыть через отверстия и убежать. Бенни освобождает буквы от предложений. Небольшая революция. Буквы будут благодарны.

Он слышит восхваляющие его, поющие ему славу слова. Он представляет, как удивится его учительница, когда откроет книгу и увидит чистые белые перфорированные страницы. Он улыбается этой мысли, но тут же одергивает себя. Книга, наверное, читает мои мысли, думает он. Лучше не думать. Он открывает свое сознание и отпускает мысли, и постепенно его разум становится таким же пустым и ясным, как чистая белая страница.

Лучше пусть муха на стене думает, думает он. Так безопаснее.

После школы ты купил гавайскую пиццу, которую любит твоя мама, и сразу пошел домой. Ты спросил, не нужно ли маме чего-нибудь, затем прибрался на кухне и поднялся к себе наверх. Тебе нужно было учить уроки. Но вместо этого ты сел на кровать, поплотнее надел наушники и, задрав рукав, стал рассматривать нижнюю сторону левого предплечья. Ты смотрел на бледную кожу, пытаясь вспомнить расположение отверстий на руке Алеф. Ты знал, что они сделаны в виде созвездия, потому что она тебе так сказала. Созвездия Андромеды вроде бы. Но шрамы у нее на ее руке были не просто проколами. Это были следы инъекций, которые она пыталась скрыть татуировкой. Ей не пришлось говорить тебе об этом. Ты сам догадался.

В аптечке в ванной ты нашел несколько ватных тампонов и флакон с перекисью водорода, взял их и вернулся в свою комнату. Ты погуглил слово «Андромеда», и на экране появилось созвездие. Был там и рисунок: женщина словно падала куда-то в космос. Созвездие действительно напоминало то, что ты видел на руке Алеф, и ты стал читать статью. Андромеда была прекрасной принцессой. Ее королевство разоряло ужасное морское чудовище по имени Кет, поэтому король, отец Андромеды, приказал принести ее в жертву. Ее приковали к скале в океане, чтобы морское чудовище ее съело, но потом появился герой по имени Персей и убил чудовище алмазным мечом, поэтому она вышла за него замуж, и у них была куча детей, а когда она умерла, богиня Афина превратила ее в звезды.

Ты вновь стал рассматривать созвездие. Из гостиной донесся голос мамы: она тебя звала. Она хотела, чтобы ты спустился и разогрел пиццу, но ты проигнорировал ее. Ты скопировал созвездие фломастером на внутренней стороне предплечья, а потом приложил острие кнопки к первой звезде, ближайшей к запястью, и вдавил острие в кожу. Боль была такой реальной и необходимой! Будь ты героем, ты смог бы спасти Алеф от тех демонов и монстров, что обитали у нее в голове. Будь у тебя алмазный меч, может быть, она бы даже вышла за тебя замуж. Мать позвала еще раз, и ты надавил сильнее. Маленькая капелька красной крови выступила из-под кнопки, и, глядя, как она растет, ты дал ей имя: Альфа Андромеды, первая и самая яркая в созвездии, голова прикованной красавицы.

Стирая кровь ваткой, смоченной в перекиси водорода, ты вспомнил, как испачканные краской пальцы Алеф держали твою раненую руку, зажимали рану, чтобы остановить кровотечение. Этот воспоминание утешило тебя. Запах перекиси тоже успокаивал. Может быть, если проделать достаточно дырок в коже, внутренние голоса найдут эти выходы и уйдут. Может быть, в этом вся проблема. Слова заключены в тебя, как в ловушку, они ищут выход. Вот в чем особенность слов. Они просятся наружу, в мир.

60

Бенни что-то уж очень затих там наверху. Аннабель уже дважды звала его, но он не отвечал. Наверное, делает уроки, подумала она, и не слышит ничего в своих наушниках. Она откинулась на спинку стула. В темноте перед ней светился монитор. Ей нельзя сидеть за компьютером, но ведь так приятно бывает написать и отправить письмо, даже если оно адресовано совершенно незнакомому человеку, который, скорее всего, никогда его не прочтет. Да и просто вернуться за свой рабочий стол само по себе приятно. Она не была в Сети с тех пор, как упала, и потеряла счет дням. Без новостных лент время текло по-другому, и хотя передышка была приятной, ее уже тянуло туда, в мир. Ей нравилось следить за текущими событиями, как будто, занимаясь этим, она кому-то чем-то помогала. Аннабель знала, что это глупо. Мир не развалится на куски оттого, что она не наблюдает за ним. Тем не менее не помешало бы пробежаться по каналам. Приближаются выборы, да и лесные пожары еще продолжаются. К работе ведь все равно придется возвращаться, не пропустить бы что-нибудь важное.

Она услышала в коридоре какой-то звук и подняла глаза как раз в тот момент, когда включился верхний свет. Она вздрогнула и закрыла глаза: после того несчастного случая ее глаза стали более чувствительными к свету. Открыв их, она увидела в дверях Бенни.

– Тебе не следует сидеть за компьютером. Тебе вредно долго смотреть на экран. – Голос сына звучал странно, ровно и без эмоций, словно какой-то автомат повторял слова, которые она говорила Бенни, заставая его за видеоиграми, пока он не бросил это занятие.

– Ты прав. Прекращаю, – сказала Аннабель, перевела компьютер в спящий режим и снова повернулась к сыну. – Слушай, ты еще не проголодался? Я есть хочу. Будь другом, отнеси ящик с носками наверх, а потом разогреем пиццу.

Бенни подошел к дивану и указал на ящик на полу.

– Этот?

– Да, – подтвердила она и гордо добавила: – Как тебе?

– Нормально. – Он пожал плечами.

– Красиво, правда? Все по цветам… – Аннабель показала «Чистую магию». – Я теперь изучаю изящные японские способы складывания вещей. Давай я тебе покажу.

Она встала, подождала, пока пройдет головокружение, и поковыляла к дивану.

– Автор книги – женщина, монахиня из дзен-буддистского монастыря, как и твой отец, помнишь? Она пишет, что в Японии верят, что у всего есть дух, даже у таких обычных вещей, как носки и трусы, и мы должны хорошо с ними обращаться, чтобы они были счастливы. Наши носки заботятся о наших ногах, а когда они не работают, их нужно складывать вот так и класть в ящик, чтобы они могли отдохнуть, им это нравится.

– Странно как-то… – Бенни посмотрел, как она убирает годные носки в ящик, а потом указал на кучу ненужных на полу. – А с этими как?

– Они старые, изношенные. Я их выброшу.

– Им это не понравится.

– Нет, они не возражают. Я же их поблагодарила. Сначала их нужно поблагодарить. Принеси мне мешок для мусора из-под раковины, родной, а потом я покажу тебе технику складывания футболок. Тебе это будет нетрудно. Ты аккуратный от природы, как твой отец. Он всегда хорошо заботился о своих вещах…

Бенни в это время уже возился на кухне.

– … но не о себе, – тихо добавила Аннабель, затем взглянула на ящик. – Ну, хоть вещи его были счастливы…

– И в твоем шкафу всегда идеальный порядок, – весело продолжала она, когда Бенни вернулся в гостиную. – Это значит, что твои вещи тоже счастливы!

Бенни присел на корточки возле кучи несчастных скомканных носков и начал запихивать их в мусорный пакет.

– Я делаю это не для того, чтобы они были счастливы, – ответил он. – Я делаю это, чтобы они заткнулись.

Книга

Бенни? Ты слушаешь? Ты все еще злишься?

Мы знаем, что ты делаешь. Мы чувствуем, что ты отгораживаешься от нас. Мы чувствуем, что ты стараешься не думать, но поздно, это уже не сработает. Одно дело заблокировать свою книгу, когда она только зарождается, но мы уже исписали вместе много страниц и зашли так далеко, что остановиться не получится. У книг тоже есть своя жизнь, Бенни. Ты не можешь спрятаться от нас, и отгородиться у тебя не получится.

Но не волнуйся. Мы все понимаем. Тебе пришлось нелегко, ты хорошо поработал и заслужил отдых, так что давай сделаем небольшой перерыв, ладно? Крутанем глобус и прокатимся по ризоматической сети на полпланеты западнее, свернем на узенькую улочку к крошечному деревянному храму, приютившемуся в самом сердце Токио. Заглянем ненадолго к монахине.

Вы можете спросить, зачем мы это делаем? Ответ прост. Потому что мы можем. Просто когда Аннабель связалась с Айкон, написав ей электронное письмо и нажав «Отправить», это ее действие замкнуло словесную цепь, и теперь мы можем по ней отправиться.

61

Письмо было длинным, на английском языке, и на то, чтобы прочитать его, у нее ушел почти час. На письма от японских читателей, конечно, уходило меньше времени, но после публикации «Чистой магии» в зарубежном издательстве письма стали приходить со всего мира. Большинство из них были на английском, который плохо давался Айкон в школе, и чтобы понять, что в них говорилось, ей приходилось часто обращаться к своему потрепанному англо-японскому словарю. Многие письма были просто краткими благодарственными отзывами от женщин, которым понравилась ее книга, но были и другие: длинные исповедальные послания, в которых за напускным оптимизмом скрывалось глубокое отчаяние. Когда Айкон находила время прочесть их, они разрывали ей сердце.

Вот как это – от женщины, у которой муж попал под грузовик. А маленький сын получил психическую травму из-за смерти отца. В своем письме она поведала длинную историю про ворон, которые приносили ей подарки и согревали ее, когда она упала. Была там и фотография, сделанная на пляже: миловидная блондинка в купальном костюме стояла под руку с маленьким японцем в джемах[64] для серфинга. Перед ними стоял мальчик лет четырех-пяти, смотревший с фото такими ясными глазами, что взгляд Айкон невольно задержался. Видимо, он и есть сын этой пары, тот самый подросток с эмоциональными проблемами. Печально.

Отправив письмо в архив, она заглянула во «Входящие». Там были еще сотни непросмотренных писем от читателей, и их количество увеличивалось буквально на глазах. Айкон закрыла глаза, немного отдохнула, затем открыла следующее, которое было от той же самой женщины.

Еще раз здравствуйте! Извините, что снова беспокою вас, но я нашла фотографию моего мужа Кенджи, сделанную, когда он жил в буддийском храме; я отсканировала ее, чтобы снова не потерять, и прикрепляю ее здесь. А еще я совсем забыла упомянуть об одном совпадении. Дело вот в чем: мать моего мужа звали Кониши, и мне пришло в голову, что вы, возможно, родственники. У вас случайно не было брата по имени Кенджи, с которым вы давно утратили связь?

Айкон вздохнула, сняла очки для чтения и включила настольную лампу. Кониши – довольно распространенная фамилия, и у нее не было брата с таким именем. У нее вообще не было братьев. Ей захотелось ответить этой женщине – она хотела бы ответить всем написавшим ей женщинам, но их было слишком много, к тому же, плохо владея английским, она боялась нечаянно написать что-нибудь такое, что причинило бы боль вместо помощи, поэтому она просто добавляла их имена в список для молитвы о благополучии и отправляла письма в архив.

По саду разнесся гулкий звук удара, и Айкон подняла глаза. Хранительница времени, недавно принявшая обет послушница, стояла на дорожке с деревянным молотком в руках и готовилась еще раз ударить по деревянной доске, призывая к дзадзэн[65] и вечерней службе. Слышно было, как люди приходят, разуваются и направляются к дзендо[66]. После того как ее книга вошла в списки бестселлеров в Японии, в их маленький храм стали приходить люди. Некоторые заглядывали разок-другой из любопытства, но другие, в основном офисные сотрудники из близлежащих компаний, стали приходить регулярно: чтобы позаниматься дзадзэн, послушать беседы о дхарме и посетить однодневные ретриты[67]. Иногда женщины – такие же, как сама Айкон, беженки из мира корпораций, – попросили разрешения остаться, принять сан и стать ее ученицами, так что теперь в обители жили еще три монахини. Дела в храме шли хорошо, но увы, учитель не дожил до этих времен.

Айкон выключила компьютер. Остальным письмам придется подождать. Она медленно встала, разминая ноги, а затем переоделась для службы. У алтаря она зажгла свечи и палочку благовоний. Возле скульптуры Сенджу Каннон стоял в рамочке портрет ее учителя. Он был одет в свою лучшую церемониальную мантию, которую она так часто латала, потому что он не мог позволить себе купить новую. Учитель пристально смотрел на нее с фотографии, и хотя губы были сурово сложены, глаза улыбались, словно он готов был поделиться очередной своей шуточкой. Айкон прикоснулась благовонной палочкой ко лбу, но прежде чем совершить обряд, долго смотрела учителю в глаза – чего никогда не делала, пока он был жив.

Ну как, мысленно спросила она, вы довольны мной?

Она никогда могла понять, верит ли в нее ее учитель или нет. Когда она, окрыленная своей идеей написания книги, возбужденно делилась с ним этим планом, он сидел с закрытыми глазами и терпеливо слушал ее объяснения, что уборка сейчас в моде, и журнал, в котором она работала, публиковал много статей о наведении порядка, а книги на эту тему даже становятся международными бестселлерами… Когда она наконец закончила, учитель вздохнул и сказал: «Если ты считаешь, что твоя книга поможет хотя бы нескольким людям, ты должна ее написать». Она помнила, как потускнели тогда его глаза – их блеск погас, и голова поникла, как отживший цветок камелии на увядающем стебле. «Теперь мне нужно лечь, – добавил он. – Я очень устал».

То был вообще последний раз, когда он находился в сидячем положении. Ещё несколько месяцев Айкон ухаживала за ним, лихорадочно работая над своей книгой и прислушиваясь к затрудненному дыханию учителя. Она понимала, что времени у него осталось совсем немного, и хотела успеть закончить книгу, чтобы учитель знал, умирая, что оставляет храм в надежных руках, и дух его обрел покой. Каждое утро, в полдень и вечером она совершала богослужения в покоях настоятеля, воскуривая благовония у алтаря, распевая сутры и совершая земные поклоны. Иногда, когда она пела, губы наставника шевелились. Иногда он прижимал ладони к сердцу. И все это время на них смотрела, сидя на своем лотосе, Сенджу Каннон. Она очень красива, она является воплощением Бодхисаттвы Сострадания и присматривает за Царством Голодных Призраков. Вытирая пыль с каждой из ее рук и голов, Айкон сроднилась с ней, и, допоздна засиживаясь за рукописью в комнате учителя, она часто поднимала взгляд на Сенджу Каннон и думала о Голодных Призраках с огромными и вечно пустыми животами, об их ненасытном аппетите и неутолимом желании большего. Рты у них крошечные, как булавочные отверстия, а горла тонкие, как ниточки, поэтому они никогда не могут насытиться. Айкон понимала их мучения.

«Дорогая Сенджу Каннон, – молилась она. – Пожалуйста, помоги мне написать эту книгу. Пожалуйста, пусть моя книга поможет другим людям, которые страдают так же, как и я. Пожалуйста, пусть моя книга станет бестселлером, чтобы я могла оплатить новую крышу для храма».

В день, когда умер ее учитель, кровельщикам все еще не было уплачено. Айкон с тяжелым сердцем сидела рядом с ним и смотрела, как он тяжко дышит. Она не успела закончить книгу вовремя и не выполнила своего обещания принести храму доход. Он, наверное, страшно разочарован во мне, думала она. А если он умрет разочарованным, не станет ли и он голодным призраком? Это была ужасная мысль. А старый храм, что с ним станет? Землю продадут, а храм снесут, чтобы освободить место для офисных зданий и высотных кондоминиумов? В последний месяц своей жизни ее учитель передал ей дхарму и сделал ее наследницей своей дхармы[68], но без храма мало что можно унаследовать и передать дальше. Умрет ли вслед за ним и его дело?

И что станет с ней? Куда ей деваться?

Учитель тогда, казалось, услышал ее мысли. Он уже несколько дней ни на что не реагировал, дыхание его замедлялось, а паузы между вдохами становились все длиннее. Но в этот момент он открыл глаза и посмотрел прямо на Айкон, и его взгляд был ясным и пристальным. Он ничего не сказал, но в этом не было необходимости. Она знала, о чем он думает.

«Хорошо, – прошептала она. – Я не сдамся. Так или иначе, я сохраню наш храм, обещаю».

Кажется, он услышал и ответил: в его взгляде мелькнули знакомые огоньки. Потом он моргнул и закрыл глаза навсегда.

Но она и теперь чувствовала на себе его взгляд: он смотрел на нее с фотографии все с тем же чуть насмешливым выражением. Струйка дыма потянулась за кончиком благовонной палочки, когда она, совершая ритуал, протянула руку и крепко воткнула палочку в чашу с пеплом.

– Вы думали, я не смогу этого сделать, – сказала она. – А я смогла.

Ее помощница, еще одна послушница по имени Кими, открыла дверь, поклонилась, а затем посторонилась, пропуская ее. Айкон вышла в коридор, ведущий к дзендо, поклонилась хранительнице времени и взглянула на надпись, сделанную на деревянной доске изящным каллиграфическим почерком. Это было дзен-буддистское стихотворение, написанное ее учителем:

Успей родиться прежде, чем умрешь.

Жизнь преходяща. Время ждать не станет.

Проснись! Проснись!

Мгновений не теряй!

Это стихотворение, хоть оно и было предостерегающим, всегда придавало Айкон сил и помогало мобилизоваться. В дзендо она села то место, где раньше сидел ее учитель, и окинула взглядом зал и ряды медитирующих, которые устраивались на подушках, лицом к гладким белым стенам. По одну сторону сидели гости и прихожане, а напротив них – монахини. Айкон пробежала взглядом по своим ученицам, проверяя осанку, и с удовлетворением отметила, что их спины прямые, а головы выбриты до блеска. Женский монастырь, подумала она. Вот что получил в итоге ее учитель. Никто не поднимал на нее глаз. Женщины сидели, опустив глаза и погрузившись в медитацию, но если бы они взглянули на Айкон, то увидели бы, как по ее лицу промелькнула легкая, как тень, улыбка. А что – сильные, компетентные женщины, подумала аббатиса. Старик получил то, чего заслуживал.

62

Уважаемая госпожа Кониши,

Надеюсь, я не утомила вас своими письмами. Хотя, думаю, вы все равно не читаете свою электронную почту, так что это не имеет большого значения. В последнее время у меня не слишком широкий круг общения, и когда я пишу вам, мне проще держать себя в руках, так что вы помогаете мне, даже не отвечая.

Но если вы все-таки случайно прочтете это и захотите ответить, у меня к вам есть конкретный вопрос по избавлению от беспорядка, которое, кстати, продвигается, потому что в последнее время сын начал мне помогать. В своем первом письме я рассказывала, что у Бенни эмоциональные проблемы, но на самом деле все гораздо серьезнее. У него слуховые галлюцинации, и ему кажется, что вещи с ним разговаривают например его кроссовки, чего, конечно, не может быть. Он принимает антипсихотические препараты и две недели лежал в детском психиатрическом отделении, но после выписки его поведенческие проблемы только усугубились. Он начал лгать мне, прогуливать школу и тусоваться с ребятами постарше, с которыми познакомился в отделении, и у меня есть подозрение, что они могут употреблять наркотики. Врач говорит, что у него, возможно, шизофрения, но это еще неизвестно, потому что она все время меняет свой диагноз. Конечно, сейчас у него подростковый возраст, так что некоторые его выходки, вероятно, вызваны гормонами, но я вся изволновалась.

Однако в последнее время у меня появилась надежда на лучшее, потому что после того неприятного случая, когда я упала со ступенек и меня спасли вороны, Бенни стал помогать по дому, он ходит за продуктами и убирается. Не знаю, что бы я без него делала! Он все еще замкнут, но врач считает, что ему уже лучше, так что прогресс налицо. У его отца были проблемы с наркотиками и алкоголем, и иногда я боюсь, что Бенни мог перенять это от него. Кенджи почти никогда не употреблял тяжелые наркотики, но он любил выпить и покурить травку с друзьями. Сначала меня это не беспокоило, потому что он был музыкант и это был просто его образ жизни, но потом, когда я забеременела, я попросила его завязать, и он это сделал. Он действительно хотел быть хорошим отцом, и мы оба согласились, что должны подавать сыну хороший пример. Мы знали, что никогда не разбогатеем и не сможем дать Бенни много материальных благ, но нас это не пугало. Мы были уверены, что сможем создать для сына атмосферу любви, стабильности и творчества, и какое-то время, мне кажется, нам это удавалось.

Но когда Бенни было лет шесть или семь, Кенджи снова взялся за старое. Возможно, он был разочарован тем, что его группа не получила большой известности, а он чувствовал, что стареет и при этом как бы стоит на месте, хотя он никогда, в общем-то, об этом не говорил. Он начал все позже приходить домой после концертов, и я сначала этого не замечала, так как мне из-за моей работы приходилось рано ложиться спать. Но потом я нашла у него в кармане пакетик с травкой, и это привело к нашей первой по-настоящему большой ссоре. Я на него ужасно разозлилась за то, что он нарушил свое обещание и солгал мне, и в конце концов он извинился и поклялся, что снова «завяжет», и он попытался. Он действительно пытался.

Вообще-то, я не хотела во все это вдаваться. Я просто хотела сообщить вам, что Бенни становится лучше, и уборка тоже идет довольно хорошо, по крайней мере, шла. Успех, которого я добилась с ящиком для носков, придал мне уверенности и показал, что я могу измениться, но над остальной частью дома все еще нужно хорошенько поработать. Вы в своей книге написали, что не так важно поскорее выполнить работу, как выполнять ее как следует. Но, к сожалению, для меня сейчас важнее поскорее выполнить, потому что сын моей квартирной хозяйки арендовал мусорный контейнер, оплату которого он вычитает из моего страхового депозита, и приказал мне срочно прибрать мою часть дуплекса, иначе он начнет процедуру выселения. И я не могу выполнять эту задачу как следует, потому что у меня перелом лодыжки, сотрясение мозга и работа.

Нет, я не жалуюсь. Есть и хорошие новости: моя лодыжка заживает, сотрясение мозга тоже проходит, и врач говорит, что я снова могу пользоваться компьютером, но только понемножку, а ведь через неделю выборы, в новостях столько всего происходит, что мне нужно работать сверхурочно, а в сутках просто не хватает часов! Итак, вот мой вопрос: как мне навести порядок должным образом, с любовью и состраданием, когда у меня сломана лодыжка, больной ребенок и страна на грани катастрофы? А если я не смогу закончить уборку и нас выселят, куда нам деваться? Наша квартирная хозяйка, старая миссис Вонг, любила моего мужа и никогда не повышала нам арендную плату, но моей зарплаты едва хватает, чтобы ее выплачивать, а арендная плата в городе взлетела так высоко, что жить здесь нам скоро будет не по средствам.

Наверное, мы могли бы переехать в другой город, но тут еще эта ситуация с Бенни. Он наконец-то начинает осваиваться в школе с новой индивидуальной образовательной программой, но совсем недавно…

63

Всю ночь напролет, пока монахини крепко спали, электронные письма продолжали приходить. Неумолкающие звуки внешнего мира почему-то разбивались, как волны, о стены маленькой обители, не достигая монахинь. Грохот и вой уличного движения, визг полицейских сирен и машин скорой помощи, вопли пьяных рабочих, поющих и блюющих на тротуары, – ничто из этого гама не проникало в спальни послушниц.

Но Айкон все это слышала. Настоятельница лежала в своих покоях без покоя и сна. Она привыкла проводить ночи в своем кабинете, чтобы занимать себя работой во время частых приступов бессонницы. Работы в последнее время стало слишком много. Медиа-группа, опубликовавшая ее книгу в Японии, хотела, чтобы она снялась в телешоу, американские издатели звали в авторский тур по США, с ученицами нужно было заниматься, растущая паства тоже требовала внимания, плюс ко всему она подписала контракт на новую книгу, писать которою у нее совсем не оставалось времени. Она ушла из бизнеса, чтобы избавиться от такой жизни, но стресс догнал ее и здесь.

Айкон машинально посмотрела на алтарь, где в свете луны безмятежно восседала на своем лотосе одиннадцатиглавая Каннон. Тысяча рук исходила из ее тела, как ореол лепестков хризантемы, и каждая из них была с глазом на ладони или с каким-нибудь инструментом просветления. Когда Айкон была еще послушницей и стирала пыль со всех этих искусно вырезанных инструментов – зеркал, топоров, драгоценных камней, бус, цветов, колокольчиков, колес, веников, мечей, луков и стрел, она часто задавалась вопросом, зачем Каннон нужно так много вещей для спасения всего сущего от страданий. Почему она не может избавить мир от жадности, ненависти и заблуждений без этой горы хлама? Она однажды задала этот вопрос своему учителю. Это было уже незадолго до его смерти, когда она писала главу о стремлении к материальным благам. Учитель лежал на своем футоне и долго не отвечал, так что Айкон засомневалась, услышал ли он ее вообще, но потом он пошевелился: повернул голову, чтобы посмотреть на статую. Когда он заговорил, голос его был таким слабым, что она его с трудом расслышала.

«Каннон – женщина, – произнес он. – А женщины любят красивые вещички».

Знакомая искра гнева вспыхнула в ее груди, щеки запылали. Пусть он старик, мастер дзен и лежит на смертном одре – и все равно это не оправдание для сексизма. Она вдохнула поглубже, собираясь все это сказать, но учитель повернулся к ней, и Айкон увидела, что он улыбается. Она выдохнула. Конечно. Он всегда точно знал, на какую кнопку нажать.

«Ты знаешь, почему у Сенджу Каннон тысяча рук? – спросил он, и когда она ответила, что не знает, он чуть заметно кивнул. – Ну что ж, – сказал он, закрывая глаза. – Я тебе расскажу. Давным-давно Каннон, Бодхисаттва Сострадания, дала священную клятву освободить все существа и помочь нам пробудиться к нашей истинной и светлой природе».

Слова его были подобны бусинкам на нитке мала[69], слетающим с его губ вместе с маленькими облачками воздуха. «Каннон была похожа на тебя. Она усердно трудилась, но существ, попавших в ловушку заблуждения, становилось все больше. Она слышала их жалобные крики и так расстраивалась, что однажды у нее взорвалась голова. Учитель замолчал, широко открыл глаза и посмотрел на нее. «Ты мне не веришь? А так оно и было. Голова распалась на одиннадцать частей, так что у нее стало одиннадцать голов. Такое чудо!»

Его голос звучал так живо, почти как в прежние времена. «Но одиннадцати голов все равно было недостаточно. Существ было слишком много, чтобы удержать их всех в своих объятиях, но она продолжала тянуться и тянуться, пока ее руки тоже не взорвались. Они раскололись на тысячу кусочков, так что теперь у нее была тысяча новых рук и тысяча новых кистей, и у каждой руки был глаз на ладони».

Учитель снова закрыл глаза и вздохнул. «Вот почему ее называют Наблюдателем Звуков, Тем, Кто Слышит Крики Мира…» Его голос затих, но слова продолжали парить в воздухе, как аромат от палочки ладана, так что даже теперь, два года спустя, Айкон все еще слышала их эхо в темноте.

Она вполне могла понять и представить себя на месте Каннон. Все ее монахини тоже могли. Все они были сверхусердными женщинами с взрывающимися головами, и это было нехорошо… Или все-таки хорошо? Ее помощница Кими работала раньше в международном рекламном агентстве, где так много трудилась сверхурочно, что в тридцать два года у нее случился сердечный приступ, и она потеряла сознание за рабочим столом. Может быть, в тот момент ее сердце разлетелось на тысячу осколков, на тысячу сердец, чтобы лучше любить мир? Да, подумала Айкон. Кими – настоящая бодхисаттва и отлично знает английский. Пришло время возложить на нее больше ответственности.

Она почувствовала, что учитель где-то рядом, в комнате. Давай-давай, подумала она. Смейся сколько хочешь. Но храм-то я спасаю, разве нет? Она посмотрела на Каннон, прижала ладони к сердцу, закрыла глаза и уснула.

Книга

Бенни? Ты здесь? Ты все еще не разговариваешь с нами?

Ты можешь пытаться отгородиться от нас, но воспоминания все еще хранятся в тебе, и мы знаем, где их найти.

Что ж, ладно. Ты не оставляешь нам выбора. Придется продолжать без тебя.

64

Твоя учительница нашла библиотечную книгу, которую ты испортил. Она увидела проколотые точки, продырявленные страницы и устроила тебе допрос. Сначала ты притворялся, что не понимаешь, о чем речь, но потом она поднесла книгу к окну.

– Смотри! – сказала она.

Косой свет осеннего солнца проникал сквозь крохотные отверстия тонкими, как иглы, яркими лучами. Это было очень красиво. Почему не все страницы так красивы? Но потом, присмотревшись повнимательнее, ты растерялся. Ты ожидал увидеть чистую, белую и пустую страницу, но слова никуда не делись. Ты думал, что освободил их, что они уже сбежали, но ничего подобного: все они были там, слова и буквы, аккуратно построенные и отбывающие свой срок, а вот страница книги кричала от боли. Это было невыносимо. Как могут слова быть такими раболепными? Почему они так покорны существующему порядку и слепо привержены сковывающим их условностям?

Ты опустил голову и начал биться лбом об стол. Учительница вызвала медиков.

Оказавшись снова в кабинете доктора Мелани, ты решил признаться ей во всем.

– Это все книга, – прошептал ты.

Доктор Мелани наклонилась вперед. Сегодня ее ногти были голубого цвета.

– Я не слышу тебя, Бенни. Почему ты шепчешь? Ты можешь говорить громче?

– Нет. Она меня услышит.

– Кто услышит?

– Книга. Она залазит ко мне в голову. Она читает мои мысли. Из-за этого случается всякое дерьмо.

– Какое именно дерьмо, Бенни?

Ты не хотел рассказывать ей о поцелуе с Алеф на горе. Об этом никто не должен был знать. Ты обнял себя и начал раскачиваться вперед-назад.

– Бенни? Может быть, скажешь?

– Ну, всякое. Что угодно. Она делает так, что случается всякое дерьмо, а потом она рассказывает всем о моей жизни, и я не могу ее остановить. Я не могу от нее избавиться!

– Эта книга – один из твоих голосов?

– Ну, конечно! – закричал ты. – Это Голос всех Голосов, прямо бог какой-то всемогущий! Она знает все обо мне, и о моей маме, и о случайных людях тоже. Она даже про вас знает.

– Про меня?

Ты лукаво взглянул на врача.

– Она и у вас в голове роется. Она знает, о чем вы думаете, и всем потом расскажет. Неужели вы этого не чувствуете?

Она испуганно отпрянула.

– Я ничего такого не чувствую, Бенни.

Спорить не имело смысла, поэтому ты опустил голову на стол.

– Бенни? Поговори со мной.

– А смысл? – Но ты чувствовал, что она смотрит на тебя с тревогой и лаской, и сделал еще одну попытку. – Почему вы не можете хотя бы попытаться мне поверить? А вдруг я говорю правду?

– Что в моей голове есть книга, которая знает, о чем я думаю?

– Да.

– Потому что я не верю, что это правда, Бенни. Почему я должна поверить?

– Потому что она действительно там есть! Она все видит, и она заставит вас сделать какую-нибудь гадость, если вы будете неосторожны.

– Она заставляет тебя что-то делать?

– Да! Я ведь говорил уже! Почему вы не слушаете?

– Бенни, успокойся. Подыши. А потом постарайся мне точно сказать, что именно, по-твоему, заставляет тебя делать эта книга.

Ты начал дышать под счет.

– Книга заставляет тебя ранить себя?

Под длинными рукавами она не могла увидеть тайное созвездие подсохших ранок на твоих предплечьях. Они хорошо заживали, оставляя красивые маленькие шрамы. Ты одернул рукава и отрицательно покачал головой.

– Нет.

– Книга велит тебе причинять боль другим людям?

– Нет, конечно нет, – раздраженно ответил ты. – Это же книга, а не ножницы!

Ты был в этом уверен. Ведь хотя мысль о том, что книга может читать твои мысли, казалась тебе вполне разумной, тебе никогда не приходило в голову, что книга может заставить человека причинить боль другому. Но когда вопрос доктора М. повис в пространстве между вами, в твою душу закралось сомнение.

– По-моему, книги не могут это делать… – произнес ты неуверенно. – Или могут?

По твоему лицу пробежала тень, и в этот момент что-то переменилось. Мы почувствовали, что это произошло. Ты впервые осознал силу книг и то, на что мы можем быть способны, и тебе стало страшно. Уж если мысль подумана, ее не раздумать обратно. Как восстановить однажды разрушенное доверие? На это нет простых ответов.

65

«Почему вы не можете хотя бы попытаться мне поверить?»

Она сидела за столом, надев наушники, закрыв глаза и пытаясь очистить сознание перед приходом следующего пациента, но вопрос мальчика повторялся в голове, как закольцованная запись, и новое приложение для медитации не помогало. В наушниках звучала запись «Капли дождя на листьях» из серии «Звуки природы», но шум дождя звучал очень похоже на радиопомехи и вызывал только беспокойство. Доктор Мелани открыла глаза и прокрутила подборку в поисках более расслабляющей записи. В списке предлагалось на выбор много разных осадков. Может быть, лучше «Проливной дождь»? Или «Моросящий дождь»? А может, послушать «Грозу»? Нет, это слишком громко. Пожалуй, лучше, наоборот, тихий снег. «Снежинки в лунном свете» – звучит очень красиво.

Раньше она могла просто сидеть и медитировать без всякого звукового сопровождения, но в последнее время сознание стало каким-то дерганым, а мысли совсем перестали выключаться. Стоило разуму зацепиться за какую-нибудь мысль, он ее уже не отпускал. Может быть, так проявляется влияние окружающей обстановки? Или это симптомы снижения когнитивной гибкости? Раньше она не была такой. Неужели она стареет?

«Почему вы не можете попытаться мне поверить? А вдруг я говорю правду?»

Конечно, нет у нее в голове никакой книги, которая пересказывает ее мысли и управляет ее поступками. Это, конечно, бред, но что-то в вопросах Бенни не давало ей покоя. Почему бы не попытаться поверить ему? Что мешает ей представить, каково это – слышать голос книги в своей голове и верить в реальность ее существования?

Вопрос был хороший, достойный рассмотрения, и Мелани хотела бы подумать над ним, составляя отчет об истории болезни Бенни Оу. Ведь хоть она и не верила, что в ее голове есть книга, собственная голова ей самой частенько казалась книгой, битком набитой историями ее маленьких пациентов, и она бы очень хотела вытащить их оттуда. Писательство, несомненно, помогло бы – в конце концов, Фрейд записывал истории своих пациентов, и чтение его книг в первую очередь и привело ее в эту профессию. Но теперь это уже невозможно: времена длинных обстоятельных психоаналитических историй прошли, и у нее едва хватает времени записать краткую оценку и рекомендации по лечению. По причине возможного судебного разбирательства больница не одобряла ненужных подробностей, но хоть излагать свои сомнения в письменной форме было нецелесообразно, это не значит, что у доктора Мелани их не было. Случай Бенни Оу ее озадачил. При том, что у мальчика были некоторые симптомы шизофрении, она сомневалась в своем диагнозе, а теперь, когда он, судя по всему, входил в острую психотическую фазу, ей нужно было найти эффективное лечение. Она была еще молодым врачом, имевшим за плечами всего несколько лет клинического опыта. Она была серьезным и ответственным человеком и успела привязаться к этой семье. Бенни и его мать страдали, и она хотела помочь. Осознав это, мы почувствовали с ней родство. Ее желание мало чем отличалось от нашего.

Вопросы Бенни вновь прозвучали в ее сознании, и она глубоко вздохнула, Он был прав. Она должна хотя бы попытаться поверить ему, а если не может поверить, то может, по крайней мере, представить себе это. Что, если в ее сознание действительно заглядывает книга, читающая ее мысли? Что, если карандаш может говорить? Что, если говорящие объекты реальны и что такое вообще «реальность»?

В этот момент в ушах у нее раздался громкий раскат грома, выбив ее из заколдованного круга мыслей. Гром? Откуда в «Снежинках в лунном свете» гром? Доктор Мелани раздраженно вытащила наушники и открыла глаза. В окно кабинета барабанил дождь. В приемной звякнул колокольчик. Вспышка молнии осветила темнеющее небо.

66

Уважаемая госпожа Кониши!

К сожалению, хороших новостей у меня нет. Вы, наверное, думаете, что я просто большая старая плакса, но на самом деле я довольно оптимистичный человек. У меня сейчас просто сложный период, но я уверена, что когда-нибудь удача повернется ко мне лицом, и я благодарна вам за то, что вы есть и мне есть кому писать. Сначала я немножко надеялась на ответ, но теперь вижу, что так даже лучше. То есть я была бы очень рада получить от вас письмо, но если бы вы все же написали, то стали бы для меня реальной, и мне было бы намного труднее с вами откровенничать. А сейчас, пока я не ощущаю вполне реальности вашего существования, я могу писать вам все что хочу, поэтому, пожалуйста, продолжайте не отвечать на мои е-мейлы, да пожалуй, и не утруждайте себя их чтением.

Самая большая проблема у меня сейчас в том, что мой сын Бенни чувствует себя не очень хорошо, и доктор хочет, чтобы он вернулся в больницу. А еще она опять сменила ему лекарства, и это каждый раз очень серьезно, потому что мы никогда не знаем, как он отреагирует. Бенни не в восторге от всего этого, а я буквально болею от беспокойства. Честно говоря, у меня просто сердце разрывается.

А недавно произошло еще одно странное и печальное событие. Помните, я рассказывала о воронах моего мужа и о том, как они приносят мне маленькие подарки? Ничего особо ценного, но мне всегда казалось, что это подарки от Кенджи. Бенни смеется надо мной, но я знаю, что он тоже любит папиных ворон. Когда мы выходим во двор, они спускаются к кормушке, и на прошлой неделе я наконец-то уговорила свою любимую ворону, Мистера, взять из моих рук «лунный пряник». Это было так здорово! Но вчера, когда я вышла, они вообще не стали спускаться. Они просто неподвижно сидели на заборе и молча смотрели на меня. Это было жутко. Я оставила юэбины в кормушке, а когда пошла домой, случайно посмотрела вниз и увидела птичьи тела. Их было два, они лежали у крыльца, и я сразу поняла, что один из них – Мистер. Как я расстроилась! Я знаю, что кормить ворон не следует, потому что они не должны привыкать к людям, но это имеет смысл по отношению к волкам и медведям в лесу, а вороны-то живут прямо здесь, в городе, так что они уже привыкли к нам, правда? Но моей первой мыслью было, что это я во всем виновата. Пытаясь заботиться о Мистере, я, получается, убила свою любимую ворону. Я спрятала их тела под крыльцом, чтобы Бенни не увидел. Немного погодя похороню их.

Вороны весь день держались подальше от кормушки, но я знала, что они где-то рядом. Каждый раз, выглядывая в окно, я видела, как они, нахохлившись, молча наблюдают за происходящим. Я хотела похоронить Мистера и его друга, но не нашла лопату, потом занялась работой, а потом Бенни вернулся домой. Он был очень расстроен. Обычно, когда вороны видят, как он идет от автобусной остановки, они летят с ним рядом за компанию, но сегодня днем, примерно в квартале от дома, одна из ворон просто упала с неба у его ног. Она была явно больна, но все еще двигалась, поэтому он поднял ее, и как только он это сделал, другие вороны начали кричать, каркать и пикировать на него. Он побежал, но они продолжали атаковать его, и одна из них даже клюнула его в голову. Он показал мне больную ворону, которую завернул в свою толстовку, но она к тому времени уже умерла.

По правде говоря, мисс Айкон, если мой сын скажет мне, что вороны падают с неба, как бы мне ни хотелось ему верить, в глубине души я невольно буду задаваться вопросом, не лжет ли он и не страдает ли галлюцинациями. Но в то утро я своими глазами видела тех двух мертвых ворон, так что я ему поверила. В ситуации, подобной моей, учишься ценить каждую малость. Но мы до сих пор не знаем, что происходит с воронами.

67

Первых трех ворон они похоронили на заднем дворе, выкопав яму в земле отверткой и большой суповой ложкой. Копать было тяжело, и Аннабель беспокоилась, что если яма окажется недостаточно глубокой, ворон могут найти и съесть крысы. Бенни ничего на это не сказал, но после того, как они покопали еще немного, спросил:

– Почему мы это делаем?

Аннабель испуганно посмотрела на него. Это же очевидно, почему он спрашивает?

– Вороны мертвы, дорогой. Мы должны вырыть могилу, чтобы похоронить их,

– Это я знаю, – вздохнул он. – Я спросил почему.

– Потому что так делают, когда кто-то умирает.

– Ты не хоронила папу. Ты его сожгла.

– Мы кремировали его, Бенни. Про людей говорят «кремировали». И мы решили так сделать, потому что так делают в Японии.

– Я ничего не решал.

– Да, верно. Но ты тогда был младше…

Бенни вытер нос рукавом и посмотрел на мертвых ворон.

– Значит, про птиц говорят «барбекю»?

– Это что, шутка?

– Нет.

Потом он замолчал и продолжал рыть, взламывая отверткой твердую землю, а Аннабель вычерпывала ее ложкой. Когда яма стала достаточно глубокой, они положили в нее трех ворон. Их тела, которые она никогда не держала в руках, пока они были живы, оказались легкими, они почти ничего не весили. Тут Аннабель в голову пришла идея, она похромала домой и вернулась с пригоршней безделушек: засовом, крышечкой от бутылки, блестящим камешком. Она наклонилась и положила безделушки поверх птичьих тел.

– Держи, Мистер. Чтобы было с чем поиграть. До свидания. Я буду скучать по тебе. Ты был таким забавным… – сказала она, печально глядя в яму, затем повернулась к Бенни. – Хочешь что-нибудь сказать?

– Им?

– Да. Какие-нибудь прощальные слова?

– Да не очень.

– Ладно. Хорошо. Тогда нужно их прикрыть. – Она насыпала немного земли на птичьи тела. – Пепел к пеплу, прах к праху…

– Им это не понравится, – сказал Бенни.

– Что именно?

– Лежать под землей, в грязи. Это же птицы. Им нравится быть в небе. Нужно было устроить им небесное погребение.

Аннабель откинула волосы со лба тыльной стороной ладони.

– Небесное погребение? Что это?

– Как называется, то и есть. Похороны в небе. Так делают в Тибете и других местах. Приносишь мертвое тело на гору и оставляешь его там на открытом месте, пока от него ничего не останется.

– Какая интересная идея!

– Обычно так хоронят людей, но можно и животных.

Где он все это узнал? Это не опасно? Нужно ли волноваться по этому поводу?

В ту ночь она не могла уснуть, думая о Мистере. По какой-то непонятной причине она была уверена, что именно он нашел ее в тот злополучный вечер. Взмахнув гладкими черными крыльями, он приземлился ей на живот, а затем подскакал ближе, сначала на грудь, затем к самой шее, остановился чуть ниже ее подбородка, наклонил голову и заглянул ей в глаза. Она помнила, как его острые когти покалывали ей кожу, но потом он успокоился и подобрал их. «Кар, кар!» – прокричал он, и остальные птицы одна за другой присоединились к нему, покрыв Аннабель с головы до ног, а потом осталось только мягкое тепло их тел, укрывших ее от дождя и холодного ночного воздуха своими крыльями.

Это были ее вороны. Они спасли ее, а теперь они умирали. Почему?

Может быть, это какой-то птичий грипп? Несколько лет тому назад Аннабель отслеживала распространение вируса H5N1 для Организации медицинского обеспечения. В новостях тогда много сообщали о массовом забое домашней птицы, закупках противовирусных препаратов и надвигающейся угрозе пандемии среди людей, но затем вирус вдруг исчез из новостей. Что с ним случилось? Может быть, он мутировал? Может быть, это заразно? Может ли он передаваться людям? Ведь они с Бенни прикасались к вороньим телам. Может, уже пора беспокоиться?

На рассвете она задремала. Следующее утро она начала в «ЦУПе». Быстрый поиск по хэштэгам #crows, #suddendeath, #avianflu[70] в Твиттере ничего не дал. Вздохнув с облегчением, она вошла в свой рабочий аккаунт и просмотрела первую порцию новостей. Так много всего произошло в мире, пока она выздоравливала. До выборов оставалось всего несколько дней, и причудливые перипетии президентской гонки оказывали огромное влияние на местные кампании, за которыми она наблюдала. Расовая напряженность нарастала, митинги превращались в беспорядки, а лесные пожары на побережье продолжались. Но у нее не хватит времени прочитать все пропущенные новости. Аннабель смотрела на красивые, суровые лица ведущих, пока они наполняли пространство словами. Было трудно сосредоточиться. Может быть, это из-за сотрясения мозга?

Нужно сделать перерыв. Она нашла на кухне черствый «лунный пряник», который упал в корзину для белья, и разломала его на кусочки. Мистер обычно пытался улететь с целым пряником. Маленький жадина. Она вышла на крыльцо, надеясь услышать знакомое карканье, но там было тихо, и ворон не было. Никакого движения ни на деревьях, ни на крышах. Тишина и ни одной вороны.

Из-за угла послышалось какое-то шарканье. Аннабель, прихрамывая, спустилась по ступенькам, костылем отодвинув с дороги перевернутую коляску. Звук доносился от арендованного Негодным мусорного контейнера. Она завернула за угол дома и увидела, что Негодный подметает тротуар старой метлой. На земле лежал большой совок для мусора, а в нем – что-то блестящее и черное. И пернатое. Негодный отложил метлу в сторону и открыл дверцу мусорного контейнера. Она распахнулась, и от протяжного скрежета металла у Аннабель пробежал мороз по коже. Негодный взял совок и высыпал его содержимое в контейнер.

– Эй! – крикнула Аннабель, ковыляя к нему.

Негодный обернулся, дверца мусорного контейнера с лязгом захлопнулась.

– Я предупреждал, – сказал он, загораживая ей дорогу ручкой метлы. – Я говорил вам избавиться от них.

Она протиснулась мимо него и распахнула дверку. Внутри среди мусорных мешков валялись мертвые вороны. Их маленькие аккуратные тела были похожи на пары рук, сложенных вместе в молитве. Перья, когда-то гладкие, покрылись пылью, а мертвые глаза потускнели. Отложив костыль в сторону, Аннабель зашла в контейнер и начала собирать птичьи тела.

– Эй! – воскликнул Негодный. – Что это вы делаете?

Аннабель не ответила. Она расправила переднюю часть толстовки в виде подола и сложила туда мертвых ворон.

– Вы не имеете права этого делать, – сказал он, приближаясь к ней с метлой. Она посмотрела ему в лицо.

– Ты их убил. Но это не значит, что они принадлежат тебе.

Убийца ворон. Убийца ворон.

– Это грязные птицы. Я хочу, чтобы вы перестали их кормить.

– Как ты это сделал?

– Крысиный яд, – сказал он, пожав плечами. – Вы подали мне идею. Я имею в виду, насчёт юэбинов. Сразу слопали!

Он говорил это с гордостью.

– Ты мне отвратителен. Ты ужасный человек. – Аннабель отвернулась и положила последнюю ворону в подол.

– Как вы можете со мной так разговаривать? Я же спас вам жизнь, помните?

– Нет, это сделали они. Они спасли мне жизнь. Они сидели на мне и согревали меня. Как яйцо.

Негодный фыркнул.

– Вы, наверное, шутите. Они собирались вас съесть! Они собирались выклевать вам глаза и сожрать всю по кусочкам. Они просто размягчали ваше тело, ждали, пока вы станете повкуснее.

– Нет, – сказала она, баюкая птиц в руках. – Они были моими друзьями.

Он покачал головой.

– Ох, леди… Знаете, я мог бы выселить вас за укрывательство мертвых ворон, – заговорил он, отступая на свою сторону дома, а когда Аннабель ничего не ответила, добавил: – Вы знаете, что вы чокнутая? Неудивительно, что у вас сын придурочный.

Она почувствовала, как кровь прилила к щекам.

– Как ты смеешь так говорить о моем сыне! Тебе должно быть стыдно за себя, Генри Вонг. Что бы подумала твоя мать?

Его желтоватое лицо омрачилось, словно на него набежала туча, даже родимое пятно потемнело. Негодный шагнул к ней, размахивая шестом от метлы.

– Не смей! – закричал он, срываясь на визг. – Не смей говорить о моей маме!

Нащупав костыль, Аннабель выставила его перед собой, прижимая ворон к животу. Он постоял немного в нерешительности, потом опустил руку, его худые плечи поникли. Казалось, он вот-вот заплачет.

– Генри, что случилось? – спросила она. – С мамой все в порядке? Я думала, она выздоравливает.

Он отвернулся, сжимая обеими руками рукоять метлы. Это была метла его матери. Миссис Вонг почти каждый день подметала ей тротуар.

– Говорят, она подхватила какую-то инфекцию. Говорят, что она не выживет.

– Ой, Генри, прости, какая жалость.

Негодный снова обернулся к ней.

– Да? Вот и покайтесь. Эти вороны наложили на нее проклятие, и она упала со ступенек. Вы тоже упали со ступенек. Думаете, это просто невезение? Ничего подобного! Эти вороны вас прокляли, и они собирались вас съесть. Вы должны мне спасибо сказать за то, что я спас вам жизнь, не дал им вас сожрать.

Аннабель хотела вступить в спор и защитить своих ворон, но остановила себя. Он был зол. Он горевал. Горе принимает разные формы и проходит через множество стадий. Она это понимала.

– Генри, я могу что-нибудь для вас сделать?

На миг на угрюмом лице мужчины показался мальчик, которым он когда-то был. Показался и исчез.

– Да, – сказал Негодный, прищурившись и кивая головой в сторону ее двора. – Вы можете убрать все свое дерьмо сейчас, чтобы мне не пришлось делать это потом, после того, как я вас выселю.

– Не думаю, что укрывательство мертвых ворон является причиной для выселения, Генри.

– Это, может быть, и нет. А свалка на участке – да. Сейчас этим занимается мой адвокат. Эту развалюху я отремонтирую и продам, и я не хочу, чтобы цена дома снизилась из-за вашего дерьма. Я давал вам шанс, леди. Вы не прошли проверку. Собирайте вещи.

68

– Так много печальных историй. Как у этой бедной женщины. – Айкон повернула ноутбук так, чтобы Кими могла видеть экран. – У нее муж погиб в автомобильной катастрофе, а сын получил психическую травму и начал слышать голоса. Она прислала семейную фотографию.

Они сидели за низеньким письменным столом в кабинете настоятельницы. В крошечном садике за верандой накрапывал мелкий дождь, и листья клена отливали пурпуром. Они пили чай, и Айкон дала Кими чашку, из которой обычно пила сама. Это была старинная чашка, которая когда-то была разбита и тщательно скреплена золотом. На ней красивым каллиграфическим почерком было написано стихотворение, а в изящные китайские иероглифы вплеталась тонкая и извилистая золотая нить, проходившая по месту былой трещины. Кими знала, что это любимая чашка Айкон, и была польщена. Она любила эти минуты, проведенные с наставницей: тихие, драгоценные, хотя вроде бы ничего особенного.

– Не удивительно, что у Сенджу Каннон взорвалась голова, – сказала Айкон. – Так много страданий…

Кими сделала глоток чая и посмотрела на фотографию семьи на пляже.

– Симпатичный мальчик, – проговорила она. – Интересно, что он слышит…

– Этого мать не написала. Только то, что он слышит, как с ним разговаривают вещи, например его кроссовки.

В Японии вещи часто разговаривают, вернее, поселившиеся в них духи. Фонари, зонтики, чайники, зеркала, часы. Обувь тоже может заговорить, но обычно это японская обувь, типа соломенных сандалий.

– Может быть, его обувь – цукумогами?[71] – неуверенно предположила Кими.

– Бывают ли в Америке цукумогами? – Лицо Айкон выразило сомнение. – Я никогда не слышала о спортивной обуви с беспокойным духом, а ты?

– Нет, – сказала Кими.

– Ну, неважно, – произнесла Айкон, разворачивая ноутбук обратно. – Она пишет, что состояние сына ухудшается, а домовладелец собирается их выселить, потому что она неряшливая. Ужасная ситуация, тебе не кажется?

– Да, это так. – Кими еще немного помедлила. – Может быть, есть какой-нибудь способ им помочь?

– А что мы можем сделать? – Вопрос наставницы звучал, как на экзамене.

– Помолиться за них?

– Мы уже молились, – напомнила Айкон. – Так что еще раз помолимся. Мать зовут Аннабель, а ее сына зовут Бенни. Пожалуйста, внеси их в список молитвы о благополучии на этой неделе.

Кими почувствовала, что дала неправильный ответ. Она повторила имена вслух, а затем записала их в маленькую записную книжку, которую носила с собой. Она чувствовала на себе взгляд наставницы.

– У тебя очень хорошее английское произношение, – сказала Айкон.

Кими покраснела. В старших классах она училась за границей, в Америке, а затем специализировалась на английской литературе в университете.

– Нет, – сказала она. – Над ним нужно еще много работать…

– Но ты ведь умеешь читать и писать?

Кими кивнула.

– К тому же ты трудяга. Педантичная. Как думаешь, ты перфекционистка? Есть в тебе сильная потребность доводить начатое дело до конца?

Кими снова кивнула, на этот раз несколько более уверенно.

– Отлично! – сказала Айкон, взяла чайник и еще раз наполнила чашку Кими. – У меня как раз есть для тебя работа. Мне хочется, чтобы ты занялась письмами зарубежных читателей и аккаунтами в социальных сетях, а потом предлагаю поехать в качестве моего помощника и переводчика в книжный тур по США. Что ты об этом думаешь?

Кими поставила чашку и поклонилась.

– Для меня это большая честь, но я не смогу выполнить эту работу…

– Конечно, – кивнула Айкон. – Эта работа невыполнима. У тебя не будет времени быть педантичной. Вот почему она идеально тебе подходит. Ты никогда не закончишь. Жизнь будет продолжаться. Ты излечишься от своего перфекционизма в мгновение ока!

Кими показалось, что она услышала нотку смеха в твердом голосе наставницы.

– Хорошо, – согласилась она. – Я постараюсь.

– Но, пожалуйста, не старайся слишком сильно. Тебе нужно беречь сердце.

Кими посмотрела на имена, которые она записала в блокнот.

– Должна ли я отвечать на электронные письма? И в Твиттере?

– Будда сказал, что отвечать на электронную почту и Твиттер – все равно что подметать песок на берегу Ганга.

– Так сказал Будда?

– Ну, сказал, может, и не так. Но в том же смысле. Некоторые задачи невыполнимы, даже если ты Будда. Даже если у тебя одиннадцать голов и тысяча рук.

– Значит, я не должна пытаться ответить…?

– Только в том случае, если твой ответ поможет.

– А как это узнать?

Айкон допила последний глоток чая из своей чашки.

– Да, – сказала она, поворачивая пустую чашку в руке и любуясь глазурью. – Это хороший вопрос.

69

Ты знал, что надвигаются выборы, но воспринимал их как некий фоновый шум, доносящийся сквозь половицы. Когда день голосования наконец наступил, ты проснулся с болью в ухе и горле и температурой, достаточно высокой, чтобы Аннабель, измерив твою температуру, разрешила тебе не ходить в школу.

– Я проголосую попозже, – сказала она, опираясь на костыль. – Возьму такси. Если тебе станет лучше, можешь поехать со мной.

– Я не имею права голосовать, – ответил ты.

– Это понятно. Но может быть, ты захочешь посмотреть на демократию в действии. На предыдущих выборах тебе было всего десять лет, а эти – исторические, не говоря о том, что на следующих ты уже сможешь голосовать. – Мать посмотрела на тебя сверху вниз, как на урода или чудо природы. – Удивительно. Как ты быстро растешь. Так что ты об этом думаешь?

– О взрослении?

– Нет, глупенький. О том, чтобы поехать со мной на избирательный участок.

– Гм, – сказал ты, делая вид, что обдумываешь это предложение. – Нет.

Она вздохнула и сунула костыль под мышку.

– Отдохни немного, – сказала она. – Потом принесу обед, если тебе не станет лучше.

Все утро из «центра управления полетами» доносились голоса: резкие голоса кандидатов, бодрые, оптимистичные голоса ведущих новостей и напыщенных экспертов, перемежаемые экстравагантными оркестровыми репликами. Унаследованным от отца музыкальным слухом ты легко различал тематические вступления и концовки: мрачные эпические – для конфликтов на Ближнем Востоке, призывные патриотические гимны – для сенсационных историй в США. Ты лежал в своей затемненной комнате, слушая, как нарастает и затихает музыка, пока, наконец, не провалился в сон без сновидений.

Около полудня Аннабель принесла крекеры и куриный суп-лапшу в термосе и разбудила тебя. Она сидела на краю твоей кровати, вытянув ногу и опираясь на костыль, и смотрела, как ты ешь.

– Как ты себя чувствуешь?

– Голова болит.

– А температуры уже нет, – сказала она, потрогав тебе лоб.

– Правда, болит. Такое чувство, что вот-вот взорвется. – Ты протянул ей полупустую чашку и снова лег.

– Это все? Больше не будешь есть?

– Я не хочу.

Она допила остаток, навинтила чашку обратно на термос и встала.

– Я поеду через пару часов. Уверен, что не хочешь поехать со мной?

Ты отрицательно покачал головой, отчего стало еще больнее, и ты зажал уши руками, придавив посильнее, чтобы они не оторвались.

В тот день что-то в новостных лентах стало изменяться, как будто кто-то натягивал струны все туже. Высота звука повысилась, а колебания усилились, превратив звуки в дребезжащие осколки, которые пробивались сквозь щели в полу и под дверями, сверкая и режа слух. Ты надел наушники, но это не помогло. Ты накрыл голову подушкой и попробовал петь, но острые осколки пробивались сквозь тот дрожащий стон, который только и смогло издать твое больное горло. «Заткнитесь, – шептал ты. – Заткнитесь, заткнитесь, пожалуйста». Наконец, когда все это стало невыносимым, тебя осенило. Ты встал и пошел в спальню Аннабель.

С тех пор, как она стала спать внизу, гнездо, которое она устроила на койке, пустовало. С того дня, как вы с ней ели китайскую еду, и ты потом лежал на животе, а мама чесала тебе спину, прошло больше года. Тогда ты был другим. Совершенно другим мальчиком. Воздух здесь стал спертым и кислым. То там, то сям виднелся клетчатый фланелевый рукав какой-нибудь из старых отцовских рубашек, выглядывавший из-под сырого клубка постельного белья, как утопающий среди волн. В комоде в углу все еще не хватало одного ящика, и прогал был похож на темный открытый рот. Шум от новостных лент здесь был еще громче, он напомнил тебе о том, зачем ты пришел, и ты, перешагнув через груду книг, направился к шкафу. В коробке со старым отцовским микшерным оборудованием ты нашел кабель для наушников. Ты подключил один конец к наушникам, а другой – к стереосистеме – и поставил пластинку с записью знаменитого концерта Бенни Гудмена в Карнеги-холле в 1938 году.

При первом медном всплеске «Don’t Be That Way» твое тело со вздохом расслабилось. И почему ты не подумал об этом раньше? Музыка нарастала и наполняла твои уши, и когда она перешла в веселый, приподнятый, мелодичный свинг, твоя голова начала покачиваться в знакомом ритме. Когда заиграла медленная, вкрадчивая «Sometimes I’m Happy», ты поднял глаза и увидел свое отражение в мамином зеркале. На тебя смотрел серьезный мальчик в огромных наушниках, этакий маленький астронавт. Ты засучил рукава, и астронавт сделал то же самое. Ты показал ему свое предплечье, где подсыхало созвездие звезд, оставив крошечные сморщенные шрамы.

Теперь твоя рука была похожа на руку Алеф. Ты поднес руку к губам и поцеловал звезды, и у тебя опять заныло сердце. Ты отвернулся от зеркала, лег, зарылся в гнездо и, закрыв глаза, погрузился в похрипывающий старый добрый джаз.

Ты проснулся от стука иглы, обегавшей круговую канавку в конце пластинки. В комнате было темно, а над тобой стояла Аннабель с таким печальным выражением лица, что ты, испугавшись, сел на койке.

– Что случилось?

Она наклонилась и осторожно сняла наушники с твоей головы.

– Прости, милый. Не хотела тебя будить, – заговорила она, выключила проигрыватель и положила прохладную ладонь тебе на лоб.

– Который час?

– Уже поздно. Поспи еще.

Снизу донесся приглушенный звук одинокой телестанции, и тогда ты вспомнил.

– Все кончено? Ты голосовала?

– Да, – сказала она. – Все кончено.

Ты попытался встать, но она мягко толкнула тебя обратно.

– Лежи, – велела она. – Мне еще всю ночь работать.

Когда ты снова проснулся, на улице было светло, и ты чувствовал себя гораздо лучше. Новостные каналы были выключены, но в воздухе чувствовалось какое-то новое напряжение, как будто сам воздух был взбудоражен. Ты встал и вернулся в свою комнату. Волнение, казалось, доносилось снаружи, но когда ты посмотрел в окно, в переулке никого не было. Что же это за шум? Это было какое-то неровное гудение, похожее на сердитое жужжание миллиона пчел. Может быть, это у тебя в голове?

Нет. Звук был реальным. Он шел из внешнего мира.

Ты надел свою черную толстовку с капюшоном и старые кроссовки «Найк». Мама спала на диване в гостиной. Ты остановился в дверях. Во сне бледное лицо ее смягчилось, а морщинки беспокойства, обычно собиравшиеся на лбу, исчезли. Она была похожа на спящую принцессу или молодую безмятежную мать. У тебя к горлу подступил плотный комок печали, но ты проглотил его. На полу вокруг дивана валялись футболки, разложенные в бесформенные кучи «на выброс» и «на пожертвования». Рядом стоял пустой ящик комода, куда она начала складывать рубашки, которые оставляла себе, но далеко в этом не продвинулась, и опечаленная заминкой стопка сложенных футболок в ящике упала набок. Ты присел на корточки и начал потихоньку складывать их заново. Это не заняло у тебя много времени. Ты хорошо умеешь складывать одежду, и вскоре она выстроилась в ящике высокими ровными стопками.

Ты осмотрел результат своих трудов. «Так лучше?» – мысленно спросил ты у рубашек, но они не умеют читать мысли, поэтому ничего не ответили. Ты подозревал, что на самом деле им все равно, но, по крайней мере, ящик стал выглядеть красиво. Может быть, проснувшись, мама подумает, что рубашки сложились сами собой. А может, догадается, что это ты их сложил, и простит тебя за то, что ты опять ушел без спроса.

На улице гудение стало громче, словно пчелиный рой разгневался еще больше. Ты пошел по переулку в сторону звука. Дойдя до маленького парка и увидев заполонившее его людское море, ты, понял, что добрался до источника. Ты еще никогда не видел на этом островке леса столько людей – они бродили с гневными плакатами в руках вокруг палаток лагеря бездомных. По периметру вокруг парка стояли полицейские машины с мигалками, а неподалеку выстроился спецназ со щитами и оружием. Оружие хочет убивать, поэтому ты натянул капюшон и слился с толпой. Посреди парка ты заметил Джейка и других парней, одетых во все черное, и ты свернул в сторону, но тебя заметили собаки. Светлый кобель Райкер залаял, а потом Джейк поднял голову и тоже увидел тебя.

– Эй, Би-бой! – позвал он. – Сюда!

И тут же сзади появилась затянутая в черное рука и схватила тебя за шею, раздавливая твою голову в захвате и обдавая тебя сладким запахом марихуаны и искусственной кожи. Металлическая молния оцарапала тебе скулу. Ты царапался и извивался, пытаясь вырваться, но удушающий захват усилился, и знакомый голос прорычал тебе в ухо:

– Расслабься, Бенни-бой. Без обид, ладно? – Ты не видел, но знал, кто это. Ты кивнул, но ему этого было недостаточно.

– Точно? – повторил голос, теперь громче. – Скажи это вслух!

– Точно, – выдохнул ты, и рука расслабилась. Ты закашлялся и отстранился, а когда обернулся, увидел Фредди. На нем была лыжная маска[72], сдвинутая на лоб. Налитые кровью глаза вращались в глазницах, а в руках он держал бейсбольную биту.

– Вот это уже больше похоже на правду, – сказал он, хлопнув тебя по плечу, а затем обнял одной рукой. – Мы теперь приятели, верно? Прости и забудь. Главное – не психуй.

А когда толпа двинулась вперед, волной устремляясь к центру города, он вручил тебе биту.

70

О, нет, Бенни, нет.

Мы знали, что это произойдет, но разве мы не можем передумать? Вернуть ему биту и отмотать тебя назад по переулку в безопасное гнездо Аннабель, чтобы, проснувшись, ты почувствовал, что температуры у тебя нет, а ты хочешь есть? И вот ты спускаешься вниз, чтобы перекусить, и видишь, что твоя мама спит на диване. И пока ты складываешь рубашки, она просыпается, и она так благодарна и счастлива, что проливает несколько слезинок радости, а затем заказывает китайскую еду с доставкой, и как раз в тот момент, когда ты садишься поесть, ты слышишь шум у двери – а это твой папа, он вернулся с репетиции, и как раз к обеду! И он снимает шляпу, кладет свой кларнет на полку, а затем садится с вами за кухонный стол, и вы все поглощаете дим-самы, чау-фан и свинину му-шу[73], обязательно приберегая юэбины для нового поколения маленьких ворон. Разве мы не можем это сделать? Неужели уже слишком поздно?

Конечно, уже поздно. Пожалуйста, простите книге самонадеянную фантазию; мы забыли, что наши желания не могут нарушить ваш сюжет вашей действительности…

Аннабель действительно проснулась. Она работала всю ночь, отслеживая первую волну протестов, которые к утру были названы беспорядками. После утренних новостей она заснула, а теперь, проснувшись, обнаружила, что ее футболки аккуратно сложены и лежат стопочками по цветам, и это было похоже на волшебство, как будто один из эльфов Санты потрудился в ее ящике. Она встала с дивана, доковыляла до подножия лестницы и окликнула его:

– Бенни! Дорогой, спасибо тебе большое! Ящик очень красивый! Ты просто чудо! – Ответом ей было молчание. – Бенни?

Наверное, еще спит, с беспокойством подумала она. Все еще болеет, бедняжка. Нужно еще раз измерить ему температуру. Она начала подниматься по лестнице, а потом посмотрела на часы. Время было за полдень, и Бенни, должно быть, проголодался. Нужно приготовить ему на обед что-нибудь вкусненькое и отнести это наверх. Что-нибудь домашнее. Макароны с сыром? Она поковыляла на кухню, нашла на полке коробку с лапшой, а когда заглянула в холодильник, то увидела, что Бенни купил молоко. Она включила духовку и поставила кастрюлю с водой.

Час спустя макароны с сыром застыли на дне формы для запекания, но к тому времени Аннабель меньше всего волновал обед. Она стояла в дверях пустой спальни сына: его рюкзак висел на стуле, а школьные учебники были аккуратно сложены на столе. В ванной она обнаружила его мобильный телефон, подключенный к зарядному устройству рядом с раковиной. Она, прихрамывая, спустилась на кухню и, поколебавшись какое-то время, позвонила в школу.

– Да, Бенни у нас действительно отсутствует, – сообщила ей секретарша. – Электронные письма были отправлены. Разве вы их не получили?

– Да, конечно. Я просто… – Аннабель осеклась.

Она не знала, как закончить предложение. «Я просто надеялась, что каким-то чудом окажется, что он сидит в своем классе и изучает алгебру, что он в безопасности». Она быстро дала отбой, пока секретарша не спросила еще о чем-нибудь, потом села за кухонный стол, прижав руки к груди, чтобы удержать сердце, готовое выскочить. Вы не понимаете. Люди, вы просто не понимаете, что это такое. Она выпрямилась и еще набрала номер школы.

– Извините, – быстро сказала она. – Нас прервали. Я позвонила только, чтобы сообщить вам, что Бенни был болен, но ему лучше. Он уже выехал в школу, так что не могли бы вы попросить его позвонить мне? Он забыл свой мобильный телефон, так что я не могу ему позвонить. Ох уж эти дети!

Следующей была доктор Мелани. Аннабель оставила ей голосовое сообщение, в котором сказала, что Бенни снова пропал. Она посмотрела на часы. Что дальше? Она набрала номер полицейского участка, но звонить туда пока не имело смысла. Ещё рано, и не исключено, что Бенни действительно просто пошел в школу. Это было возможно, хотя без рюкзака и учебников… Аннабель расстроенно покачала головой и с трудом поднялась на ноги. Из-за этой травмы она даже не может пойти его искать. Она, прихрамывая, вышла на заднее крыльцо и прислонилась к покинутой кормушке, прислушиваясь к отдаленному вою сирен. Нет, подумала она. Просто наберись терпения. Он всегда возвращается домой. Ты слишком остро реагируешь. Над самой головой у нее пролетел вертолет, и она почувствовала, как шаткие деревянные перила задрожали от биения его винтов.

71

Воздух был насыщен гневом и растерянностью, возмущением и неверием. Над головами висели вертолеты, а внизу носились по улицам протестующие, перекрывая движение и скандируя под рев автомобильных клаксонов.

Пока мы ЕДИНЫ, мы НЕПОБЕДИМЫ!

Эта ярость наполняла тебя энергией, незнакомым мощным кайфом. Там был Фредди. Там был Джейк. Там были Доузер, Ти-Боун и еще несколько незнакомых парней, одетых в черное и с рюкзаками за спиной. Откуда они взялись? Они появлялись со всех сторон, и их суровость и количество рождали у тебя ощущение своей силы, как будто ты был частью специальной группы – только не «спецгруппы», как в школе, где это слово означало, что ты отстающий. Нет, это был отряд специального назначения, или специальная оперативная группа, или специальная эскадрилья. Вы отличались от праведных граждан с написанными от руки плакатами.

ПОКАЖИТЕ, как выглядит демократия! ВОТ как выглядит демократия!

«В жопу демократию!» – крикнул Фредди тебе в ухо, и ты кивнул, потому что в тот момент Фредди был твоим другом, твоим лидером и командиром, и все, что он говорил, казалось правильным.

Нет ПРАВОСУДИЯ… нет МИРА!

«В жопу правосудие! – крикнул Фредди. – В жопу мир!»

Изменение климата – это не ЛОЖЬ! Не дадим планете УМЕРЕТЬ!

«В жопу планету! – Фредди протянул тебе грязную бандану и надвинул свою лыжную маску на лицо. Теперь ты видел только его свирепо вращающиеся красные глаза, но было ясно, что он улыбается. – Закрой лицо! Держись рядом!»

Ты делал то, что он говорил. Другие парни, тоже в масках, следовали за толпой, двигавшейся вперед, к центру города.

Лишь забыв РАЗЛИЧИЯ, достигнем мы ВЕЛИЧИЯ!

Вы шли по автобусному маршруту в сторону Библиотечной площади. Вы шли мимо длинного ряда голых деревьев на разделительной полосе. Вы шли мимо магазинов розничной торговли и офисных зданий, мимо банков и кафе.

Хватит с нас БЕССИЛИЯ! Долой полицейское НАСИЛИЕ!

Напротив местной телестанции был припаркован длинный черный лимузин. При виде него Фредди подал сигнал, и ваш отряд отделился от толпы.

Иммигрантам место ЕСТЬ! Иммигрантам рады ЗДЕСЬ!

Доузер пнул стальную урну, и мусор высыпался на улицу. «Вперед!» – крикнул Фредди, и Ти-Боун вынул из-под куртки ломик и с силой опустил его на капот лимузина.

Металл прогнулся, жалобно взвыла сигнализация. Ты заткнул уши.

«Бей битой!» – крикнул Фредди, подталкивая тебя к кричащему автомобилю. Биты хотят бить, они хотят врезаться в ветровые стекла, они хотят разбивать стекла, но прежде чем ты успел ударить, лимузин загорелся. Ты отскочил назад, сжимая в руке разъяренную биту. Ты увидел канистру с бензином в руке Джейка, и там был Доузер с фонариком, и Фредди метался в густом черном дыму, валившем из двигателя лимузина. Люди окружили автомобиль, держа высоко в воздухе мобильные телефоны, похожие на маленькие квадратные немигающие глаза на длинных стебельках. Из двигателя вырвался столб оранжевого пламени. Биты хотят бить. Огонь хочет жечь.

«Отступаем!» – крикнул Фредди, а затем послышался топот марширующих сапог. «Очистить улицу! Очистить улицу!» – заревел мегафон, и первые шеренги спецназа двинулись на толпу. Подняв щиты и опустив забрала, они двигались, как фаланга черных рыцарей, одетых в кирасы, перчатки и шлемы, с поднятыми для боя секирами. Ты стоял как вкопанный. Ничто не могло их остановить.

«У них слезоточивый газ! – крикнул кто-то. – Назад!» Люди бросали свои плакаты и разбегались, но тут же возвращались назад, как голодные собаки, снимая все происходящее на мобильники, они снимали все подряд, непрерывно. Рядом с тобой появился Фредди и указал на большую витрину фирменного магазина «Найк» на другой стороне улицы.

«Вперед! – крикнул он. – Бей битой!» – и твои кроссовки откликнулись. Кроссовки хотят бегать. Биты хотят бить. Из витрины на тебя смотрели остолбеневшие манекены. Большая черная вывеска на стекле давала команду: ПРОСТО СДЕЛАЙ ЭТО! – и ты это сделал. Подбежал к окну с битой в руках, размахнулся и ударил. Стекло треснуло, дерево задрожало. Ты замахнулся еще раз – на этот раз стекло разбилось и соскользнуло на землю облаком сверкающих бриллиантов. Зазубренная дыра в окне, кажется, была вполне довольна собой, но осколки стекла на земле отчаянно кричали, а за спиной слышался звук приближающихся сапог. Ты опустился на колени, зачерпнул руками стекло, и осколки, как замерзшие слезы, потекли у тебя между пальцев.

«Простите», – прошептал ты, и твое раскаяние было искренним, но один осколок, длинный и похожий на нож, было не так-то легко умилостивить. Он хотел резать, и поэтому ты поднял его, и как раз в этот момент кто-то дотронулся до твоего плеча.

Красная тревога! Красная тревога!

Ты вскочил с осколком стекла в руке и обернулся. Перед тобой стоял космический пришелец, монстр с жуткими глазами насекомого и длинной свиноподобной мордой. Опасность! Ты поднял руку, осколок радостно сверкнул. Послышался приглушенный голос: «Стой, Бенни, это я!» – и тогда ты узнал ее, но осколок уже стал движущимся объектом, рассекающим воздух. Ты смотрел на него в ужасе, но и она его видела. Она отскочила назад, и ты слышал, как осколок с грохотом упал на землю… а может быть, это был баллончик со слезоточивым газом, который ударился о тротуар и подкатился к ней сзади. Твоя ладонь кровоточила, но Алеф была цела. Она потянулась к твоей руке, но в этот момент вас заволокло густым облаком. Сначала тебя поразил запах, едкий и кислый, потом стало жечь глаза, а когда ты попытался вдохнуть, тебя словно ударили в грудь боевым топором. Ты поднес руки к лицу и упал на колени, давясь, но она подняла тебя на ноги.

«Побежали!» – крикнула она, и ты слепо поплелся следом.

Она затащила тебя через подворотню в глубь квартала и оторвала твои ладони от лица. Воздух здесь был чище, но ты не переставал кашлять, и твои глаза горели, а лицо было залито кровью из проколотой ладони.

«Не три глаза!» – сказала она, сняв противогаз. Сорвав с шеи бандану, она быстро перевязала тебе кровоточащую руку. Вечно она перевязывает тебе руки. Потом Алеф схватила тебя за запястье и увидела шрамы. Нахмурившись, она посмотрела тебе в лицо, но твои глаза были плотно закрыты, и она достала из своего рюкзака бутылку. «Смотри вверх», – сказала она, и ты попытался, но глаза так жгло, что ты не смог их открыть. Она вылила тебе на лицо какую-то белую жидкость. Может быть, это было молоко.

«Дерьмо сбывается, – пробормотала она, зажав твое лицо между ладонями и вытирая твои щеки, а ты хватал ртом воздух, и она вспомнила. – А, черт. У тебя же астма. Так, значит, надо убрать тебя с улицы. Пошли!»

Ты приоткрыл глаза. Сквозь молоко и слезы ты разглядел двух полицейских в спецкостюмах, приближающихся к ней сзади, Алеф обернулась и тоже увидела их. Она положила руки тебе на грудь и с силой оттолкнула тебя.

«Уходи!» – крикнула она, и в тот момент ее схватили копы.

Ты побежал, спотыкаясь, а когда оглянулся, Алеф отбивалась от полицейских, размахивая руками и ногами, но продолжая наблюдать за тобой. Ваши глаза встретились, когда ее тело обмякло, и копы потащили ее куда-то, подхватив под руки, но она продолжала смотреть на тебя. Ты хотел пойти за ней, спасти ее, но она покачала головой.

«Иди… – одними губами произнесла она, и ты видел, как шевельнулись ее губы, когда другой голос, тихий и знакомый, договорил ее фразу:

…в Библиотеку».

72

После подтверждения результатов выборов по всей стране люди выходили на улицы. Протесты вспыхнули во всех крупных городах, и национальные новостные ленты транслировали их в прямом эфире. Аннабель сидела перед светящимися мониторами своего «центра управления полетами» и записывала репортажи. Бенни до сих пор не вернулся домой. Доктор Мелани еще не перезванивала.

В любом случае, как может история оборваться? Если история обрывается, значит ли это, что она оборвалась? Толпы людей блокировали городские улицы и автострады. Как много людей! Аннабель посмотрела на часы. Звонить в полицию еще рано.

И все же как выглядит сломанная история? В местных новостях передавали репортаж из центра города, где горел автомобиль. Одетые в черное погромщики в лыжных масках переворачивали мусорные баки, били стекла полицейских машин, разбивали витрины магазинов. Наклонившись к монитору, Аннабель просматривала кадры любительской съемки, ища Бенни. Может быть, это он? Она остановила кадр. Нет, это какой-то другой мальчик. «Освободите улицу! Очистите улицу! Все немедленно покиньте этот район!» – заревели мегафоны. Приближалась полиция в защитном снаряжении. Для разгона демонстрантов применяли водометы и слезоточивый газ. Аннабель слышала рокот вертолетов, но уже не понимала, откуда доносится звук: из телевизора или с улицы. То же самое и с сиренами: они воют в комнате или на улице? Близко или далеко?

Дорогая мисс Кониши,

Я сижу в темноте. На улицах бунтуют люди, страна разрушена и охвачена пламенем, мой сын снова сбежал, и я ничего не могу со всем этим поделать. Все, что я могу делать, это ждать, поэтому я решила пока написать вам.

Вы же, наверное, знаете, что у нас здесь только что прошли выборы. Я знаю, что в Японии примерно такая же демократия, как и у нас. Неужели и ваши политики ведут себя как хулиганы на детской площадке? Устраивают ли ваши граждане после этого бунты на улицах? Не помню, писала ли я, что зарабатываю на жизнь тем, что слежу за новостями. Не бог весть что за работа, но я могу заниматься этим на дому и получать за это медицинскую страховку, которую в Японии, кажется, вы получаете автоматически, это так? Это, должно быть, здорово. Мне нечасто поручают следить за международными новостями, поэтому я мало что знаю о Японии. В вашей стране школьники стреляют друг в друга? Горят ли у вас леса?

Я не хотела зарабатывать на жизнь таким образом. Это реально угнетает. В детстве я хотела стать детским библиотекарем. Я даже какое-то время училась на библиотекаря, но мне пришлось бросить учебу, когда я забеременела. Это нормально, ведь я люблю своего сына. Он – лучшее, что было и есть в моей жизни, но все же мне бы хотелось быть и библиотекарем, и матерью. И женой, потому что мне сейчас очень не хватает этого. Я так скучаю по Кенджи! Я все еще думаю, что если бы он был жив, у Бенни не было бы всех этих проблем. Я продолжаю винить во всем себя.

Вот, я только что позвонила в полицейский участок и заставила их принять мое заявление. Теперь я знаю, как это сделать, и у меня это хорошо получается. Скоро я буду знать всех дежурных офицеров по именам. Сегодня вечером со мной разговаривала женщина-полицейский, и она спросила, не поссорились ли мы с сыном накануне. Я честно ответила, что нет, не в этот раз. Первые два раза он злился на меня, но на этот раз я спала, когда он ушел, а перед уходом он сложил мои футболки. Это было как подарок! Он сложил их по вашему японскому способу, который я ему показала, и когда я проснулась, все рубашки были разложены в ящике по цвету. Мило, правда? Кто из детей еще так поступает? Но этого я полицейским не говорила.

В ночь смерти Кенджи, перед тем как он ушел из дома, мы поссорились. Я даже не помню, как это началось. С какой-нибудь глупости. Мы были в спальне, и он готовился к концерту. Может быть, он сказал, что придет поздно, чтобы я не ждала. Ждать я и правда терпеть не могу, но когда тебе говорят не ждать, это ведь еще хуже, понимаете? Я просто хотела, чтобы он остался дома. Я хотела, чтобы он захотел остаться дома с женой и сыном, и видимо, в глубине души я понимала, что он опять начал употреблять наркотики. А еще, помнится, я смотрела, как он застегивает фланелевую рубашку, и вдруг сказала что-то вроде: «ты уже не бываешь дома», или «мы тебя никогда не увидим», и он грустно улыбнулся мне и надел эту свою дурацкую шляпу-поркпай. Он выглядел так великолепно в этой шляпе, наверное, это и стало последней каплей – то, как великолепно он выглядел, и эта грустная улыбка. Он как будто соглашался, что я права, но при этом великолепно выглядеть, тусоваться в клубе и балдеть с группой – это якобы выше его сил, что, конечно, абсолютная ерунда. Он стоял перед зеркалом, поправляя наклон шляпы, и я как-то потерялась. Я ничего больше не сказала. Просто сидела на кровати, а он поцеловал меня в лоб и спустился вниз. Я слышала, как он взял в гостиной свой кларнет и надел пиджак.

Тогда я встала и спустилась на кухню. Он стоял перед дверцей холодильника и возился с магнитами. Тогда я этого не знала, но он писал мне стихотворение. «Я скоро вернусь», – пообещал он, но мы оба знали, что это неправда.

«Не утруждайся», – сказала я как можно холоднее, и когда он вышел через заднюю дверь, я взяла свой любимый розовый чайник, который стоял на столе, и бросила ему вслед. Чайник разбился об дверь. Я уверена, что Кенджи это слышал.

Вот стихотворение, которое он оставил мне на холодильнике:

Моя изобильная женщина мать богиня любовь

Мы симфония вместе

Я без ума от тебя

Я обнаружила это стихотворение позже той ночью, когда вернулась из больницы, но мой муж к тому времени был уже мертв.

Откинувшись на спинку стула, Аннабель долго смотрела на экран. Стихотворение она процитировала, потому что хотела закончить письмо на более оптимистичной ноте. Не такое уж и хорошее стихотворение. Просто глупый стишок из магнитиков на холодильнике. Она перечитала написанное. Письмо превратилось в сплошную слезную жалобу, и ей было неловко его отправлять, но как раз в тот момент, когда она собиралась удалить письмо, ее взгляд остановился на словах «детский библиотекарь». Она вспомнила об инциденте с туалетом, вспомнила офис службы безопасности, охранника и маленькую библиотекаршу. Как ее зовут? Она ведь дала Аннабель свою визитную карточку и сказала звонить, если что-нибудь понадобится. Она была такой дружелюбной – разве нельзя считать ее другом? Может быть, это и есть та самая «социальная сеть»? Где же ее карточка?

Она нажала «Отправить», а потом встала и начала рыться в кучах журналов и почты, осторожно переставляя стопки с места на место. Надо было отсканировать эту карточку или хотя бы занести имя и номер библиотекарши в телефон! Ну, почему она такая неорганизованная! Она нашла стопку устаревших купонов, скрепленных скрепкой, и выбросила их. Она нашла счет, который нужно было оплатить, и тарелку с крошками от рогаликов и сушеным сливочным сыром. Она нашла письма от адвоката Негодного – да, она недавно искала их, но теперь им придется подождать. Самое главное сейчас – найти Бенни. Аннабель вдруг почувствовала – назовем это материнской интуицией – что маленькая библиотекарша может ей помочь. Просто нужно найти ее карточку.

Не преуспев в гостиной и расстроившись, она пошла на кухню, предположив, что могла оставить карточку там. Форма для запекания с макаронами и сыром стояла нетронутой на плите. Аннабель не хотела есть, но на случай, если Бенни вернется домой голодным, она накрыла еду крышкой и поставила в холодильник. Когда она закрывала дверцу, ее внимание задержалось на магнитиках. Их расположение чуть-чуть изменилось. Слово «мать» отделилось от «боли» и перекочевало из одного стихотворения в другое, подобравшись поближе к «луне». Рядом с «луной» теперь висели два других магнита, которые, казалось, хотели стать частью нового созвездия слов:

мать луна успокойся

Под последним магнитиком на дверце холодильника висела визитная карточка маленькой библиотекарши.

Кори ее звали.

Кори Джонсон.

73

Ты проскользнул в дверь, миновал охрану и добрался до эскалатора как раз в тот момент, когда по системе громкого оповещения объявили: «Библиотека закрывается через десять минут». Ты поднимался вверх, плавно скользя мимо нисходящего потока посетителей, натянув капюшон и пряча лицо, потому что твои глаза еще горели и из них текли слезы. Второй этаж. Третий. Четвертый. Туалет был там, где ему и полагалось быть, так что ты прошмыгнул туда и держал лицо под краном, пока жжение не утихло. Пятый этаж. Шестой. Твое тело вибрировало, а время творило странные вещи – то шло, то останавливалось, то ускорялось, то замедлялось. Может быть, это было действие слезоточивого газа. Восьмой этаж. Девятый. Там ты сошел с эскалатора и направился к кабинкам по узкому пешеходному мосту. Студента-астронома не было, но машинистка еще стояла там, укладывая свой ноутбук. Ты отвернулся, но она уже заметила тебя.

– Привет. Вот ты и пришел. Давно не виделись, – сказала она, изучающе глядя на твое опухшее лицо и покрасневшие глаза, потом пожала плечами и, застегнув молнию на рюкзачке, накинула его лямки на свои худые плечи, но, проходя мимо тебя, задержалась. – Собираешься тут ночевать?

Ты продолжал молчать, хрипло дыша и глядя в пол, готовый в любую секунду убежать.

– Твоя мама знает, что ты здесь? – продолжала она, а затем, не дожидаясь твоего ответа, обращаясь уже больше к самой себе: – Нет, полагаю, не знает. Бедняжка. Она будет волноваться… – Она рассматривала тебя еще несколько мгновений, а потом похлопала по руке. – Что ж, до встречи. Ты, наверное, знаешь, что внизу, в бытовке рядом с Переплетной, есть чем перекусить. Я так понимаю, ты именно туда направляешься?

Ты не думал идти в Переплетную, но это почему-то имело смысл, и ты кивнул.

– Ну, будь осторожен. Знаешь, в Переплетной всякое может случиться. Можно и в переплет попасть. Не стоит там надолго задерживаться. – Увидев, что на твоем лице промелькнуло беспокойство, она еще раз похлопала тебя по руке и добавила: – Все в порядке. Ты выживешь.

Так себе утешение.

Когда она ушла, ты заполз под стол в своей кабинке и свернулся калачиком, обхватив колени. Твое тело еще дрожало. Ты слышал звуки: шаги и голоса вдали, прерывистое дребезжание тележек и тяжелый гул полотера, который приближался все ближе и ближе. Может, этот уборщик был одним из друзей Бутылочника? Может быть, он был пьян. В том, как он управлял старым аппаратом, было что-то музыкальное, как будто он сам слушал музыку во время работы, медленно и размашисто водя по дуге тяжелыми вращающимися щетками, проходя по каждому дюйму пола. Наверное, вальс. Ты откуда-то знал это, как знал и то, что, когда он наконец доберется до твоего укромного уголка и сунет тупое рыло полотера к тебе под стол, наткнувшись на твое бедро, и наклонится, чтобы увидеть помеху, он не увидит, что это ты свернулся там калачиком, – и не потому, что он был пьян, а потому, что ты был невидим.

По крайней мере, так ты говорил себе, дожидаясь, пока утихнут гул полотера и остальные звуки. Ты ждал последних щелчков, указывающих на то, что последний сотрудник запер двери и покинул здание. Ждал, пока Библиотека погрузится в глубокую, темную тишину дремлющих книг и слов, спрятанных на ночь между их обложками. И когда это произошло, ты выполз из-под стола и спустился в Переплетную.

74

Кори Джонсон была еще в Библиотеке, когда Аннабель ей позвонила. У Кори никогда не получалось уйти прямо в девять, в час закрытия, а в тот день она задержалась дольше обычного. День выдался ужасный, и она была измотана. Накануне Кори допоздна не спала, наблюдая за результатами выборов и надеясь вопреки всему, но к 3:00 утра результат был ясен, и она отправилась спать. Наутро все пассажиры в автобусе были хмурые, с каменными лицами и поглядывали друг на друга с подозрением. Комната для персонала в Библиотеке напоминала похоронное бюро. Социальная служба библиотеки разослала сотрудникам электронное письмо с предложением психологической помощи всем, кто сильно расстроен.

– Расстроен? – фыркнул ее приятель Хулио, стоя у микроволновки. – Следовало сказать «в ужасе». Это как проснуться и обнаружить себя в романе Филипа К. Дика[74].

Библиотека всегда казалась Кори зеркалом окружающего мира, а в тот день – больше, чем когда-либо. Библиотекари ходили вокруг, как зомби, невыспавшиеся и растерянные, да и посетители нервничали. К полудню в мужских туалетах было зафиксировано два случая передозировки. Дежурные библиотекари сделали виновникам беспокойства инъекции наркана[75] – их обучали этому, хотя никому из них это не нравилось, и на какое-то время все отвлеклись на эти инциденты, но потом снова вспомнили о выборах. Как это произошло? Как такое могло произойти? «Как будто кто-нибудь умер», – думала Кори. Сегодня все хорошо, и ты думаешь о том, чтобы замутить с какой-нибудь милой девчушкой из «Тиндера»[76], а назавтра ты узнаешь, что умерла твоя бабушка, и все летит к чертям, и в твоей жизни появляется большая пустая дыра, где раньше была бабушка Ди. Кори вспомнила тот жуткий страх, который она испытала, когда мать позвонила из больницы, а потом горе во всех его стадиях, и в общем, этот день не так уж сильно отличался. К тому времени, когда Библиотека закрылась, она успела пройти через шок, недоверие, отрицание и гнев и провела несколько часов, изучая канадское гражданство, прежде чем погрузиться в полноценную депрессию. Ко времени закрытия Библиотеки фазы приятия ситуации все еще не было видно.

Когда зазвонил телефон, она была далеко от своего стола, пытаясь утешить Нахид, молодую библиотекаршу из отдела науки: ее родители потребовали, чтобы она вернулась на родину, в Иран. Кори зашла в Мультикультурный уголок собрать вещи и заметила на экране значок сообщения. Она поколебалась, но привычка взяла верх, она прослушала сообщение и тут же пожалела об этом. Звонила мать того странненького мальчика, который когда-то сидел под ее табуреткой. Он уже стал подростком. Милый мальчик. Хотя все такой же странный. Может быть, с отклонениями? Он был явно чем-то напуган, когда она увидела его внизу, в Отделе обработки книг, а позже Джевон нашел его на Пятом этаже, когда он колотил по стене в поисках туалета. Мать тоже была милой, интересной, но какой-то несчастной. Кори было жаль ее, досадно, что ее ребенок пропал, но тот факт, что Аннабель позвонила, чтобы спросить, не прячется ли он в Мультикультурном уголке, вызвал у нее досаду. Конечно, здесь его нет. Кори только что провела обход. Она положила бутылку с водой и ключи в рюкзак и в последний раз осмотрела свой стол. Ее злило, когда кто-нибудь шутил о призраках или когда к ней приходили в поисках пропажи. Она ничего не имела против привидений, особенно мультикультурных, но все-таки это уже не смешно. Это расистская городская легенда. Не сказать, чтобы мать мальчика была расисткой или хотела пошутить, но тем не менее. Кори закинула рюкзак на плечо и пошла к автобусной остановке.

Автобус сперва опоздал, а потом сделал большой крюк, объезжая демонстрации в центре города. Другие пассажиры были раздражены, и она тоже, но когда несколько молодых белых парней начали отпускать ехидные комментарии в адрес демонстрантов, она почувствовала, как ее раздражение переросло в ярость. Кипя от злости, она нажала кнопку и вышла на ближайшей остановке. Еще вчера Кори что-нибудь им сказала бы, но сегодня промолчала, и это ее встревожило. Это что, страх? Она прошла мимо группы людей, направлявшихся в центр города с плакатами. Ей хотелось присоединиться к ним, и еще вчера она бы так и сделала, но вместо этого она пошла домой, приняла душ и сразу легла спать.

Она проснулась посреди ночи и сразу же вспомнила о голосовом сообщении Аннабель. Ее раздражало, когда работа доставала ее дома и не давала спать. Ну, почему она не умеет удерживать границы личного времени? Голос женщины звучал так робко и виновато. У нее пропал сын. Если ей нужна была помощь, почему она просто не попросила об этом?

Но ведь она попросила. Потому и позвонила, а Кори ее проигнорировала. Почему она не перезвонила этой женщине? Почему она ничего не сказала тем белым парням в автобусе? Почему она не присоединилась к протестам? Что с ней не так?

Кори посмотрела на телефон. Начало третьего. Сейчас звонить поздновато. Интересно, вернулся ли мальчик домой. Бедная женщина эта Аннабель. Вычурное имя. А может быть, все еще ждет, не спит. Беспокоится. Не то слово, изводит себя. Может быть, парнишка где-нибудь прячется. Такое случалось, какие-то люди пробирались по ночам в Библиотеку, крали еду из бытовки. А сотрудники валят все на привидений. Кори взяла телефон и позвонила в службу безопасности. Сегодня ночью дежурит Джевон, он сейчас клюет носом перед своей консолью с мониторами.

– Эй, просыпайся. Нужно кое-что сделать. – Не слушая его протесты, она перешла к делу. – Помнишь того парнишку, который пытался пробить стену?

– На Пятом этаже? Конечно. Славный парнишка. Правда, со странностями. И что?

– Я думаю, он сейчас может быть в Библиотеке.

– Это невозможно. Я бы его увидел.

– Его зовут Бенни. Бенни Оу. Не посмотришь в Мульти-культи?

– Знаешь, для этого и существуют камеры слежения.

– Он может прятаться под столом или еще где-нибудь.

– Ну, ладно.

Она услышала скрип его стула: Джевон поднялся на ноги.

– Потом перезвони мне, ладно? А то я уснуть не могу.

Телефон зазвонил, когда она готовила чай.

– Ну, что?

– Ничего.

Кори пошла с чаем в гостиную.

– Слушай, Джевон, не мог бы ты быстренько сгонять на Девятый?

Она видела там пару раз этого паренька, когда подменяла коллег на верхних этажах: он сидел в кабинке за баррикадой из книг и с серьезным видом смотрел в открытую книгу, ссутулившись и покачиваясь взад-вперед. Однажды, когда он отошел, Кори посмотрела, что он читает, и удивилась: там были книги о средневековом вооружении, о немецком кино, о сюрреалистическом искусстве, о Вальтере Беньямине, а еще сборник сказок. Были и другие, но запомнились эти. За соседним столиком сидела еще одна постоянная посетительница, писательница, она подняла взгляд, заметив Кори.

– На прошлой неделе он читал аргентинскую фантастику и про разведение хорьков, – сообщила женщина. – Хорхе Луис Борхес. Можете себе представить? Разве дети читают Борхеса?

Кори отпила чая и обожгла язык: телефон снова зазвонил.

– На Девятом чисто. Что дальше?

– Можешь посмотреть в Переплетной? – попросила Кори, подумав.

Последовала долгая пауза. На заднем плане она слышала слабый глухой звук, похожий на свист ветра над горлышком бутылки.

– Алло, ты слышишь? – спросила она.

– Калипсо сегодня тоже не спится, – ответил он.

Она представила, как он стоит на жутком пешеходном мостике, глядя вниз, на темный полуподвальный этаж.

– Это просто восходящий поток воздуха, – сказала она.

– Это ты так думаешь.

Чай не успел остыть, когда телефон зазвонил еще раз.

– Ты права. – Джевон говорил, понизив голос. – Я стою у двери Переплетной. Он там, внутри.

Кори поставила чашку на стол.

– С ним все в порядке?

– В общем, да. Просто сидит там на старом резаке для бумаги, странно так улыбается и напевает что-то себе под нос. Я его позвал, но он не отвечает.

– Ладно, слушай. Я сейчас возьму «Убер» и…

– Он голый, Кор. На нем нет никакой одежды.

– О, боже. С ним что-то случилось?

– Да кто знает. Но ты же понимаешь, что я должен об этом доложить?

– Погоди. Немножко подожди. Пожалуйста.

– Ну, давай быстрей.

Он сидел на краю старого станка «Quintilio Vaggeli», а длинное лезвие, изогнутое, как ятаган, нависало у него над головой. Кори смотрела на него, стоя в дверях. Вроде бы, он не был ранен и не собирался себя поранить, и он был не до конца раздет. На нем были трусы, а остальная одежда сложена аккуратной стопочкой на полу. Казалось, он пребывал в каком-то трансе: сидел, сложив руки на коленях, слегка раскачиваясь и напевая себе под нос. Колыбельную? Нет, детскую песенку. «Греби, греби, плыви на своей лодке». Босые ноги мягко покачивались в такт песне, а покрасневшие глаза смотрели куда-то вдаль, в пустоту. В воздухе стоял странный запах, смесь чего-то химического и чего-то еще, похожего на кислое молоко, – и все это смешивалось с запахом старой бумаги и клея. Вокруг Бенни на столешнице резака и на полу под ним лежали маленькие белые сугробы из сотен кусочков бумаги. Он неплохо позабавился с итальянским инструментом.

– Бенни? – позвала Кори.

Он моргнул, но не откликнулся. У него все еще было лицо и тело маленького мальчика, худая узкая грудь, округлый живот, гладкие щеки были мокры от слез. Кожа золотистого цвета, а волосы слиплись, словно от чего-то клейкого, и торчали пучками в разные стороны. Голос все еще высокий и надломленный. Тихо по реке…

– Бенни, ты меня слышишь? – Кори шагнула ближе. Его губы едва шевелились, и казалось, что песня исходит откуда-то издалека, из дальних уголков Переплетной или даже из-за пределов Библиотеки. Прислушавшись повнимательнее, Кори услышала эхо, так что песенку вместе с Бенни пел еще один голос, или десять, или десять тысяч, и все они в меланхоличной гармонии повторяли эти слова.

Весело, весело, весело, весело, жизнь – всего лишь сон…

75

Много ли ты из этого помнишь, Бенни? Или ты отгородился и от этих воспоминаний?

Сначала вошел ночной охранник, потом он ушел. Затем появилась маленькая библиотекарша, которая осталась и попыталась заговорить с тобой. Потом охранник вернулся с полицейскими. Один за другим они входили в Переплетную, двигаясь медленно, чтобы не напугать тебя. Они говорили тихо, настороженными голосами. Они не знали, чего от тебя ждать, почему ты там сидишь или что ты чувствуешь. Они видели только маленького мальчика в белых трусах, который забрался на промышленный резак для картона и сидит там, сложив руки чашечкой на интимном месте, а над его головой нависает длинное изогнутое лезвие.

Ты мог бы объяснить, что твои руки сложены так для комфорта и безопасности. Выражение твоего лица, довольная полуулыбка и отстраненный взгляд могли бы успокоить пришедших, но почему-то не успокоили. Мальчики не должны сидеть на резаках и держаться за свои интимные места в общественных. Мальчики не должны раздеваться в библиотеках посреди ночи. Ты мог бы объяснить, что снял одежду, потому что от нее воняло слезоточивым газом и скисшим молоком, а от острых паров у тебя болели глаза. Ты мог бы сказать им, что лезвия любят резать, и даже несмотря на то, что ты подружился с этим резаком, ты принимал должные меры предосторожности. Но ты ничего не объяснил, и поэтому они не поняли. Возможно, нам следовало бы убедить тебя поговорить с ними и объяснить свое поведение, но мы этого не сделали. Честно говоря, у нас даже мысли такой не возникло. Книги не препятствуют мальчишеским выходкам. Книги ценят вашу эксцентричность, а кроме того, мы ведь были заняты, не правда ли? У нас с тобой состоялся наш первый настоящий разговор. Мы с тобой были далеко, очень далеко.

Один за другим входили незваные гости и слышали, как мы поем. Помнишь? Мы пели «раунд», тот самый «вечный» канон[77], который пели твои родители, а ты слушал его из маминого живота. Наши голоса сливались с бессвязными звуками несозданных книг, которые появлялись в Переплетной и исчезали, как призраки; перекрывающиеся куплеты сбивали с толку незваных гостей, и в этом был свой смысл. Мы пели так, чтобы они не расслышали за текстом этой вечной колыбельной нашу с тобой тихую беседу. Наши слова в ту ночь звучали друг для друга. В каждом мальчике есть книга, Бенни, но не каждый мальчик может услышать ее текст. Не каждый мальчик готов слушать.

В ту ночь ты слушал. Может быть, причиной была первозданная сила Переплетной, или твой контакт с разъяренной битой, или возмущение и замешательство людей на улицах. Может быть, в тот момент тебе нужна была книга, чтобы разобраться в окружающем мире. Но какой бы ни была причина, ты действительно слушал нас, и мы были тебе благодарны.

Ты помнишь наш разговор? Помнишь, где мы побывали и что мы там видели? Переплетная стала нашей точкой доступа, той точкой в пространстве, которая содержит все остальные точки, и в ту ночь ты был совершенно свободным мальчиком, крошечным астронавтом, совершающим свой первый прыжок в бесконечную и непознаваемую вселенную. Ты впервые смог увидеть голоса вещей, которые ты так долго слышал, всю эту шумную материю, боровшуюся за твое внимание. Своим сверхъестественным слухом ты мог с абсолютной ясностью воспринимать извилистые формы и контуры звуков, которые издает материя, перемещаясь сквозь пространство, время и разум. Некоторые из этих звуков были настолько прекрасны, что заставляли тебя громко смеяться и хлопать в ладоши от восторга, а другие были такими грустными, что по твоему лицу текли слезы. Ах, какие у нас были видения!

Контейнеровозы, сверкающие в лунном свете у берегов Аляски. Пирамиды серы, желтеющие в тумане. Опустошенная луна со своими кратерами; планеты, звезды и астероиды; черная как смоль ворона с бриллиантовой тиарой; стая резиновых уточек, кружащихся в тихоокеанских водоворотах. Молодая девушка, замирающая при звуке шагов, и сверкающая в небе Андромеда. Секвойи горят свирепым пламенем, а в глубоком океане черная гринда[78] несет на носу своего мертвого детеныша, и в это же самое время морские черепахи плачут солеными слезами в пластиковые сети.

Невозможно выразить словами эту бесконечность Бессвязного!

В одно и то же мгновение мы становились свидетелями становления созвездий, скоплений движущейся материи. Мы воспринимали динамичный поток вибрирующей материи, оформляющейся в виде мрамора или бейсбольной биты, кроссовок или истории, джазовой импровизации или вирусной инфекции, яйцеклетки или старинной серебряной ложки.

Мы видели богатые месторождения серебра в Серро-де-ла-Буфа[79], где трудились рабы Сакатекаса, обогащая испанскую корону; из того серебра была выплавлена та самая ложка, которая кормила тысячи ртов – разинутых, голодных, молодых и старых, красных и румяных, вонючих и кривозубых, прежде чем отправиться в сумке иммигранта обратно через океан, в Новый Свет. В Бронксе она была украдена мелким воришкой. В Хобокене она заглянула в ломбард, а затем еще в один в Рино, прежде чем отправиться на запад, на край континента, к своему нынешнему месту упокоения в забитом водосточном желобе на карнизе средней во всех отношениях школы где-то на севере тихоокеанского побережья Америки.

Между прочим, она кормила и тебя. Устроившись на подставке промышленного резака, ты видел, как твоя мать кладет этой ложкой банановое пюре в твой младенческий ротик. Раскачиваясь при этом в кресле-качалке. Напевая тебе про корову и луну. Хэй, диддл-диддл. Глядя на это, ты плакал.

Все это ты видел и чувствовал одновременно. Как такое возможно? Потому что в Переплетной, где явления еще не переплетены, а истории еще не научились вести себя линейно, мириады событий возникают одновременно, происходя в один и тот же настоящий момент, совпадающий с твоим. Освободившись от истории, ты видел становление вселенной, облака звездной пыли, эманации теплого маленького пруда, из бурления которого зародилась вся земная жизнь. В ту ночь в своем несвязанном, непереплетенном состоянии ты повстречался со всем, что было и когда-либо могло быть: формой и пустотой, а также отсутствием формы и пустоты. Ты почувствовал, каково это – полностью открыться, слиться с материей и впустить в себя все.

В том числе и нас. Ты впустил и нас, и, оказавшись внутри, мы смогли получить доступ к твоим органам чувств и понять, наконец, каково это – видеть глазами, слышать ушами, обонять носом, пробовать на вкус языком и прикасаться кожей, а это, в конце концов, именно то, чего хотят книги. Нам нужны тела, и впервые мы смогли представить, каково это – иметь тело. Мы смогли воспринять сознание, порождаемое телом. Мы подарили тебе непереплетенный мир, а ты в ответ подарил нам это.

Часть четвертая

Больница

Ребенок пробирается по едва различимым тропкам. Читая, он затыкает уши; книга лежит перед ним на высоком столе, и одна его рука всегда покоится на странице. Для него приключения героя рождаются из кружащихся букв, похожих на образы и послания падающих снежинок. Он дышит одним воздухом с участниками описываемых событий. Он общается с персонажами гораздо теснее, чем взрослые. Он несказанно тронут их деяниями, словами, которыми они обмениваются, и, вставая из-за стола, он в несколько слоев покрыт снегами чтения.

Вальтер Беньямин «Улица с односторонним движением»

ЧИСТАЯ МАГИЯ

Глава 3

УЖЕ РАЗБИТА

Как-то раз, когда я принесла учителю чай, чашка соскользнула с подноса и упала на пол. Это была старинная чайная чашка со стихотворной надписью, изготовленная в давние времена и очень красивая. Мой учитель когда-то получил её в подарок от своего учителя; это была его любимая чашка, и он ею очень дорожил.

Когда она упала, я вскрикнула. Учитель оторвал взгляд от книги и кивнул.

– Уже разбита, – сказал он и продолжил чтение.

Я пришла в замешательство. Чашка не разбилась; к счастью, она выдержала падение на пол. Я подняла, осмотрела её и, не найдя ни единой щербинки или трещинки, вымыла её и еще раз со всей возможной аккуратностью подала в ней чай учителю. Когда он предложил мне присоединиться к чаепитию, я ожидала, что он сделает какое-нибудь замечание по поводу моей неуклюжести или объяснит значение произнесённых им слов, но он не сделал ни того, ни другого. Он спокойно, как ни в чём не бывало, попивал чай, созерцая сад за окном. Наконец я не выдержала.

– Ходзо-сан, – обратилась я к нему, поставив свою чашку. – Ваша чашка не разбилась. Почему же вы сказали, что она уже разбита?

Учитель, подняв чашку к глазам, полюбовался ею.

– Она очень старая, как ты знаешь. Ей, наверное, лет двести. Её изготовила Ренгецу. Знаешь, кто такая Ренгецу? Это была очень красивая девушка с очень печальной судьбой. Она была незаконнорожденной, и её отдали в приёмную семью, когда она была ещё совсем маленькой. Став взрослой, она дважды выходила замуж, но оба мужа и все пятеро её детей умерли, так что она выбрила себе голову и сделалась буддийской монахиней. Она была бедной, но одаренной и занялась гончарным ремеслом, а на своих чашках и мисках писала стихи собственного сочинения. Ее изделия пользовались большим спросом, и она зарабатывала большие деньги, но раздавала их все беднякам.

Я слушала его, снедаемая нетерпением. Он часто так делал: отклонялся от темы и забывал ответить на мои вопросы. Но в тот раз я была полна решимости получить хоть какой-то ответ. Мое терпение кончилось, когда он принялся читать вслух стихотворение, оставленное искусной монахиней на боку чашки:

«Наш мир – лишь прах, сметаемый с тропинки; в моей обители есть всё, что нужно мне, в вершинах сосен ветер …»

– Однако, Ходзо-сан! – произнесла я. – Чашка ведь не разбилась!

Он удивленно перевел на меня взгляд.

– Для меня она разбита, – сказал он. – Внутренняя суть чашки заключается в том, чтобы быть разбитой. Именно поэтому она так прекрасна сейчас и вот почему я ценю пока ещё существующую возможность пить из неё.

Он с любовью посмотрел на неё, сделал последний глоток и осторожно поставил опустевшую чашку на поднос, добавив:

– Что потеряно, то потеряно безвозвратно.

В тот день учитель дал мне неоценимый урок о непостоянстве форм существования и о внутренней пустоте всех вещей.

Другой урок, наглядным пособием для которого послужила всё та же чайная чашка, я получила несколько лет спустя, уже после кончины учителя. Одиннадцатого марта 2011 года в два часа сорок шесть минут пополудни подводное землетрясение с магнитудой в девять баллов необычайно могучим толчком обрушило северо-восточное побережье Японии. Я находилась на кухне нашего маленького храма в Токио, в трёхстах семидесяти трёх километрах от эпицентра, и готовила чай, когда меня совершенно внезапно отбросило в сторону, а чашка работы Ренгецу вылетела у меня из рук.

Учитель передал мне эту чашку, сделав меня последовательницей и наследницей своего учения, и я ее очень берегла. Когда она вылетела у меня из рук, я ринулась за ней, торопясь её подхватить и проклиная себя за неуклюжесть, а в следующий момент я и сама оказалась на полу. Только тогда я поняла, что происходит. Кастрюли и сковороды слетали со стола. Тарелки падали на пол и разлетались на куски. Встав на четвереньки, я прикрыла голову руками. Пол кренился, швыряя меня то вправо, то влево, а продукты летали по кухне во всех направлениях. С большим трудом я смогла доползти до плиты и отключить газ.

Землетрясение продолжалось долгих шесть минут, а когда оно прекратилось и я занялась уборкой кухни, то обнаружила на полу чашку Ренгецу, разбившуюся на куски. Эти черепки я собрала и положила на домашний алтарь в кабинете перед портретом учителя.

– Вы были правы, – сказала я. – Она уже разбита.

Пережитое нами в Токио не шло ни в какое сравнение с тем, что произошло на севере страны, куда обрушился удар ужасного цунами, разрушившего всё на своём пути и принесшего гибель пятнадцати тысячам человек, которых смыло в океан. В течение следующих нескольких дней весь мир мог видеть, как смертоносный вал тёмной воды, проломив дамбы, заливает большие и малые города и превращает их в обломки. Мы видели, как люди, спотыкаясь, бегут по полям, пытаясь спастись на возвышенностях. Мы были свидетелями тому, как волны уносят легковые машины и грузовики; в их окнах видны были охваченные ужасом лица водителей и пассажиров. Целые многоквартирные дома срывало с фундаментов и уносило вглубь суши этой чёрной волной, а жившие в них люди цеплялись за крыши и взывали из окон о помощи. Отхлынув обратно, волна унесла их всех с собой.

Так много людей погибло. Очень многие пропали без вести. Другим удалось спастись, но при этом они лишились всего имущества – жилищ и автомобилей, одежды и ювелирных изделий, электронных устройств и бытовых приборов, которые они зарабатывали тяжелым трудом. Я уже не говорю о бесценных реликвиях – альбомах с семейными фотографиями, письмах, подарках на память и прочих дорогих сердцу предметах, бережно передаваемых по наследству из поколения в поколение.

Это был ещё один важный урок на тему непостоянства всех вещей. Япония расположена в сейсмически активной зоне, так что землетрясения у нас нередкое явление. Несчастье может обрушиться в любой момент, но мы забываем об этом, отвлекаясь на блестящие, яркие блага повседневной жизни. Отвлекшись, мы усыпляем себя ощущением мнимой безопасности, и в этом сладком сне проходит наша жизнь.

Землетрясение встряхнуло нас, заставив проснуться, а цунами смыло наши заблуждения. Оно заставило нас усомниться в наших ценностях, в нашей привязанности к материальной собственности. Если всё то, что я считаю своим – моё имущество, моя семья, моя жизнь, – могут быть унесены в одно мгновение, то мне следует задаться вопросом: а что в этом мире реально? Та волна напомнила нам, что действительно реально только непостоянство. Это был момент пробуждения нашей подлинной природы.

Уже разбитой.

Зная это, мы можем ценить каждую вещь такой, какая она есть, и любить друг друга такими, какие мы есть, – полностью и безоговорочно, без ожиданий и разочарований. При таком подходе жизнь становится ещё более прекрасной, разве нет?

Много времени спустя я нашла одного мастера традиционных ремесел, который сумел скрепить кусочки чашки Ренгецу золотыми проволочками и склеить их лаком. Теперь черепки сшиты золотыми швами, такими изящными, что разбитость чашки не кажется изъяном. На мой взгляд, она теперь ещё прелестнее, чем была.

Бенни

Это ведь было то самое землетрясение, да? Та самая катастрофа из снежного шара Алеф, который я подарил маме? Я раньше никогда не думал, каково это – оказаться внутри такого шара. В смысле, не внутри снежного шара, потому что это нереально. Я имею в виду, каково это – находиться в зоне землетрясения, цунами или утечки на АЭС. Эти вещи реальны, и находиться там, должно быть, очень скверно.

И вот эти рассуждения Айкон о восприятии жизни как сна – я понял, о чем они. Напоминает ту песенку, которую мы напевали в Переплетной, вот только произошедшее в ту ночь было больше похоже на пробуждение или что-то вроде побега из плена. Ты назвала это непереплетенным состоянием, но ты книга, так что твоё определение не лишено смысла. Не знаю, как сказать, но я помню это ощущение. С тех самых пор, как погиб отец, я ощущал себя заключенным в какой-то катастрофический снежный шар, и с каждым дрянным событием стекло вокруг меня сжималось, оставляя мне всё меньше и меньше места. Но в ту нашу ночь в Переплётный снежный шар моей жизни разбился, и я вышел на волю: я увидел весь мир, и каждая вещь в нем была прекрасной и реальной, такой, какая она есть. Тогда я не очень это понимал, всё вокруг представлялось довольно жутким: появились полицейские, и все вокруг сходили с ума – но теперь я, можно сказать, осмыслил. Может быть, под разбитостью Айкон подразумевает именно это? Ощущение было такое, как если бы моя голова взорвалась, но не в плохом смысле, понимаешь?

Забавно, что Айкон задалась тем же вопросом, что и я: что в этом мире реально? Как будто она узнала об этом – а может быть, каждый из нас задаёт себе этот же самый вопрос?

Во всяком случае, о таких вещах нужно помнить. Так что, пожалуй, спасибо. За то, что ты показала мне тогда, и за то, что напомнила об этом сейчас.

Книга

Да, об этом нужно помнить.

Твоим вопросом, Бенни, задавались многие люди. Возможно, это самый древний из вопросов данной книги, но это не значит, что он не имеет особого значения для тебя. Каждый человек заключен в такой пузырь из собственных заблуждений, и жизненная задача каждого – вырваться на свободу. Книги могут в этом помочь. Мы можем сделать прошлое настоящим, вернуть вас в прошлое и помочь вам вспомнить. Мы можем многое показать вам, изменить вашу реальность и расширить ваш мир, но вы сами должны взять на себя труд проснуться.

Приятно снова слышать твой голос. Хорошо, что ты вернулся, и ты как раз вовремя, потому что нам еще многое нужно сделать, чтобы закончить историю. Концовки трудны, и нам понадобится твоя помощь. Ты готов?

76

Полицейские, задержавшие обнаженного мальчика в Переплетной, доставили его в Педипси, а по пути туда заметили у него на руке следы проколов. Они сказали об этом приемной медсестре, которая сообщила дежурному врачу, который проинформировал доктора Мелани, которая на следующее утро встретилась с Аннабель в отделении детской психотерапии.

– Результаты анализа крови еще не пришли, – сообщила доктор М., полистав историю болезни Бенни в поисках полицейского отчета, – но я была удивлена. Вы замечали у сына какие-либо признаки внутривенного употребления наркотиков?

Они сидели в ее маленьком больничном рабочем кабинете. Аннабель была измучена. Она всю ночь с ужасом ждала звонка из полиции, который наконец поступил около шести утра. Она помчалась в больницу, где ей разрешили ненадолго повидаться с Бенни, после чего его увели на обследование, а она еще несколько часов ждала встречи с доктором Мелани. Аннабель не сразу смогла сосредоточиться, но когда до нее дошел смысл вопроса, она энергично покачала головой:

– Нет! Конечно, нет!

Доктор М. наклонилась к экрану компьютера.

– Согласно отчету, когда его задержали, он, очевидно, находился под воздействием наркотиков. В патрульной машине по дороге в больницу он признался в том, что разбил витрину магазина. Говорил бессвязно. Что-то о бейсболе. Его состояние напоминало бредовое, и дежурный врач это подтверждает. – Она прокрутила страницу назад. – Замечали ли вы какие-нибудь изменения в его поведении в последнее время? Что-нибудь необычное или странное…

И снова Аннабель не смогла сразу ответить на вопрос. Поведение ее сына всегда было необычным и странным, и доктор М. это знала. Что тут добавить?

– Да нет… Не так чтобы… – Она посмотрела на доктора, которая сидела по ту сторону металлического стола и готовилась занести ее ответ в отчет. – Я хочу сказать, вы же знаете, это Бенни…

Как будто это могло что-то прояснить.

– Итак, ничего, выходящего за рамки обычного? Никакого необычного возбуждения? Раздражительности? Маний?

Аннабель покачала головой.

– Усталость? Внезапная сонливость? Клевал носом?

– Он был болен в день выборов, – вспомнила она. – Слег с простудой, у него была небольшая температура, и я разрешила ему остаться дома. Он долго спал. Я и на следующий день хотела оставить его дома, но он ушел.

– Он пошел в школу?

– Нет. Я звонила, но его там не было. Я понятия не имела, куда он пошел. Как я волновалась! Его не было весь день и большую часть ночи, а потом он появился в Библиотеке… – Аннабель помолчала.

– Только одно показалось мне странным, – задумчиво проговорила она. – Перед тем как уйти, он сложил все мои футболки…

– Ваши футболки? – повторила, глядя на нее, Мелани.

– Да, пока я спала. – Аннабель с воодушевлением наклонилась вперед. – Я затеяла уборку и вывалила все рубашки из ящика комода. А он перед уходом, видимо, заметил это, сложил их все и разложил в ящике стопками по цветам радуги! Мило, правда? У него это так хорошо получается!

Доктор кивнула и вновь повернулась к экрану.

– Упоминал ли он о каких-нибудь новых друзьях? В школе или по соседству?

– Нет, – снова опечалилась Аннабель. – В школе точно нет. Есть одна девушка, но я думаю, что он встретил ее здесь.

– Она была нашей пациенткой?

– Да, я так думаю.

– Вы знаете, как ее зовут?

– Он называет ее Алеф, но мне кажется, это не может быть настоящим именем, не так ли?

Нахмурившись, доктор М. принялась просматривать свои записи.

– Разве это не его библиотечная подруга? Та, которую он пытался спасти из воображаемой уборной? Он мне о ней рассказывал. Ага, вот оно… – Она помолчала, читая записи, а затем повернулась к Аннабель. – Она не существует, миссис Оу. Вы ведь это понимаете?

– Не существует? – Аннабель удивленно уставилась на доктора.

– Алеф – это персонаж из рассказа одного южноамериканского писателя. Я забыла его имя…

– Борхес, – подсказала Аннабель. – Хорхе Луис Борхес. Аргентинец.

– Да, точно. Я раньше о нем не слышала. Но на одном из наших сеансов Бенни упомянул, что у него есть подруга по имени Алеф, и мне это имя показалось необычным, поэтому я погуглила его.

– Я тоже, но…

– Это действительно интересно, – продолжала доктор, глядя в монитор. – Но Алеф в этом рассказе даже не человек. Это маленький объект, размером с мячик для гольфа…

– Маленькая переливающаяся сфера почти невыносимого блеска. Да, я знаю, но…

– Точка в пространстве…

– …которая содержит в себе все точки. Да, я тоже это читала. Но что значит «она не существует»?

– Я вижу, вы хорошо подготовились, – улыбнулась доктор М. – Я имею в виду, что Алеф – вымышленный персонаж. Бенни ее выдумал. У вашего сына очень бурная фантазия…

– Да, конечно! Он очень креативный.

– …что совпадает с симптоматикой психоза. Дело не только в этой Алеф. У него есть несколько воображаемых друзей, с которыми он общается.

– Воображаемые друзья?

– Ну, можно называть их существами. Сущности, с которыми он разговаривает, и многие другие, которые разговаривают с ним. Так вот, Алеф – одна из них. Он говорил, что она живет на деревьях. Есть еще кое-кто или кое-что, которое он называет… – она сделала паузу, сверяясь со своими записями, – Роботом. Точное название – «Нетеоретизирующий Робот Общего Назначения М-3 Класса В-9 для Контроля Окружающей Среды». Он предупреждает Бенни об опасности. А другого он называет Би-мен, или Бутылочник, которого он описывает как бродягу с протезной ногой. Судя по всему, это сложные зрительные галлюцинации – он как бы видел их и может подробно описывать. Кроме того, есть большая группа элементарных слуховых галлюцинаций, включающая различные предметы, такие как чайники, ножки столов, насадки для душа, ножницы, кроссовки, трещины на тротуаре и оконные стекла, и это лишь некоторые… Но есть одна, отличная от других, первичная и сложная слуховая галлюцинация, сущность, которую он называет Книгой.

Доктор Мелани сделала еще одну паузу, а затем продолжила говорить, тщательно подбирая слова:

– Их отношения представляются несколько противоречивыми. Сначала Бенни проявлял симптомы паранойи, приписывая Книге злые намерения и утверждая, что она шпионит за ним, проникает в его голову и управляет его поступками, чтобы потом ей «было что рассказать о его жизни». Это его слова. А когда мы беседовали сегодня утром, он сказал, что это Книга велела ему пойти в Переплетную мастерскую, чтобы она могла «показать ему кое-что». Я спросила его, что именно, и он сначала не ответил, а потом, когда я надавила на него, он просто сказал: «Все».

Это слово повисло между ними в воздухе, и даже больничный шум в этот момент затих. Раньше Аннабель не слышала, чтобы доктор говорила о чем-то с таким интересом. Складывалось впечатление, что она знает о Бенни гораздо больше, чем сама Аннабель. Неужели он действительно рассказал ей все это?

– Поведение его было спокойным, – продолжала доктор. – Без тех параноидальных симптомов, которые он демонстрировал ранее. Напротив, если бы меня попросили описать его эмоциональное состояние, на ум приходит слово «благоговейный трепет». Сказать, что он был похож на мистика, который видел Бога, было бы, наверное, некоторым преувеличением, но вообще-то это сравнение использовал сам Бенни, и оно является для меня фактическим указанием на то, что теперь он воспринимает Книгу как главным образом благожелательную сущность. – Она негромко рассмеялась, покачав головой. – У вас очень интересный сын, миссис Оу.

– Извините, но я думаю, вы ошибаетесь, – откашлявшись, сказала Аннабель.

– В отношении Книги? – удивленно спросила доктор.

– В отношении Алеф. – Аннабель стиснула сумку, которую держала на коленях, и подалась вперед. – Она не воображаемая. Она настоящая. Бенни говорил мне, что он и ее выдумал, но я думаю, что он лгал.

– Я знаю, что это трудно, миссис Оу, но…

– Алеф дружит с тем милым китайским мальчиком. Максоном. Бенни лежал с ним в одной палате.

– А, Максон Чу. Да. Он вернулся в университет. Кажется, в Стэнфорде.

– Так вот, Максон ее знает. Спросите его!

– Максон был соседом Бенни по комнате, не так ли? Это немного похоже на общую галлюцинацию, folie à deux. Необычно, но не…

– Алеф должна быть в списке пациентов. Вы не могли бы проверить?

Доктор Мелани положила ладони на стол.

– Миссис Оу, уверяю вас, что здесь никогда не было пациенток по имени Алеф. Такое имя, думаю, я бы запомнила.

– Но я сама разговаривала с ней, – произнесла Аннабель дрожащим пронзительным голосом. – Я тоже ее видела. Это девушка с резиновой уткой из мусорного контейнера! Она была в переулке с Максоном в ночь полнолуния! Я нашла ее номер в телефоне Бенни, позвонила по нему, и она ответила!

– Вы с ней разговаривали? – переспросила доктор с неожиданным вниманием.

– Не так чтобы много, но я слышала ее голос. Совершенно отчетливо!

– Понятно, – негромко сказала доктор Мелани, взяла ручку и быстро черкнула что-то у себя в блокноте, а затем, глубоко вздохнув, расправила плечи и наклонилась вперед. – Это очень интересно, миссис Оу. Не могли бы вы рассказать мне больше о том, что, по вашему мнению, вы слышали?

В блокноте доктор Мелани написала три буквы: «СЗД».

На следующей неделе на пороге Аннабель появилась женщина из социальной службы, но не милая Эшли из больницы, которая была так добра к ней, когда она упала со ступенек, а другая, которая сказала, что она из Службы защиты детей. Женщина сказала, что ей нужно осмотреть квартиру, а Аннабель не пришло в голову отказаться пустить ее в дом. Первым делом они прошли в гостиную.

– Это «центр управления полетами», – сказала она с некоторой гордостью и в ответ на недоумение женщины пояснила: – Это просто мы его так называем. В шутку. На самом деле это мое рабочее место.

Женщина спросила, что у нее за работа, и Аннабель рассказала. Женщина указала на покрытые пылью мусорные мешки, лежавшие штабелями от пола до потолка, как мешки с песком для укрепления стен.

– А это все что такое?

– А, это просто старые новости, – рассмеялась Аннабель.

– Это тоже шутка?

– Нет, – и Аннабель рассказала о требованиях компании к архивированию и о том, что она, сломав ногу, немного задержалась с уборкой.

– Вещи накапливаются, – печально произнесла она и в качестве иллюстрации указала на бесформенную кучу одежды и постельных принадлежностей на диване. Она пояснила, что из-за травмы временно спит здесь, но она, слава богу, выздоравливает и скоро сможет вернуться наверх, в свою спальню.

– Можно взглянуть? – спросила женщина.

– Конечно. Только осторожней, смотрите под ноги. – Аннабель повела ее по заваленному мусором коридору, а затем вверх по узкой тропинке между мешками и вещами, загромождавшими лестницу. – Тут можно держаться за перила.

Женщина шла за ней молча. Когда они добрались до спальни, она остановилась в дверях, оглядывая комнату.

– Это ваша кровать? – спросила она.

Вопрос прозвучал без упрека и иронии, просто как запрос информации. Аннабель заглянула через плечо женщины. Груда вещей, увиденная глазами незнакомого человека, шокировала ее. Она взглянула на лицо незваной гостьи. Что у нее на уме? Та сделала несколько снимков на телефон и что-то записывала в своем блокноте маленькой ручкой, которую носила на шее на серебряной цепочке. Чтобы заполнить паузу, Аннабель похвалила ее за эту ручку, сказав, что это очень удобно – всегда иметь ручку под рукой, а она вот никогда не может найти свою, когда та бывает нужна.

– Да, – сказала женщина, – могу себе представить.

Затем она попросила показать ванную, а потом спальню Бенни. Когда Аннабель открыла перед ней дверь спальни, женщина вздохнула – чуть слышно, но явно с облегчением.

– Хорошо, – кивнула она.

Войдя в комнату, она окинула взглядом кровать, аккуратно застеленную пуховым одеялом с узором из планет и астронавтов, шкаф с аккуратно развешанной на плечиках одеждой, книги, выстроившиеся на полках рядом с лунным глобусом, мраморным шариком и резиновой уточкой.

– Я вижу, ваш сын любит читать.

– Да, – гордо ответила Аннабель. – Он любит книги. Это у него от меня.

– И все же он пропустил много занятий в школе в этом году. – Женщина указала на коробку с прахом Кенджи. – Что это?

Аннабель объяснила, и женщина кивнула.

– Сожалею о вашей потере, – сказала она и выдержала небольшую паузу, придавая вес своим соболезнованиям, затем продолжила: – В этой комнате есть место, наверное, нам лучше поговорить здесь?

Она указала на кровать, приглашая Аннабель присесть – в ее квартире, в спальне ее собственного сына – а затем начала говорить. До этого момента она почти все время молчала, но стоило ей заговорить, Аннабель оставалось только слушать. Женщина не без сочувствия сообщила Аннабель об отчете, который она подаст в Службу защиты детей, и подробно изложила его содержание. Захламленное состояние дома, и в частности, бумажные и электронные отходы, называемые «архивами», представляют серьезную пожарную опасность, а значит, угрозу физической безопасности ее ребенка, а учитывая историю его болезни, и его психическому здоровью. В случае, если Аннабель не наведет порядок в доме и не приведет его в соответствие стандартам безопасности, сотрудница СЗД рекомендует, чтобы Бенни был взят под опеку. Поскольку в настоящее время Бенни находится в больнице, у нас есть время исправить положение, сказала она. Через две недели она вернется с повторной проверкой, чтобы посмотреть, насколько Аннабель удалось привести свое жилище в порядок. Затем женщина спросила, есть ли у Аннабель какие-либо вопросы. Аннабель не пришло в голову поинтересоваться, откуда эта женщина знает о болезни Бенни.

– Как мне убираться со сломанной ногой? – спросила она.

– Обычно люди звонят родственникам и друзьям, используют какие-то социальные сети.

Ну вот, опять…

– У меня нет друзей, – устало объяснила Аннабель. – Нет родственников. Нет сетей.

– Понимаю. – Женщина сделала еще одну пометку в блокноте. – Вы сказали, что квартира съемная, верно? Может быть, ваш домовладелец захочет помочь? Я видела у дома мусорный контейнер.

– Это сын домовладелицы. Он хочет продать этот дом. Он собирается разорвать договор аренды и добиться нашего выселения.

– Ясно. – Женщина сделала еще одну пометку, а затем посмотрела на Аннабель. – Положение очень серьезное, миссис Оу. Вы ведь это понимаете?

Аннабель кивнула.

– Еще хотелось бы предложить вам обратиться за психологической консультацией. Существуют психотерапевты и группы поддержки для людей с проблемами накопления вещей, и другие контакты, которые я могу вам предоставить…

Решить психологические проблемы? Доктор Мелани тоже это предлагала и дала Аннабель несколько рекомендаций, но они ее только еще больше расстроили.

– Группа поддержки не поможет мне сделать уборку.

– Да, но поможет устранить источник проблем. Что качается неотложных мер – сейчас существуют специализированные службы по уборке, и я могу дать вам их список.

– Это, наверное, дорого?

– Я не специалист по уборке, поэтому не могу точно сказать, но дом небольшой, и в нем нет загрязнений, вызванных животными, нет заражений и большого скопления грязи, кроме плесени и пыли – по большей части просто захламленность. Я полагаю, они могли бы прислать бригаду и убрать хлам примерно за неделю.

Аннабель помолчала, глядя на одеяло Бенни и водя указательным пальцем по разноцветным кольцам Сатурна. Она купила это одеяло на eBay. Маленькие астронавты, парящие в космосе среди звезд и планет, были такими милыми. Подняв глаза, она встретилась взглядом с сотрудницей социальной службы и глубоко вздохнула.

– Это не хлам, – произнесла она, медленно поднимаясь на ноги. – Это моя жизнь.

Когда на следующее утро Аннабель позвонил ее начальник, она поняла, что дело плохо. Уже то, что он звонил по телефону, было плохим знаком. А то, что он сперва написал ей сообщение с вопросом, есть ли у нее время поговорить, было еще хуже. Он начал с вопросов о самочувствии, как поживает ее лодыжка, утихли ли головные боли, и Аннабель отвечала так бодро и оптимистично, как только могла. Наконец она не выдержала и спросила, что случилось. В ответ она услышала глубокий вздох, потом он заговорил. Агентство по мониторингу СМИ пересмотрело подходы, приведя их в соответствие с новыми тенденциями отрасли. Социальные сети преображают ландшафт новостных СМИ. Программы распознавания текста приходят на место мониторинга новостей. Штаб-квартира сокращает отдел новостей, и та работа, которой Аннабель посвятила пятнадцать лет, фактически всю сознательную жизнь с момента ухода из колледжа, ликвидирована.

– Это все потому, что я взяла отгул? – спросила она. – Ты ведь сам сказал мне, что можно, помнишь? Чтобы поправиться после сотрясения мозга, и я была так благодарна, а теперь я полностью выздоровела! Я вернулась к работе уже две недели назад. Все это безумие с выборами и всем прочим – я справилась без головной боли, потери зрения и прочего. Я что, стала хуже работать? Нет! Я делаю ошибки или лажаю? Нет!

– Ты не слышишь меня, Аннабель. Ты прекрасный работник. Проблема в самой работе. Ее больше не существует. В рамках реструктуризации весь наш отдел был ликвидирован.

– Ладно, тогда переучите меня на что-нибудь другое. Я смогу пройти переподготовку. Вы же убедились в этом. Ты же знаешь, что я справлюсь!

– Да, только это не в моей власти. Как только я обзвоню всех, я тоже останусь без работы. Все кончено, Аннабель. Извини.

Тем же утром приехали сотрудники за «центром управления полетами». Блоки ее оборудования, как новорожденные, были замотаны в транспортировочную пленку, и когда их несли к грузовику, кабели тянулись за ними, как пуповины. Затем парни вернулись и стали разбирать ее П-образный стол. Аннабель сидела на куче белья на диване и смотрела, как в центре ее гостиной расширяется пустая дыра.

Когда они вернулись за ее эргономичным креслом, она запротестовала. Она полюбила это кресло и умоляла их оставить его.

– Извините, леди, – сказал грузчик и вежливо объяснил, что стул значится в накладной и он обязан его забрать. Стоя на крыльце, Аннабель смотрела, как он катит ее кресло по подъездной дорожке и ставит его в кузов фургона, а потом проводила взглядом фургон. Только вернувшись в дом, она поняла, что они не взяли ни одного пакета, ни одной коробки с архивными новостями, которые она так долго и тщательно хранила. Она уселась обратно на диван. Ящик с футболками все еще стоял на полу у ее ног, а рядом с ним лежала «Чистая магия», открытая на главе о землетрясениях, цунами и стихийных бедствиях, из-за которых жизненные проблемы Аннабель казались мелкими и незначительными. Конечно, монахиня так и не ответила. Она была занята более серьезными проблемами. Аннабель пнула брошюрку носком ботинка, потом подняла ее с пола и швырнула через всю комнату в коробку для мусора.

Она никогда раньше не бросала книг. Брошюрка летела по воздуху, и ее страницы трепетали, как перья или как сломанные крылья.

77

Прижавшись лбом к иллюминатору, Айкон смотрела, как внизу поплыла и замелькала взлетная полоса. Затаив дыхание, она ждала, когда самолет оторвется от земли, и когда этот момент наступил, она в очередной раз была поражена. Ее до сих пор потрясал тот факт, что тридцать тонн наполненного нефтью и человеческой плотью металла могут отделиться от земли и подняться в небо. Взлетная полоса ушла вниз, и перед Айкон пронеслись диспетчерские вышки и припаркованные аккуратными рядами миниатюрные самолеты. Под ней раскинулся город Нарита – огромное, расползающееся лоскутное одеяло из плотно уложенных жилых кварталов и промышленных сельскохозяйственных угодий, пронизанных автострадами и узкими лесополосами. Она заметила крошечную тень самолета на земле, двигавшуюся строго параллельно их маршруту – та скользила по крышам заводов, спокойно игнорируя дороги, реки и другие земные препятствия. Чем выше они поднимались, тем обширнее становился пейзаж, его граница отодвигалась все дальше и дальше, пока, наконец, не исчезла в серо-голубой дымке горизонта, к тому времени пропала и тень самолета.

Айкон откинулась на спинку кресла и окинула взглядом салон. Рядом с ней, закрыв глаза и прижав голову к подголовнику, сидела Кими. Полет обещал быть долгим, а Кими не любила летать. Их турне начиналось в Нью-Йорке, а потом им предстояло петлять по стране, останавливаясь в крупных городах для выступлений и мероприятий для СМИ. С ними встретится съемочная группа телевидения, чтобы снять пилотную серию[80] для новой программы о страдающих от захламления американских семьях. Кими показывала ей фотографии «до», присланные американскими продюсерами. Айкон видела много фотографий захламленных домов в Японии, но японские дома и квартиры были маленькими. Американские же дома были большими и вместительными, как сама страна, да и мечты у ее жителей были масштабными. Это было очень красиво, но у этих надежд была и темная сторона, проявлявшаяся в заброшенных соковыжималках и тренажерах, ненужной одежде и сломанных игрушках, которыми были забиты гаражи, шкафы и промежутки под кроватями. А с ними там же лежали надежды, угрызения совести и разочарования. Все это было слишком тяжелым грузом.

Конечно, решение было предельно простым: люди должны всего лишь перестать покупать так много вещей. Но когда Айкон сказала это во время недавнего разговора с американскими продюсерами, те отнеслись к этой идее без особого восторга, а потом прислали ей памятку, в которой просили ее не говорить на подобные темы в кадре. Когда Кими попросила уточнить, что продюсеры подразумевают под «подобными темами», они прислали список: потребительство, капитализм, материализм, товарный фетишизм, покупки онлайн и кредитная задолженность. Они объяснили, что критиковать такие темы – это не по-американски. Американские зрители хотят инициативных решений. Отказ от покупки – это не инициативно.

Самолет набрал крейсерскую высоту, и пилот выключил знак «пристегнуть ремни безопасности». Кими открыла глаза и полезла в свою сумку. Айкон знала, что она все еще надеется получить весточку от матери мальчика, который слышит голоса. В последнем электронном письме женщина написала о ссоре, которая произошла у нее с мужем в ночь его смерти. Письмо внезапно обрывалось на середине, и больше известий от нее не поступало.

– Есть какие-нибудь новости?

Оторвавшись от телефона, Кими отрицательно покачала головой. Поколебавшись немного, она на одном дыхании выпалила:

– Как вы думаете, может быть, дух мужа не может успокоиться из-за этой ссоры? Возможно, он стал юреем[81] и преследует семью. Пытается вернуться, чтобы извиниться, а жена из-за этого не может забыть о своем горе и жить дальше.

– А в Америке есть юреи?

– У них есть призраки. В любом случае, муж был японцем.

– Да, верно. О чем ты думаешь?

– Я думаю: может, стоит ответить на ее е-мейл? Может быть, наступил момент, когда мы можем ей помочь?

78

Бенни не знал о том, что мать увольняют. Он не знал ни о визите СЗД, ни о грозных письмах Негодного Вонга, ни о тех страхах, которые донимали Аннабель, когда она, оставшись одна во всем доме, лежала по ночам без сна и волновалась. Ох, как она волновалась!

Он находился под наблюдением в психиатрическом отделении. Анализ крови подтвердил, что наркотики он не употреблял. Теперь за ним следили на предмет порезов и членовредительства, наблюдая, как он рассматривает свое предплечье, как он нежно проводит пальцами вверх и вниз по созвездиям проколов и прижимается губами к крошечным шрамам. Теперь его рука выглядела как у Алеф, но персонал этого не знал, а Бенни не мог объяснить. Он вообще перестал что-либо объяснять, даже просто говорить. Избирательный мутизм – так доктор М. описала это в своих записях, но Бенни, конечно, и этого не знал. Он все же ухитрился незаметно стащить скрепку с поста медсестер – так, на всякий случай.

С телом тоже происходили какие-то странные вещи. Бенни и раньше испытывал побочные действия новых лекарств, но теперь все было иначе. Его тело почувствовало себя бесконтрольно свободным, как будто все его части внезапно заявили о своей независимости и дальше стали радостно жить отдельно. Из-за неопытности и отсутствия общего руководства они стали неуклюжими и начали ронять вещи. Казалось, буквально за одну ночь у него из паха и подмышек начали прорастать мягкие волоски. Его пенис и яички стали больше, и им это понравилось. Ступни тоже принялись расти, только им такая перемена не понравилась, и, проснувшись однажды утром, вскоре после повторной госпитализации, Бенни обнаружил, что они отказываются двигаться. Он встал с кровати, постоял и, обнаружив, что не может сделать ни шага, сел обратно. Он был терпелив – терпеливый больной – и мог подождать, пока ноги передумают, но медсестра была не столь снисходительна. Она хотела, чтобы он оделся, прошел в столовую и поел вместе с остальными, а поскольку он молчал, то не мог ничего объяснить. Он сидел на кровати, слушая ее ругань и уговоры. Он принял ее помощь и охотно встал, но когда она попыталась повести его за локоть, ноги у Бенни запутались, и он упал. В тот день он позавтракал в постели и пообедал тоже, но к вечеру придумал, как перехитрить свои ступни. Это было очень умно. Бенни обнаружил, что если ронять перед большим пальцем ноги скомканный кусочек бумаги, то это задает ступне цель, стимул двигаться вперед. Один шаг. Потом он бросал следующий. Он носил бумажные шарики в кармане, чтобы пользоваться ими в качестве приманки. Цели очень важны. Так говорил ему тренер, и на каждом клочке бумаги Бенни написал слова, какую-нибудь мотивирующую фразу, чтобы подбодрить себя.

«Просто поставь одну ступню перед другой», – гласил один комочек.

«Делай шаг за шагом», – говорил другой.

«Один маленький шаг для человека, гигантский скачок для человечества», – сообщал третий. Действительно, Бенни был похож на Армстронга, сделавшего первый шаг по Луне. Он был похож на Гензеля, роняющего хлебные крошки в лесу. Когда один из бумажных помощников расшалился и начал приговаривать: «Шаг вперед, два шага назад» – чтобы сбить его с толку, Бенни смог перехитрить его, повернувшись задом наперед. Это потребовало некоторых вычислений, но ему удалось добраться туда, куда он шел. Однако через некоторое время даже эта техника перестала работать. Ноги Бенни вообще отказались стоять, и ему пришлось пользоваться инвалидной коляской. В ней он и сидел, когда Аннабель приходила в гости – в инвалидной коляске в углу общей комнаты, глядя в окно на оживленную улицу.

Она приходила и сидела с ним каждый день: появлялась раньше времени, дожидалась начала часов посещений и оставалась до самого их конца. Бенни чувствовал, что сотрудники отделения наблюдают и за ней, и хотел сказать, чтобы она была осторожна, но голос его не слушался, и поэтому заполнять паузы приходилось матери. Аннабель говорила, что, судя по всему, пришло время что-то изменить в жизни. После недавних выборов, сказала она, ей надоело следить за новостями, очевидно, пора найти какую-нибудь другую работу. Может быть, теперь, когда Бенни вырос и стал более независимым, ей стоит вернуться в колледж и получить диплом? Мать-библиотекарша – разве это не здорово? К тому же она устала от городской жизни, устала от джентрификации[82], от новых людей, переезжающих в этот район со своими деньгами, модными машинами и классовыми устремлениями. Пришло время начать все сначала. Может быть, им обоим стоит уехать из города. Куда-нибудь, где есть небольшая общественная библиотека и дружелюбные отзывчивые соседи, зеленые насаждения и чистый воздух, птицы, деревья и бабочки. Можно переехать в дом с садом и научиться выращивать горох и фасоль. Можно копать картошку и делать желе и пироги. Они даже могли бы разводить кур, таких прикольных, которые несут красивые сине-зеленые яйца. В сельской местности есть где развернуться. Аннабель сможет устроить себе художественную мастерскую, о которой давно мечтает, так что ей не нужно будет держать свои принадлежности для рукоделия в ванной. И у Бенни тоже будет комната побольше, с мансардным окном и видом на горы и ночное небо, а не на мусорный бак в переулке, кишащем наркоманами и придурочными проститутками. Аннабель сошьет ему занавески. Сплетет тряпичный коврик. Она купит ему телескоп, и Бенни сможет смотреть на звезды, и когда-нибудь, возможно, станет астрономом или даже астронавтом!

Сын сидел рядом с ней в общей комнате психиатрической лечебницы и слушал.

Часы посещений заканчивались, и Аннабель, подавив желание крепко обнять сына, ограничивалась быстрым похлопыванием по плечу и шла к дежурной медсестре, чтобы та ее выпустила. Когда тяжелые двери закрывались и запирались за ней, она на несколько секунд прислонялась к стене в коридоре, чтобы прийти в себя. А иногда ей приходилось присесть на скамейку, чтобы проплакаться. Об этом Бенни тоже не знал.

Шли дни. Нужно было оформлять документы для получения страховки и подать заявление на пособие по безработице. Нужно было подавать апелляцию на уведомление о выселении и отвечать на электронные письма из школы. Дома Аннабель сидела на диване, завернувшись в одеяло, и смотрела на пустое место, где раньше стоял «центр управления полетами». Источник постоянного шума исчез, остались пространство и тишина. Женщина из СЗД должна была прийти через неделю, и давно пора было начать уборку. Можно начать с малого, например, выбросить старые принадлежности для рукоделия из ванной, но мысль о том, чтобы отказаться от всех своих нереализованных проектов, наполняла ее душу чувством утраты, практически таким же огромным, как смерть. Аннабель накрыла голову одеялом и смотрела на пустое пространство, пока не забылась беспокойным сном.

79

Ее разбудила веселая мелодия «У моря». Откуда это звонят? Из больницы? Из школы? Из Службы защиты детей? Начальник? Нет, точно не начальник. Начальства у нее больше нет. Телефон завалился за диванную подушку. Аннабель извлекла его и посмотрела на экран. Публичная библиотека? Опять с Бенни какая-то беда? Или, может, они обнаружили, что он в прошлые разы успел натворить что-нибудь еще более ужасное?

Оказалось, это всего лишь маленькая библиотекарша. Аннабель узнала ее напевный голос сказочницы.

– Вот решила позвонить, – сказала Кори. – Узнать, как у вас дела. Как там Бенни?

– Хорошо. У Бенни все в порядке. У меня тоже все хорошо. – Аннабель забыла поужинать, и у нее урчало в животе. Она забыла почистить зубы, и ей казалось, что они покрылись мхом. Что этой Кори нужно? «Да, мы оба в порядке, спасибо», – произнесла она, но слова, невнятно произнесенные сонным ртом, были бессмысленными звуками, не имевшими ничего общего с тем, что она чувствовала. А чувствовала она злость, такую, что сама удивилась. На что она разозлилась? Библиотекарша просто хотела помочь. Она просто хотела помочь, когда среди ночи позвонила охраннику и попросила его обыскать Библиотеку. Охранник просто выполнял инструкцию, когда позвонил в полицию, и у полицейского, увидевшего Бенни голым, с окровавленными ладонями и следами проколов на предплечьях, просто не было другого выбора, как забрать его и отвезти в психушку.

Кори спросила, долго ли он там пробудет. Аннабель этого не знала. Кори спросила, можно ли его навестить, и Аннабель ответила, что пока нет. Кори спросила, не нужна ли Аннабель какая-нибудь помощь или просто дружеское плечо, на котором можно поплакать. Вот пристала, подумала Аннабель, прервав разговор.

Ближе к вечеру раздался звонок в дверь, и Аннабель решила не открывать, но звонили настойчиво. Собравшись с духом для еще одной стычки с Негодным, она доковыляла до двери и открыла. На ее захламленном крыльце стояла та маленькая библиотекарша с книгой, которую она протягивала как подношение. Извинившись за назойливость, она объяснила, что нашла адрес Аннабель в базе данных Библиотеки и решила принести для Бенни книгу, которую, как она видела, он читал в библиотеке – «Алеф и другие рассказы» Хорхе Луиса Борхеса.

– А, так он ее читал! – воскликнула Аннабель и потянулась за книгой, но та упала на пол. Она наклонилась, чтобы поднять ее, а когда выпрямилась, то увидела, что маленькая библиотекарша смотрит мимо нее в гостиную, широко раскрыв глаза и рот.

– Срань господня, – пробормотала библиотекарь. – Что здесь произошло?

Прямота ее вопроса добила Аннабель. Та медленно сползла вниз по стенке и уселась на стопку газет. Ноги ее дрожали, дыхание перехватывало.

– Пожалуйста… – выдавила она, прижимая руку к груди. Что значило это «пожалуйста», она сама не знала.

– У вас астма? – спросила Кори. – Есть ингалятор?

Она помогла Аннабель подняться на ноги и повела по узкой дорожке в гостиную. Ингалятор завалился под диван. Аннабель опустилась на колени и достала его, потом повалилась на диван и вдохнула лекарство.

– Извините, – произнесла Аннабель, когда дыхание успокоилось. – Аллергия.

Кори кивнула. В комнате пахло плесенью.

– Я могу чем-нибудь помочь? Принести воды?

– Нет, спасибо. – Аннабель покачала головой. – Я уже в норме. Присядете?

Кори оглядела комнату. Сесть было негде.

– Беспорядок, я знаю, – сказала Аннабель. – Обычно я никого к себе не приглашаю.

Поколебавшись, Кори отодвинула в сторону кучу одежды и опустилась на край дивана. В комнате стояла тишина, слышалось только хрипловатое дыхание Аннабель. Какое-то время они обе молчали, и все в гостиной оставалось неподвижным, лишь легкое облако пылинок плавало в лучах вечернего солнца. Наконец Кори нарушила молчание:

– Вы давно здесь живете?

Вопрос звучал достаточно безобидно, но этого оказалось достаточно для Аннабель, чтобы рассказать все. Она поведала Кори, как они с Кенджи нашли этот дом и как были счастливы поначалу, рассказала о доброй миссис Вонг и ее негодном сыне, о рождении Бенни и смерти Кенджи, о потере работы, уведомлении о выселении и визите СЗД. «Они заберут у меня Бенни, если я не наведу порядок», – сообщила она и рассказала о болезни Бенни. Она говорила долго, а Кори слушала. Кори часто приходилось выслушивать матерей: расстроенных матерей, разгневанных матерей, подавленных плачущих матерей, волнующихся матерей, обездоленных и бездомных матерей, болтливых, а то и явно сумасшедших матерей. Она имела хорошую подготовку и поэтому сидела рядом с Аннабель на продавленном диване, внимательно слушала и время от времени задавала вопросы. Наконец, когда Аннабель выговорилась, Кори кивнула и с лаконичностью библиотекаря подытожила ситуацию.

– Итак, первым делом нужно навести здесь порядок, так? Похоже, ты уже начала. – Она указала на лежащий на полу ящик с аккуратно сложенными футболками.

Аннабель тоже посмотрела на ящик: несколько рубашек уже успели развернуться, они приподнялись и перевалились через край, как будто собирались убежать.

– Это Бенни уложил… Прямо перед уходом… – Из ее груди вырвалось рыдание, но Кори сделала вид, что ничего не заметила.

– Это на выброс? – спросила она, указывая на большую кучу одежды на полу.

– Это в стирку. – Аннабель вытерла нос тыльной стороной ладони. – На выброс вон там.

Она указала на наполовину заполненную картонную коробку у ног Кори. На самом верху лежала «Чистая магия» – там, куда ее бросила Аннабель. Кори узнала обложку.

– Это ведь та японская монахиня? Такие книги пользуются большим спросом в Библиотеке. – Она достала книгу из коробки и полистала. – Почему ты решила ее выбросить?

– Не знаю. Просто разозлилась на нее. Вообще-то, я никогда не выбрасываю книги, – добавила она извиняющимся тоном. – Если хочешь, можешь взять ее себе.

– «Древнее искусство дзен поможет вам избавиться от беспорядка и революционно преобразить свою жизнь», – прочитала Кори. – Звучит здорово, и как же это сделать?

– О, у нее там целая философия плюс методика. Нужно брать каждую вещь в руки, подержать ее и задать себе несколько вопросов. Только у меня не очень-то получилось.

– Что за вопросы?

– Точно не помню. Что-то типа, радует ли тебя этот предмет, прибавляет ли он тебе сил, полезен ли он тебе… Как-то так.

Кори подняла с пола компакт-диск.

– Какие у тебя чувства к этой вещи?

– Никаких.

– А, погоди. Ты же должна подержать его? – Она протянула диск Аннабель. – А теперь как? Что-нибудь почувствовала?

– Ничего.

– Никакой положительной энергии? Хороших флюидов? Никакой радости?

Аннабель перевернула диск. На нем стояла пометка: 16.04.2007 Политехнический институт, Чо, Блэксбург, Вирджиния[83].

– Ты шутишь? Меня сейчас вырвет. – Она вернула диск Кори.

– Окей, неплохо для начала. Он тебе нужен?

– Не особо. Это резервный диск с работы, с которой меня уволили. – Аннабель задумалась. Она видела отличный способ использовать старые компакт-диски для отпугивания ворон: их развешивали на веревочках по деревьям, как рождественские украшения. Диски крутились от ветра и красиво сверкали на солнце. Ей не приходило в голову отпугивать своих ворон, но может быть, стоило это делать. Если бы она их распугала, они бы не погибли. К счастью, они не все погибли, и, возможно, те, кто не умер, начнут возвращаться, и тогда нужно будет отпугивать их компакт-дисками на веревочках, чтобы они были в безопасности. Аннабель протянула руку к диску. – Вообще-то его еще можно использовать…

– Давай просто выбросим, – предложила Кори и прицелилась диском в коробку для мусора.

– Подожди! – попросила Аннабель. – Сначала мы должны поблагодарить его.

– Я должна поблагодарить?

– Нет, не ты – я. Это моя вещь, так что я должна выразить ей свою признательность за поддержку, которую она мне оказала, а потом уже выбросить.

– Ощущала ли ты поддержку этого диска? – спросила Кори, показав его еще раз.

– Нет.

– Чувствуешь ли ты к нему благодарность?

– Нет.

– Ну и ладно. – Серебристый диск, вращаясь, как тарелка фрисби, полетел в коробку, а Кори обвела взглядом комнату. – Это все мусор с твоей работы?

– Это мои архивы. Но – да.

– Значит, все это можно выбросить?

– Наверное, я должна позвонить своему начальнику и получить разрешение, – снова засомневалась Аннабель. – Они очень строго относятся к архивированию.

Кори положила стопку старых аудиокассет в коробку для мусора.

– Они тебя уволили, Аннабель. Ты им ничего не должна. Они взяли то, что хотели, и оставили тебя со всем этим дерьмом.

Всем этим дерьмом, мысленно повторила Аннабель. Неужели это правда? Ее взгляд скользил по сложенным вдоль стен мешкам, поднимающимся до самого потолка стопкам газет, загораживающим свет коробкам…

– Я не могу просто так все это выбросить.

– Почему?

– Потому что это все! Это моя работа, моя жизнь…

– Твоя жизнь?

Аннабель вспомнила годы, которые провела, читая, слушая и наблюдая, обо всех накопившихся историях и обо всем, что она узнала и тщательно записала.

– Да, – сказала она. – Моя жизнь.

– В самом деле? И вся она здесь? Больше у тебя ничего нет?

– Ну, нет, конечно, есть! Есть Бенни… – Она замолчала. – Ох. Я поняла, о чем ты.

– Слушай. – Кори присела на подлокотник дивана. – Одна ты не справишься. Тут слишком много всего. Неужели тебе некого позвать на помощь?

– Нет. Некого.

– Какие-нибудь друзья в Фейсбуке?

– Ты тоже про социальные сети? Ой, перестань.

– Может, у Бенни есть какие-нибудь друзья? Несколько крепких молодых подростков, которые могут таскать вещи и которым не помешают несколько баксов?

– Нет у него таких друзей, – покачала головой Аннабель. – Только ненастоящие. Все его друзья выдуманные.

– У него очень развито воображение.

– Его психиатр так не считает. Говорит, у него недоразвита коммуникабельность.

– Ясно, – сказала Кори. – Это паршиво.

Вскоре после этого Кори ушла, прихватив с собой «Чистую магию», и после ее ухода Аннабель почувствовала себя немного лучше. Вспомнив, что давно не ела, она сбросила одеяло и пошла на кухню, но по дороге заметила компакт-диск, лежавший в коробке для мусора. Она помнила стрельбу в Политехническом институте Вирджинии, как будто это было вчера. Это было первое массовое убийство с того момента, когда ей поручили их отслеживать. Стрелявший, корейский юноша по фамилии Чо, учился в университете. Он купил два полуавтоматических пистолета и расстрелял из них сорок девять человек, тридцать два из которых умерли. Бенни в то время было пять лет. Он только что пошел в детский сад. Это было еще до ужасной стрельбы в начальной школе Сэнди Хук, но Аннабель боялась выпускать его из дома. Имя Чо было похоже на О, и она боялась, что другие дети станут плохо относиться к Бенни. Она обмолвилась об этом Кенджи, но муж просто обнял ее и посмеялся над ее страхами, и действительно, все обошлось. Все было намного проще, когда Кенджи был жив. Все эти тревожные воспоминания содержались в маленьком блестящем диске, который она сейчас держала в руке, и она была счастлива избавиться от них, но, пожалуй, было в ее душе место и для некоторой благодарности. Компакт-диск был ни в чем не виноват.

Аннабель подняла его перед собой. «Спасибо», – сказала она ему и почувствовала, что ее настроение немного улучшилось. Наверное, в методике «Чистой магии» все-таки что-то есть. Может быть, не стоило отдавать Кори эту книжку. Вот в чем оборотная сторона избавления от вещей. Не знаешь, когда они могут снова понадобиться.

80

– Спасибо, – сказала Айкон, кланяясь и отходя от трибуны в Сент-Луисе. Раздались аплодисменты, перед ней колыхалось море сияющих, полных надежд лиц. Несколько энтузиасток поднялись на ноги. Другие посомневались и тоже встали, чтобы не отставать, и вскоре все аплодировали стоя, как будто это искреннее выражение благодарности могло позже вылиться в более аккуратно сложенные носки и более опрятные ящики. Почувствовав внезапную усталость, Айкон еще раз поклонилась и прижала ладони к сердцу в безмолвной молитве. Пусть все существа будут счастливы.

В гостинице Кими напомнила ей дальнейший график:

– Отсюда мы отправимся в Уичито, это в Канзасе. Там нас встретит съемочная группа. Канзас – это место действия книги «Волшебник из страны Оз», поэтому продюсеры предлагают тему страны Оз для пилотного сюжета. Мы запишем визит на дом и проведем две встречи в книжных магазинах. Затем отправимся на Западное побережье.

Айкон сидела на огромной кровати, которая казалась ей такой же необъятной, как степной пейзаж, над которым они пролетели. Кими примостилась на дальнем конце, она выглядела очень маленькой и усталой. Айкон тоже устала. Она подавила зевок и кивнула.

– И это наша последняя остановка?

– Да. Потом домой.

– Есть, – сказала Айкон, щелкнув каблуками. – В гостях хорошо, а дома лучше.

– Но это, конечно, только первая часть. Через шесть недель нужно будет вернуться, чтобы снять «после».

– Конечно. – Айкон закрыла глаза и глубоко вздохнула. Представив свой разум в виде сжатого кулака, она позволила пальцам расслабиться и разжаться. Она посидела так, наслаждаясь тишиной и пустотой своего разума, а затем в него вернулись мысли. Зачем она согласилась сниматься в этом телевизионном проекте? Что в этом хорошего? Разве это может кому-то помочь? Зачем все это? Она вздохнула и открыла глаза: Кими смотрела на нее.

– Все вроде бы идет хорошо, – произнесла Айкон. – Довольны ли издатели?

– Да, – сказала Кими. – По-моему.

– Хорошо. – Айкон вгляделась в лицо Кими. – А по-моему, ты устала.

Она подумала о своих сегодняшних слушательницах. Все они были хорошими, трудолюбивыми женщинами, и под их улыбающимися лицами тоже скрывалась усталость.

– А, нет. – Кими выпрямила спину. – Я в порядке.

– Ты работаешь в два раза больше меня, – сказал Айкон, что было не совсем так. Очередь за автографами после ее выступления была длинной, женщины сжимали в руках свои экземпляры книги, терпеливо ожидая возможности рассказать Айкон, как Метод чистой магии произвел революцию в их жизни.

– Нет-нет, – запротестовала Кими. – Вы делаете гораздо больше, чем я могла бы сделать за всю жизнь! Вы помогаете стольким людям!

Почему женщины, как бы усердно они ни работали, не могут унять в душе ноющий страх, что сделано недостаточно, что они отстают, что они могут и должны быть лучше? Неудивительно, что они жаждут узнать простые и четкие правила, как следует складывать футболки, растить детей, управлять карьерой, прожить жизнь. Им хочется верить, что есть правильный путь и есть неправильный – ведь так и должно быть! Ведь если есть правильный путь, тогда его можно найти, а если они найдут его и выучат правила, тогда все в их жизни встанет на свои места и они будут счастливы!

Какое заблуждение.

Может быть, «Чистая магия» просто подпитывает это заблуждение? Создает еще один ложный стандарт бессмысленного совершенства? Айкон хотела сказать им: ваша жизнь – это не проект по самосовершенствованию! Вы совершенны, такие, какие вы есть!

– Все, что я делаю – улыбаюсь и говорю что в голову взбредет, а тебе приходится все эти глупости переводить, – улыбнулась она своей помощнице. – Это, должно быть, утомительно.

– Нет, нет! Я так многому учусь у вас! Я так многого не знаю…

Ты совершенна, такая, какая есть. Так сказал однажды ее старый учитель. Он произнес это спокойно, как будто в этом не было ничего особенного, но Айкон слышала, что он говорит совершенно серьезно, и была ошеломлена. Ее учитель, который видит ее насквозь, знает, что она совершенна! Как это замечательно! Эта мысль молнией промелькнула у нее в голове, но учитель продолжил:

И, конечно, кое-что вполне можно улучшить…

Конечно. Это было в равной степени верно. И то, и другое было правдой, и даже почувствовав, что восторг ее лопнул, как детский воздушный шарик, Айкон невольно улыбнулась. Как быстро она смогла надуться! Как быстро сдулась! Это действительно было смешно. И при этом печально, что вторая правда начисто стерла первую, оставив у Айкон лишь ощущение, что ей чего-то недостает. То же самое чувствовали ее слушательницы, и в этом не было их вины. Их приучили верить, что они мало стараются, и они так сосредоточились на самосовершенствовании, что забыли о присущем им совершенстве. Айкон хотела бы сказать им: «Расслабьтесь! Не загоняйте себя! Перестаньте покупать! Давайте просто посидим вместе и какое-то время ничего не будем делать». Но из этого не получилось бы хорошей телепередачи, да и книг на этом не продашь.

– Что-нибудь слышно о нашей подруге, миссис Оу?

– Нет. Я написала ей, но она не ответила.

– Что ж, Кими, отдохни.

Кими встала и направилась к двери, но потом остановилась.

– Есть еще кое-что…

– Так?

– В общем, ничего особенного. Но вам, наверное, нужно это знать. В последнее время нас… немного… критикуют. В Твиттере. За то, что вы сказали о книгах.

– Да? А что я говорила о книгах?

– Что держать нужно только те, которые тебя радуют.

Настоятельница вспомнила книжные полки в своих покоях. Она представила свою драгоценную коллекцию книг, каждую из которых она хотя бы раз в месяц снимала с полки и, стерев с нее пыль, открывала и читала несколько строк, просто чтобы снова услышать их голоса, и чтобы они не чувствовали себя заброшенными. Книги приносили ей такую радость. Чего бы она только не отдала, чтобы снова оказаться там, среди них.

– Все верно, – сказала она. – Разве нет?

– Верно. Но ваши критики говорят, что книги не обязаны радовать людей. Что некоторые книги приносят печаль или смятение, и это тоже нормально.

– Ну, конечно, это так! Я бы согласилась с этим! – Айкон подумала о своих старых изданиях Кафки, Мисимы, Набокова, Абе и Вульф, которые стояли на полке рядом с мастерами Догеном и Мумоном[84].

– Они называют вас книжным нацистом. Сравнивают с Геббельсом, который приказывал людям сжигать книги.

– Понятно, – сказала Айкон и снова закрыла глаза. – И все это происходит в Твиттере?

– Да, – ответила Кими. – Телепродюсеры и книготорговцы забеспокоились. Знаете, это даже стало мемом. «Японские уборщицы против книг».

81

Если все, что вы считаете своим – ваши вещи, ваша жизнь, – может быть сметено в одно мгновение, вы должны спросить себя: что в этом мире реально?

Кори оторвала взгляд от книги и откусила еще кусочек сэндвича с темпе[85] и авокадо. У нее был перерыв, и она сидела во внешнем крытом дворе Библиотеки. Раньше это было популярное место для ланча, туда приходили многие сотрудники соседних офисов, но в последние годы его оккупировали бездомные. Они приходили сюда ранним утром, когда закрывались ночлежки, ставили свои тележки и сумки на колесиках у столиков кафе и превращали двор Библиотеки в свою временную автономную зону. Кори поддерживала право бездомных собираться вместе и сама по-прежнему обедала здесь, стараясь не обращать внимания на запахи и мусор. Она работала в отделе детской литературы и не так часто общалась с подобными посетителями, как ее коллеги из отделов периодики и художественной литературы. Тем не менее некоторых бездомных она знала в лицо и по имени.

За дальним столиком сидела Дженни, бывшая школьная учительница, с маленькой собачкой по кличке Тинкербелл. Рядом с ней – Гордон, ветеран войны в Ираке с прокуренной бородой и дрожащими руками. По другую сторону стола сидела пучеглазая Мэйзи с широкой эмоциональной улыбкой и коллекцией потрепанных мягких игрушек, которые она любила грызть. Милый, робкий Декстер сидел чуть поодаль, наклонив голову, глядя на мир исподлобья, как будто ожидал удара или пинка. Прямо напротив Кори сидел в своем инвалидном кресле старый поэт-марксист Славой. Он был постоянным читателем Библиотеки и очень умным и образованным человеком, правда, доставлял немало хлопот. Сейчас он разговаривал с девушкой, которая называла себя Алеф, хотя в библиотечной карточке была записана как Алиса (фамилию Кори забыла). Ее имя упоминалось на недавнем собрании персонала, когда сотрудница их социальной службы застукала ее в женском туалете со шприцем. Алеф была бездомной художницей и глинером, в промежутках между периодами принудительного лечения жила на улице, а в ее читательском билете значился адрес местного приюта. В ее кличке-псевдониме был какой-то потаенный смысл. Среди библиотекарей она пользовалась дурной славой из-за несанкционированной инсталляции, которую провела в прошлом году – этакая интеревенционистская акция, состоявшая в прокладывании запутанных тропинок через библиотечные фонды. Она назвала ее «Расходящиеся тропки»[86] – как сказал Джевон, вполне в духе Борхеса.

Хотя некоторым библиотекарям не нравилось натыкаться на посторонние вкладки в книгах, Кори было интересно находить эти ее странные клочки и обрывки. Они напоминали подсказки в поисках сокровищ: загадочные записки, открытки, обертки от жевательной резинки, выцветшие фотографии, засушенные цветы, билеты в кино, объявления о работе и многое другое. На первый взгляд эти закладки казались случайными, и все же в основе этого действа ощущалась подспудная закономерность, повествовательная линия или чувство цели, определявшее выбор той или иной книги. Правда, Кори ни разу не прошла ни по одному из этих тайных маршрутов от начала до конца – если там вообще были начало и конец – но была заинтригована. Тропки несли в себе обещание путешествия или обретения смысла. Один такой листок бумаги, с надписью, сделанной почерком, похожим на шрифт пишущей машинки, она нашла в старом издании сказок братьев Гримм. В тот раз Кори убрала книгу на полку, а потом обнаружила, что бумажку кто-то вынул. Тогда она почувствовала небольшой укол ревности, невольно задавшись вопросом, кто нашел эту подсказку и состоялось ли у этого человека путешествие, в которое могла бы отправиться она.

Кори откусила еще кусочек сэндвича и снова посмотрела на подзаголовок книги: «Древнее искусство дзен поможет вам избавиться от беспорядка и революционно преобразить свою жизнь». Не все книги созданы равными, подумалось ей. Много чего не мешало бы «выполоть», особенно в жанре самопомощи. Но эта брошюрка, похоже, была не такой. В ней говорилось о порочности разрушающего планету потребительского капитализма, основанного на углеводородной экономике. Книга давала понять, что проблема носит системный характер. Захламленность не является результатом лени, прокрастинации, психологических расстройств или недостатков характера. Это социально-экономическая и даже философская проблема, проблема марксистского отчуждения и товарного фетишизма, которая требует как минимум духовной революции в мировоззрении человека и радикальной переоценки того, что является по-настоящему важным. Кори перевернула книгу и посмотрела на фотографию лысой монахини. Эта женщина смотрела ей прямо в глаза ясным и каким-то ожидающим взглядом, как будто чего-то хотела от нее, и при этом в сознании Кори всплыло воспоминание о запущенной гостиной Аннабель.

– Что? – спросила Кори, обращаясь к монахине. – Что мне с этим делать?

К своему собственному удивлению, она поняла, что ждет у Айкон ответа.

Товарный фетишизм? Потребительский капитализм, основанный на углеводородной экономике? Марксистское отчуждение? Неужели это та же самая книжка про молодую монахиню и ее хрустальную тиару, которую читала Аннабель?

Ну, да. И нет. В конце концов, книги не существуют в единичном состоянии. Понятие «книга» – это просто удобная выдумка, с которой мы, книги, соглашаемся, потому что она обслуживает бухгалтерские нужды книжных издательств, не говоря уже о писательском эго. Но реальность гораздо сложнее. Конечно, отдельно взятые книги существуют – возможно, вы даже держите одну из них в руках прямо сейчас – но это еще не все, чем мы являемся. Рискуя показаться самонадеянными, скажем, что мы являемся Единичным и Множественным одновременно; мы – постоянно меняющаяся множественность, бестелесный поток. Видоизменяясь и меняя форму, мы входим в ваши человеческие глаза черными значками на странице, а в уши – всплесками звука. Оттуда мы путешествуем по вашим умам, и таким образом мы сливаемся и размножаемся.

А как же тогда писатели? Что ж, спросите любую книгу, и она вам скажет, что писатель – это главным образом кусок тщеславия; но это не значит, что они не нужны. Совсем наоборот. Книгам нужны писатели. Конечно, нужны! У нас нет пальцев, мы не можем печатать. Ваши большие человеческие мозги – это наши носители, ваши чувственные тела – наши транспортные средства, а ваши амбиции – топливо, необходимое для того, чтобы мы появлялись на свет. Писатели – это наш интерфейс и наши посредники.

Так что, да, безусловно, писатели необходимы, даже если все, что они делают – разъезжают по стране, как Айкон, или дремлют в своих кабинках перед ноутбуками, как машинистка, окруженная стопкой справочников, которые, по ее мнению, она выбрала сама. Но как мы уже видели, субъектность – это вопрос выбора точки зрения, и если бы вы поинтересовались у справочников, они бы сказали, что это они выбрали задремавшую писательницу. Они выбрали ее, и пока она дремлет, они усердно работают, колонизируя ее нейронные сети, этот темный потаенный мир, спрятанный в подсознании, которое она называет своим воображением. Там они занимаются, на свой манер, совокуплением, сливая свою ДНК с ее памятью и опытом и воспроизводясь в новых себе подобных. Скоро она проснется, встряхнется, пожурит себя за то, что снова задремала, и вернется к работе, к трудной работе по переписыванию, слово за словом, новой книги на страницу. Книги, которые она прочла, являются сородителями книги, которую она пишет, а сама она в акте рождения выступает в роли акушерки.

А потом, когда она заканчивает и книга выходит в мир, наступает очередь читателей, и здесь происходит еще одно сближение. Потому что читатель – это не пассивное вместилище содержания книги. Нисколько. Вы – наши соратники, наши заговорщики, вдыхающие в нас новую жизнь. А поскольку каждый читатель уникален, каждый из вас придает каждой из нас новый смысл, независимо от того, что написано на наших страницах. Таким образом, одна книга, когда ее читают разные читатели, становится разными книгами, постоянно меняющимся набором книг, который волной течет по человеческому сознанию. Pro captu lectoris habent sua fata libelli. «В зависимости от возможностей читателя у книг своя судьба».

В общем, да. «Чистая магия», которую читала Кори, отличалась от «Чистой магии», которую читала Аннабель, а также отличалась от книги, которую, по мнению Айкон, она написала, а критики в Твиттере осудили – но все эти книги точны, полны и совершенны – такие, какие они есть.

Вот так мы, текучие и бесформенные, делимся, размножаемся и перемещаемся во времени и пространстве.

Внимание Кори привлек шум за соседним столиком. Алеф и Славой о чем-то оживленно беседовали. Кори не слышала, о чем они говорят, но теперь заметила, что девушка неважно выглядит. Лицо у нее было бледным, подбородок ободран и распух, на руках синяки, а на коленях – засохшая кровь. Было похоже, что ее избили. Старый поэт потянулся через стол, взял дрожащую руку Алеф в свою, подержал несколько секунд, а затем перевернул ее и стал изучать ее ладонь, как будто читал по ней судьбу девушки. Чуть погодя он отпустил ее руку и начал рыться в хозяйственных пакетах, которыми было обвешано его кресло. Достав оттуда полбанки пикулей, Славой предложил их Алеф. Потом они сидели так рядом и ели маринованные огурцы.

Кори украдкой наблюдала за ними. Она уже видела такое раньше. Славой всегда делился. Они все так делали. И тогда к ней пришла идея – крошечная искра идеи, но именно она приведет к радикальному преобразованию мира Аннабель и произведет революцию в ее жизни.

Ну, может быть, произведет. Вот было бы хорошо.

ЧИСТАЯ МАГИЯ

Часть 4

МЫ ВСЕ ВЗАИМОСВЯЗАНЫ

Наша прекрасная голубая планета так причудливо жива. Это знают астронавты, потому что летали достаточно далеко, чтобы увидеть всю Землю как единый живой организм, парящий во тьме космоса. Но мы здесь, внизу, лишены этой перспективы. Мы погружены в мелочи повседневной жизни и думаем, что живем отдельно друг от друга и что души наши тоже разделены. Но это серьезное заблуждение. Истина состоит в том, что все зависит от всего остального. Цветок зависит от солнца, почвы, дождя и пчелы, которая его опыляет. Он не может выжить без этих вещей, а без них цветок погибнет. Так и люди. Нам нужно солнце, почва, дождь и растения, которые мы едим. Нам нужны мать и отец и все наше фамильное древо, уходящее корнями в далекое прошлое. Мы – их продолжение, и без них нас бы не было на свете. И все мы – цветок и пчела, вы и я – это крошечные части живого тела планеты.

Мы в дзен-буддизме называем это взаимосвязанностью, или взаимобытием, или взаимообусловленным возникновением. Иногда мы называем это «пустотой», что на письме обозначается китайским иероглифом «небо». Один из астронавтов, побывавших на Луне, мистер Эдгар Митчелл, испытал глубокое осознание пустоты, когда парил в небе. Он оглянулся на Землю и внезапно понял, что молекулы его тела, тела его товарищей и даже сам космический корабль произошли от какого-то древнего поколения звезд, и в этот момент он испытал чувство единства со Вселенной. Он сказал: «Это было не “они и мы”, это было… “это все я, это все одно целое”». Мы называем это просветлением.

Землетрясение из космоса почти не заметно. Незначительное – даже совсем не видно. Большое – может оставить после себя шрам, маленький, как трещина на глазури чайной чашки. На земле, конечно, все воспринимается по-другому. После сильного землетрясения в Японии я участвовала в оказании помощи пострадавшим, ездила с другими монахами в северные провинции, чтобы помочь обеспечить обездоленных людей продовольствием, кровом и духовной поддержкой. Мне не забыть увиденные картины опустошения. Целые города были смыты водой. Жилые кварталы стерты с лица земли. Живописные рыбацкие деревни погребены под черным илом. Дома людей были сровнены с землей, а их жизнь превратилась в груду обломков в огромном месиве отложений и щебня. И все же люди помогали друг другу.

Куда бы я ни пошла, я видела, как люди, потерявшие свои семьи, обувают сапоги и помогают другим искать тела их детей. Они убирали улицы и помогали друг другу отыскивать в грязи семейные реликвии. Когда находили что-то особенное: свадебную фотографию, дамскую сумочку или детскую тетрадку, все сбегались на крик, тщательно вытирали грязь и передавали вещь по кругу, чтобы опознать и почтить память. Хотя не всякую грязь легко смыть. Радиоактивное загрязнение от ядерных аварий будет сохраняться веками, но даже вблизи реакторов Фукусимы люди помогали друг другу. Это и есть взаимосвязанность.

В дзен-буддизме есть притча. Если вы занозите левую руку, как поведет себя ваша правая рука? Скажет ли она: «Да, это очень печально, но это не моя проблема»? Нет, конечно нет. Правая рука начнет вытаскивать занозу. Это и есть взаимосвязанность.

Когда я спросила одного человека, пострадавшего от землетрясения, почему он каждый день выходит помогать другим, он посмотрел на меня и недоуменно покачал головой. «Это реальность, – сказал он. – Это все происходит на самом деле, и мы должны помогать друг другу. В одиночку мы не справимся».

82

– Я пыталась, – заговорила Аннабель, неопределенно махнув рукой в сторону стопок. – Когда ты сказала, что придешь. Я знаю, что это выглядит не так, но…

Ее слова затихли, как будто в них иссякло желание продолжать.

– Чудесно! – воскликнула Кори. Несколько дней назад она позвонила и сказала Аннабель, что собрала друзей помочь ей, но теперь квартира выглядела еще хуже, чем раньше. Пустое место в середине гостиной было завалено вещами, диван скрылся под грудой журналов, книг, коробок и одежды. Откуда все это взялось? Как будто угроза зачистки вселила ужас в имущество Аннабель, высвободив его скрытую материальную мощь, и теперь оно яростно размножалось, пытаясь спастись от вымирания.

– Давай выйдем, – предложила Кори. Положив руки на плечи Аннабель, она вывела ее на переднее крыльцо и усадила на ступеньки, откуда было видно мусорный контейнер Негодного Вонга. – Так вот. Этот большой старый мусорный контейнер напоминает мне одну историю. Историю о моей бабушке Ди…

Кори знала толк в историях и умела их рассказывать. Она говорила тем же тихим, торжественным голосом, каким читала детям сказки. Этот голос требовал как минимум полного внимания, и Аннабель прислушалась. Слушала она молча, время от времени кивая. Иногда на ее лице появлялось страдальческое выражение, похожее на тень от пролетающего облака. Порой она пыталась что-то сказать, но тогда Кори, подняв руку, произносила: «Ш-ш-ш». Кори была библиотекарем. Она умела призвать к тишине.

Ее бабушка Ди была барахольщицей, именно так она сама именовала себя с гордым упрямством. Она выросла в бедности во времена Великой депрессии, и ее шкафы были набиты бесполезным хламом – по крайней мере, так называла эти вещи мать Кори. Но для Кори бабушкины вещи были сокровищами, и всякий раз, когда она навещала бабушку, она всегда возвращалась домой с охапками подарков, которые ее мать незамедлительно отнимала и выбрасывала. Бабушка Ди умерла, когда Кори было двенадцать лет, и мать Кори получила своего рода мстительное удовольствие, наполнив этими сокровищами два огромных мусорных контейнера. Кори помогала их загружать, но перед тем, как контейнеры увезли, она успела забраться внутрь и спасти несколько вещей: старый свитер ручной вязки, шарик канцелярских резинок, разбитую и заботливо склеенную памятную тарелку с Джоном Кеннеди. Ее любимым сокровищем была маленькая пустая коробочка с изящной надписью: «Маленькая пустая коробочка», сделанной аккуратным почерком бабушки. Кори поставила ее на свою книжную полку.

Она не могла ничего положить в коробку, не превратив ее в то, чем она не была по определению, и это очень забавляло Кори, хоть она всякий раз сразу же с тоской вспоминала бабушку. Бабушке Ди нравились все вещи. У каждой разбитой вазы и обрывка пряжи была своя история, у каждого куска использованной фольги и пакета для сэндвичей было применение, и поэтому она относилась ко всем вещам с почтением.

Ты тоже такая, Аннабель, сказала Кори. Ты точь-в-точь как моя бабушка Ди, ты умеешь любить вещи и находить им применение. Но хоть это хорошо и достойно восхищения, проблема состоит в том, что вещей у тебя слишком много, и ты не успеваешь о них заботиться. И все же у этой проблемы есть решение.

– В конце концов, это проблема распределения. У тебя чего-то слишком много, а у других слишком мало. Так что нам просто нужно придумать, как перераспределить твои вещи и найти для них дома, где их будут любить и пользоваться ими. Если мы сможем освободить их, мы освободим и тебя. Беспроигрышное решение, ведь так?

Аннабель рассеянно кивнула. Ее внимание было поглощено кусочком засохшей овсянки, прилипшим к колену спортивных штанов, и она соскребала овсянку ногтем.

Кори, глядя на нее, ждала. Она знала, как управляться с рассеянным вниманием. Она сделала длинную паузу, потом посмотрела Аннабель в лицо и заговорила низким и настойчивым голосом, каким зачитывала детям те места из сказок, где заблудившихся в лесу детей подстерегала в сладком домике злая ведьма, или большой злой волк прятался в кустах прямо за поворотом.

– Тебя не оставят в покое, Аннабель. К тебе придут. Ты уже потеряла работу. Потом тебя выселят, и ты останешься без жилья. Следующим будет твой ребенок. Служба защиты детей вернется, и если ты не приведешь дом в порядок, у тебя заберут Бенни и отдадут его под опеку властям. А потом отдадут в приемную семью. Ты потеряешь сына. Ты потеряешь все.

Овсянка впиталась в волокна махровой ткани. Как она туда попала? Аннабель пыталась вспомнить, когда в последний раз ела овсянку. Ее зрение затуманилось – это слезы? – и тут она почувствовала, как ее спины коснулась легкая рука.

– У тебя нет времени для слез, – сказала Кори. – Ты должна проявить инициативу.

Комочек овсянки оторвался, оставив на волокнах бледный крахмалистый осадок.

– Аннабель?

Аннабель вздохнула и вытерла нос тыльной стороной ладони.

– Хорошо, – пробормотала она. – Давай сделаем это.

– Отлично. – Кори встала и сняла куртку. Под ней была футболка с надписью:

Библиотекарь…

потому что конченая стерва —

это не официальная должность.

Словно по команде, к тротуару подкатил потрепанный белый фургон. На боку его красовался логотип с изображением довольного шмеля и надписью:

AAA Хлам-Улетай-Ка

Ваше Облегчение – Наше Увлечение

Пассажирская дверь распахнулась, и из кабины выпрыгнул какой-то парень с дредами. Аннабель узнала его: это был охранник библиотеки, который нашел Бенни. Он помахал им рукой, а затем обошел фургон сзади. Водитель, бледный коренастый парень в форме уборщика, уже открывал задние двойные двери. Они выдвинули пандус, и на землю нерешительно спустился тощий мужчина с бородой, за ним – невысокая полная женщина с выпученными глазами, а затем высокая женщина с невзрачной собачкой. Они выстроились на тротуаре, и кто-то из фургона начал раздавать им ведра, метлы и чистящие средства. Уборщик сказал что-то на непонятном языке, затем поднялся в фургон и через секунду появился снова, осторожно катя вниз по пандусу инвалидное кресло. В кресле сидел какой-то старик. Оказавшись на тротуаре, он развернулся лицом к дому.

– Это тот самый бомж! – прошептала Аннабель. – Тот, который приставал к Бенни в автобусе.

– Это Славой. Люди называют его Бутылочник, – сказала Кори.

– Бутылочник!

– Да, он сдает бутылки. Постоянный читатель Библиотеки. Мы все знаем Славоя.

Старик покатил по подъездной дорожке к дому, остальные последовали за ним. Когда они подошли к ступенькам, где сидела Аннабель, Славой широко раскинул руки, как будто хотел обнять ее, крыльцо и весь дом.

– Мы прибыли! – торжественно объявил он.

– Вы действительно Бутылочник? – спросила Аннабель.

– К вашим услугам, – ответил он.

– Значит, вы реально существуете?

– Ну-у, – скромно протянул Бутылочник. – С философской точки зрения это вопрос довольно спорный, но для ваших целей – да, я реален в достаточной мере.

– Не заводи его, – сказала Кори, протягивая руку Аннабель. – Пофилософствовать можно будет потом. Пора приниматься за работу.

Аннабель послушно поднялась на ноги с ее помощью, но перед тем, как войти в дом, остановилась и обернулась.

– Симпатично. – Она указала на надпись на боку фургона. – Но мои вещи – это не хлам. Это архив.

83

Горячо обсуждавшийся в Твиттере вопрос, являются ли японские сторонницы уборки противниками книг, так же горячо обсуждался и на наших полках. Многие из нас считали, что требовать, чтобы книги доставляли только радость, крайне глупо, и мы соглашались с критиками в том, что осчастливливать людей – не наша работа. Другие из нас считали, что вся эта полемика была вызвана неточным культурно-лингвистическим переводом – проблема, с которой мы, книги, знакомы слишком хорошо. И мы все знали о книгах в личной библиотеке Айкон: как она их любит, сколько внимания им уделяет и в каком прекрасном состоянии содержит – ее книги рассказывали нам об этом без всякого стеснения. Даже самые суровые критики из наших рядов втайне испытывали некоторую зависть. Нам нравится, когда с нас вытирают пыль и заботятся о нас. Мы не любим небрежения.

Вспомните на мгновение свой собственный прикроватный столик. Представьте, каково это – быть верхней книгой в вашей стопке, занимать почетное место буквально в топе – и ежевечерне наслаждаться вашим вниманием. Конечно, дни тянутся долго, но мы с нетерпением ждем того момента, когда вы, юркнув под простыни, откинетесь на подушки и включите лампу для чтения. Тихий звук, похожий на покашливание, который вы слышите, когда раскрываете обложку и переворачиваете страницы, – это вздох облегчения. И вот представьте себе наше смятение, когда появляется очередной том и опережает нас, нередко еще до того, как вы дочитаете нас до конца! Представьте себе унижение, которое мы испытываем, когда книга за книгой опускаемся на дно вашей стопки, осознавая, что нам не удалось привлечь ваше внимание и нас заменили подчас более легкими, более «понятными» книгами. Стоит ли удивляться, что некоторые из тех, кого постигла такая участь, могут быть немного раздражительными? К сожалению, жанризм – это разновидность ксенофобии, распространенная в библиотеках и книжных магазинах, в любом месте, где собираются книги. Этим объясняется тот факт, что, когда несколько уважаемых критиков и влиятельных лиц в социальных сетях присоединились к критике Айкон за ее «антикнижную» позицию, зайдя в этом так далеко, что даже смеялись над ее неумением говорить по-английски, многие в наших рядах аплодировали.

Несмотря на растущую негативную реакцию в Интернете, мероприятия с раздачей автографов в Уичито прошли гладко, хотя с нашей точки зрения они были далеки от идеала. Фанатская база Айкон выросла настолько, что книжные магазины уже не вмещали всех желающих попасть на встречу с ней, и мероприятия были перенесены в более просторные аудитории. Это вызвало сильное негодование, особенно среди не раскупленных в магазинах книг, которые ворчали, что читателей уже называют «фанатами», а читателей, пришедших на встречу с автором, – «слушателями», а то и «зрителями». И вообще, почему все внимание только авторам, хотя они – не более чем прославленные акушерки с пальцами на руках? Книжные магазины, конечно, не могут быть местом проведения массовых мероприятий, но пока там проводились хотя бы так называемые авторские чтения или встречи с читателями, Некупленные могли надеяться, что, когда читатель «Чистой магии» будет проходить мимо полки с художественной литературой, какой-нибудь экземпляр «Больших надежд» или «Джейн Эйр» наберется мужества бросить вызов гравитации и прыгнет в объятия этому читателю. Книги никогда не теряют надежды. Такова наша природа.

Но разочарованы были не только книги. Организаторы встреч все равно были недовольны их масштабами. Правда, вину они брали на себя. «Это из-за выборов, – оправдывался один из торговых представителей. – Продажи книг упали. Люди либо празднуют, либо переживают. Они сейчас не в настроении читать».

Съемка видеосюжета в местном домовладении также была отложена из-за возникших в семье разногласий. Жена, фанатка Айкон, подала заявку на участие в шоу, и муж неохотно согласился, но после выборов он взбунтовался и сказал, что не желает, чтобы какая-то японская уборщица ходила по его дому, рылась в его вещах и указывала, что делать. Кими рассказала Айкон все эти подробности в такси по дороге в аэропорт.

– Вот и отпала тема страны Оз. Теперь они ищут другую семью на Западном побережье.

– Понятно, – произнесла Айкон, глядя в окно. Шоссе, ведущее в аэропорт, было обставлено торговыми центрами. Она никогда не видела столько больших магазинов: «Best Buy», «Party City», «Dollar Store», «Walmart Supercenter»…

– Как насчет миссис Оу и ее сына? Может быть, предложишь их организаторам?

– Я так и сделала, – ответила Кими. – Простите. Я должна была сначала спросить у вас. Я надеюсь, вы не возражаете….

– Вовсе нет. Что сказали продюсеры?

– Они хотели бы более счастливую, более подходящую семью, – вздохнула Кими.

– Понимаю, – кивнула Айкон и принялась считать рестораны. «Denny’s», «Wendy’s», «White Castle», «McDonald’s», «Texas Roadhouse», «Golden Corral», «Red Lobster»…

– Вероятно, это все равно не сработало бы, – говорила Кими. – Миссис Оу так и не ответила. Мы даже не знаем, где она живет.

– Верно.

Откуда в Канзасе лобстеры? Вокруг торговых центров простирался бесконечно серый, холодный и безжалостно плоский ландшафт.

– Итак, из-за задержки, – продолжала Кими, – они переносят последнюю встречу с читателями на Побережье на декабрь, когда мы вернемся, чтобы снять часть «После». Книжный магазин был только рад отсрочке. А вам предлагают выступить в аудитории Публичной библиотеки.

84

В доме не хватило места для всех, поэтому Джевон и Декстер работали внутри – выносили мешки с архивами из гостиной на крыльцо – а остальные подхватывали груз снаружи и несли его в мусорный контейнер. Бутылочник руководил движением этого живого конвейера, напоминавшего цепочку муравьев. Кори попыталась заманить Аннабель на кухню, предложив ей начать сортировать вещи там, но та отказалась.

– Это моя работа, – сказала она, прислонившись спиной к стене и провожая взглядом мусорные мешки. – Я должна при этом присутствовать. Это важно.

Они забрали все ее архивы: все газеты и журналы; старые аудио- и видеокассеты VHS; дискеты, компакт-диски и DVD-диски – почти два десятилетия историй, которые она отслеживала. Вместе с историями от нее ушли все эти люди и их тела, оставшиеся после перестрелок, беспорядков и стихийных бедствий – всех их, живых и мертвых, унес поток старых новостей. В основном это были печальные истории, хотя были среди них и счастливые, которые Аннабель хотела сохранить, но в конце концов отпустила и их. У нее на глазах они хлынули за дверь, как прорвавшая запруду река времени.

– Ты в порядке? – спросила Кори.

– Да, – ответила Аннабель, вытирая лоб краешком старой футболки. – Невозможно удержать время… Теперь я это понимаю.

Когда разобрали и вынесли горы хлама, впервые за много лет показались стены и даже большие участки пола.

– Он из лиственницы, – сказала Аннабель. – Я уже и забыла.

Стены в тех местах, где раньше стояли мешки, были покрыты плесенью.

– Нужно будет покрасить. Как-нибудь повеселее. В желтый, например. Любимый цвет Бенни.

Теперь в гостиной появилось место для маневра, и еще несколько членов команды смогли войти внутрь. Аннабель сидела на диване, а они доставали из шкафов вещи и раскладывали их перед ней. Движением большого пальца – вверх или вниз – она решала их судьбу.

– Как королева, – пробормотала она. – Или судья.

Как только она это сказала, из кладовой выскочила Мэйзи со старой сумкой, полной сувениров, оставшихся с давнего дня рождения. Там были гирлянды, флажки и воздушные шары, рожки и свистульки, свечи и конфетти, а также корона из серебряной фольги, которую она надела на голову Аннабель. Остальным достались клоунские конусообразные шляпы. Остаток утра Аннабель с большим достоинством носила свою корону, принимая решения, с благодарностью прикасаясь к каждому предмету и произнося благословение, прежде чем выпустить его обратно в поток товаров, циркулирующих по миру.

Все, что просили ее подданные, она с радостью им даровала. Гордон и Декстер набрали коробку старых плащей и походное снаряжение. Мэйзи взяла стопку одеял, несколько футболок и полотенец. Джевон получил старые диски регги из коллекции Кенджи, а Кори и Дженни взяли несколько книг. Славой оставался во дворе, сортируя другие полезные вещи в коробки для раздачи по приютам, а уборщик Владо грузил коробки в фургон. Владо прихватил и старую аппаратуру Кенджи, которую, по его словам, вполне можно было продать.

Потом они сделали перерыв на обед и заказали китайскую еду с доставкой. В ожидании закуски команда украсила Аннабель еще большим количеством гирлянд из мишуры и серпантинов, они произвели ее в Пчелиную королеву и сфотографировались в своих праздничных шляпах перед фургоном. Обедали на крыльце. Стоял хмурый ноябрьский день, но дождя не было, и они сидели на ступеньках, закусывая яичными роллами, му-шу и жареным рисом.

– Ты как, в порядке? – спросила Кори, подсев к Аннабель.

Аннабель кивнула. Она сидела с тарелкой на коленях и смотрела на Славоя и Владо – те устроились возле фургона, курили и о чем-то оживленно беседовали на словенском.

– Психиатр Бенни сказала, что Бутылочник не существует. Она сказала, что Бенни галлюцинирует и выдумал его. Я сперва не соглашалась, но она была так уверена в своей правоте, что я ей поверила. – Аннабель теребила кусочек мишуры, который висел у нее на шее. – Она думает, что я сумасшедшая. Возможно, она права.

– Мне кажется, мы все порядком сумасшедшие, – заметила Кори.

После обеда Аннабель вернулась на диван, а команда взялась за кухню. Дело шло споро, без заминок, пока Декстер не появился в гостиной, держа в руках обувную коробку с розовыми фарфоровыми черепками, которые он высыпал в мусорное ведро у дивана.

– Нет! – вскрикнула Аннабель, поднимаясь на ноги. – Только не это!

Она крикнула так пронзительно, что вся работа остановилась. Уборочная команда в клоунских шляпах стояла в дверях, глядя, как Аннабель роется в мусорном ведре.

– Это чайник, – объяснила она, выбирая осколки розовой керамики, кусочек ручки, кусочек носика и аккуратно складывая все это на полу. – Я его везде искала!

– Он разбит, – тихо констатировала Кори.

– Сама знаю, не дура! – огрызнулась Аннабель. – Вот я и хочу его склеить! Из него получится очень симпатичное кашпо. И где-то здесь должен быть еще один, желтый. Он тоже разбитый, но я сложила осколки в пакет и берегла их. Будет набор: один розовый, один желтый – а потом я посажу в них какие-нибудь растения. Кто-нибудь видел второй? Должно быть, он на кухне. Мне нужно его найти.

Растолкав помощников, она протиснулась на кухню и застыла как вкопанная. Кухня напоминала фотографии разрушенных домов, которые она вырезала из новостей после землетрясений, торнадо и наводнений. Повсюду стояли продукты: банки, коробки и пакеты с чипсами, хлопьями и супами, замороженные продукты таяли в раковине и по всему столу, специи высыпались из ящиков, а сухая лапша была разбросана по полу так, что она не могла идти, не поскользнувшись на них.

– Ой, какой ужас! – воскликнула она. – Какой беспорядок! Мне нужно здесь прибраться.

– Мы можем прибраться потом, – предложила Кори, появляясь у нее за спиной. – Мы все поможем. Но давай сначала закончим выбрасывать ненужное, а?

– Но уже так много вещей выброшено! По-моему, выбрасывать больше ничего не нужно. Так ничего не останется. Что я приготовлю Бенни на ужин? Я не могу готовить, когда на кухне такой беспорядок!

– Но Бенни пока еще…

– Нет, – твердо сказала Аннабель. – Хватит. Не трогайте здесь ничего. Я сама потом тут уберусь.

Она была непреклонна, и очистная команда перешла наверх. Аннабель позволила им расчистить коридор, убрать старые журналы и расширить проход в ванную, но когда Джевон начал вынимать из ванны принадлежности для рукоделия, Аннабель снова запротестовала.

– Это нельзя брать, – сказала она, загораживая дверной проем.

– Хорошо, хорошо. Просто скажи, от чего ты хочешь избавиться. – Он поднял мокрый пакет с наполнителем из полиэфирного волокна. – Это нужно?

– Да, – ответила Аннабель. – Это для подушек. Я собираюсь шить подушки.

– Чудесно, – произнес Джевон, передавая наполнитель Дженни, которая ждала в коридоре. – А это?

Он указал на стопку пустых рамок для фотографий между ванной и унитазом. Аннабель вытащила одну рамку и осмотрела ее.

– Ой, они все размокли, какая жалость! Но они мне еще пригодятся. Выглядят как старинные, правда? Да еще и заморенные… то есть мореные. Не так-то просто добиться такого эффекта. Это нужно оставить. – Она передала рамки Дженни, и та отнесла их вниз, а Джевон тем временем вытащил из-под раковины старый синий чемодан и поставил его на сиденье унитаза.

– Ух ты! – воскликнула Аннабель. – Я и забыла про него.

Чемодан был покрыт плесенью. Аннабель, поколебавшись, отряхнула и открыла его. Чемодан был битком набит мягкими игрушками и куклами: сшитая из носка обезьянка, какаду, розовый бегемот, несколько плюшевых мишек и Тряпичная Энни[87]. Она взяла в руки тюленя. Вместо Дженни в дверях появился Декстер. Аннабель покачала тюленем у него перед лицом, как будто тот плыл.

– Класс, – застенчиво произнес Декстер. Тюлень подплыл к его носу.

– Привет. Меня зовут Гарольд, я тюлень.

Декстер с улыбкой поклонился.

– Милое имя для тюленя, как по-твоему? – спросила Аннабель.

– Мэйзи бы они понравились. – Декстер с тоской посмотрел на чемодан. – У нее проблемы с тревожностью, и ей помогают мягкие игрушки. Чтобы успокоиться, она их кусает, и они не возражают.

– Гарольду бы это не понравилось. У меня тоже проблемы с тревожностью, но я никого не кусаю. – Аннабель прижала тюленя к груди, потом положила его обратно в чемодан и закрыла крышку. Потом вздохнула и снова открыла чемодан. – Но я понимаю, все люди разные… Вот, можешь отдать это Мэйзи.

Порывшись в чемодане, она вручила ему потрепанного пингвина. Декстер с пингвином удалились, а Джевон принялся рыться в чулане. Все больше погружаясь в меланхолию, Аннабель сидела на крышке унитаза и смотрела, как он вытаскивает и показывает ей вещи. Набор для вышивания «Два сердца, одна любовь» в оригинальной упаковке – свадебный подарок от коллег «леди-ножниц» – она оставит себе. Коробка с принадлежностями для вязания: спицы и крючки, папки с выкройками, спутанные клубки пряжи и недовязанные пинетки, которые Бенни перерос, прежде чем она успела их закончить, – все это тоже пусть останется. А уж коллекцию декора «Осенний урожай» и костюм пугала, в котором Бенни ходил на первый в жизни Хэллоуин, определенно нужно оставить.

Когда Джевон робко возразил, что костюм может порадовать какого-нибудь другого ребенка, Аннабель отняла у него сумку и, роняя по пути декоративные осенние листья, пошаркала по коридору в свою спальню. В спальне орудовала Кори. Когда вошла Аннабель, она прикладывала одну из фланелевых рубашек Кенджи к груди Гордона, проверяя, идет ли она ему. У ее ног стоял мешок для мусора, в котором уже лежало несколько рубашек. Аннабель ахнула и с криком «Нет!» сделала выпад, выхватив рубашку из рук Кори.

– Это рубашки Кенджи. Они для памятного одеяла. Не трожьте их! – Сжимая в руках рубашку и пакет с костюмом пугала, она попятилась к стене. – Все, я думаю, на сегодня достаточно. Я очень ценю вашу помощь, но думаю, вам лучше уйти прямо сейчас.

– Но, Аннабель, мы еще не…

– Нет! – взвизгнула Аннабель. – Пожалуйста, хватит! Я хочу, чтобы вы ушли. Немедленно!

Гордон юркнул за дверь. Аннабель забилась в угол, прижимая сумку к животу.

– Аннабель! – Кори подняла ладонь в умиротворяющем жесте. – Я знаю, что ты расстроена, но…

– Нет! – закричала та. – Не подходи! Просто убирайся! Отсюда!

Кори быстро ретировалась, задержавшись в дверях.

– Ладно, я ухожу. Видишь? Теперь…

– Нет! Хватит болтать! Слушай, что я скажу! Ты пытаешься выставить меня какой-нибудь барахольщицей из телевизора, но это не так! Я не скопидом, и я не стану плясать под твою дудку, чтобы ты могла самоутвердиться! Ты меня не заставишь!

– Аннабель, это не… мы не пытаемся превратить тебя во что-то. Мы просто…

– Это моя комната! Мой дом! Как хочу, так и живу! – Налившиеся кровью глаза Аннабель дико метались по комнате.

– Аннабель, посмотри на меня. – Кори, выставив ладонь, шагнула обратно в комнату. – Мы не будем трогать ничего, чего ты не хочешь…

– Нет! – взвизгнула Аннабель. – Не трогайте! Ничего нельзя трогать!

Мусорный контейнер Негодного был полон, а белый фургон Владо набит вещами, которые можно было пожертвовать и раздать. Команда загрузила последние чистящие средства и собралась на тротуаре.

– Ну, – сказала Кори. – Спасибо всем. Простите, что так получилось. Я не знала…

– Ты ни в чем не виновата, – сказал Джевон, обняв ее за плечи.

– Не надо было мне ее торопить.

– Это все из-за костюма пугала, – заговорил он. – Я не должен был предлагать ей избавиться от него. Вот из-за чего она сорвалась.

– Из-за чего-нибудь она все равно сорвалась бы, – возразила Дженни. – Тут столько всякого дерьма, что рано или поздно это должно было случиться.

– Это из-за чайника, – прошептал Декстер. – Мне не надо было его выбрасывать.

– Это вечная проблема обладания вещами, – сказал Бутылочник. – В конце концов, они овладевают тобой….

– Посттравматический синдром, – решил Гордон, расчесывая дрожащими руками бороду. – Классика!

– …а может быть, из-за пингвина, – задумчиво продолжал Декстер.

– Это травма, – констатировала Мэйзи, вынув плавник пингвина изо рта и принюхиваясь. – Я травму нюхом чую.

– Это футболки, – сказал Гордон. – Она сорвалась из-за футболок.

– Мы слишком торопились, – добавила Кори. – Нужно было действовать медленнее.

– Нам нужно было действовать быстро, – произнес Джеваун. – И мы много успели.

– Недостаточно, – сказала Кори. – Слишком недостаточно.

В доме стояла тишина. Аннабель сидела, скорчившись в углу своей спальни и продолжая сжимать в руках мягкую фланелевую рубашку Кенджи и костюм пугала Бенни. Она слышала, как на улице загружали фургон, и ждала, когда заведется двигатель и она услышит звук отъезжающей машины. Она слышала, как они о чем-то говорят внизу. Почему они не уходят? Солома из костюма пугала колола ей кожу. Идея этого костюма пришла ей в Благотворительном магазине. Сначала она нашла пару джинсовых комбинезончиков, потом фланелевую рубашку, точно такую, как у Кенджи, но маленькую. Потом пришила яркие заплатки на колени и локти, сделала подтяжки из куска веревки и набила манжеты соломой. Нашла старую фетровую шляпу, которую украсила осенними листьями. Шляпа была Бенни великовата и так потешно сползала ему на глаза. Но потом он отказался ее надевать. Ему было тогда всего три годика. Это был его первый настоящий Хэллоуин. Они брали его с собой выпрашивать угощение. Аннабель тогда нарядилась тыквой. Кенджи стал привидением.

85

Когда в общей комнате во время вечернего репортажа об итогах выборов вспыхнула драка, медсестры выключили телевизор. В Педипси новости смотрели только несколько подростков. Большинство детей были слишком малы, чтобы интересоваться политикой, но они все от природы были подвижной и сверхчувствительной группой, настроенной на окружающую энергетику, неслышные частоты и невидимые вибрации, пронизывавшие лечебницу и страну. Напряжение и разлад в новостных передачах их расстраивали, и поэтому несколько дней после драки никто не брался снова включить телевизор. Это не было решением, принятым на основе обсуждения, и не было указанием сверху. Телевизор просто оставался выключенным, и никто не жаловался. Но перед этим ролики о беспорядках выходили в эфир достаточно часто, и большинство детей и сотрудников видели в местных новостях кадры, на которых группа в черных капюшонах опрокидывает урны и поджигает черный лимузин. Они видели, как в спецназовцев летят камни, а спецназовцы отвечают дубинками и слезоточивым газом. И они видели запись с камеры наблюдения, на которой Бенни разбивает битой витрину магазина «Найк». Это вызвало определенное уважение к нему как у пациентов, так и у персонала, но он, казалось, не обращал внимания на свой звездный статус. Другие дети ждали, не начнет ли он задаваться или буйствовать, интересовало это и персонал, но Бенни вел себя совершенно противоположным образом. Он был послушным и отзывчивым, позволял кормить себя и возить на обеды, в группы, в школу, на занятия искусством, на физические упражнения и на все плановые терапевтические мероприятия, в которых должны были участвовать юные психически больные. Немой и прикованный к инвалидному креслу, казалось, он живет в каком-то мире туманных теней, нелинейном, вневременном, анестезирующем пространстве, далеком от повседневных дел Педипси, но каждый вечер, ровно в пять часов, когда в эфир выходили местные новости, он выкатывался в общую комнату, парковал свое инвалидное кресло перед пустым экраном телевизора и смотрел на пустой жидкокристаллический экран. И слушал.

Трудно сказать, о чем он в это время думал. Лекарства, на которые его посадили, закрыли для нас доступ к его мыслям; его разум, такой прозрачный и доступный нам в Переплетной, казался каким-то зернистым и расфокусированным, как черно-белые кадры с камеры слежения, в ушах был тоже какой-то хаос. Мы знаем, что он слышал сирены. Скандирование и крики. Топот марширующих сапог и рокот вертолетных лопастей. В хаосе звуков и теней стробоскопические огни смешивались с криками разбитого стекла, а на заднем плане медью и барабанами мрачно звучали гимны сетевых игр.

Бенни сидел перед пустым экраном телевизора, и по его щекам текли слезы. Другие дети перестали обращать на него внимание, персонал тоже, и его это устраивало. Он изо всех сил пытался сосредоточиться, но лекарства глушили ему доступ в собственное сознание, мешая слышать, что происходит в мире, в телевизоре, в собственной голове.

86

Белый фургон отъехал, и наступила тишина. Аннабель встала и распрямила ноги, сведенные судорогой от сидения на корточках. После суматохи, вызванной всеми этими людьми, дом казался пустым и тихим. Она оглядела спальню. Они начали раскладывать одежду по кучкам, но далеко не продвинулись. Она похлопала по подушкам на кровати и поправила мягкие игрушки. Потом принесла из прихожей синий чемодан и положила его на кровать. Она достала тюленя, обезьянку, Тряпичную Энни. Это были ее детские игрушки. Когда она была маленькой, они обычно сидели у нее на кровати. Аннабель перевернула чемодан и высыпала остальных. Некоторые упали на пол.

Тогда они тоже частенько оказывались на полу, но в основном они жили у нее на кровати, смотрели на нее и бездельничали, поэтому она в наказание запирала их в шкаф. Аннабель взяла в руки обезьянку, посмотрела ей в глаза и спросила: «Ты меня любишь?»

«Нет», – ответила обезьянка, и Аннабель посадила ее на кровать лицом к стене. Потом потянулась к Тряпичной Энни. «Ты любишь меня?»

«Нет». Она отвернула от себя куклу и положила ее рядом с обезьянкой, затем взяла в руки тюленя.

«Ты меня любишь?» – Ее голос задрожал. Она спросила медведя, сову, страуса и бегемота, но они все как один отворачивались от нее. Когда последнее животное отвергло нее, Аннабель взяла с тумбочки шариковую ручку. Зажав ее в кулаке, она начала колоть ею подушку, вновь и вновь протыкая острием подушку и матрас под ней, пока, наконец, рыдание, застрявшее глубоко внутри, не вырвалось наружу. Потом полились слезы. Она долго плакала, лежа вниз лицом на кровати, а закончив, перевернулась на спину и уставилась в потолок. Она чувствовала в теле опустошение и покой. И в душе тоже. Это ощущение Аннабель помнила с детства и удивлялась тому, что ритуал до сих пор действует.

Поднявшись, она вдруг ужасно захотела пить. Коридор между спальней и ванной выглядел ужасно – экипаж покидал судно в спешке – но ванная была пуста и в самом деле выглядела прилично. На подставке для чашки, где ей и положено быть, стояла чашка. Аннабель налила в нее воды и попила.

Дверь в спальню Бенни была открыта, и она постояла на пороге, оглядывая комнату. Здесь был другой мир: аккуратно разложенные по шкафам и полкам вещи, у каждой из которых было свое место. Мир, в котором одиноко жил ее сын. Ох, Бенни, подумала Аннабель. Прости меня, пожалуйста.

В коридоре она нашла коробку с большими промышленными мусорными мешками, которые Владо прихватил из Библиотеки. Запасливый Владо.

Животные все еще сидели на ее кровати, выстроившись в ряд спиной к ней. Глядя на них, Аннабель почувствовала приступ гнева. Как они посмели отвергнуть ее? Она повернула их так, чтобы они вновь смотрели на нее остекленевшими глазами, которые так много видели. Они были ее свидетелями. Она должна была испытывать к ним благодарность, но не могла, и поэтому сгребла их всех в мусорный мешок. Так-то лучше, подумала она, но потом остановилась, вынула обезьянку и сунула ее под подушку. Пусть лежит там. Из всех зверей ее приятнее всего будет кусать.

Гостиная тоже была разгромлена, но и здесь были заметны подвижки к лучшему. Кое-где показался пол, а стены вообще все открылись. Кто-то аккуратно выложил ее снежные шары на подоконник, возле аквариума, где лежали подарки от ворон. Аннабель переложила снежные шары в кучу пожертвований, оставив себе только морскую черепаху и цунами, подарок Бенни. Аквариум она тоже оставила себе.

Осколки розового чайника все так же валялись на полу возле дивана. Она собрала их и выбросила в мусорное ведро. Пакет там был уже полон, поэтому она вынула его за горлышко и вынесла во двор. Кто-то оставил на крыльце потрепанный кейс. Наверное, кто-нибудь из бездомных. Нечего оставлять свой мусор на чужой территории, подумала Аннабель и подняла его. Он ей совсем ни к чему. Лишний хлам.

Мусорный контейнер Негодного был полон, поэтому она понесла пакет с мусором и кейс в переулок. Борта мусорного контейнера Благотворительного магазина были высокими, но она смогла поставить пакет на край, где тот застыл в равновесии. Аннабель с сожалением подумала о своем бедном маленьком чайнике, а затем толкнула пакет через край. Следом за ним она швырнула и кейс.

Она услышала, как он ударился обо что-то, и чей-то голос сказал: «Блядь!»

– Ой! – испугалась Аннабель. – Там кто-то есть?

Из мусорного контейнера послышался скрежет, потом кейс вылетел обратно и приземлился на кучу грязных матрасов, лежавших под фонарным столбом. Над краем контейнера появилась голова.

– Это ты! – воскликнула Аннабель. Это была девочка с резиновой уточкой. Спутница Максона в ночь полнолуния.

– Ты вывалила свое дерьмо мне на голову, – сердито сказала девушка. – Я спала.

Она перелезла через борт контейнера и, спрыгнув на тротуар, подняла кейс и отряхнула его.

– Это даже не твоя вещь, а ты ее выбрасываешь.

– Кто-то оставил это на моей территории, – сказала Аннабель. – Почему ты там спишь?

Девушка присела на край влажного матраса и зевнула.

– А ты как думаешь, почему? Единственное место, где копы не докопаются.

Она была одета почти так же, как и в первый раз, но ее некогда обесцвеченные волосы были редкими и грязными, а их темные корни отросли так, что белыми остались только кончики. Она похудела. Девушка почесала руки, и Аннабель заметила, что руки у нее дрожат.

– Ты подруга Бенни. Ты художница, верно?

Девушка посмотрела на нее, прищурившись, хотя день был пасмурный. Под глазами у нее были темные круги. Голос ее звучал глухо, как будто все еще доносился из мусорного контейнера.

– Ты мать Бенни. Барахольщица, верно?

Она еще раз зевнула и легла на матрас, свернувшись калачиком на боку и зажав руки между коленями.

– Ты и есть Алеф? – спросила Аннабель.

– По обстоятельствам, – сказала Алеф. – Иногда да.

Она вся дрожала. Она выглядела уже не такой реальной, как в предыдущие две встречи, но и воображаемой явно не была.

– Не стоит тут лежать, – сказала Аннабель. – Там могут быть клопы. Может быть, зайдешь в дом?

Расчистив стул на кухне, Аннабель открыла и разогрела банку супа, но девушка отказывалась есть – возможно, и не могла. Она дрожала, постоянно зевала и почесывала руки, которые начали кровоточить. Кейс она принесла с собой и все время проверяла, на месте ли он. Она казалась измученной и возбужденной одновременно.

– Откуда ты знаешь Бенни?

– Педипси, – сказала Алеф.

– Что это?

– Детская психология. Отделение. Мы были там вместе, пока меня не выписали по возрасту.

– А, – сказала Аннабель. – Это хорошо.

– Ничего хорошего. Педипси – отстой, но взрослая психушка еще хуже. Фабрика фашистских фармацевтов. – Она обхватила себя руками.

– Ты неважно выглядишь, – сказала Аннабель.

– Ты тоже.

– Ты сейчас под кайфом?

– Отхожу, – сказала девушка.

– Как ты себя чувствуешь?

– Потрясающе. Как ты думаешь, каково это?

– Понятия не имею, – ответила Аннабель. – Потому и спрашиваю.

Девушка посмотрела на нее так, словно она была с другой планеты, затем смягчилась.

– Похоже на грипп, только в миллион раз хуже.

– Могу я чем-нибудь помочь?

– Нет.

– Может, поспишь?

– Сомневаюсь, что получится.

– Ну, хотя бы приляжешь?

– Ладно.

Аннабель отвела девушку наверх, уложила ее на постель в комнате Бенни и закрыла дверь. Когда она вернулась через несколько часов, девушка вроде бы спала. Лежа на «астронавтских» простынях Бенни, она выглядела одновременно невероятно юной и невероятно старой, как некий древний инопланетянин с татуированными и продырявленными руками, сальными волосами и пирсингом. Ее дыхание было неровным – то медленным и ритмичным, то учащенным и сбивчивым. Порой она стискивала зубы, хмурилась и стонала, приподнимала руки и царапала острыми ногтями воздух, как будто пытаясь выбраться из какого-то тесного замкнутого пространства, а затем внезапно успокаивалась и вновь погружалась в глубокий сон. Лицо ее было липким от грязи, и Аннабель принесла влажную тряпку и, присев на край кровати, осторожно положила ее на лоб девушки. В груди ее поднялось какое-то тоскливое чувство. Если бы Кенджи был жив, у них мог бы родиться второй ребенок. Девочка. Она всегда хотела дочь. Аннабель убрала прядь волос со щеки Алеф. Где же мать этой бедной девочки, она ведь так нужна ей сейчас? Потом она вспомнила свою мать и задалась тем же вопросом. Все эти ночи. Потом она подумала о Бенни.

Пора было собираться в больницу, скоро должны были начаться часы посещений, но Аннабель не хотелось оставлять девочку одну, чтобы та проснулась в незнакомой спальне. Не согласится ли Алеф пойти со мной в больницу, подумала она. Ей захотелось привести и показать ее доктору Мелани. Смотрите! Она существует! Аннабель взяла бы с собой и Бутылочника, но не успела попросить его об этом – ну, если честно, она их всех выгнала. Интересно, сможет ли она уговорить его вернуться. Аннабель снова посмотрела на девушку и заметила в уголках ее глаз слезы. Она промокнула их кончиком полотенца. Кстати, что за вещества она употребляет? Последствия употребления фентанила и опиоидов часто появлялись в новостях, Аннабель отслеживала и эту тему. Она знала, что ломка может быть опасной. Не позвонить ли в 911? Она вытащила свой телефон из кармана и начала гуглить симптомы наркотической абстиненции.

Когда она снова подняла глаза, то встретилась взглядом с Алеф.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Аннабель.

– Говенно, – ответила та, продолжая смотреть ей в глаза, и Аннабель занервничала. – Ты из-за меня нервничаешь?

– Нет, – сказала Аннабель. – То есть да. Беспокоюсь. Ты стонала во сне, как будто от кого-то отбивалась.

– Демоны, – скорчила гримасу Алеф. – Монстры. Бугимен[88].

– А, понятно, – сказала Аннабель. Девушка закрыла глаза и ушла в себя. Лицо ее стало похоже на маску и выглядело на много лет старше. – Наверное, нужно отвезти тебя в «неотложку» или что-нибудь наподобие.

– Нет! – Глаза Алеф распахнулись. Она откинула одеяло и попыталась сесть.

– Хорошо! – Аннабель положила руку на плечо девушки. – Если не хочешь, мы никуда не пойдем. Просто останься здесь и отдохни.

Она почувствовала под пальцами шрамы на коже Алеф. Та отстранилась, и повернувшись, села на краю кровати рядом с Аннабель. Потом она потерла руками плечи и осмотрелась.

– Это комната Бенни?

– Да.

– Как тут все аккуратно.

– Он всегда был опрятным мальчиком.

Алеф взяла с полки маленький шарик и покрутила его на ладони.

– Красивый. Можно я его возьму?

– Нужно спросить у Бенни.

– Он не будет возражать, – сказала Алеф, засовывая шарик в карман джинсов, потом указала на книжную полку. – Это утка, которую я тебе дала.

– Бенни она понравилась, и я отдала ему.

Беспокойный взгляд девушки остановился на лунном глобусе.

– Бенни любит Луну. Однажды он мне перечислил названия всех главных кратеров. Пытался произвести на меня впечатление, – сообщила она и искоса посмотрела на Аннабель. – Знаешь, он в меня влюблен.

– Ох! – воскликнула Аннабель, но что бы девушка не подумала, что она этого не одобряет, добавила: – Это здорово.

– Разве? – спросила Алеф. – Тебе не кажется, что он слишком молод для меня? К тому же я вообще любовью не интересуюсь. В обычном смысле. – Она снова внимательно посмотрела на Аннабель, словно что-то ища, и в качестве объяснения добавила: – У меня было паршивое детство.

– Сочувствую, – ответила Аннабель. – У меня тоже.

– Ага, – кивнула Алеф. – Я так и поняла.

– Каким образом?

– А все это дерьмо там… – Она указала на коридор и остальную часть дома, а затем, заметив смятение в глазах Аннабель, добавила: – Не расстраивайся. Если бы у меня был дом, я бы тоже завалила его дерьмом.

– Я уже занимаюсь расчисткой, – сказала Аннабель. – У тебя что, нет дома?

– Да какой там дом… – Алеф пожала плечами.

– Где же ты живешь?

– Где попало. У друзей. Летом сплю на дереве. – Она решила сменить тему. – Как умер отец Бенни?

– Его переехал грузовик.

– Фу…

– Грузовик с курами. Развозка живых цыплят.

– Фу, какой отстой…

– Он отрубился в переулке за домом. Он был под кайфом. И грузовик его переехал.

– Ну, вообще. Ты его любила?

– Да. Очень. У него были проблемы с веществами. Ты употребляла наркотики вместе с моим сыном? – спросила Аннабель, указывая на отметины на руках Алеф.

– Никогда, – сказала та и одернула рукава. – Он же еще ребенок. Да и вообще я практически все время была в завязке, когда с ним тусовалась.

– Это хорошо.

– Ты мне не веришь, но это правда. И вообще я видела руки Бенни. Это не от уколов. Это дыры, через которые голоса выходят наружу.

– Это он тебе сказал?

– Нет, – сказала Алеф. – Я и так знаю. Ты ведь тоже слышишь голоса?

– Нет, с чего ты взяла?

– В ту ночь, когда мы с Максоном встретили тебя в переулке, я заглянула к тебе на кухню через окно. Ты разговаривала с холодильником.

– Я разговаривала со своим мужем, – припомнила Аннабель. – Это была ужасная ночь. Бенни пришел домой весь в крови, рука порезана. Я отвезла его в травматологию. Врач сказал, что это ножевая рана. Ты же была с ним тогда? Я звонила тебе по телефону. Что случилось? Кто-то ударил его ножом? Он мне так и не сказал!

– Не били его ножом, – пожала плечами Алеф. – Мы были в Библиотеке. Он поранился, когда схватился за резак.

– Он так и сказал, но я ему не поверила. Я думал, он лжет.

– Ну, да. Все дети лгут. Даже Бенни.

– Послушай, я хочу тебя кое о чем попросить.

– О чем?

– Сходишь со мной в больницу?

– В больницу? – отшатнулась Алеф.

– На встречу с психиатром Бенни. Я хочу, чтобы ты с ней поговорила. Она думает, что Бенни тебя выдумал. Она не верит, что ты существуешь.

– Как-то не хочется… – Алеф, казалось, уменьшилась в размерах. – Да и в любом случае врач не поверит ничему из того, что я скажу. Они никогда не верят.

– Если она увидит тебя, ей придется тебе поверить. Ну, пожалуйста, а?

– Мне нельзя туда идти, когда меня всю колотит. Они опять меня закроют. – У Алеф стучали зубы, она выглядела изможденной и осунувшейся.

– Ничего страшного, – сказала Аннабель. – Можно сходить, когда ты почувствуешь себя лучше. А пока оставайся здесь и отдохни.

Она закутала одеялом худые плечи девушки и обняла ее, придерживая одеяло рукой. Она почувствовала, как Алеф напряглась. Аннабель привыкла чувствовать это сопротивление со стороны ребенка и терпеливо ждала. Они неловко посидели так какое-то время, и как раз в тот момент, когда она уже собиралась отпустить Алеф, что-то в теле девушки дрогнуло, плечи обмякли, и голова ее склонилась на плечо Аннабель. Они еще долго так сидели.

87

Когда Аннабель привела Алеф в Педипси, Бенни, как обычно, сидел в общей комнате, уставившись на пустой экран телевизора. Часы посещений уже почти закончились, но он не обращал внимания ни на часы, ни на расписание. Он не заметил, как Аннабель с Алеф появились у поста медсестры, и они его тоже не видели. Аннабель сказала, что звонила и записалась на прием к доктору Мелани, но они опоздали на автобус. Дежурная медсестра посмотрела на нее с сомнением и вызвала Мелани по внутренней связи. Подождав, она повторила попытку.

– Боюсь, что она уже ушла до завтра, – сказала она, когда доктор М. не ответила.

Алеф почувствовала облегчение. Она стояла чуть в стороне и, услышав слова медсестры, хотела уйти, но Аннабель поймала ее за рукав.

– Пожалуйста, – заговорила она, наклонившись к медсестре. – Это очень важно. Не могли бы вы попробовать ее еще раз?

– Врачи часто уходят пораньше, если прием отменяется. Я могу попытаться перенести ваше…

– Но я не отменяла встречу. Мы уже здесь! Автобус опоздал… – То, что говорила Аннабель, было не совсем правдой. – Это не по нашей вине. Пожалуйста!

– Вы можете оставить ей сообщение на голосовой… а, подождите, вон она идет.

Доктор М. быстро шла по коридору, разговаривая по мобильному телефону. На ней был плащ, а в руках она держала изящный кожаный кейс. Аннабель шагнула вперед.

– Ах, я так рада, что мы вас застали!

Увидев, что она приближается, доктор остановилась и подняла руку жестом регулировщика, потом закончила разговор и убрала телефон в карман.

– Вот вы где! – сказала она. – Я ждала вас, но когда вы не появились, я решила, что встреча отменяется. Я уже ухожу, но у меня еще есть минутка. Мы можем поговорить здесь?

– Да, конечно, – сказала Аннабель, продолжая держать за рукав Алеф и подталкивая девушку вперед. – Доктор Мелани, это Алеф.

Доктор улыбнулась девушке и с прищуром, оценивающе посмотрела на ее изможденное лицо и измученный вид.

– Привет, Алиса. Как у тебя дела?

– Я в порядке. – Алеф вытерла нос рукавом.

– Вы знакомы? – Аннабель посмотрела на них с удивлением. Алеф пожала плечами.

– Конечно, мы знаем Алису, – сказал доктор. – Она несколько раз у нас тут гостила.

– Но это не Алиса. Это – Алеф. Это подруга Бенни, та, о которой мы говорили. Я привела ее познакомиться с вами, чтобы доказать, что она настоящая, что Бенни ее не выдумал…

– Алеф – это мой артистический псевдоним, – сообщила Алеф, почесав запястье. – Мое настоящее имя Алиса.

– Ну, я рада, что с этим мы разобрались, – произнесла доктор Мелани с коротким смешком. – Есть ли какие-нибудь…

– Подождите, – перебила ее Аннабель. – Неважно, как ее зовут. Дело в том, что Бенни ее не выдумывал. Она настоящая. Она не какая-нибудь галлюцинация…

– Миссис Оу, давайте побеседуем в консультационной комнате. Алиса, ты можешь подождать здесь?

– Я хочу увидеть Бенни, – сказала Алеф.

– Алиса, ты же знаешь правила. Бывшим пациентам не разрешается…

Алеф вопросительно повернулась к Аннабель.

– Может быть, разрешите? – спросила Аннабель у доктора.

– Посмотрю, смогу ли я найти сопровождающего, – ответила доктор Мелани. – А вы разве не пойдете к сыну?

– Мне кажется, сегодня я ему только помешаю, – улыбнулась Аннабель.

Когда Алеф вошла в общую комнату, время вечерних новостей уже закончилось, и он сидел у окна.

– Бенни, – сказал няня Эндрю. – К тебе посетитель.

Единственным посетителем Бенни была его мать, и он не стал оборачиваться.

– Привет.

Бенни сразу узнал ее голос. Он повернулся, чтобы убедиться, действительно ли это она. В последний раз, когда он видел Алеф, она была пришельцем из космоса, которого утаскивал полицейский спецназ. Теперь она превратилась в зомби – и все-таки это была она. Как она узнала, где он? Как она смогла сюда пройти? Голос все еще не повиновался ему, и он не мог задать ей эти вопросы.

– Мне сказали, что ты не можешь говорить.

Она все знала и понимала без слов.

– Как ты тут?

Бенни посмотрел в окно сквозь толстое прочное стекло, отделявшее его от внешнего мира. С чего начать? Хотелось так много рассказать. Он хотел рассказать ей все о мире, открывшемся ему в Переплетной, о посетивших его видениях, но рядом стоял медбрат и мог услышать, даже если говорить самым тихим библиотечным голосом или даже шепотом. Голоса теперь тоже затихли, но если начать говорить, они вспомнят о нем. Слова могут спровоцировать события, и все начнется сначала, и поэтому Бенни молчал и смотрел. Снаружи сидела птица, вцепившись в голую ветку дерева. Внизу на улице такси подъехало к автобусной остановке и остановилось там на холостом ходу. Грузовик доставки давал задний ход, и Бенни слышал его слабое «бип-бип-бип» даже через стены и звукоизолирующее стекло. Птица была маленькой и невзрачной. Наверное, воробей. Он распушил перья, видимо, замерз. Окно было запачкано. Сидевший неподалеку ребенок начал есть цветные восковые мелки. Няня Эндрю бросился к нему.

Алеф внимательно смотрела на все это. Отопление уже работало, и в общей комнате было душно. Она сняла толстовку, и Бенни увидел отметины у нее на руке. Няня Эндрю стоял к ним спиной, занимаясь мелками, и Бенни, протянув руку, коснулся ее предплечья. Там появились новые звезды. Он закатал рукав своей толстовки и приложил к ее руке свою: созвездия почти совпадали. Тогда он закатал другой рукав и показал ей метеоритный дождь, а над ним созвездие Персея. Он хотел сказать ей, что Персей был мужем Андромеды, он убил морское чудовище своим алмазным мечом и спас ее. Он надеялся, что она и так это знает. Потом он задрал рубашку и показал Алеф звездную спираль на животе в виде воронки – слив, чтобы выпустить голоса. Он хотел, чтобы она поняла: он изо всех сил старается выздороветь.

Подняв глаза, он увидел, что ее лицо печальнее, чем когда бы то ни было.

– Ох, Бенни… – произнесла она грустно и, помолчав: – Я тебе кое-что принесла.

Алеф оглянулась: медбрат, засунув малышу пальцы в рот, выуживал цветные мелки. Она сунула руку в карман толстовки и вытащила что-то, завернутое в газету и перевязанное бечевкой. Она протянула это Бенни, и он развернул сверток: там был снежный шар. Внутри него маленький мальчик сидел в маленькой библиотеке за крохотным письменным столиком. На столе перед ним лежала стопка крошечных книг.

– Встряхни его, – шепнула Алеф. Бенни встряхнул шарик, и в его густом воздухе всплыло облако книг. Еще там были какие-то слова, несколько разрозненных букв и даже кое-какие знаки препинания. Они закружились и медленно осели вокруг мальчика. Бенни еще раз встряхнул шар и поднес его к лицу. Точка с запятой приземлились на стол перед мальчиком. Точка упала к его ногам.

– Спрячь пока, – сказала Алеф. – Потом посмотришь подробнее, когда никого рядом не будет.

Малыш плевал в лицо няне Эндрю синим, красным и желтым воском. Няня вызвал подкрепление. Бенни положил сверток рядом с собой в инвалидное кресло и прикрыл толстовкой.

– Ну люди и тупые, – пробормотала Алеф, наблюдая за ребенком.

Бенни кивнул. Она поднялась на ноги.

– Пойду, наверное, – решила она. – Я уезжаю. Мы, видимо, какое-то время не увидимся.

Он посмотрел на нее и протестующе открыл рот. Почему? Слово доползло до горла и застряло там комком. Глаза его наполнились слезами.

– У меня своя история, Бенни. Мне нужно выздороветь. И тебе тоже.

Она уже уплывала, все дальше и дальше, парила на высоте многих и многих миль, глядя, как по его щеке медленно катится слеза. Она протянула свой тонкий, испачканный краской палец и постучала ему по гладкому широкому промежутку между бровями.

– Не грусти, – попросила она. Затем Алеф наклонилась, подойдя ближе, и ее лицо оказалось в нескольких дюймах. Она слизнула у него слезу со щеки кончиком языка, а потом поцеловала его в губы. Губы ее были такими же мягкими, как тогда, на горе, а язык солоноватый, как его слеза. Поцелуй ее трудно было назвать страстным, но он был и не таким, каким одаривают младшего брата. Он был довольно продолжительным и даже немного сексуальным, а закончился, когда няня Эндрю ухватил Алеф за руку и потащил прочь.

– Ладно, ладно, – сказала Алеф медбрату. – Расслабься. Я как раз собиралась уходить.

Она вырвалась из хватки и, вернувшись, вытащила из кармана джинсов шарик.

– Можно я возьму его себе?

Уи-и-и! – сказал шарик.

Бенни кивнул, и Алеф, сунув шарик обратно в карман, быстро наклонилась и прижалась губами к его уху.

– Я вернусь, – прошептала она. – Я не забуду тебя, Бенни Оу.

88

– Это была вполне объяснимая ошибка, – сказала доктор Мелани. Она обновляла файл Бенни на компьютере, а Аннабель сидела напротив нее, наблюдая, как она печатает. – Мы знаем, что у Бенни были бредовые состояния и галлюцинации. Так что да, в данном случае Алиса реальна, но…

– Бутылочник тоже реален, – перебила Аннабель. – Это действительно бомж с протезом ноги. Я могу привести его, и вы сможете познакомиться…

– Нет, нет. Не нужно. Я вам верю.

– Тогда не забудьте и это там записать. И еще: Бенни не употреблял наркотики. Он никогда не употреблял наркотики.

– Конечно, – согласился доктор. – Анализ крови это подтверждает. Но опять-таки, учитывая проколы на руке Бенни, похожие на недавние следы инъекций, можно понять, ошибку полицейских, производивших задержание.

– Я говорю не о полицейских. Я говорю о вас.

– Мы все просто проявляли должную осмотрительность, миссис Оу, а членовредительство – это тоже серьезно. – Доктор М. кончила писать и пролистала файл в поисках другого документа. – Не хотела поднимать этот вопрос сегодня, но насколько я понимаю, к вам приходили из Службы защиты детей?

– Откуда вы знаете? – Аннабель была поражена.

– В отчете социального работника говорится, что условия жизни в вашем доме представляют потенциальную угрозу психическому здоровью и благополучию Бенни. Там упоминается захламление…

– Ах, это. Да, это связано с рабочими архивами, которые я должна была хранить. Таково было требование агентства, но я уже избавилась от многих вещей.

– «Опасность», – прочитала доктор, наклонившись к монитору, и снова посмотрела на Аннабель. – Такое слово использовано в отчете. Значит, вы произвели уборку? И как успехи?

– Нормально. Хорошо. Недавно ко мне приходили друзья и помогли.

– А работа? Несколько месяцев назад я сделала себе пометку о ваших опасениях, что компания может лишить вас работы.

– Да, это верно, – кивнула Аннабель. Зачем она рассказала об этом врачу? Это проблема отсутствия настоящих друзей, которым можно было бы довериться.

– И?..

Лгать не было смысла.

– Ну, это случилось, но у меня есть страховка, так что не проблема. Лечение Бенни я могу оплатить. И я уже начала устраиваться на другую работу. – На самом деле Аннабель еще не начинала, но подумывала о том, чтобы устроиться на должность продавца-консультанта в «Майклс». Ассортимент она уже хорошо знала, да и женщины, которые там работали, казались довольно милыми.

– Я вижу, что на рассмотрении находится уведомление о выселении…

– Там и это написано?

– Это общедоступная информация. Социальный работник позаботилась. Опять-таки это просто должная осмотрительность. Она также рекомендовала вам обратиться за консультацией, и я, конечно, уже давно вам это предлагаю. Вы нашли кого-нибудь?

– Нет. Я была слишком занята уборкой.

Доктор М. еще что-то набрала в файл. Аннабель наблюдала, как она печатает. Сегодня на ее ногтях был темно-красный лак, похожий на засохшую кровь. Она быстро печатала, но пользовалась только тремя пальцами каждой руки. Как можно было стать врачом, не умея печатать вслепую? Разве этому не учат на медицинском факультете?

– Миссис Оу?

– Да?

– Понимаю, что это трудно, но выслушайте меня. В отчете говорится, что СЗД рекомендует изъять Бенни из-под вашей опеки, если вы не приведете свой дом в соответствие с приемлемыми стандартами. Учитывая эту рекомендацию, мы все думаем, что Бенни было бы лучше перейти под государственную опеку прямо отсюда. Мы должны подумать, что лучше…

– Куда перейти? К чему?

– Ну, сначала в учреждение по уходу за больными, временно. А оттуда – в приемную семью, если ее удастся найти, а ваши домашние условия не улучшатся.

– Но наши домашние условия улучшились! Сотрудница из СЗД еще этого не видела! Скажите ей, чтобы она вернулась и посмотрела!

– А предстоящее выселение? А ваша ситуация с трудоустройством? У вас много забот, и, честно говоря, Аннабель – могу я называть вас Аннабель? – помимо прочего, меня беспокоит ваше душевное состояние. Вам не кажется, что для Бенни было бы лучше пожить где-нибудь в другом месте, пока вы не найдете новую работу и постоянное жилье? Получить какую-нибудь помощь, начать посещать консультанта, встать на ноги?

– Нет! – воскликнула Аннабель, с трудом поднимаясь со стула. Ее щеки вспыхнули, и она сделала шаг к столу врача. – Вы не имеете права! Не имеете права просто так забрать его у меня! Я его мать! Я забираю его домой прямо сейчас!

Она дрожала, и ее голос срывался на крик. Она сделала еще один шаг вперед, и доктор М. отступила назад.

– Я слышу, что вы расстроены, Аннабель, – произнесла она. – Я слышу, что вы хотите забрать Бенни домой.

– Вот и хорошо. Значит, у вас все в порядке со слухом. Конечно, я расстроена! Вы не имеете права держать его здесь. Он прямо сейчас пойдет со мной домой.

– Боюсь, что это невозможно, Аннабель. – Доктор М. потянулась к телефону.

– Что значит – невозможно? – воскликнула Аннабель, склонившись к ней над столом. – Он мой сын!

– Миссис Оу, пожалуйста, успокойтесь. Вам нужно присесть.

– Мне нужно, чтобы вы велели приготовить Бенни к выписке. Я забираю его с собой прямо сейчас!

В этот момент она услышала за спиной какой-то шум. Там стояли два медбрата, загораживая дверной проем.

– Миссис Оу, – произнесла доктор Мелани. – Аннабель. Мне очень жаль. Мне правда очень жаль. Но это уже не зависит от нас. Теперь это будет решать суд.

Бенни

Так, стоп! Хватит! Это полный!.. Неужели не понятно? Ты должна это прекратить! Это моя мать! Ей нужна помощь!

Ты где? Ты вообще слушаешь?

Все это время ты притворялась моим другом, но это полная ерунда! Если бы ты действительно была моим другом, ты бы не позволила всему этому дерьму произойти. Ты бы нашла способ помочь ей – помочь нам – но ты этого не сделала. И не делаешь! Ты даже не собираешься!

Эй! Я с тобой разговариваю! Ты меня слышишь?

Я серьезно! Ты должна выслушать меня, хотя бы для разнообразия, и сделать то, что я говорю. Ну, пожалуйста! Ты говорила, что можешь превратить прошлое в настоящее. Ты говорила, что можешь вернуть меня в прошлое, показать мне кое-что и помочь вспомнить, но этого недостаточно, ясно? Тебе нужно что-то сделать! Что-то настоящее! Не притворяйся, что ты не можешь. Это брехня собачья. Я знаю, что ты можешь! Ты – книга, ты можешь все исправить! Ты можешь сделать так, чтобы все вышло по-нормальному!

Книга

Ох, Бенни…

Конечно, ты расстроился, узнав, через что прошла твоя мама. Но в том, что она пережила, не было нашей вины, и мы действительно старались помочь. Мы все старались как могли. И мы сделали все что могли.

Вспомни, как «Чистая магия» буквально ворвалась в жизнь твоей матери, спрыгнув со стола и открыв перед ней новые возможности. Эта маленькая книжка дала твоей маме надежду, когда она действительно в ней нуждалась, и когда Аннабель начала писать письма Айкон, у нас тоже появилась надежда. В отсутствие собственной книги твоей маме нужно было с кем-то поговорить, и какое-то время Айкон была похожа на воображаемого друга. Мы даже ненадолго задумались, не появятся ли она и Кими у вас на пороге вместе со съемочной группой. Мы были не в восторге от этой идеи – в конце концов, это же телевидение, но мы могли себе это представить: две монахини в невозмутимой дзен-буддистской манере закатывают свои большие рукава и приступают к работе. Мы думали, что из этого получилась бы хорошая история, но телевизионные продюсеры не согласились. Вы с мамой были недостаточно близки. Или недостаточно счастливы. Это, наверное, больно слышать, но чего еще ждать от телевидения?

И Кори со своей командой тоже старались изо всех сил, и ситуация выглядела многообещающей, пока твоя мама не забеспокоилась и не выгнала их. Травма – это мощная штука, Бенни. У твоей мамы своя карма, и мы не ее книга, но будь даже так, книги не могут управлять людскими поступками. Все, что мы можем сделать – это подготовить сцену: рассказать немного предыстории, предвосхитить некоторые вероятные результаты, возможно, даже внести пару предложений – но в основном мы просто ждем, что вы, люди, решите сделать. Мы ждем и надеемся. Если бы у нас были пальцы, мы бы скрестили их.

Итак, просто чтобы внести окончательную ясность: мы не делали так, чтобы с твоей мамой произошли все эти беды, точно так же, как не заставляли тебя целовать Алеф на горе, и обвинять нас нет смысла. Обвинение – это просто один из способов уйти от ответственности за свою жизнь, и когда ты обвиняешь нас, ты отказываешься от своей собственной власти и свободы действий. Неужели ты этого не понимаешь? Упрекая нас, ты превращаешься в жертву, в Бенни-бедного-маленького-сумасшедшего-мальчика-жертву – и тебе это не нравилось, помнишь? И нам тоже это не нравится.

Мы не хотим расстраивать тебя или вызывать у тебя чувство вины. Мы рассказываем тебе о переживаниях Аннабель не со злым умыслом. Мы рассказываем, потому что мы твоя книга, и это наша работа. И даже если бы мы предпочли плести тебе красивые сказки и рассказывать милые истории про «долго и счастливо», мы не в состоянии это делать. Мы должны отображать реальность, даже если это причиняет боль, и ты сам к этому пришел. Это был твой философский вопрос, помнишь? «Что такое реальность?» В основе каждой книги лежит вопрос, и это был твой вопрос. А уж если вопрос задан, то наша задача – помочь вам найти ответ.

Так что да, мы – твоя книга, Бенни, но это твоя история. Мы можем помочь вам, но, в конце концов, только вы сами можете прожить свою жизнь. Только ты сам можешь помочь своей матери.

Часть пятая

Снова дома

Любой порядок – это поддержание крайне неустойчивого равновесия.

Вальтер Беньямин «Я распаковываю свою библиотеку»

Книга

89

Муха на стене могла бы сказать примерно следующее:

Бенни сидит в своем инвалидном кресле в углу общей комнаты и смотрит в окно. На многолюдном тротуаре внизу он видит свою мать, она стоит на автобусной остановке. Все вокруг нее в движении, люди ходят, разговаривают по телефону, и лишь она стоит неподвижно и одиноко.

Несколько минут назад Бенни видел, как ее выводили из отделения два медбрата. Когда они проходили мимо общей комнаты, Аннабель остановилась, заглянула внутрь, окинула взглядом комнату и увидела сына. Бенни увидел, как просияло ее заплаканное лицо. Она помахала рукой и шагнула в его сторону, но медбрат ухватил ее за локоть и придержал. Часы посещений закончились, услышал Бенни, вы можете прийти завтра. Плечи ее поникли, но потом она взяла себя в руки, подняла голову и улыбнулась сыну. Он видел, каких усилий стоила ей эта улыбка. Увидимся завтра, родной, крикнула она, снова помахав рукой, держись там! Я люблю тебя!

Сейчас Бенни смотрит на мать через оконное стекло, и время от времени его губы шевелятся, как будто он с кем-то спорит. Он качает головой. Он хмурится. Он сжимает кулак. Если бы дежурная медсестра была повнимательнее, она бы услышала, как мальчик с избирательным мутизмом ясно и отчетливо говорит: «Это брехня собачья!»

А потом: «Ты же книга!»

А потом: «Сделай так, чтобы все вышло по-нормальному!»

Но медсестра не слушает. Она заполняет форму отчета о приеме лекарств, записывая, что было дано вечером каждому из детей. Если бы она оторвала взгляд от монитора, то увидела бы, как мальчик в инвалидном кресле начинает раскачиваться взад-вперед, затем наклоняется и с трудом поднимается на ноги. Он стоит, пошатываясь и глядя на свои кроссовки на липучках. Его губы снова шевелятся, и он что-то говорит своей обуви, а может быть, ноге – из угла, где сидит муха, плохо слышно, – а затем делает шаг. На секунду он теряется, словно пытается понять, что совершает движение – обувь или нога, но это не имеет значения. Может быть, на сей раз они работают сообща, в гармонии, чтобы сдвинуть его тело с места. Бенни делает еще один шаг, потом третий. Если бы медсестра наблюдала за происходящим, а не искала ключи, чтобы запереть кабинку с лекарствами, она бы заметила, что мальчик в инвалидной коляске снова начал ходить. Врач говорил, что его двигательная дисфункция – психогенная, а значит, проблема у мальчика в голове, и его внезапно обретенную способность ходить нельзя назвать чудом, однако это все же прогресс, и его следует отметить в истории болезни, но медсестра сидит спиной к общей комнате, поэтому она так удивляется, когда слышит за спиной голос, который произносит: «Извините». Она оборачивается и видит, что мальчик с диагнозом шизофрения, биполярное расстройство, избирательный мутизм и психогенная астазия-абазия стоит перед ней и разговаривает, как будто это самая нормальная вещь в мире.

– Мне нужно позвонить, разрешите, пожалуйста.

– Ох! – выдыхает она. – Ты меня напугал. Я должна позвать доктора.

– Да, пожалуйста, – говорит Бенни четко и внятно.

А затем, потому что я все-таки Бенни, а не муха на стене, я говорю ей:

– Я бы хотел немедленно вернуться домой. Я нужен моей маме.

Бенни

90

Это был поворотный момент. Медсестра испугалась и вызвала дежурного врача, тот отправил сообщение доктору Мелани, которая, как обычно, не торопилась. Может, была на свидании или что-нибудь в этом роде. Или делала маникюр. Но в конце концов она нарисовалась, и я повторил ей то, что сказал медсестре. Что я должен вернуться домой. Что я нужен маме, а мама нужна мне. Кроме того, я сказал, что не соглашусь пойти в приемную семью, а если они попытаются заставить меня, я снова перестану ходить и говорить и, возможно, объявлю голодовку, как Ганди. Я не сказал ей, что Ганди тоже слышал голоса. Я не стал рассказывать ей о разговоре, который состоялся у меня с моей Книгой. Я действовал строго по принципу «need-to-know»[89].

Все это я высказал доктору М. совершенно спокойно и думаю, что она меня наконец-то услышала. Я сказал ей почти все, что сказала мне Книга: что я сам отвечаю за свою жизнь, а перекладывание ответственности на голоса только делает их сильнее. Они не могут приказывать мне, что делать. Я должен взять на себя ответственность за принятие решений, и одним из таких решений было вернуться домой и помочь маме. То есть реально по-настоящему помочь. А не просто складывать ее футболки, если мне захочется.

Я знаю, что Книга выставила доктора М. довольно-таки невежественной, но на самом деле она не так уж плоха. Она задала мне кучу вопросов, которые, как я понимаю, на самом деле были скрытыми тестами, и в течение следующей пары недель я, очевидно, находился под особо пристальным наблюдением, но этот экзамен я, видимо, прошел, потому что в конце концов она перешла на нашу сторону и решила помочь. Она позвала мою маму на семейное совещание, и когда доктор сказала, что я, по ее мнению, готов к выписке, мама явно хотела заплакать и заключить нас обоих в одно из своих безумных материнских объятий, но сдержалась. Вместо этого она задала доктору М. несколько и вправду хороших вопросов. Например, действительно ли слышать голоса – это всегда плохо? Или что, если голоса Бенни иногда помогают ему? Значит ли это обязательно, что он шизофреник или психопат? Например, он всегда был творческим ребенком, так может быть, это как-то связано?

Было очень похоже, что мама перед этим пообщалась с Алеф. Я затаил дыхание, ожидая, что доктор М. примется ее уничтожать, но та меня удивила. Она вдруг сказала, что в некоторых случаях то, что говорит моя мама, может быть правдой и что даже Зигмунд Фрейд слышал голоса – это я уже знал от Би-мена, а потом посоветовала мне вступить в группу поддержки сверстников, которую основал мой бывший сосед по палате Максон. Группа отличная, и как оказалось, Максон тоже очень неплох. Мы с ним иногда общаемся, когда он приезжает из своего колледжа. Реально суперумный. К тому же он гей, так что не создаст проблем в отношениях с Алеф. Мы иногда говорим о ней, и я даже рассказал ему немного о своих чувствах, и он меня понял, так что тут все нормально. Правда, он тоже не знает, куда она подевалась, но говорит, что беспокоиться не надо, потому что она всегда возвращается.

Меня не сразу выпустили из Педипси. Сперва женщина из Службы защиты детей должна была еще раз осмотреть наш дом и убедиться, что мне безопасно в нем жить. Кори и ее команда неплохо поработали, а перед проверкой мама наконец очухалась и смогла прибраться настолько, что инспектор сказала, что в целом неплохо, и дала ей отсрочку, чтобы уже все закончить.

Оставалась еще проблема с полицией, но доктор М. помогла разобраться и с этим. Она даже появилась в суде по делам несовершеннолетних и сказала судье, что моя мама хорошая мать и действительно любит меня, и что разлука с ней плохо скажется на моем психическом здоровье, потому что мой отец умер и я был травмирован. А потом и мне пришлось поговорить с судьей, и я высказался в том смысле, что у меня хороший контакт с предметами, и повторил слова Книги, что нужно смотреть правде в глаза и брать на себя ответственность за свою жизнь, и судье это понравилось. Она сказала, что у меня было озарение, и она отпустит меня домой, если я обещаю продолжать лечение у доктора М. и больше не делать в себе дыр. И я это обещал и буду держать слово. Я понимаю, что вел себя как псих, и не должен был причинять себе боль, но знаете что? Я больше ничего не слышу, так что, возможно, голоса действительно ушли через дыры. Доктор М. говорит, что причина определенно не в дырах, но она согласна, что что-то, видимо, сработало, потому что хотя вещи все еще болтают и издают шум, он какой-то случайный и безличный, как фоновые помехи. Большинство по-настоящему злых голосов ушли, и единственное, что я все еще слышу – это моя Книга.

Но даже мою Книгу все труднее расслышать. Не знаю, в чем тут дело. Вот, давайте покажу.

– Эй, Книга! Ты здесь?

Видите? Не отвечает. Но я знаю, что она еще слушает.

Был уже декабрь, когда я наконец вернулся домой. На крыльце не было никаких надписей «Добро пожаловать домой», и на кухне никаких поздравительных плакатов. Никаких воздушных шаров. Просто несколько красных пластиковых пуансеттий в вазе на чисто прибранном столе, и это было красиво и немного по-рождественски. Все остальное в доме было тихим и почти нормальным. Вещи, которые нужно выбросить, уже лежали в мусорном контейнере, оставалось только отобрать вещи, которые можно продать или подарить. Мама позвонила Кори, та связалась с Владо, который привел на помощь команду словенцев. Мы с мамой стали сортировать, а они перетаскивали вещи в белый фургон. Мама довольно неплохо держалась, хотя поначалу она сопротивлялась мне, но я ведь уже в суде доказал, что у меня хороший контакт с вещами. Я знаю, чего они хотят.

– Мам, ты должна меня выслушать.

– Да, Бенни. Я слушаю.

– Я точно знаю, что папины пластинки хотят остаться, но вся его одежда и обувь хотят убраться отсюда. Им нужно отправиться туда, где они будут полезны, и рубашек это тоже касается. Им не нравится идея быть разрезанными на куски и сшитыми в лоскутное одеяло. Они думают, что это просто глупо.

– Но памятное одеяло? Наполненное приятными воспоминаниями о твоем отце…

– Это твои воспоминания, а не их. Это рубашки! У них своя жизнь. Они не хотят быть постельными принадлежностями.

Мама вздохнула и кивнула Владо:

– Хорошо, можете забрать всю одежду. Все, что есть в шкафу. Только пластинки оставьте.

– И проигрыватель тоже пусть оставит. Но можно забрать все папины книги и его инструменты. Они должны играть.

– Но, может быть, ты захочешь когда-нибудь поиграть на них…

– Нет. Я никогда не буду на них играть. Я не смогу так, как отец… и так, как им хотелось бы.

Она открыла футляр с кларнетом и аккуратно собрала инструмент.

– Ему грустно, – сказала она, проводя пальцем по его блестящему корпусу.

Моя мама имела в виду, что грустно ей – и это один из тех случаев, когда слова означают не то, что вы имели в виду, но то, что они означают, выражает ту же самую мысль.

– Да, – ответил я, глядя на папин кларнет, которому было неловко в ее руках. – Ему грустно. Очень, очень грустно.

Би-мен стоял на крыльце с блокнотом на коленях и составлял список пожертвований.

– А, юный школьник, – сказал он, увидев меня. – Как самочувствие?

– Нормально.

– Ребята из Любляны сделают все в кратчайшие сроки. Они профессионалы в области переработки отходов.

Я посмотрел через забор: на крыльце сидела миссис Вонг и наблюдала за работой словенцев. Она помахала мне рукой, и я помахал в ответ. Миссис Вонг теперь тоже была в инвалидном кресле. Вместе с креслом Би-мена и мамиными костылями, прислоненными к перилам, наш дом выглядел как дом престарелых или реабилитационный центр.

Миссис Вонг вернулась домой через пару дней после меня. Моя мать просто офигела, когда увидела, как Генри катит свою по подъездной дорожке.

– Ой! – начала она, как обычно, когда выпаливает все, что приходит ей в голову. – Я думала, что вы…

Она все-таки остановилась и не сказала «умерли», так что, похоже, все-таки идет на поправку. Но миссис Вонг вряд ли обиделась бы. Она тоже говорит прямо в лицо все, что взбредет в голову:

– Эй, Толстушка! Наконец-то ты как следует прибралась!

Тогда Ма снялась с тормозов и договорила:

– Я думала, вы умерли! Что случилось?

– Ха! – фыркнула миссис Вонг, указывая большим пальцем на Генри. – Разве что в его мечтах! Негодный сын пытается украсть мой дом. А я говорю: перебьешься. Я умру только здесь, в своей постели.

Она что-то рявкнула Генри на своем кантонском диалекте, и он помог ей встать со стула и подняться по ступенькам. Позже мы узнали, что ей позвонили из Службы защиты детей и спросили насчет уведомления о выселении, которое Генри подал от ее имени. Она об этом впервые услышала и была в ярости. Она позвонила адвокату, и он рассказал ей, что Негодный собирается выселить нас с мамой и продать дом, и миссис Вонг сразу же разрушила эту затею, а это значит, что нам все еще есть где жить.

Мусорный контейнер Негодного был заполнен до отказа, и после того, как фургон «Хлам-Улетай-Ка» уехал, на подъездной дорожке показался грузовик с подъемником, приехавший за контейнером. Я решил посмотреть и сел на ступеньки рядом с креслом Би-мена. Из платформы начал высовываться длинный гидравлический рычаг с большим крюком на конце. Крюк зацепил мусорный контейнер, приподнял его, тот накренился, и на миг показались мусорные мешки с мамиными архивами и прочим барахлом. Через край выпало несколько гирлянд и кусочков конфетти, а потом гидравлический рычаг медленно втянулся и затащил мусорный контейнер на платформу.

– Как красиво! – вздохнул Славой, когда грузовик тронулся с места. – Ты так не считаешь, юный школьник?

По тротуару покатилась клоунская шляпа из фольги.

– Это мусор, – сказал я.

– Именно! Мы должны научиться любить свой мусор! Находить поэзию в наших отходах! Потому что это единственный способ полюбить весь мир.

Он вернулся к работе, а я еще немного посидел там, думая о любви. Мне хотелось расспросить его об Алеф: слышал ли он что-нибудь о ней, например, куда она подевалась, – но я знал, что он тоже скучает по ней, и не хотел расстраивать его напоминанием. Кейс с эпической поэмой «Земля» был приторочен к спинке инвалидного кресла упругими шнурами. Славой столько раз терял и чудом находил свою поэму, что теперь, когда она почти закончена, больше не хочет рисковать.

– Я не религиозный человек, – сообщил он. – Великий философ Карл Маркс однажды написал: «Религия – это вздох угнетенной твари, сердце бессердечного мира и душа бездушных условий. Это опиум для народа». Может быть, вы учили в школе эту знаменитую цитату?

– Нет.

– А не мешало бы. В общем, как я сказал выше, я не религиозный человек, фактически атеист, однако теперь, когда я почти закончил писать книгу, я частенько ловлю себя на том, что молюсь: «Пожалуйста, Боже милостивый, не дай мне умереть, пока я не закончу свою книгу!»

Я представил себе, что моя Книга сказала бы о писательском эго, но решил не поднимать эту тему, а спросил его о Боге.

– Если ты не веришь, что Бог реален, то зачем Богу тебе помогать? Тебе не кажется, что он видит разницу между тем, кто действительно верит, и тем, кто просто притворяется?

– Бог – это история, – ответил он. – Я верю в истории, и Бог это знает. Истории реальны, мой мальчик. Они имеют значение. Если теряешь веру в свою историю, то теряешь себя самого.

Я задумался. Я никогда не рассказывал Би-мену ни о своей Книге, ни обо всех тех несвязанных вещах, которые она показала мне в ту ночь в Переплетной, ни обо всех тех историях, которые она рассказала мне о моей собственной жизни и которые я не знал или пытался забыть.

– У меня много историй, – сказал я. – Я начал терять их, но голоса напомнили.

– «Правда об историях состоит в том, что они – это все, чем мы являемся». Так однажды сказал известный писатель из племени чероки по имени Томас Кинг. Мы – это истории, которые мы рассказываем сами себе, Бенни-бой. Мы сочиняем себя. Мы сочиняем и друг друга.

«Интересно, есть ли в его поэме Алеф или, например, я. Это было бы очень странно – оказаться в чьей-нибудь еще поэме или книге».

К слову, о книгах, вот еще что произошло. Моей маме позвонила Кори и сказала, что Айкон, писательница-буддистка, по которой мама фанатеет и которой она изливала душу в письмах, проводит в Библиотеке встречу с читателями «Чистой магии», так не хотим ли мы пойти? Я не хотел, но мама очень хотела, так что я пошел с ней, решив: если станет слишком скучно, посижу на Девятом этаже. Мы пришли пораньше, и Кори отвела нас в кабинет главного библиотекаря, где уже сидела Айкон, и когда я вошел, она посмотрела на меня, и ее глаза расширились, как будто она узнала меня.

«Ах! Ты Каннон!» – сказала она, и я этого, конечно, тогда не понял. Я думал, она сказала, что я пушка[90], и хотя я много знаю о средневековом оружии и осадных машинах, в этом не было никакого смысла. Но потом другая женщина-переводчик, довольно хорошо говорившая по-английски, рассказала о Каннон с тысячей рук и одиннадцатью головами, которая слышит голоса кричащих существ. Я сказал, что да, что-то такое есть, а когда она сказала, что Каннон – буддийская святая сострадания, мама прослезилась и сказала: «О, да! Бенни очень сострадательный!» – а потом она обняла меня, и я не сопротивлялся, хотя успел возразить, что у меня только две руки и одна голова.

Потом Ма отколола действительно безумный номер. Она пришла на встречу с хозяйственным пакетом, и тут она открывает его и вытаскивает коробку с прахом моего отца, которую, очевидно, стащила с моей книжной полки. Она вручает его Айкон, и клянусь, если бы я знал, что она собирается это сделать, я бы категорически возражал, но такая выходка вполне в духе моей мамы. Айкон думала, что это подарок, и она такая: «Ах, как вы добры!» – но мама тут же объяснила, что нет, это прах моего отца, и рассказала, что мы не устраивали похорон из-за того, что он был буддистом. Она спросила Айкон, не может ли та благословить его или что-нибудь в этом роде, и Айкон, ни капельки не удивившись, сказала «конечно». И тут вдруг все по-серьезному этим занялись, и Кори с главной библиотекаршей расчистили место на одной из книжных полок и положили туда пепел. У Айкон был с собой маленький нагрудник, который она надела на шею, а в сумке оказались спички, свечка и деревянная коробочка с благовониями. Мне показалось немного странным, что она везде носит с собой этот набор и всегда готова к тому, что кому-нибудь могут понадобиться внезапные похороны, но для монахинь это, наверное, нормально.

Главная библиотекарша испугалась, когда увидела спички, но Айкон сказала, что их можно не зажигать. Они поставили свечу и благовония рядом с пеплом, Кори стащила у кого-то со стола несколько цветов, а Айкон написала имя моего отца причудливыми японскими буквами на листе бумаги, и его тоже положили рядом с пеплом. Она поклонилась, сделала что-то с ароматическими палочками и что-то сказала, а потом она и женщина-переводчик спели какой-то японский гимн, который представлял собой просто кучу беспорядочных звуков, похожих на то, что могли бы произнести мои голоса. Никто ничего не понял, но отец-то владел японским и должен был понять, так что все в порядке. В конце концов, это были его похороны. После гимна Айкон сказала мне и моей маме сложить руки вместе, поклониться и возложить папе немного благовоний, что мы и сделали. Потом она поговорила с папой на японском, как будто он был еще жив, что было странно, но в то же время довольно мило. Она предложила и нам что-нибудь сказать ему, и тут мама не выдержала. Она заплакала и начала говорить что-то вроде: «О, Кенджи, я люблю тебя и раскаиваюсь в том, что я сказала в тот вечер. Я не хотела. Ты ведь знаешь это, правда? Простишь ли ты меня когда-нибудь? Я люблю тебя, и я так по тебе скучаю, но я делаю все, что в моих силах…»

Честно говоря, это было довольно тяжело слышать, ведь она говорила о той ссоре, которая у них с папой произошла перед его смертью, и я это знаю, потому что все это время я был наверху в своей спальне и все слышал. Я слышал, как отец сказал: «Я скоро вернусь», а мама ответила: «Не утруждайся» – а потом раздался сильный грохот, и все. Он так и не вернулся домой. Слова меня пугают, в них есть какая-то сила. Когда я слушал, что говорит мама, то понял, что она винит в его смерти только себя, и где-то в душе, наверное, я тоже ее винил. Но теперь уже нет.

Все это крутилось у меня в голове, пока она говорила, а потом настала моя очередь, поэтому я подошел, обнял маму и сказал папиному праху: «Земля – Папе. Земля – Папе. Как слышите? Это я, Бенни. Я скучаю по тебе. На какой ты планете?» Я знал, что его бы это позабавило.

Потом церемония закончилась. Мама такая: «Ой, спасибо, спасибо!» – и опять всех обнимать и говорить о завершенности. Айкон на все очень любезно отвечала, но у нее вот-вот должна была начаться встреча с читателями, так что нужно было расходиться. Перед уходом она подписала для меня экземпляр своей книги, и это довольно круто. Как вы знаете, я очень люблю книги, и хоть от книги Айкон я не особенно в восторге, все равно приятно. Мама была очень взволнована, и потом часто раскрывала эту книжку и читала то, что написала Айкон.

«Слушай! «На память Бенни, который слышит крики всего мира». Разве это не прекрасно? И очень верно, правда?»

Я не знаю, правда это или нет, но если ее это радует, то я не против. Только мне в тот момент надоела вся эта суета вокруг уборки, и я сказал маме и Кори, что посижу на Девятом этаже. Они так переглянулись, но сказали, ладно, замечательно. Я поднялся на эскалаторе и остановился на пешеходном мостике, но когда посмотрел вниз, то ничего не услышал. Ни ветра, ни Калипсо. На месте соседа-астронома спал уже другой студент по обмену, но машинистка все так же сидела за своим столом и печатала.

– Ты вернулся, – сказала она. – Мы скучали по тебе. Нам было интересно, куда ты подевался.

Я сказал, что лежал в больнице, и она просто кивнула, как будто уже все знала, и в этом не было ничего особенного.

– Теперь тебе лучше?

– Да, похоже, что так.

– Хорошо. Приятно это слышать. Ты не так уж много пропустил.

Она огляделась по сторонам. Я тоже огляделся и увидел, что на полках стало меньше книг. Тогда она пожала плечами, как будто прочитала мои мысли:

– Они убирают книги, чтобы освободить место для новых компьютерных мест. А еще они окончательно закрыли Переплетную мастерскую и вывезли все старое оборудование. В остальном все почти так, как ты оставил.

Мне стало грустно, когда я услышал о Переплетной. Это было жутковатое, но в то же время прекрасное место.

– Да, очень жаль, – сказала машинистка, снова прочитав мои мысли. – Красивые старые механизмы, и вообще… Насколько я понимаю, они решили, что с появлением Интернета слова больше не нужно переплетать. Лично я с этим не согласна. Я думаю, что слова предпочитают быть зафиксированными на бумаге. Им нужны границы. Без всяких ограничений, без дисциплины они могут просто нести все что им заблагорассудится. Но, подозреваю, что мои взгляды несколько устарели.

Когда я смотрел на нее, мне вдруг привиделась жуткая вещь: она говорила и старела на глазах: щеки ее обвисли, волосы поседели. Превращение происходило очень быстро, но может быть, все дело в освещении. Она еще раз посмотрела на полупустые полки, затем сняла очки и потерла лицо.

– Ну что ж, – сказала она, снова надевая очки. – Ничего не могу с этим поделать. Я просто люблю книги. Как объекты, я имею в виду.

– Я тоже, – сказал я.

У меня в рюкзаке была тетрадь для сочинений, а также карандаш. Я сел в свою кабинку, которая пустовала, как будто ждала меня. Я не собирался ничего писать. По правде говоря, в голове у меня тоже было довольно пусто, но с тех пор, как Би-мен сказал мне, что я хороший писатель, я всегда стараюсь быть наготове, на случай, если услышу голос или мне придет в голову какая-нибудь идея. Но в тот вечер я ничего не услышал, только машинистка продолжала печатать, и этот звук напоминал шум дождя, или скворцов, или стук камешков, омываемых на пляже прибойной волной. Это был приятный, успокаивающий звук, и довольно скоро я опять задремал.

92

Уважаемые г-жа Айкон и г-жа Кими,

Огромное вам спасибо за то, что нашли время встретиться со мной и Бенни и провели для нас в Библиотеке эту прекрасную церемонию. Достойные похороны Кенджи дали нам чувство настоящей завершенности, и с тех пор в доме все переменилось, в нем стало спокойней и уютней. Бенни тоже это заметил. Недавно он спросил у меня: «Ты действительно думаешь, что дух папы преследовал нас, а теперь он обрел покой?» Я ответила, что это определенно так и есть.

Да уже то, что Бенни вернулся домой, все меняет. На этот раз он действительно изменился после больницы, повзрослел, он берет на себя ответственность за все и много помогает. Мы снова можем разговаривать по-настоящему, как раньше, до того, как умер Кенджи и появились голоса. Бенни ходит в группу поддержки сверстников, и это очень сильно повлияло на его коммуникативные способности. Теперь он действительно слушает, стал гораздо более открытым, больше делится тем, что с ним происходит. Он говорит, что все еще что-то слышит, но голоса уже не пугают его так сильно, к тому же он отвечает им вежливо, но твердо, и у них нет нужды чувствовать себя отвергнутыми и разыгрывать из себя несчастных. Его врач тоже настроена оптимистично, хотя высказывается, конечно, осторожно. Она предупредила меня, что клиническое выздоровление не всегда проходит гладко, что возможны рецидивы. Я это знаю, и Бенни тоже, но мы оба верим, что вместе мы справимся.

Мы как следует поработали над домом, и теперь он выглядит по-настоящему красиво! Я даже шью занавески для комнаты Бенни из какой-то чудесной ткани, которую купила со скидкой для сотрудников в моем любимом магазине рукоделия. Я начала работать там неполный рабочий день, и пока что все прекрасно. Женщины-коллеги относятся ко мне дружелюбно, к тому же эта работа заставляет меня двигаться, выходить из дома, так что я теперь веду здоровый образ жизни. Сама возможность выходить из дома и общаться с людьми позволила мне осознать, насколько я самоизолировалась. Теперь я понимаю, что позволила своему горю и чувству вины из-за Кенджи отрезать себя от всего мира.

А еще я начала работать волонтером в Публичной библиотеке, помогаю своей подруге Кори. Это детский библиотекарь, вы с ней знакомы, и она дает мне читать детям книжки во время «детского часа»! Мне это так нравится, все эти маленькие личики, которые смотрят на меня снизу вверх, как цветы. Это мое самое любимое время в неделе. В общем-то я уже всерьез подумываю о том, чтобы доучиться на библиотекаря. Я знаю, что это не может произойти прямо сейчас, но это моя мечта.

Мечтать нужно, не правда ли? Так я говорю Бенни. Я говорю, что мы с его отцом много мечтали, и хотя некоторые мечты так и не сбылись, но самая замечательная сбылась, и эту мечту зовут Бенни.

С благодарностью,

Аннабель

92

Волны и скворцы, камешки и вороны…

Ты здесь, Бенни? Ты еще слышишь нас? Теперь сны – это единственное место, где мы можем с тобой связаться. Открой глаза. Видишь, где ты находишься?

Ты стоишь на вершине какого-то холма, озирая далеко простирающийся во все стороны пейзаж. Над твоей головой серое небо, в нем кружатся вороны, чайки и другие птицы. Дует легкий ветерок и доносит звуки, похожие на музыку, только она не похожа ни на один из известных тебе жанров. Это странная, диссонирующая, хотя и не отталкивающая симфония, и частью ее являются крики птиц, и есть в ней грохочущая басовая линия гигантских землеройных машин, которые работают вдалеке и выглядят с твоего холма как крошечные игрушки. Вглядевшись, ты понимаешь, что находишься на гигантской свалке, и возвышение, на котором ты стоишь, – это гора мусора, тысячи тонн мусора.

Твое лицо выражает восхищение и растерянность. Глядя на протянувшуюся на много миль свалку, ты начинаешь различать отдельные предметы: тут автомобильная покрышка, там унитаз. Потом ты начинаешь узнавать вещи. Ты видишь кучу разбитых снежных шаров, несколько осколков чайника и несколько потрепанных мягких игрушек. Клубок носков, погнутый пюпитр и похожие на осыпи кучи кассет, компакт-дисков и газет. Все предметы, которые текли из вашего дома, оказались здесь. Это конечная точка мечтаний твоей матери и всех ее благих намерений, и ты стоишь на ее вершине. У тебя подступает комок к горлу, и ты плачешь. Недолго. Всего пара слез – тех, которые ты не смог выплакать, когда умер Кенджи.

Воспоминание об отце что-то меняет в твоем слухе, и ты прислушиваешься внимательнее. Расталкивая мусор, далекие бульдозеры и экскаваторы издают двигателями басовый гул, который постепенно вплетает в полифонию свалки джазовую нить. Ветерок усиливается, он треплет тебе волосы. Налетает штормовой ветер, и ты поворачиваешься к нему лицом. Тут ты обнаруживаешь у себя в одной руке потрепанный кейс. Ты ставишь его у своих ног и, разведя руки, поднимаешься на цыпочки и балансируешь на вершине.

Закрыв глаза, ты наклоняешься навстречу ветру, и мы видим, что ты стал выше и стройнее, с тебя сходит детский жирок. С лица исчезли прыщи, оно снова стало гладким и смуглым, только на подбородке появился легкий пушок, который ты скоро начнешь брить. Нос и подбородок стали резче очерченными, а щеки начали впадать. Ты становишься похожим на того мужчину, которым скоро станешь. Ты очень похож на своего отца.

Ты стоишь, закрыв глаза и раскинув руки. Ветер усиливается, и в тот самый момент, когда он вот-вот опрокинет тебя, кто-то наклоняется и стучит тебе пальцем по лбу. Тебе нет нужды открывать глаза, ты и так знаешь, кто это. Это девушка твоей мечты, самая красивая девушка в мире, и она пришла, чтобы удержать тебя от падения, а твоя задача – не дать ей улететь. Чуть улыбаясь, ты протягиваешь ей руку и тянешь вниз. Она опускается на землю и встает рядом с тобой. Ты поднимаешь свой кейс, а она склоняет голову тебе на плечо. Она вздыхает: «Как красиво…»

Книга должна где-то заканчиваться, Бенни…

«Тс-с-с, – шепчешь ты. – Послушайте…»

Благодарности

Книга – это говорящий объект, и страница благодарности – это то место, где она говорит спасибо. «Книга формы и пустоты» поручила мне выполнить эту приятную миссию от ее имени, и поэтому я начну с выражения нашей благодарности Дзокецу Норману Фишеру и традиции учителей Дзэн, чьи слова наполняют эти страницы.

Я глубоко благодарна доктору Гейлу Хорнстайну и доктору Энни Роджерс, которые прочли первые черновики и сделали рекомендации как по психологическим, так и по литературным вопросам. Их личные находки и опубликованные работы открыли мне глаза и уши, равно как книги и ресурсы, к которым они меня направили. Все не перечислить, но хотелось бы упомянуть Intervoice: Международную сеть слышащих голоса (www.intervoiceonline.org), а также Слышать Голоса (www.hearingvoicesusa.org). Помимо того, наше понимание расширила и углубила новаторская работа доктора Мариуса Ромме и доктора Сандры Эшер, основанная на опыте непатологизирующего подхода к запутанным состояниям и неразделенным переживаниям.

Я выражаю особую и сердечную благодарность слушателям «голосов», художникам и безумным активистам, чьи смелые рассказы, как написанные, так и пересказанные, расширили мое понимание и подтвердили мой опыт. Отдельное спасибо моей новой подруге Элисон Смит, активистке, писательнице и выдающейся рассказчице, за то, что поделилась своими мыслями о восприятии голосов, революции и выращивании цыплят; а также моему старому другу Саше Альтман «Скаттер» ДуБрул, чья работа с проектом «Икар» на темы социальной справедливости и психического разнообразия на протяжении многих лет давала почву моим размышлениям и сочинениям.

Я благодарна всем моим друзьям, которые поделились своим бесценным опытом. Мэтью Бадден, художник, музыкант, медиа-обозреватель и архивариус, терпеливо обучал Аннабель тонкостям их общей профессии, а также ее стилю воспитания. Юсун Парк и Эмили Майер за коктейлями в «Зеленой комнате» помогли мне перевести мои собственные детские встречи с сотрудниками психиатрической службы на современный язык, в чем также помог Эндрю Рандл.

За щедрое, проницательное и дотошное чтение первых, промежуточных и поздних черновиков вечная благодарность Кэти Янг, Лиз Годе, Карен Джой Фаулер, Линде Соломон, Оливеру Келлхаммеру, Эдриенн Бродер и Клэр Кода. На протяжении многих лет написания этой Книги их помощь и поддержка играли решающую роль в ее создании. Книгам нужны хорошие читатели и друзья, а также машинистки, чтобы сделать их теми, кто они есть, и мы благодарим вас от всего сердца.

Спасибо писательскому приюту Хеджбрук за кров, тишину и сестринскую любовь.

Из сотрудников «Викинга» я глубоко благодарна Полу Словаку за его мудрое и постоянное редакторское участие, а также Брайану Тарту и Андреа Шварц за их неустанную поддержку, а в «Канонгейте» – Джейми Бингу и его замечательной команде за их безграничный энтузиазм во всем, что связано с книгами. Я хочу поблагодарить своих агентов, Молли Фридрих и Люси Карсон за их многолетнюю веру в мою работу, а также мою любимую помощницу Молли Закур, которая спасает меня от ошибок и поддерживает во мне бодрость духа.

Кроме того, хочу выразить свою неизменную благодарность моему дорогому другу, бывшему редактору и коллеге-писателю Кэрол Десанти. Кэрол познакомилась с «Книгой формы и пустоты», когда та еще лежала в «Викинге» в зачаточном состоянии. Она была первой, кто услышал, как Книга заговорила, и ее хорошо настроенный слух, острый редакторский глаз и чуткое руководство по вопросам повествовательного тона и структуры помогли Книге обрести как свой голос, так и форму. На протяжении многих лет Кэрол помогала мне бесчисленным количеством способов. Она научила меня, как быть писателем и соавтором, и превратила мои шероховатые рукописи в такие книги, которыми им следовало стать. Мне очень повезло, что она мой друг по жизни и товарищ по литературе.

И, наконец, как всегда, я благодарна моему любимому Оливеру, который делает мою жизнь интересной и никогда не устает слушать. Его идеи побуждают меня писать. Его слова пробуждают мой мир.

Примечания

1

Свинг – это разновидность музыки, которую можно играть на любом инструменте или комбинации инструментов (прим. ред.).

Музыка биг-бэнда – это любая музыка, исполняемая биг-бэндом.

2

Шляпа с круглой плоской тульей, похожей на традиционный свиной пирог.

3

Вымышленный инопланетный вид по вселенной «Звездного пути».

4

Похороны, особенно музыкантов, в Новом Орлеане в начале XX века включали в себя шествия с исполнением джазовой музыки, иногда довольно веселой. Гроб при этом часто несли на руках.

5

Китайские пряники в форме полной луны.

6

Английский как неродной язык.

7

Навыки, которые можно использовать при переходе на другую работу.

8

Очевидно, имеется в виду один из многочисленных вариантов известной композиции «Bei Mir Bist Du Schoen».

9

Деталь язычкового духового инструмента.

10

«ты моя любимая» (нем.)

11

«Красивая» на разных языках.

12

Набор фосфоресцирующих стикеров.

13

Подвижный воинственный объект в играх, управляемый игровой программой.

14

Популярный в США газированный напиток, бывает алкогольным и безалкогольным.

15

New Age – общее название совокупности различных мистических течений и движений, в основном оккультного, эзотерического и синкретического характера.

16

Супермаркет.

17

Хлопья для завтрака, название переводится как «Талисманы удачи».

18

Игра слов по поводу фамилии Goodman.

19

Игра слов: фамилия семьи Oh, а Cheery (веселый) Oh звучит как приветственный возглас cheerio «ваше здоровье!». Корейская фамилия Кенджи О, превратившаяся (в соответствии с английским названием этой буквы) в Oh, много раз обыгрывается в книге и как зрительный образ буквы, и как возглас «Ох!».

20

Мелодическая фраза в джазовой импровизации.

21

Неформальный термин, обозначающий эпоху с высоким уровнем человеческой активности, играющей существенную роль в экосистеме Земли.

22

«Ближайшая область окружающего мира» в некоторых науках.

23

Синдром дефицита внимания и гиперактивности.

24

Игра слов на основе имени джазиста Телониуса Монка: monk значит «монах».

25

Ризома – организм без начального и связующего центра.

26

Нож с небольшим острым лезвием на длинной тонкой ручке.

27

«Да здравствует сопротивление!» (фр.)

28

Боросиликатное стекло.

29

Один из методов психотерапии, «воздействие средой».

30

Международное движение представителей разных видов искусств, зародившееся в 1960-х годах.

31

Body-shaming – дискриминация людей на том основании, что их тело не соответствует стандартам красоты.

32

Инструмент когнитивно-поведенческой терапии.

33

Раздражающий фактор, вскрывающий внутреннюю психическую травму.

34

Cистема классификации книг в американских публичных библиотеках.

35

Понятие «площадь» в английском языке обычно передается словом square («квадрат»).

36

Рестораны быстрого питания.

37

Вторая поправка к Конституции США гарантирует право граждан на хранение и ношение огнестрельного оружия.

38

Знаменитая британская сестра милосердия.

39

Бенни написал это слово с ошибкой.

40

Книга искусствоведа У.С.Уотсона, изданная в США в 1996 году.

41

Анархистская концепция ухода от формальных структур.

42

Крупные торговые кварталы Токио.

43

Традиционный японский матрас.

44

Декоративные карпы.

45

Вот так выглядит грандиозное! (англ.)

46

Добро пожаловать! (словен.)

47

Негласный девиз штата Техас.

48

Далее цитируются отрывки из британского стишка «Смерть и похороны бедного петуха Робина».

49

Походная плита для приготовления пищи.

50

Напиток компании «PepsiCo».

51

Крытый дворик или просторное помещение высотой в несколько этажей.

52

Даты и места массовых убийств и фамилии убийц.

53

Материал из полиэтилена высокой плотности.

54

Психоделический опыт (а также трип, англ. Trip – путешествие) специфичные переживания в сознании человека, характеризуемые отличным от типичного восприятием и интенсивным мыслительным процессом, как правило творческого плана (прим. ред.)

55

Вид медитации в дзен-буддизме.

56

Латинское название черной крысы.

57

Блюдо китайской кухни наподобие пельменей.

58

Сэндвичи по типу шаурмы..

59

Крупные фармацевтические компании.

60

Человек, пользующийся продуктами и вещами с помойки.

61

По-английски – “Collective”, но Алеф произнесла «Кей», а не «Си».

62

Белая иностранка (кит.).

63

Окарина – духовой музыкальный инструмент, свистковая флейта.

64

Длинные купальные трусы.

65

Медитация в дзен-буддизме.

66

Место для дзен-практики.

67

Время, посвященное духовной практике.

68

Сложное буддийское понятие, приблизительно – «духовный путь».

69

Четки в буддизме.

70

«Вороны», «внезапная смерть», «птичий грипп» (англ.).

71

Цукумогами – по японским поверьям, вещь, приобретшая душу и индивидуальность.

72

Маска-чулок с вырезом для глаз, балаклава.

73

Блюда китайской кухни: дим-самы – подобие пельменей, чау-фан – жареный рис с яйцами и овощами, му-шу – мясо с грибами и яйцами.

74

Филип К. Дик – американский писатель-фантаст, затрагивавший темы политики и онтологического сомнения. Характерная цитата: «1. Те, кто согласен с тобой, безумны. 2. Те, кто с тобой не согласен, обладают властью».

75

Наркан – средство, применяющееся как антидот при передозировках опиоидов.

76

Тиндер – телефонное приложение для знакомств с учетом геолокации.

77

Музыкальная композиция в несколько голосов, которая может исполняться бесконечно.

78

Вид крупных дельфинов.

79

Город в Мексике.

80

Пробная серия телепрограммы, которая снимается для оценки коммерческого потенциала проекта.

81

Призрак умершего человека в японской мифологии.

82

Реконструкция отдельных кварталов в городах Запада США с последующим поселением состоятельных людей.

83

Место, дата и исполнитель массового расстрела.

84

Древние учителя буддизма.

85

Ферментированный соевый продукт.

86

Отсылка к названию рассказа Х. Борхеса «Сад расходящихся тропок».

87

Кукла, персонаж книги Д. Грулла.

88

Персонаж детских страшилок, «бука».

89

Принцип организации секретных работ, согласно которому каждый сотрудник должен знать только то, что необходимо ему для выполнения служебных обязанностей.

90

Cannon – по-английски «пушка».

Content

Рут Озеки
Книга формы и пустоты

В самом начале

Мальчик

Часть первая Дом

Книга

Бенни

Книга

Бенни

Книга

Бенни

Книга

Бенни

Книга

Книга

Часть вторая Библиотека

Бенни

Книга

Бенни

Книга

Бенни

Книга

Книга

Бенни

Книга

Бенни

Книга

Бенни

Книга

Бенни

Книга

Бенни

Книга

Книга

Часть третья Затерянные в космосе

Книга

Книга

Бенни

Книга

Бенни

Книга

Бенни

Книга

Бенни

Книга

Книга

Книга

Часть четвертая Больница

Бенни

Книга

Бенни

Книга

Часть пятая Снова дома

Книга

Бенни

Благодарности

Примечания